Перевод

Я позвонил Джен.

— Не знаю, — протянула она. — Что будем делать?

— Я думал, это ты мне скажешь, — признался я.

Я позвонил Даффи днем во вторник и рассказал, что бучи хотят

попробовать удачи на сталелитейном.

— Зря, — тихо сказал он.

— Ты не понимаешь! — взорвался я. — Представь себе — попасть на

гигантский завод!

Он постарался привести аргументы в пользу профсоюзного собрания:

— Если наше предложение примут, вам придется появиться на работе в

среду, иначе вас уволят.

Похоже, он не понимал, что мы сами хотели уйти.

— Ты не понимаешь, что значит работать на сталелитейном? — напирал

я.

Он крикнул в ответ:

— Да зачем это вам нужно? Хотите выглядеть мужиками?

— Да! — проревел я. — В каком-то смысле. Всё, что у нас есть своего, это одежда, байки и работа. Можно кататься на Хонде и работать в

переплетном цеху. А можно — на Харлее и сталелитейном заводе.

Другие бучи рано или поздно уволятся, а мне не хочется зависнуть на

потогонке с отсталыми профсоюзными деятелями.

Я знал, что говорю жестокие вещи, но отступать было некуда.

— Если ты не понимаешь, я тебе объясню, — сказал я.

— Я понимаю, что это тупость, — ответил он. — Заводу велели набрать

пятьдесят женщин, но никто не говорил, что их нельзя будет уволить.

Если пятеро из вас проработают девяносто дней до вступления в

профсоюз, я съем перчатку Джима Бони.

Я рассердился.

— Теперь это моя перчатка, — рявкнул я и повесил трубку.

Вечер вторника был прохладен. Мы кружили вокруг бочек с огнем. Ночь

тянулась бесконечно. Живот подводило при воспоминании об

установочном совещании.

— Ты думаешь, мы сделали неверный выбор? — спросила Джен. Я

молчал.

Чертов Даффи, думал я. Ничего он не понимает.

Первые пятьдесят человек в очереди сдали анкеты и получили

приглашение вернуться назавтра в полночь. Весь следующий день за

окном мело ветром и снегом, но мы с Джен решили выйти на новую

работу.

Мы бродили по заводу, как будто инопланетяне, приземлившиеся на

ржавую морщинистую планету. Звуки казались лишними. Домны красили

небо в красный и оранжевый.

Бригадир забрал наши бумаги.

— Пошли, — бросил он и повел нас на улицу.

Ветер задувал со всех сторон. Мелкий снег кружился ураганчиками.

Бригадир взял лопату и копал, пока заступ не ударил по металлу.

— Слышите? Рельсы.

Он выдал нам по лопате.

— Чистить снег.

Он глянул на мою левую руку. Я обвязал ее шарфом, но холод

пробирался внутрь. Железо жгло кожу.

— Ты можешь работать? — кивнул он на руку.

— Ага, — сказал я. — Сколько тут рельсов?

Он уже уходил и бросил через плечо:

— Копай всю ночь, до конца не доберешься.

Джен и я уставились на сугробы. Она швырнула лопату.

— Я слишком стара для этого дерьма. Они будут издеваться, пока мы не

уволимся.

Она была права.

— Пошли, — сказала она. — Я отвезу тебя домой.

Я сидел у окна до зари и смотрел на снегопад. Было понятно, что с

бывшего завода меня уже уволили. Я не вышел в первую рабочую смену

после забастовки. Когда на горизонте забрезжил рассвет, я пошел туда.

Даффи приехал на работу, и я вышел навстречу. Его взгляд был

непонятным.

— Что тебе нужно? — спросил он вежливо и холодно.

— Ты был прав, — слова вылетали из меня, как кашель.

Он покачал головой.

— Я не рад, что оказался прав.

Я пожал плечами.

— Это неважно. Я здесь, чтобы извиниться. Я ошибся.

Он обнял меня за плечи.

— Я тоже ошибаюсь. И думаю о них потом. Помнишь, ты хотела

получить ту же работу, что и Лерой?

Я кивнул.

— Ну так вот, — продолжил Даффи, — ты отступила, чтобы Лерой

получил ее. Ты сказала, что бучам не рады на профсоюзных собраниях.

Я просил тебя подождать. Твои проблемы тоже важны. Просто не было

сил сразу на всё. Возможно, со стороны могло показаться, что они

неважны. Прости, Джесс. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы

привел и Лероя, и всех бучей на собрание, и сказал бы: мы все

профсоюз, каждый из нас! Это моя ошибка.

Томми и Даффи были единственными мужчинами, от которых я слышал

слова извинения.

— Я пойду, — сказал я. — Я тебя отвлекаю, ты опоздаешь.

— Погоди! — махнул он. — У меня кое-что есть для тебя.

Он открыл дверь машины и выдал мне пакет.

— После того, как мы выиграли, я достал тебе это. — Ему было неловко.

Он снял перчатку и пожал мою руку. — Прощай, Джесс. Спасибо.

— За что?

Даффи улыбнулся.

— Ты многому меня научила.

Он отвернулся и ушел.

Я шел домой под снегом, стараясь ни о чем не думать. Дома я развернул

подарок. Книга была обернута в газету и обвязана золотой ленточкой, оставшейся от рождества.

Автобиография Мамаши Джонс, организатора забастовок и

профсоюзного лидера. На обложке Даффи написал: «Для Джесс. С

большими надеждами».

Я выглянул в окно и посмотрел на сугробы. Вот бы сначала проживать

всё начерно, а потом вернуться, чтобы исправить содеянное.

**

Я сидел в баре и нервно курил в ожидании Эдны. Жюстин приподняла

бровь: — Еще не пришла?

— Кто? — не моргнув глазом, уточнил я.

Жюстин улыбнулась и подняла бокал, провозглашая тост:

— За любовь… или похоть?

Моя защита дрогнула.

— Я жду ее всю неделю. И потом, когда она приходит…

— Ой, — засмеялась Жюстин, — она чувствует то же самое?

Я пожал плечами.

— Кажется, я ей нравлюсь.

Жюстин наклонилась вперед:

— Так за чем же дело стало, дорогой?

— Не знаю. У нее никого нет. У меня никого нет. Кто нам может

запретить, верно?

Жюстин молчала.

— Но это неправильно. Джен мой друг. Она рассказывала важные вещи, доверялась мне. Мы никогда снова не будем друзьями. И все равно, как

только я вижу Эдну, я хочу ее до боли.

Жюстин молчала.

— Скажешь что-нибудь? — уточнил я.

Жюстин пожала плечами.

— Ты должен выбрать сам.

— Ну спасибо.

Эдна вошла в дверь. Нам не удавалось скрывать чувства. Она смотрела

на меня, пока шла через весь бар. Расправила лацканы моей куртки и

нежно поцеловала в губы. Мое сердце пылало. Эдна взяла меня за руку

и повела в дальний зал. Я поставил стакан на столик и начал садиться, но Эдна потянула меня танцевать. Я мечтал об этом.

Наслаждение танцем было столь изысканным, что я еле держался. Я

открыл глаза только один раз. Я увидел Джен. Она была далеко, но ее

силуэт выглядел напряженным. Через мгновение она исчезла.

Эдна отстранилась и посмотрела на меня: — Что случилось?

В моих глазах застыли слезы. Она дотронулась кончиками пальцев до

моей щеки и обняла другой рукой.

— Я что-то сделала не так?

Я не мог объяснить, что только что потерял Джен.

Эдна привела меня к столику.

— Эдна, — начал я.

— Не нравится мне это. Можешь не объяснять. — Она взяла сумочку и

пальто.

— Погоди, — сказал я. — Ты не понимаешь.

Она сердито положила пальто.

— Я хочу тебя так сильно, что это сводит меня с ума. Просто это

неправильно.

Эдна молчала и ждала объяснений.

— Я все время думаю о тебе.

Она наклонилась и положила ладонь на мою изуродованную руку.

— Помнишь, ты говорила мне про сезоны? Ты рассталась с Джен. Тебе

плохо. Но я люблю Джен. Она мой друг.

Эдна опустила голову и снова подняла ее. Глаза были полны грусти.

— Я думала, что ты скажешь: я слишком стара для тебя.

— Ты вовсе не старая, Эдна. Возможно, я слишком молод для тебя. Я

говорю не о возрасте! О взрослости. Иногда я представляю себе, как

вхожу в бар с тобой и сразу становлюсь старше.

Эдна молчала. Она не хотела помогать.

— Иногда, когда я не знаю, что делать, я думаю, ты могла бы стать

смыслом моей жизни.

Эдна улыбнулась.

— Но я не могу повзрослеть в момент. Я не могу перепрыгнуть через

все, что мне предстоит узнать. Когда я обниму тебя, будучи твоим

любовником, я хочу быть взрослее, чем сейчас.

Я поперхнулся.

— И еще: Джен — мой друг. Я люблю ее. Ты сама сказала, надо

задумываться, смогу ли я прожить с этим всю оставшуюся жизнь.

— Сказала, — Эдна вздохнула. Она выпрямилась как раз в тот момент, когда я ждал, чтобы она придвинулась поближе.

— Я пока не готова выбрать буча, чтобы строить семью. — сказала она.

— Мне было бы приятно войти с тобой в бар. Если бы кто-нибудь сказал

мне, что я так привяжусь и мне будет так больно от разрыва, никогда бы

не поверила.

Я покраснел. Это было приятно слышать. Она улыбнулась.

— Я польщена, что такой юный буч, как ты, уделил мне столько

внимания. Я чувствовала себя красивой, когда мне это было так нужно.

Я не думаю, что понимала тебя до сегодняшнего дня. Я люблю бучей, —

она сжала мою руку.

Ее слова были вроде костра, у которого можно было греться.

— Я люблю Рокко и Джен за то, что они готовы драться со всем миром

вместо того, чтобы жить во лжи. Им удается оставаться уважаемыми

женщинами. Они добры ко мне и своим друзьям.

Я кивнул и опустил глаза.

— Я уважаю их, — сказала она. — Я люблю это в них. И я вижу это в

тебе.

Я начинал бояться, что забудусь и брошусь ей в объятья. Мне хотелось

узнать, как можно научиться подпускать партнера к себе, но я не мог

раскрыть секрета Джен.

— Мне пора домой, — наконец сказала она.

Я с облегчением вздохнул, встал и подал ей пальто. Она надела его и

повернулась. Поцеловала меня в губы. Я обнял ее за талию. Ее губы

приоткрылись, и я почувствовал тепло.

Она отстранилась. Я тоже. Она подняла мою искалеченную руку и

поцеловала пальцы, а потом исчезла. Я стоял, как вкопанный.

Появилась Пичес.

— Давай, детка, — привела она меня к бару.

— Подай-ка нам выпить, Мэг, и побольше.

Жюстин подняла бокал в моем направлении.

— Я бы не стала тебя переубеждать, но думаю, что ты поступил

правильно.

Я рухнул на барную стойку.

— Джен все равно злится. Она видела, как мы танцевали.

Жюстин погладила меня по волосам.

— Она все еще твой друг.

— Я боюсь, что потерял обеих, — вздохнул я.

Жюстин покачала головой.

— Джен вернется. А Эдна вышла в улыбках и слезах. Ты сделал что-то

верное.

Пичес засмеялась.

— Потерпи. Нужная девушка движется в твоем направлении. Просто не

очень быстро.

Если это правда, лучше бы ей поторопиться.

Глава 10

Если бы не Эдвин, я бы не познакомился с Милли. Эд собиралась

позавтракать с Дарлин и пригласила меня тоже.

Когда мы с Эд вошли в забегаловку, я обрадовался, что пришел. Кафе

было набито девушками по вызову — мужского и женского пола. Нас

приветствовали неистовыми криками. Меня целовали и поддразнивали.

Дарлин усадила Эдвин себе на колени и в шутку требовала от

остальных, чтобы они прекратили приставать к ее бучу. Наши

беззлобные веселые игры.

Дарлин рассказала, что произошло в последнем эпизоде «Беглеца»: убийцу нашли, Дэвида Джэнссена реабилитировали, он может

прекратить убегать.

Эд спорила с соседкой о забастовках Ньюарка и Детройта.

— Насилие — это истинно американская штука, прямо как вишневый

пирог. Так говорит Рэп Браун, — стучала Эд по столу кулаком. — Они

репетируют революцию!

Женщина подняла руки, готовая сдаться.

— Ладно-ладно. Не кипятись.

Все пытались перекричать музыкальный автомат, который был настроен

на максимальную громкость. Битлз пели «Люси в небесах с алмазами».

Я постучал Дарлин по плечу:

— Про что эта песня?

Она засмеялась:

— Почем мне знать?

Глаза жгло усталостью. Я позвал Эдвин на улицу послушать, как я

завожу свой Нортон. На холоде и при высокой влажности он плохо

заводился, и я не понимал, почему.

Я увидел Милли через плечо Эд. Милли смотрела и смотрела. Эд, как

хороший друг, взглянула на нее и ушла.

У меня в голове есть несколько ценных застывших картинок. Одна из

них: Милли, руки в боки, осматривает меня с ног до головы, как будто

оценивает, насколько я подхожу Нортону. Язык тела, блеск глаз, все

вместе — это единый эротичный вызов настоящей фэм. Милли заводила

земной шар поднятием одной брови.

Молча я снял кожаную куртку и предложил ей. Никто из нас не

торопился. Как только этот танец начался, стало некуда спешить. Было

чудесно переживать все очень медленно. Я помог ей надеть куртку.

Наверное, я влюбился именно в тот момент, когда она перекинула ногу

через сиденье байка и села позади меня. То, как две женщины седлают

один мотоцикл, прекрасно отражает их совместный секс. И она была

весьма, весьма хороша в седле.

Я не заметил, махала ли она друзьям, когда мы выезжали с парковки.

Наверняка она улыбалась сладкой, тайной улыбкой.

С того момента я стал ее бучом, а она — моей фэм. Все это знали. Мы

совпали, между нами проскочила искра. Мы оба были сильными, а

вместе стали непобедимы.

Это не просто слова. Мы действительно подходили друг другу. Стоун-буч

и стоун-девушка по вызову, люди, умеющие держать голову высоко в

любой ситуации. Наши дела соответствовали нашим словам, мы ценили

друг друга. Медленный танец мотоцикла на заре, неистовый секс, тонкая

калибровка на трудном повороте — всё становилось лучше и лучше.

**

Однажды утром Милли не было в баре после работы. Дарлин и ее

друзей тоже. Мы разволновались. Дарлин наконец припарковалась на

стоянке. Милли лежала на заднем сидении в крови. Ее лицо было

разбито. Я сел рядом и положил ее голову себе на колени. Нам

пришлось ехать к чертовому ветеринару, чтобы ей наложили гипс. Было

страшно, что работники скорой вызовут копов. Ее избил коп, у которого

был выходной.

Прошло много времени, пока Милли обрела былую уверенность. Та ночь

изменила ее. Каждая драка непоправимо меняет тебя.

Мне дали сменную работу на заводе пластиковых труб. Милли временно

пошла в переплетную. Все снова было хорошо, просто по-другому. Меня

уволили, и Милли сказала, что хочет вернуться танцевать в клубе, чтобы

у нас появились деньги.

— Нет, нет, нет, нет, нет! — я заявил максимально ясно. Но то, как Милли

кружила вокруг кухонного стола, заставило меня отступить.

Она прижала меня к раковине и сказала моему носу:

— Никто, — она почти кричала, — никто не будет указывать мне, как я

должна жить, ни ты, ни единый человек на свете. Ты понял?

Я понял.

— Откуда в тебе этот дешевый морализм? — уточнила она.

— Да пошла ты! — крикнул я. Она знала, что я не всерьез. — Ты

говоришь так, чтобы причинить мне боль.

Она поняла.

— Это опасно, черт побери, возвращаться к той жизни! — пояснил я. —

Ты помнишь, почему все закончилось?

Я понял, что ошибся, когда она с размаху послала первую тарелку через

комнату. Я ушел от удара.

— Ты снисходительный чертов сукин сын! — вопила она. — Думаешь, я

хуже понимаю свою жизнь, чем ты, ублюдок?

Мы помолчали. Я решил помыть посуду. Милли прислонилась к стене, сложила руки на груди и смотрела на меня.

— Мне трудно думать о том, как мужчина делает тебе больно, — тихо

сказал я.

Милли взяла полотенце и начала вытирать тарелки. Хороший знак.

— Ты думаешь, я лучше себя чувствую, когда ты вышибала в баре, и

выходной, и начинается драка? — Она снова завелась. — В чем

гребаная разница между тобой в роли вышибалы и мной в роли хостесс?

— Не хостесс, а танцовщицы, — уточнил я. — Ты же знаешь, что я не

буду находить себе места, если ты будешь опаздывать.

— Стало быть, проблема у тебя, а не у меня, детка.

Она внимательно на меня посмотрела. Я подумал, может ли она

сожалеть о сказанном, но не согласиться взять слова назад.

— Прости, — сказала она наконец. — Ненавижу, когда читают морали.

— Да иди ты к черту! — теперь кричал я. — С самого начала ты ждала, когда я совершу ошибку, назову тебя девушкой по вызову, задену за

живое!

— Бывшей девушкой по вызову, — саркастично сказала она.

— Я не шучу, черт тебя дери. Это никогда не было для меня проблемой, и ты это знаешь. Но каждый раз, когда мы ссоримся, ты ждешь, что я

допущу ошибку. Чтобы у тебя был повод уйти.

Милли улыбнулась впервые после того, как я вернулся домой и сообщил

об увольнении.

— Чего смешного? — огрызнулся я.

— Ты мне нравишься, — сказала она мягко.

Я отвернулся к раковине и потряс головой, чтобы она видела, как я

сердит. Она развернула меня. Ее лицо светилось теплом. Поцеловала. Я

ответил на поцелуй и отвернулся домывать посуду.

Она снова меня развернула.

— Нам нужно платить за квартиру. Это ненадолго. Я тоже не в восторге

от этой идеи.

Я засмеялся: — Ну конечно!

Она подняла бровь, наблюдая, буду ли я гнуть эту линию дальше.

— Тебе нравится жить своей жизнью, — выпалил я. — Я знаю.

Милли смотрела удивленно.

— Знаешь?

Я кивнул. Она обняла меня.

— Мы с тобой — идеальная пара.

Она провела руками по моей спине.

— Помнишь, в старых фильмах шпионы разрезали карту пополам, а

потом складывали кусочки вместе? Ты так же идеально подходишь мне.

Просто идеально.

Она снова поцеловала меня. Это она умела. Милли взяла меня за

волосы и потянула назад, пока наши взгляды не встретились.

— Ты единственная женщина в мире, которая знает, какую боль мне

причинили, понимаешь?

Я понимал.

— И еще одно, — целовала она мою шею. — Ты самый нежный

любовник в мире.

Она расстегивала мою рубашку. Слова закончились, но разговор только

начинался. Между нашими телами скакали искры.

Позже, в постели, я обнимал ее и надеялся, что ссора была просто

плохим сном.

— Когда ты начинаешь? — спросил я.

Она напряглась:

— Позвоню Дарлин завтра.

Я был в панике, рассылая анкеты по заводам. Найти работу до конца

надели!

В четверг Милли обмолвилась за ужином, что начнет с вечера пятницы в

Розовой Киске. Я тыкал мясо вилкой.

— Не начинай, — сказала она.

— Молчу.

Мы ели в тишине. Вечером в пятницу я вышел из дома ранним вечером, пока она еще спала. Я оставил для нее ланч в коричневом бумажном

пакете с наклеенными красными сердечками.

Все в баре знали, почему я в унынии. Бучи хлопали меня по спине и

приказывали веселиться. Фэмы расправляли лацканы моего пиджака и

смотрели в глаза — более сложное сообщение. Жюстин призвала меня к

себе, согнув указательный палец. Она схватила меня за галстук и не

отпускала.

— Завязывай, — велела она.

— Чего?

— Я говорю, завязывай, — она держала крепко. — Хватит ныть. Ей это

не нужно, а ты рискуешь ее потерять.

Мне стало страшно.

— Я не понимаю.

— Подрасти немного, — сообщила она и отпустила меня.

К рассвету я увидел Милли. Она вернулась из клуба с остальными

танцовщицами. Я хотел увести ее домой сразу же, но они скрылись в

туалете и пробыли там очень долго. Вышли по одной, не особенно

торопясь.

Милли положила голову на мое плечо. Мы ехали домой. Я боялся, что

она заснет и упадет с байка на крутом повороте.

Дома я набрал горячую ванну и пришел за ней в спальню, но она уже

заснула. Мне совсем не хотелось спать.

В шесть вечера я разбудил ее и позвал ужинать. Я приготовил ее

любимое, но она лениво тыкала еду вилкой.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Ага, — она ответила точь-в-точь как мог отмахнуться я.

— Придешь в бар после работы?

Она помолчала.

— Встретимся дома? Я так устаю.

Я насупился и уточнил:

— А почему я не могу встретить тебя в баре?

— Поговорим об этом в другой раз, — попросила она.

— Ладно, — сказал я.

Я снова сделал ей ланч в коричневом бумажном пакете с красными

сердечками. Она улыбнулась сердечкам. Не мне.

Было неловко, когда утром другие бучи встречали своих женщин в баре.

Все спрашивали, где Милли, а я не знал, что ответить.

Поэтому мы снова поругались.

— Тебе не приходит в голову, что мне неловко в баре? — кричала она.

— Почему это? — уточнил я.

— Из-за отношения к нам.

— Ты о чем? В баре полно девушек по вызову. — Я понимал, что

перехожу на крик, но хотел остановиться.

— Они приехали из маленьких городов и делают это ради денег.

Стыдятся своего образа жизни. Мы не такие.

Мне не приходило это в голову.

— Понимаешь? Это твои люди, не мои. — Ее ледяной голос охладил

меня. — Мои люди — это те, с кем я танцую. Они прикрывают меня.

Я схватил кожаную куртку и покатил на байке куда глаза глядят. Уселся

на дорогу и стал думать.

Остаток недели мы были вежливы и предупредительны. Я не мог

вывести Милли на разговор. Она не поддавалась.

**

— Я не знаю, что делать, — сказал я Эдвин. — Я сам привык быть той

стороной, что замыкается и молчит.

— Дай ей время, — сказал Эд. — Тебе нужно время. И ей тоже.

Воскресным утром Милли пришла, когда я почти спал. Она пробыла в

ванной так долго, что стало понятно: что-то случилось. Отвернулась, когда я зашел в ванную и сел на пол.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. Иди спать.

Через пару минут я заставил ее посмотреть в мою сторону. Ее лицо

опухло с одной стороны. Кровь капала с разбитой губы. Я взял

полотенце и включил холодную воду. Я стоял перед ней, пока она не

позволила дотронуться до лица. Она держалась за мою талию. Я сполз

на пол и обнял ее колени. Милли отстранилась и залезла в ванну.

Я понял намек и ушел. Я еще не спал, когда она вернулась и легла, но

лежал тихо. Она поняла. Наверное, я удивился больше нее, когда

заметил, что плачу. Ей было так же трудно справиться с моими слезами, как мне — с ее. Она пошла на кухню варить кофе. Я остался в постели.

Она принесла одну чашку кофе на двоих и села. Ее голос был теплее, чем я ожидал.

— Помнишь, меня избили, и я перестала работать? После нашего

знакомства.

— Конечно. — Я понятия не имел, к чему она ведет.

— Помнишь, ты обнимал меня и говорил, что защитишь меня, что меня

больше никто не обидит?

Я вздрогнул. Милли положила руку мне на спину.

— Это были верные слова. Их хочет услышать каждый, кого только что

обидели. Но ты зря всерьез в них поверил сам. Ты не в состоянии

защитить меня от жизни. И я не в состоянии защитить тебя. Мне

кажется, тебе плохо поэтому.

Я не стал спорить. Молчал. Через некоторое время мне удалось уснуть.

Когда было пора вставать на работу, я обнаружил, что Милли спит на

диване. Я накрыл ее шалью. Я так любил ее.

Она была права. Я хотел защитить Милли, но не мог. Я себя-то почти не

мог защитить. Это сводило меня с ума. Мне было страшно даже на

работе.

Предыдущим вечером, прямо перед закрытием бара, юный Сэл забрел в

бар, залитый собственной кровью. Мы с трудом узнали его. Он попал в

лапы моряка, который привязывал молоденьких феминных геев к

фонарям и наносил им порезы бритвой. Сотни крошечных надрезов.

После этого моряк садился в ресторан на другой стороне улицы и

наблюдал, спасут ли жертву.

Все знали, что моряк работает в окрестностях, но никто не ждал, что

субботним вечером он войдет в бар, набитый посетителями. Я не сразу

понял, что произошло. Телефон звонил. Жюстин махнула — это мне.

Звонила Милли. Я заткнул ухо пальцем, чтобы расслышать ее голос

сквозь шум музыкального аппарата, когда увидел моряка. Он прорубал

себе дорогу бритвой. Он тыкал в меня пальцем и бормотал.

— Спокойно, — сказал ему я.

Букер двинул ему по голове бутылкой кетчупа. Позже он признался, что

больше ничего под рукой не оказалось, а действовать нужно было

неотлагательно. Это сработало. Все обрадовались, увидев моряка в

отключке, залитого кетчупом. Через неделю его нашли мертвым. Кто это

сделал, было неизвестно.

Когда я вернулся домой под утро, я разыграл сценку в лицах для Милли.

Глубоко внутри я хотел утащить ее в постель и бесконечно любить. Я

хотел ее всю неделю. Но мы заснули, болтая о том, как отличился Букер.

В следующую пятницу мы грубо поругались. Я даже не помню, с чего все

началось. Но это было неважно. Важно, что эти ссоры рвут сердце на

куски.

Я вышел из дома проветриться. Байк не заводился. Я пошел пешком по

кварталу. Когда я вернулся, Милли ушла. Я сидел в квартире в полной

темноте. Было очень грустно. Было трудно думать.

Тогда я понял, что у нас проблемы. Я понял, что мне нужно успеть

извиниться, объясниться, что я могу потерять ее. Я пошел в Розовую

Киску. Я не понимаю, как такое могло прийти в голову.

**

Я постоял у бара, докуривая сигарету. В окно ничего не было видно, оно

было затянуто фольгой.

Когда я открыл дверь, Дарлин уставилась на меня. Она обнимала какого-

то матроса. Дарлин перевела взгляд на Милли, танцующую в клетке над

баром. Милли увидела меня.

Может, я раньше думал, что Милли танцует в одежде. Не то чтобы это

было важно, но в тот момент стало понятно, что я не задумывался над

этим. Я вдохнул запахи, звуки и знаки ее мира. Я слышал музыку, под

которую она танцевала: «Я никогда не любила мужчину так, как люблю

тебя».

Это был далеко не первый стрип-бар, который я видел. Во всех них

было что-то схожее. Я сразу увидел, кто работал в зале. Разумеется, женщины. Их твердость духа была совсем не женской. В конце концов, это была работа. За нее хорошо платили тем, кто умел за себя постоять.

И Милли умела.

Но теперь я понял, что совершил непростительную ошибку, открыв эту

дверь. Последнюю возможную ошибку. Я испортил все между нами.

Я вышел и вернулся домой.

Через несколько часов вернулась Милли. Она оставила дверь открытой

и пошла прямо на меня. Я спрятал руки в карманы. Она отвесила мне

пощечину.

— Прости меня. Я виноват.

Я говорил искренне.

— Еще бы, — сказала Милли. Ее голос был холоден и жесток. Ей тоже

было больно. — Ты увидел все, что хотел?

— Прости меня, — попытался я объяснить, — я пришел не для того, чтобы сделать тебе больно. Я хотел начать все заново. Это была

ошибка.

— Это уж точно, — сказала она тише и с удивлением посмотрела на

меня. — О чем ты думал? Что почувствовал, когда вошел в клуб? Это

обидело тебя?

— Забавно, — сказал я, — я даже стал ближе к тебе. Я думал о том, какая ты смелая.

— Смелая? — Милли прищурилась.

— Угу. Я не смог бы вступить в битву без одежды.

Милли стояла и смотрела на меня. Потом пошла в спальню, открыла

чемодан и стала бросать туда вещи. Я не двигался. Когда она вышла, то

сделала вид, что рассматривает комнату на предмет забытого, но я знал, что она успокаивается.

— Я могу что-то сказать? — произнес я, уже зная ответ.

Ее лицо смягчилось. Она подошла ближе.

— Я знаю, что сделал ошибку, Милли. Сделал тебе больно.

Она покачала головой и взяла мое лицо в ладони.

— Это был всего лишь твоя маленькая ошибка. Я тоже наделала

ошибок. Пойми, я ухожу не поэтому.

Она открыла чемодан и достала фарфорового котенка, с которым

сбежала из дома пятнадцать лет назад. Поставила на тумбочку.

Вернулась и погладила меня по щеке.

— Ничего не изменится в лучшую сторону, — сказала она. — Я хочу

расстаться до того, как все окончательно испортится.

Поцеловала меня в щеку и ушла.

Я сел на диван и заплакал. Больше делать было нечего. Я вскочил и

понесся за ней, но было поздно. Кроме того, я не знал, что сказать.

Я вернулся, открыл пиво и сел на краешек кровати. Я вспомнил тот

звонок Милли. Когда моряк шел мне навстречу, она плакала в трубку. Я

забыл спросить потом, что случилось. Теперь мне очень хотелось

узнать.

Зазвонил телефон. Я побежал к нему. Звонила Эдвин. Она уже знала.

Дарлин ждала Милли у подъезда на машине, пока та собирала чемодан.

Дарлин передала через Эд, что ей жаль и она любит меня.

— Ты как? — спросила Эд.

— Не знаю, — сказал я.

Мы помолчали.

— Вы были отличной парой, — сказала Эд.

— Это правда.

— Она любила тебя, — напомнила Эд. — Помнишь ланчи в коричневых

пакетиках с красными сердечками?

— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Над ними смеялись девушки?

— Вовсе нет, — сказала Эдвин. — Все завидовали. Ты делал нашу

жизнь труднее. Всем бучам пришлось делать «ланчи любви». Обещай, что не расскажешь Дарлин?

Я обещал.

— Милли призналась однажды, что ее любили несколько раз в жизни, но

ни разу так не заботились, как ты.

Я вздохнул.

— Давно она это сказала?

— Вроде недавно.

— Эд, мне плохо.

— Я знаю, — осторожно ответила Эд. — Мне примерно так же. У нас с

Дарлин проблемы.

— Почему все так сложно? — я запутался.

— Не знаю, — вздохнула Эд. — Наверное, любовь вообще не бывает

простой. Но у бучей и девушек по вызову все еще сложнее. — Эд

погрузилась в свои мысли. — Это любовь без иллюзий.

Мы помолчали и вздохнули.

— У меня байк опять не заводится.

— Иди вечером на работу, — посоветовала Эдвин. — Встретимся утром

и я на него посмотрю.

— Эд, — сказал я. — Я все испортил.

— Неа, — ободрила она. — Просто ты еще немного вырос.

— Я не знаю, есть ли у меня силы расти дальше.

Мой друг Эд засмеялась.

— У тебя нет выбора.

Глава 11

Я не заходил в бар несколько недель. Говорили, что Милли уехала из

города. Мне не хотелось никого видеть. Я взял сразу две временные

работы, чтобы оплатить ремонт Нортона и отвлечься. В моей жизни

было чертовски пусто.

Днем я паковал молоко на Ниагарской улице.

Ночью работал на заводе пластиковых труб в Южном Буффало. Мы

высыпали десятикилограммовые мешки смеси в прессовальные станки, из которых выползали пластиковые трубы. Через десять минут после

начала моей первой рабочей смены остановились наручные часы: в них

набилась смесь. Я был в пыли с ног до головы.

Через пару недель я устал от круглосуточной работы. Я собрал

достаточно денег на починку байка, а больше мне ничего не было нужно.

В пятницу я уволился с пластикового завода.

Я возвращался домой субботним утром, а на моем крыльце сидела Эд.

На ней были выходные брюки и накрахмаленная белая рубашка с

рубиновыми запонками. На Эд было приятно посмотреть. Она

уставилась на меня, как на призрака.

— Почему весь зеленый?

Все, кроме глаз, покрывал ровный слой пыли.

— Иди переоденься, — сказала Эд. — Не слышал о похоронах? Старая

буч Ро умерла.

Буч Ро была любимчиком среди бучей постарше. Она была старшей из

старших. Работала на заводе Шевроле уже лет сто. Мне было трудно

представить, как горевали старые бучи. Они так долго дружили с Ро.

Ро с любовницей почти не ходили по барам. Я видел их только однажды

в Тифке. Тем не менее, знал я Ро лично или нет, было важно посетить

похороны. Все бучи придут отдать дань уважения.

Я пошел в душ, пока Эд ставила кофе. Она кричала что-то про платья, пока я вытирался.

— Чего? — крикнул я.

— Мы должны быть в платьях. Как девушки.

Я надел костюмные штаны и вышел в кухню убедиться, что слух не

подводит меня.

— Кто сказал?

— Старые бучи сказали, — пожала плечами Эд. — Но я не буду

надевать платье!

Она сказала, что идет смотреть на покойника, а не стучать в двери рая.

Я не мог представить себе, что надену платье. Меня передернуло.

Кроме того, это было невозможно практически: у меня не было ни одного

платья. Когда старые бучи это сказали, что они имели в виду?

— Давай скорее, — торопила меня Эд. — Все уже наверняка там.

Было поздно звонить кому-нибудь и советоваться. Я надел голубой

костюм, белую рубашку и темный галстук.

Эд припарковалась у дома прощаний. Я следовал за ней на мотоцикле.

Но не торопился слезать с него. Мне хотелось отдать дань уважения

бучу Ро и совсем не хотелось заходить.

— Что с тобой, Джесс? — сердито спросила Эд.

— Не знаю, — ответил я. Мне было не по себе.

Мы нашли нужную комнату. Это было нетрудно. Вокруг открытого гроба

стояли близкие друзья буча Ро. Все они надели платья. Они сделали это

по любви.

Эти полноватые, широкоплечие он-она несли свою женственность в

загрубевших от тяжелой работы руках. Они легко могли хлопнуть тебя по

спине так, что ты улетишь через всю комнату. Татуировки покрывали их

бицепсы. Эти бучи были воплощением силы. Им очень шли брюки. В

двубортном костюме они были сами собой.

Видеть их в платьях было больно и стыдно. Платья были старыми, совсем не модными, их достали из шкафа, куда не заглядывали годами.

Белые платья с широкими вырезами, кружевами и оборками. Обувь явно

взяли у кого-то на день: сандалии, мокасины, туфли на низком каблуке.

Эти наряды унижали, насмехались над тем, кем были эти люди на

самом деле. Больно было смотреть, на что они готовы пойти ради

старого друга.

Фэм Ро, Элис, приветствовала гостей. Было видно, как ей хочется обнять

их, почувствовать силу их рук. Вместо этого она безмолвно делила с

ними свою боль. Ро — буч, которую Элис любила почти тридцать лет —

лежала в гробу в розовом платье, с букетом белых и розовых цветов в

руках.

Что за злодей был режиссером этой жестокой сцены? Я увидел

виновников карнавала сразу, как мы вошли. Семья Ро: отец, мать и

братья. Они увидели нас и зашептали что-то управляющему

похоронами. Через секунду он объявил, что все закончилось и нужно

расходиться. Вот так.

Мы с Эд зашли в забегаловку по соседству выпить кофе. Когда мы сели, зашли старые бучи. Каждый из них нашел способ переодеться, пусть

даже на заднем сидении машины. Они увидели нас и сели подальше.

Джен смотрела на меня с ненавистью, другие женщины успокаивали ее.

Буч Джен, старший брат, к которому я шел за советом. Буч Джен, мой

друг.

Джен только-только простила меня за танец с Эдной! Ненависть

закипела с новой силой.

Вошла Элис. Ее вели под руки два буча.

Мы с Эд чувствовали себя чужими. Хотелось уйти. Было слишком

больно. Элис осторожно подошла к нам, словно разведчик врага. Мне

было стыдно, что из-за нас ей пришлось играть роль дипломата, невзирая на глубокую скорбь, но я знал, что никто из бучей не станет с

нами говорить. Я взял ее за руку, она поцеловала меня в щеку.

— Старые бучи злятся, — сказала она. — Некоторые думают, что вы все

испортили. Если они смогли сделать над собой усилие, молодежь тоже

могла бы постараться. Вы не виноваты, но лучше бы вам некоторое

время помалкивать.

Горе Элис было таким заметным, что мне хотелось вскочить и обнять ее.

Она бы не позволила. Мне легко было чувствовать свою силу, когда моя

одежда помогала мне быть собой. Старым бучам было больно и плохо.

Элис поцеловала меня в щеку:

— Все пройдет.

Я надеялся, что она права.

По совету Элис я помалкивал пару недель. Потом все-таки вернулся в

бар. За время моей ссылки никто не позвонил и ничего не сказал.

**

По утрам становилось прохладно. Наступала осень. Работы почти не

было. Агентство отправило меня на консервный завод в Четырех Углах.

Туда нужно было ехать два часа, и никто не оплачивал дорогу.

Я сел в корпоративный автобус в 4:45 утра. Было холодно и влажно. Кто-

то передавал бутылку виски по кругу. Я присоединился и отхлебнул, глядя в окно.

— Эй, — я услышал голос буча Джен, — поделишься или как?

Она оперлась коленом о переднее сиденье. У меня перехватило

дыхание. Джен наклонилась и схватила меня за куртку.

— Теперь ты все понимаешь?

Я кивнул.

— Я сразу понял. Просто не знал, что делать. Мне очень жаль, что я все

испортил и не дал вам попрощаться с Ро.

Джен отпустила мою куртку и разгладила на ней мятую кожу.

— Эх, если бы проблема была в тебе. На следующий день нам велели

отойти на сто метров от могилы. Тут уж ты ни при чем, верно?

Я подвинулся к ней.

— Джен, — прошептал я. — Прости меня за все?

Было понятно, что я говорю о нашем танце с Эдной.

— Ничего не было!

Джен мечтательно смотрела в окно. Я ждал. Джен улыбнулась и

потянулась за бутылкой виски.

— Нормально.

Она отхлебнула и вздрогнула.

— Ущерб не нанесен. Ты первый раз на консервном?

Я кивнул.

Она улыбнулась и потрепала меня по щекам.

— Я все тебе покажу.

Эти слова означали для меня возвращение в семью. В ту единственную

семью, которая у меня была.

Глава 12

Я помню тот момент. Мы с Джен прошли проходную консервного завода.

Я увидел Терезу. Она стояла напротив, на станке, удаляющем у яблок

сердцевинку.

Мне хотелось ее рассмотреть, понять, какого цвета ее волосы под

бумажной сеточкой. Бригадир рявкнул: «Ты идешь или что?». Тереза

улыбнулась: я попал в ее нежный плен.

Я сидел в кабинете бригадира и заполнял бумаги. Земля ходила у меня

под ногами. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что Тереза всегда

влияла на меня именно так. Бригадир наверняка заметил, но ему было

все равно, поэтому он поставил меня на ее линию.

Я наблюдал, как женщины надевали яблоки на стержни и нажимали

ножные педали. Яблоки кружились и теряли сердцевинку с кожицей. Все

это падало на конвейер ко мне. Сразу после меня конвейер разделялся

надвое.

Бригадир выдал мне прут. Я уставился на него. Он велел подталкивать в

одну сторону яблоки, а в другую — мусор.

— И все? — спросил я. Он фыркнул и ушел.

Моя короткая карьера тыкальщика яблок началась.

Было ясно, что Тереза тоже за мной наблюдает. Я старался действовать

нежно и аккуратно. Это было нелегко, учитывая несерьезность занятия.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Проверяю яблоки на качество, червивость, эффективность очистки.

Она с удовольствием рассмеялась, запрокинув голову:

— Яблочный профессионал.

— Ага, — засмеялся я. — Типа того.

— Эй! Хватит валять дурака! — крикнули с конца конвейера.

Ну пропустил я пару кусков кожуры вместе с яблоками, большое дело.

Тереза снова принялась за работу, улыбаясь. Она флиртовала. Это был

один из самых сладких и неожиданных моментов в жизни. Правда, все

это быстро закончилось. Бригадир перевел меня на другую задачу.

— Я буду тыкать лучше! — заверил я, но мы уже уходили.

Он привел меня в другой зал. Там закатывали в банки яблочное пюре

для детского питания. Звон стоял жуткий. Бригадир указал на конвейер, уходивший в потолок. Над ним на гигантской трубе сидел парень и

распихивал коробки, вылетающие к развилке: то в одну сторону, то в

другую. Меня ставили на замену.

Бригадир показал металлический шест с опорами для ног. Я ждал, пока

парень спустится по нему, но он прыгал с одной трубы на другую, пока

не спустился, вытер руки и ушел. Наверное, он здесь уже давно.

Мне хотелось бесстрашно забраться наверх и быть выше всего

окружающего, но от высоты и визга станков меня мутило. Работа

казалась сложнее, чем тыкание яблок. На деле выяснилось, что она

намного труднее. В коробках были тяжелые банки с яблочным пюре. Они

вылетали на скорости, так что приходилось бить со всей силы, чтобы

менять их направление. Пару раз я чуть не свалился. На горьком опыте

я выяснил, что лучше бить по коробкам сбоку, а не прямо.

Когда первый навык был получен, мне удалось осмотреться. Я никогда

раньше не видел завод с высоты птичьего полета! Расстановка станков, очередность проведения работ, техничная слаженность рабочих.

У женского туалета затеяли ссору: буч Джен дискутировала с двумя

женщинами и мужчиной. В такой ссоре я часто участвовал сам, но

никогда не наблюдал со стороны. Джен держалась уверенно. По

движениям губ было понятно, что она кричит. Я видел, как ей было

неловко и как она не хочет этого показывать.

В суматохе я бы ни за что не услышал голоса бригадира, зовущего меня

снизу. Поэтому он бил молотком по металлической трубе, чтобы

дрожали все ближайшие трубы, включая ту, на которой сидел я. Из-за

этого я чуть не свалился, пихнув очередную коробку. Он показал на

часы. Наверное, перерыв на обед.

Я встретил Джен в столовой. Она была не в духе: в женском туалете на

нее напали, настаивая, что она мужчина. Они утверждали, что бог не

создавал женщину похожей на мужчину. «Тогда скажите, откуда взялась

я», — ответила им Джен. Она говорила с юмором, и я смеялся, но в

целом, конечно, было не очень смешно.

В столовую вошла та самая фэм, но я не мог отвлечься от рассказа

Джен, ибо она уже была в ярости.

— Они говорят! Что я мужчина! Из-за татуировок! — Джен стукнула

кулаком по столу. — Я сказала: если бы вы действительно решили, что я

мужчина, вы бы не разговаривали, а выбежали из туалета с криками.

Я кивнул. Она была права.

Та самая женщина села за столик с друзьями. Мне показалось, что она

исподтишка рассматривает меня. Джен обернулась, чтобы понять, куда я

смотрю.

— Выбираешь из ассортимента?

Я ерзал на стуле.

— Наверняка это все несерьезно.

— Да прям, — голос Джен звучал уверенно.

— В смысле? — уточнил я.

— Она спрашивала у наших, как тебя зовут.

— Да ладно! Не верю.

Джен обиделась:

— Я серьезно.

Вечно я на что-то надеюсь, а потом ничего не происходит.

— Наверное, просто для развлечения спрашивала.

Джен загадочно улыбнулась.

— А еще она спросила, встречаешься ли ты с кем-то.

Я открыл рот от удивления. Это было неожиданно.

Джен похлопала меня по руке:

— Держи себя в руках, ради бога.

— Джен, как ее зовут?

— Тереза.

Я пробовал ее имя на вкус, повторяя снова и снова. Оно поселилось в

моем сердце.

Ближе к концу дня я старался поймать тот момент, когда она выходит с

завода. Но на проходной роились сотни рабочих, чья смена закончилась, и сотни тех, чья только началась. В автобусе мне не хотелось говорить.

Я пялился в окно. Джен посмеивалась и качала головой.

На следующий день меня невероятно тянуло на работу. Джен и меня

назначили на погрузку товара. Работа оказалась нелегкой. Я

облокотился на столб и курил, когда Тереза прошла мимо меня в туалет.

При этом туалет был в другой стороне. Мне было неловко, потому что

пот стекал по мне ручьями. Моя белая футболка была несвежей. Тереза

улыбнулась. «Мне нравятся потные бучи», — сказала она, читая мои

мысли. Коробки просто летали в моих руках в тот день, они были легче

перышка.

Всю неделю я почти не спал. Меня подбрасывал в воздух звонок

будильника, в ожидании встречи дорога на завод пролетала мгновенно.

За смену я пару раз виделся с Терезой. Я был на седьмом небе.

**

Как-то раз Джен позвала меня поговорить на перерыве. Терезу уволили.

Генеральный суперинтендант позвал ее в кабинет пройтись по итогам

работы за последние полгода. И схватил за грудь. Джен сказала, что

Тереза врезала ему по ноге, крикнула и врезала по другой. Она смелая.

В общем, ее уволили.

Мои радостные рабочие дни закончились. Это была всего лишь работа, но было так здорово приходить сюда к ней. Я попросил себе новую

работу в агентстве временного трудоустройства.

В пятницу я почистил перышки и разоделся. Когда я оказался в баре, сказал себе спасибо. Вошла Тереза. Я даже не думал, что снова ее

увижу! Она уговорила друзей привезти ее в Буффало на машине и найти

меня. К счастью, в то время в городе был только один гей-бар.

Оттенок волос Терезы напомнил мне глянцевый бок свежего каштана.

Он стоил того, чтобы ждать. Глаза Терезы не скрывали радости.

Наверное, ей хотелось бы обнять меня, но она сдержалась. Я тоже. Я

поцеловал ее в щеку.

Грант оказалась у музыкального автомата. Через секунду заиграла

«Stand By Your Man». Старина Грант! Я пригласил Терезу на танец. Она

поправила мой галстук, выпрямила воротничок и взяла меня за руку. Мы

удивительно хорошо смотрелись вместе. Мэг сказала, что мы напомнили

ей Джинджер Роджерс и Фреда Астера.

Во время танца Тереза легонько вела кончиками ногтей по моей шее.

Она сводила меня с ума. Предполагаю, что это был осознанный шаг. Я

тоже стремился ее очаровать, но старался не торопиться. Иногда

медленное движение гораздо действеннее напора.

Когда песня закончилась, я отпустил ее. Тереза снова притянула меня к

себе.

— Я не хотела грубить тебе на заводе. Ты ведь не думаешь, что я

специально?

— Нет, все в порядке.

Она улыбнулась.

— Я была не очень-то добра. Думаю, что я дразнила тебя, чтобы

привлечь внимание. Ты мне понравился.

Я покраснел.

— Со мной никогда не флиртовали в обычной жизни, только в баре, понимаешь? Как будто это что-то нормальное.

Она кивнула. Она понимала.

Мы говорили обо всем. Она была из маленького городка Аплтон. Сюда

ее привезли друзья. Они ждали в машине.

Кто-то тронул Терезу за плечо. Женщина, которая привезла ее в

Буффало, хотела уезжать. Тереза взяла мое лицо в ладони и

поцеловала в губы. Я покраснел до кончиков ушей. Она наблюдала за

этим процессом с гордостью.

— Приглашаю тебя на ужин в субботу на следующей неделе, если

хочешь, — предложила она.

— Спрашиваешь! — продолжал краснеть я.

Она написала номер телефона на салфетке.

— Позвони мне! — крикнула она, удаляясь.

— Ладно! — я все еще краснел.

Весь бар собрался вокруг, чтобы поздравить меня, как будто я только что

получил приз на олимпийских играх. А я все думал, когда я вырасту и

перестану краснеть.

**

Я собирался всю субботу: выбирал одежду, мылся, принимал ванну, снова мылся. Я задавал себе разные вопросы: какой галстук? нужен ли

одеколон? Много сил уходит на подготовку к хорошему вечеру.

Я принес Терезе желтых нарциссов. Когда она приняла букет, в глазах

стояли слезы. Мне показалось, что ей никогда не дарили цветов. Я

пообещал себе всегда ее чем-нибудь удивлять.

— Мне нужна минутка, — крикнула она из кухни.

Я был рад заминке. Можно было разглядеть гостиную и узнать что-

нибудь новое о хозяйке. Она обожала сухоцветы.

— Готово, — позвала она. — Поедим на кухне?

Я никогда не ел нигде, кроме кухни.

Она сделала для меня стейк с картофельным пюре и подливкой. Еда

выглядела сногсшибательно. А еще положила странную зеленую горку

чего-то мягкого на мою тарелку.

— Это вот что? — спросил я максимально вежливо.

— Шпинат, — уставилась она.

Я потыкал его вилкой.

— Что такое? — спросила она.

— Я не ем овощи.

Тереза убрала прихватку, села за стол рядом со мной и взяла меня за

руки.

— Никогда не говори никогда, — сказала она. — Мы слишком молоды, чтобы отказываться от нового.

Я подметил, что уже по уши втрескался в нее. Кроме того, шпинат

вполне сносный, если добавить кучу масла и соли.

После ужина я помог вымыть посуду и прибраться. Потом, у раковины, мы оказались очень близко друг к другу. Я застеснялся. Но это не

оказалось проблемой. Мы нежно поцеловались. Наши языки сами

разобрались, в чем было дело. То, что началось, не хотело завершаться.

Это было самое начало.

Через месяц мы съехались. Это была новая квартира в Буффало.

Тереза разговаривала с хозяином. Он был из Канмора, Канада, и видеть

меня ему было совершенно необязательно.

Мы раздобыли настоящую мебель. Из комиссионки, зато нашу

собственную. Наши имена оказались в сердечке на кухонном вафельном

полотенце, которое висело в ручке холодильника. Для того, чтобы

заполучить такой сувенир на Кристал-бич, пришлось проявить чудеса

смелости. Потом мы пролили на него ежевичный сок и вытирали

полотенчиком посуду, не желая его выбрасывать. На наших

подоконниках стояли ноготки в янтарных стаканчиках, на кухонном столе

— маргаритки в зеленой вазе, на крыльце росли свежие мята и базилик.

У меня появился дом.

Я рос среди преград и запретов. Теперь я научился управлять своей

жизнью: вовремя оплачивал счета, собирал чеки, держал обещания, стирал одежду, прежде чем свежее белье закончится, убирал за собой.

Кроме того, я научился извиняться. Эти отношения были слишком важны

для меня, чтобы позволять обидам накапливаться.

Мне стало понятно, насколько я был травмирован. Но Тереза всегда

чувствовала, когда я готов замкнуться в себе. Она чувствовала

приближение этого состояния по тому, как я стою или иду. Она слышала, как копятся во мне ежедневные обиды: истории с работы, из магазина, с

улицы. Тогда она угощала меня своими историями в постели: удивительными, чувственными, тактильными фантазиями о том, как

лежишь на солнце, а океан щекочет пальцы ног. Или как лезешь по

деревянной лестнице на чердак, где ждет тебя влюбленный. Ее истории

были моей терапией, моим отдыхом, моими сексуальными фантазиями.

Они успокаивали и возбуждали одновременно. Терезе знала, как

сделать, чтобы камень внутри меня растаял.

**

Начинался 1968-й год. Революция сверкала на горизонте. Люди

выходили на улицы с протестами. Мир разрывало от перемен. Везде, кроме заводов, где я работал. Каждый день на рассвете начиналась

обычная жизнь. Только ночью можно было мечтать.

Мы знали, что идет война. Мужчин призывного возраста на заводах

больше не было. Работницы могли выпасть из работы на несколько

смен, потеряв мужа, сына, брата. Их смертельно бледные лица по

возвращении подтверждали этот факт.

Я знал, что идет война. Но я не знал, что я могу сделать по этому поводу.

Тереза работала секретарем в университете. Оттуда потянуло ветром

перемен. Она приносила буклеты, подпольные газеты, листовки. Я читал

о Власти черных и Женском освободительном движении. Становилось

понятно, что протест против войны был гораздо более серьезным и

организованным, чем казалось раньше.

— В университете пикеты и протесты почти каждый день, — сказала

Тереза. — Не против войны, а чтобы открыть образование для всех.

Когда Тереза поняла, что я читаю в газете только страничку «Юмор», она

подписалась на утренние и вечерние газеты. Однажды оставила на

диване «Лестницу». Этот журнал выпускала группа под названием

Дочери Билитис. Я не знал этих людей. Я никогда не сталкивался с тем, чтобы о таких, как мы, писали в журналах.

— Где ты это достала? — крикнул я.

Она крикнула из кухни в ответ:

— Прислали почтой!

— Нам прислали это по почте? В конверте? А если кто-то из соседей

увидит?

Тереза молчала. Принесла зеркальце и приставила к моему лицу.

— Думаешь, соседи не в курсе?

**

Терезе нужно было к зубному, но ей не платили за переработки в

университете. Поэтому когда в агентстве временного трудоустройства

предложили тройную смену на заводе электроники, я сразу за это

ухватился. Тереза любопытствовала, есть ли связь у повышения

производительности завода электроприборов с войной. Но деньги все

равно были нужны. Я пошел.

Первая смена началась вечером в четверг. Ужас. К концу третьей я еле

различал цвета проводов. Мой указательный палец был весь в ожогах от

паяльника.

Терезы не было дома, когда я вернулся поздним вечером в пятницу. Я

накарябал ей записку, упал в кровать и отключился. Когда я проснулся, она лежала рядом и курила. Что-то было нечисто: Тереза обычно не

курила.

Тереза заметила, что я проснулся, вышла и вернулась с мазью и

пластырем для моего пальца.

— Ты знаешь, что доктор Кинг убит?

Я закурил и снова улегся.

— Ага, вечером в четверг на работе говорили. А сейчас какой день

недели?

— Утро субботы, — сказала она. — По всему городу стачки. И Джесс, —

вздохнула Тереза, — в баре вчера был кошмар.

Я почувствовал укол ревности.

— Пошла без меня?

Тереза провела по моим волосам.

— У Грант был день рождения, помнишь?

Я врезал себе по лбу.

— Черт! Забыл. И как все прошло?

Тереза потянулась к моей пачке сигарет. Я схватил ее за руку:

— Эй! Что такое?

— Была грандиозная драка.

Я задохнулся.

— Ты в порядке?

Тереза кивнула.

— Копы?

Она покачала головой.

— А что тогда?

Тереза глубоко вдохнула.

— Родные Грант получили письмо из армии. Убили ее брата. Она

пришла в бар навеселе. Сначала все ее утешали. Потом некоторые

старые бучи, служившие в армии, начали говорить о войне. Кое-что из

сказанного не пришлось некоторым по душе.

Я затаился и слушал.

— Грант вопила, что на Вьетнам надо сбросить атомную бомбу. Что их

жизнь никому не интересна. Эд сказал, что это расизм и нужно вернуть

солдат домой. Эд сказала, что хоть и согласна с Мохаммедом Али, но

спорить в баре ни с кем не намерена. Грант обозвала ее коммунистом.

Я потряс головой и хотел выдать комментарий. Тереза приложила палец

к моим губам.

— Дальше — больше, милый. Грант стала выражаться насчет Мартина

Лютера Кинга. Насчет забастовок. Она не унималась. Эд ей врезала.

От удивления я сломал сигарету.

— Вот это да!

— Вот, — продолжала Тереза, — Грант прижала Эд к стойке бара и

стала душить. Пичес сняла туфлю, замахнулась со всей силы и двинула

Гранту каблуком по башке. Остальные тоже полезли в драку, потому что

уже выпили. Эд порезали лицо. У Грант сотрясение мозга. Мэг временно

запретила чернокожим приходить в Аббу.

В это трудно было поверить.

— Тереза, а что было с тобой?

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

— Мне тоже запретили приходить. Когда Грант кидала в Пичес барным

табуретом, я ударила ее пивной бутылкой по голове. Она отключилась.

Я наклонился и поцеловал ее в губы.

— Звучит так себе.

Я сел в кровати.

— Надо позвонить Эд и узнать, как она там.

Тереза потянула меня за руку.

— Не надо звонить.

— Почему?

Тереза пожала плечами.

— А что ты ей скажешь?

— Не знаю. Спрошу, как у нее дела. Мы не должны воевать со своими.

Нужно поддерживать друг друга.

Тереза кивнула, как будто я подтвердил то, что она уже знала. Она

потянула меня к себе. Меня накрыла волна усталости.

— Поосторожнее, милый, — шепнула Тереза. — Подумай хорошенько, прежде чем звонить Эд.

Я отпрянул и посмотрел на нее. Невозможно было понять, что у этой

женщины на уме.

— Пойдем куда-нибудь, — сказала она.

Я промычал:

— Я устал.

Тереза схватила меня за волосы и с силой потянула.

— Настолько устал, что откажешься ехать на остров Бивер обниматься

на песке?

Рано или поздно придется сдаться.

— Ладно. Возьмем машину?

Тереза покачала головой.

— Выводи байк из гаража.

— Ты смеешься? Там холодно!

Тереза провела руками по моему телу.

— Уже апрель, милый. Давай жить, как будто весна уже пришла.

В ту же секунду, когда я закинул ногу на свой Нортон, становится

понятно, что решение верное. Как чудесно снова наклоняться на

поворотах единым рокочущим телом! Рука Терезы скользит по моему

бедру. Ответом ей рычит двигатель. Холодный ветер глотает наши

голоса.

Мы медленно катим мимо заболоченного берега. Тереза показала на

стаю диких гусей, тянущихся на север. На берегу почти никого нет.

Несколько мам бродят по берегу с детишками.

Мы опустились на песок у набережной. Солнце пригревало. Кто-то

слушал радио, до нас доносились слова Герба Алперта «Этот парень в

тебя влюблен». Я облокотился на песочную дюну и вытянул ноги. Тереза

устроилась на моих бедрах и откинулась назад. Я обнял ее и закрыл

глаза. Звук волн и крики чаек несли расслабление усталому телу.

— Милый, — сказала она. Что-то в ее голосе заставило мои мышцы

снова напрячься.

— Мы никогда не говорим о войне. Я не знаю, что ты думаешь.

Мои губы у ее щеки.

— Я читаю листовки, которые ты приносишь домой.

Тереза посмотрела на меня.

— И что ты думаешь?

Я пожал плечами.

— В смысле? Я-то против войны. Но президент не спрашивал меня, когда начал очередную. Они будут затевать войну, когда захотят. При чем

тут я?

Тереза зажала локтями мои колени.

— Я тоже ненавижу войны, Джесс. Они должны прекратиться. На

факультете бастуют каждый день. Если кого-нибудь из сотрудников

заметят на забастовке, то уволят. Но я каждый день думаю о том, чтобы

пойти на марш протеста на следующий неделе.

Я присвистнул.

— За это могут уволить?

Тереза кивнула.

— Но я не могу сидеть и смотреть, Джесс. Все дошло до точки кипения.

Я думаю, что пора и мне что-то сделать.

Я перевернулся на живот. Песок был прохладным.

— Забавно слушать тебя. Насколько же наши работы разные! У тебя

происходят разные события. На заводе всё тихо, разве что кого заберут

в армию и пристрелят.

Тереза кивнула.

— Я знаю, милый. Впервые в жизни я встречаю на своей работе что-то

большее, чем я сама. Целый день слушаю беседы умных людей. Раньше

просто слушала. Теперь мне есть до этого дело. Я сама хочу

участвовать в переменах.

Я поднял руку, чтобы остановить ее пыл.

— Помедленнее, дорогая.

Я перевернулся на спину. Чем меня напугали ее слова?

— Ты поэтому меня сюда сегодня позвала? Поговорить?

Я заслонил глаза от солнца ладонью и посмотрел на нее.

Она покачала головой.

— Я увезла тебя, чтобы ты не звонил Эд. Мне хотелось вначале

поговорить с тобой.

Я нахмурился.

— Почему?

Тереза улыбнулась и легла очень близко ко мне. Я слышал, как она

дышит.

— Знаешь, что мне в тебе сразу понравилось?

Мной явно манипулировали, но так бережно, что я не обижался.

— Расскажи, — улыбался я.

Тереза засмеялась.

— Ты миротворец. Когда бучи идут друг на друга, ты знаешь, как их

успокоить. Я заметила: когда старые бучи сердятся друг на друга, они

идут через тебя, чтобы не драться, а решить дело мирным путем.

Я повернулся к ней:

— Ты к чему-то клонишь.

Тереза схватила меня за локоть.

— Это твоя сильная черта. Ты успокаиваешь людей, когда они впадают в

бешенство. Вовремя помириться бывает очень важно. Но не всегда.

Я сел.

— Ты о чем?

Тереза села рядом.

— Иногда приходится выбирать сторону.

Я достал пачку сигарет и закурил. Тереза забрала ее из моих рук. Я

закурил следующую.

— Какую еще сторону?

Тереза провела пальцами по моим волосам.

— Например, на войне. Если ты против войны, тебе придется выступать

против старых бучей. И это будет нелегко.

Я вздохнул.

— Конечно, я против войны. Кто может быть за войну?

Тереза тоже вздохнула.

— Некоторые старые бучи думают, что без войны не обойтись. Ты

уверен, что ты против любой войны? Есть ли войны, о которых ты

думаешь иначе?

Я медленно соображал.

— Например?

Тереза затянулась и замолчала.

— Эд говорит, что война идет прямо здесь и сейчас. Ты пока не видел

новостей. Города горят. На улицах свалка.

Я пожал плечами.

— Это другое.

Тереза кивнула.

— Да. Но тебе все равно надо решить, на чьей ты стороне.

Я выдувал дым и смотрел, как его уносит ветром. Тереза встревоженно

наблюдала за мной.

— Я хочу сказать, что тебе стоит быть осторожнее. Хорошенько

подумай, прежде чем говорить с Эд или кем-то еще про вчерашний

вечер.

Я вслушивался в крики чаек. Тереза держала меня за руку и ждала

моего ответа.

— Я думаю. Хорошо, что ты не дала позвонить Эд спросонья. Все так

быстро меняется. Иногда я понимаю, что происходит, а иногда снова

теряю нить. Пока я не знаю, что я думаю.

Тереза поцеловала меня.

— Это замечательный ответ. Ты разберешься. Всегда старайся делать

то, что нужно.

Я опустил глаза. Тереза подняла мне голову, держа за подбородок.

Взглядом она спросила меня, как я себя чувствую.

— Мне страшно, — ответил я. — Все это не касалось меня раньше.

Теперь я понимаю, как быстро ты меняешься, и это меня чертовски

пугает. Мне страшно, что я не успею измениться с тобой.

Тереза потянула меня, и я лег на нее сверху. Я посмотрел вокруг. Никого

не было.

— Джесс, — прошептала она. — Не бойся, что я изменюсь. Мы все

меняемся. Кто знает? Возможно, ты изменишься так сильно, что я не

успею за тобой.

Я засмеялся и пообещал:

— Ну уж нет, такого точно не будет.

**

Не успел я повернуть ключ в замке, как Тереза распахнула дверь.

— Как все прошло? — задала она вопрос.

Я пожал плечами.

— Трудно. Я говорил с Джен. Она говорила почти то же, что и я: нам не

стоит ругаться. Но она говорит, что Грант — хамло.

Тереза отвела меня к дивану.

— Ты говорил с Мэг?

— Да. Джен пошла со мной. Сначала мы говорили с Мэг. Я сказал, что не

пускать чернокожих бучей и дрэг-квин в бар неправильно, потому что я

сам бы набросился на Грант из-за ее дурацких слов. Джен поддержала

меня.

Тереза улыбнулась.

— Ты говорил обо мне?

Я засмеялся.

— В тот момент — нет. Я сказал Мэг: если выгонять всех, на кого может

сорваться Грант, бар вообще можно закрывать. Я сказал: есть идея

получше — не пускать Грант, когда она напивается.

Тереза кивнула. Я закурил.

— А дальше? — торопила меня она.

Я вздохнул.

— Я сказал, что дело не в том, что я друг Эд. Я сказал Мэг: я не думаю, что ее решение верное. Она сказала, что сама знает, как вести бизнес. Я

сказал: это да, но я не буду ходить в расистский бар.

Тереза шлепнула меня по плечу.

— Какой ты молодец!

— Потом пришла Грант и стала извиняться. Сказала, что была не в себе

после смерти брата. Сорвалась на окружающих.

Тереза кивала.

— Хорошо.

Я покачал головой.

— Но это еще не все. Она сказала, что ей стыдно за всю эту расистскую

ерунду. Грант пожала руку Эд. Тогда Эд сказала, что все хорошо.

Тереза в волнении сжимала мою руку.

— Тебе удалось поговорить с Эд?

Я улыбался.

— Да, мы пошли к ней домой. Я сказал Эдвин, что люблю ее, что она

мой друг. Я сказал, что мир меняется быстрее меня и что я хочу

меняться вслед за ним. Эд говорила со мной пару часов.

Тереза принялась разминать мне плечи. Это было очень приятно.

— О чем она говорила?

Я постарался вспомнить.

— Много всего. Трудно собрать воедино. Знаешь, мне всегда кажется, что у нас с Эд много общего. Но Эд напомнила о том, что ей приходится

тяжелее.

Тереза улыбалась и кивала.

— Что ты сказал?

Я покачал головой.

— Ничего. Я просто старался слушать и понимать. Смотри, что она дала

мне.

Я протянул Терезе книгу «Души черного народа» Дюбуа. На развороте

значилось: «Моему другу Джесс. Люблю, Эдвин». Над буквой i в своем

имени вместо точки Эд нарисовала сердечко.

Когда Тереза взглянула на меня, ее лицо было в слезах. Она обняла

меня и целовала без конца.

— О, я тоже тебя очень люблю, Джесс, — шептала она.

**

Мы одновременно услышали шум на улице. Тереза поставила бутылку

пива на стол и побежала к выходу. Я схватил наши бутылки на случай, если придется отбить им дно и драться. Мы застыли в ужасе на пороге.

Жюстин стояла на коленях. Коп стоял рядом.

На его ремне висела дубинка. По ее лицу струилась кровь.

Стояла страшная духота. Июль. Некоторые посетители баров пили пиво

на улице. Две полицейские машины припарковались у бара. Четыре копа

смотрели нам в глаза. «Марш внутрь!» — гаркнул один. Никто не

сдвинулся с места.

Коп рядом с Жюстин схватил ее за волосы.

— Вставай, — приказал он. Она споткнулась, пытаясь встать, и снова

упала на асфальт.

Тереза сняла туфли со шпильками.

— Отвали от нее, — сказала она копу низким и спокойным голосом. —

Оставь ее в покое.

Тереза медленно шла на копа, держа по туфле в каждой руке. Я не мог

дышать от волнения. Жоржетта тоже сняла свои высоченные шпильки и

взяла их в руки. Она подошла к Терезе. Они обменялись взглядами.

Коп положил ладонь на кобуру. Было понятно, что бучам лучше не

влезать.

Я услышал голос Пичес.

— Что тут творится?

Мы переглянулись.

— О-оу, — сказала она.

Голос Терезы был таким низким, что напоминал стон раненого

животного.

— Отпусти ее.

Она с Жоржеттой медленно приблизились к месту действия и встали по

бокам от Жюстин. Рука Терезы легла на плечи Жюстин. Та взялась за

руки Терезы и Жоржетты. Наконец ей удалось встать на ноги. Жюстин

покачнулась, Тереза подхватила ее за талию.

Коп расстегнул кобуру.

— Ты гребаная шлюха. Вы гребаные извращенцы, — закричал он всем

нам.

Другой коп потянул его к машине.

— Поехали отсюда.

Не торопясь, копы убрались. Я выдохнул.

Тереза и Жоржетта обнимали Жюстин. Она плакала. Я хотел бежать к

ним, но Пичес держала меня за плечи.

— Дай им минутку, милый.

Мы окружили их. Тереза упала в мои объятья. Я чувствовал, как она

дрожит.

— Ты в порядке? — шепнул я.

Она уткнулась лицом мне в шею.

— Пока непонятно. Скажу через пару минут.

— Я думал, они будут стрелять.

Тереза кивнула.

— Мне было очень страшно, Джесс.

Я улыбался.

— Я горжусь тобой.

Тереза посмотрела на меня.

— Правда? Я боялась, что ты скажешь, что это дурацкая идея.

Я покачал головой.

— Ты смелая.

Она вздохнула:

— Было очень страшно.

Я улыбнулся.

— Один человек сказал мне, что смелость означает проходить через

свой страх.

Тереза посмотрела на меня.

— Тебе когда-нибудь бывает страшно, Джесс?

Я остолбенел.

— Смеешься? Да постоянно.

Она кивнула.

— Я надеялась, что ты скажешь так. Но ведь я ни разу не слышала от

тебя про твой страх.

— Серьезно? Разве я не говорю, что я чувствую?

Тереза закусила губу и покачала головой.

Я покраснел.

— Мне казалось, что ты в курсе.

Она кивнула.

— Я в курсе. По крайней мере, я часто замечаю, что с тобой происходит.

Но ты не говоришь со мной об этом.

Я вздохнул.

— Мне трудно подобрать слова, милая. Я не знаю, как говорить о

чувствах. Я не уверен, что чувствую все так же, как другие.

Пичес нежно подхватила нас с разных сторон и потащила в бар.

— Пошли, ребятки. Надо налить Жоржетте и Терезе, чтобы они

расслабились.

Эд приехала минут черед двадцать.

— Вот ведь черт! — ругалась она. — Все пропустила!

Я смеялся.

— И хорошо, что пропустила. Все могло пойти иначе. Момент был очень

тонкий.

Джен стукнула меня по плечу.

— Наши фэм показали им сегодня, что с нами лучше не меряться силой.

Как в Гринвич-Виллидж давеча.

Я нахмурился.

— А что в Гринвич-Виллидж?

— Как это что? Стоунволл! — рявкнула Грант. Я посмотрел на Эд и

пожал плечами.

Джен ухмыльнулась.

— Копы устроили налет на один бар в Гринвич-Виллидж и нарвались на

сопротивление. Дрэг-квин и он-она здорово их потрепали.

Грант засмеялся.

— Говорят, они чуть не спалили бар с копами, закрытыми внутри!

Я вздохнул.

— Жалко, что меня там не было.

— Да! — стукнула Эд кулаком по барной стойке. — Вот и я про этот

вечер так говорю.

**

Мои друзья окружили меня, как только я вошел в Аббу. Эд была в таком

же волнении, как и я сам.

— Покажи кольцо! — попросила она.

Я оглянулся.

— А Тереза уже пришла?

Эд покачала головой.

— Пока нет. Давай скорее!

Я достал из внутреннего кармана шелковый платок и развернул его.

Золотая полоска сверкнула крошечной бриллиантовой каплей и двумя

маленькими рубиновыми брызгами. Все легонько вздохнули. О-о-о!

Эд похлопала меня по плечу.

— Сколько вы уже вместе?

— Почти два года.

Она засмеялась.

— Давно продавец для тебя держал это кольцо?

Я улыбнулся и пожал плечами.

— Давненько. Все готовы?

Эдвин кивнула.

— Джен и Френки в туалете, прихорашиваются. Белых смокингов не

нашли, взяли кремовые. Ничего?

Я улыбался, как начищенный пятак.

— Если они так же хороши, как ты, бояться нечего.

Эд схватила меня за плечо. Я волновался.

— Все помнят, что надо делать?

Эд улыбнулась.

— Я так часто теперь пою «Голубую луну», что Дарлин просила подарить

ей на день Святого Валентина право больше никогда не слышать эту

песню.

Френки и Джен вернулись из туалета.

— Боги! Вы смотритесь фантастически.

Это была правда. Они заулыбались.

Пичес протолкалась ко мне.

— Смотри! — показала она мне гигантскую картонную луну, выкрашенную в синий. Пичес повернула ее, продемонстрировав, что с

обратной стороны луна золоченая.

Я прокомментировал:

— Что-то мне лицо этой Луны очень твое напоминает.

Пичес гордо выпрямилась.

— Имей в виду, детка, Луна — это женщина. Точнее, фэм, недосягаемая

небесная фэм.

Я посмотрел на часы.

— Тереза вот-вот появится.

Появились Джен и Мэг, обе выглядели виновато.

Мэг призналась:

— Джен, нам очень жаль…

— Что? — у меня свело живот.

Мэг почесала лоб.

— Я поставила граммофон в дальний зал. Джен тренировалась петь ту

часть, ну, где надо делать дип-ди-дип. В общем, иголка соскользнула и

поцарапала пластинку. Мы думали, что всё обойдется.

Я посмотрел на Эд.

— В смысле?

— Эм, — перевела мне Эд. — Похоже, мы остались без музыки.

— ЧТО?! — запаниковал я. — ЧТООО??

Джен взяла меня за плечи и развернула.

— Джесс, ну-ка давай, дыши глубже.

Я старался.

— Сегодня день Святого Валентина, — продолжала она. — Это важное

событие для любой фэм. У тебя все готово. Бросишь затею из-за

дурацкой музыки?

Я надулся.

— Не знаю.

Джен улыбнулась.

— Ты всегда можешь спеть самостоятельно.

— Спеть? Самостоятельно?

Эд закивала.

— Да! А мы будем подпевать «ду-би-ду» на фоне.

— Джен! — возопил я. — Я не пою!

Джен улыбалась.

— Но это же твоя идея. Ты хочешь показать Терезе, как сильно ее

любишь. Эдна однажды сказала, что самая смелая вещь, на которую

способен буч, — это рискнуть выглядеть глупо. Не уверена, что я

справилась бы, но ты сможешь.

Мне было страшно. Джен была права. Я знал, что так и сделаю.

Жюстин поцеловала меня в щеку.

— Пришла Тереза, — шепнула она.

Френки, Джен и Эд заняли позиции у барной стойки. Я спрятался за

ними. Мэг присела ко мне.

— Прости, детка.

Я махнул рукой.

— А, забудь. Если я все это переживу, будет уже все равно.

Тишину прорезал голос Джен. Она и правда выучила все дип-ди-дипы и

динга-донг-динги вступления к «Голубой луне».

Я выглянул из-за барной стойки. Один взгляд на лицо Терезы — и я

набрался храбрости запеть.

«Под голубой луной,

стоял совсем один,

без мечты в сердце,

даже без любви».

Мой голос трещал и подпрыгивал от смущения. Тереза прикусила губу.

На ее глазах дрожали слезы.

«Ду-ба-ду», — подхватили друзья.

Пичес размахивала картонной луной над моей головой.

Я протянул руку к Терезе.

«Но появилась ты,

Тебя узнало сердце».

Мне казалось, что я перевираю слова.

«Я прошептал: люби,

И надо мной луна

Позолотела…»

Пичес повернула луну золоченой стороной. Все радостно завыли. Пичес

сделала реверанс и продолжила махать луной.

Тереза подошла ко мне. Я обнял ее и допевал песню в танце.

«Голубая луна,

и я не одинок,

в сердце мечта,

это моя любовь»

«Ду-ба-ду», припев утих.

Я достал платок из нагрудного кармана и осторожно развернул. Тереза

потеряла дар речи, когда увидела кольцо. Я сам чуть не заплакал. Все

шло идеально. Я надел кольцо ей на палец. У меня была заготовлена

целая речь о том, как Тереза важна для меня, но я ничегошеньки не мог

вспомнить.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Я люблю тебя чертовски сильно, вот

что.

— Ты лучшее, что со мной приключалось, — прошептала Тереза. Она

взяла мою левую руку и провела нежно пальцами по шраму на

безымянном пальце. — Я хочу, чтобы у тебя тоже было кольцо.

Я покачал головой.

— Мне кажется, лучше не надо. Мне будет страшно. Если копы отберут

его, я потеряю над собой контроль.

Тереза дотронулась до своей щеки.

— Милый… если ты начнешь бояться потерять то, что любишь, ты

никогда не позволишь себе по-настоящему прочувствовать все это. В

твоем кольце будет вся моя любовь. Если кто-то заберет его, все, что

они получат, будет металл. Я найду тебе новое кольцо, и вся моя любовь

будет в нем. Ты никогда не потеряешь ее. Понимаешь, Джесс?

Я кивнул и уткнулся лицом ей в шею.

— Ду-ба-ду, — пел нам весь бар, и мы покачивались под эту музыку.

Это был самый сладкий момент моей жизни.

Глава 13

После Стоунвола копы как с цепей сорвались. Записывали номера

машин, фотографировали посетителей баров. Мы пользовались их

радиоволнами, чтобы узнать о рейде и успеть предупредить друзей.

Поговаривали про женские и ЛГБТ-освободительные движениях в

университетах, но доступ к ним был закрыт. Только Тереза могла

посещать их еженедельные встречи. Для остальных нас институтские

движения были чужим, незнакомым мир.

Все менялось со скоростью света. Я подумал: а вдруг это и есть

революция?

**

Вернувшись с работы, я застал Терезу на кухне в ярости. На встрече

лесбиянок новой университетской группы ее высмеивали. Говорили, что

Терезе промывают мозги ее друзья-бучи.

— Как так зла! — Тереза двинула по столу. — Они уверены, что бучи —

такие же шовинисты, как и белые мужчины.

Я понимал, чем плох мужской шовинизм, но не мог понять, при чем тут

бучи.

— Они же знают, что нам приходится нелегко?

— Им все равно, милый. Они считают, что мы не хотим равенства.

— Может быть, привести на ваши собрания Джен, Грант и Эд, чтобы все

объяснить?

Тереза положила руку на мое плечо.

— Не поможет, милый. Они злятся на бучей.

— За что?

Она помолчала.

— Наверное, потому что общество делится на мужчин и женщин. На два

лагеря. Женщины, похожие на мужчин, попадают во вражеский

освободительному движению женщин лагерь. А женщины, которые

выглядят, как я, спят с врагом. Мы слишком женственные, по их мнению.

— Мы слишком мужественные и вы слишком женственные. Значит, надо

держаться одобренной ими степени женственности?

Тереза похлопала меня по руке.

— Мир меняется на глазах.

— Угу, — сказал я. — И скоро поменяется обратно.

— Мир никогда не меняется обратно, — вздохнула Тереза. — Он

меняется только в одну сторону.

Я стукнул по столу.

— Пускай катятся. Обойдемся и без них!

Тереза нахмурилась и потянула меня за волосы.

— Мне выгодно освободительное движение, Джесс. И тебе тоже.

Помнишь, как на заводе мужчины не пускали бучей на профсоюзные

собрания?

Я кивнул.

— И?

Она улыбнулась.

— Грант говорила: к черту профсоюз. Ты знал, что профсоюз нужен, что

он полезен. Ошибкой было держать вас в стороне. Тебе хотелось ввести

бучей в состав профсоюза, помнишь?

Тереза обняла меня и поцеловала в макушку. Она дала мне подумать

над ее словами. Она никогда не затыкала мне рот.

Мне было страшно, так что я встал и начал готовить ужин. Тереза села и

посмотрела в окно.

**

Мне очень хотелось в тот день знать, что нам не стоит ехать в Рочестер.

Тогда меня бы не загребли. Хотя зачем думать о несбыточном?

Я лежу на полу в тюремной камере в чужом городе. Мое лицо прижато к

холодному бетону. Возможно, я на волосок от смерти, потому что мир

кажется очень далеким. Две соломинки держат меня на этом свете —

физическое ощущение холодного бетона и звуки песни Битлз из далекой

радиоточки: «Да, да, да, она любит тебя».

Я вырубаюсь и снова прихожу в себя. Вспоминаю, как Тереза

остановила меня на парковке у полицейского участка и положила мне

руки на плечи. Закусывала губу и трогала пальцем кровавые пятна на

рубашке. «Мне никогда не вывести этих пятен». Подтекст застревает в

голове куда крепче конкретных слов.

По дороге домой она держала мою голову на коленях. Кончики пальцев

летали по моим волосам, пока она вела машину другой рукой. Если

приходилось притормаживать, она нежно держала меня за голову.

Я оказался дома. Тереза в соседней комнате. Я забираюсь в теплую

ванну с пеной. Среди мыльных пузырей остается только моя голова. Я

окружен спокойствием, но внутри — паника. Каждый раз, когда я вроде

бы побеждаю ее, она снова возвращается. Страх душит меня. Мне

нужна Тереза, но я не могу ее позвать. Горло сжимается и подводит

меня.

Зубы ноют. Я дотрагиваюсь до одного из них языком, он вываливается и

падает в ладонь. На моей ладони в лужице крови лежит как будто кусок

жевательной резинки. Я вылезаю из ванны, вода смыкается за мной. Я

скольжу по плиточному полу и успеваю к унитазу. Меня тошнит.

В зеркало страшно смотреть. Кровь, синяки, ссадины. Я полощу рот

зубной пастой и водой. Ноги дрожат.

Тереза приготовила чистое нижнее белье. Я вытираюсь и надеваю

свежие боксеры.

Я натягиваю футболку, Тереза заглядывает в дверь.

— Я только на минуточку, за пластырем, — оправдывается она.

Лицо Терезы в момент моего ареста. Боль в ее глазах. Бессилие. Та же

боль, что каждый день со мной.

Я возвращаюсь: Тереза зашла в ванную комнату за пластырем. Бережно

осматривает меня. Ее мокрые и красные глаза. Мои — сухие и жгучие.

Дыхание затрудненное, как будто я дышу не воздухом, а медом. Тереза

трогает мое лицо, поворачивает мою голову, изучает ссадины и синяки.

Слов нет. Если бы я и нашел подходящие, их невозможно произнести.

Но слов все равно нет. Я наблюдаю за сменой эмоций на лице Терезы.

Их носит, как песок ветром. Слов нет и у нее. Как звучал бы ее голос в

передавленном воздухе?

Тереза кусает нижнюю губу и зажмуривает глаза. Я сажусь на крышку

унитаза. Тереза очищает рану перекисью.

— Понадобится два пластыря, — говорит она. — На всякий случай. Или

надо зашивать.

Я качаю головой. В больницу нельзя.

Мне нужна нежность. Я получу ее от Терезы. Она ведет меня в постель, обнимает и согревает меня, гладит по волосам, плачет.

**

Я просыпаюсь позже и не нахожу ее подле себя.

За окном темно. Иду на кухню. Все тело ноет и болит. Я знаю, что

мышцы буду ныть еще сильнее назавтра.

Тереза сидит за кухонным столом, пряча лицо в ладонях. В бутылке

гораздо меньше виски, чем раньше. Я притягиваю ее к себе, обнимаю.

— Прости, — говорит она. — Прости меня.

Она встает и падает мне в объятья. В ее нежном теле поднимается буря

сопротивления. Из ее горла вырываются звуки. Она бьет меня

кулачками.

— Я не смогла остановить их! Они так быстро надели наручники. Я не

смогла! — плачет она.

Я понимаю. Жизнь строит нас одинаково. Нам не хватает слов, понятно, отчего мы задыхаемся. Так много нужно сказать ей! Чувства

поднимались к горлу и застревают там, немые, зажатые в кулак.

Я целую Терезу в лоб.

— Все в порядке.

Мы одновременно улыбаемся тому, как неискренне это звучит. Я веду ее

в постель. Простыня прохладна. Ночное небо в звездах. Тереза смотрит

на меня с нежностью.

На минутку мне показалось, что я скажу Терезе, что больше не могу.

Даже учитывая ее любовь. Эмоции бегали от горла ко рту и обратно, слова бились в зубы, как в ворота. Там они и остались.

Тереза задала вопрос одними глазами. Мне нечего было ответить. И раз

слов не было, я отдал ей всю свою нежность.

**

Я нашел Терезу в ванной комнате. Она умывалась холодной водой. Ее

глаза покраснели и распухли от слезоточивого газа. Я старался обнять

ее, но она была слишком взволнована. Оттолкнула меня и рассказала

университетские новости. Слова не дожидались очереди и выпрыгивали

из Терезы одновременно.

— Студенты. Устроили забастовку. Забаррикадировали здание

факультета. И соседнюю улицу. Копов было видимо-невидимо. В

специальных шлемах. И прочей экипировке. Я не хотела уходить. Но в

мою сторону распылили слезоточивый газ. Кажется, я пока не буду

работать.

Я удивленно потряс головой.

— Тебя не уволят?

Тереза улыбнулась и потрепала меня по щеке.

— Линия пикета священна, — сказала она. — Пойдем на кухню, покажу

тебе кое-что.

Я делал кофе, пока Тереза разворачивала свой сверток.

— Какой тебе больше нравится? — спросила она.

Я поднял один из постеров.

— Что это такое?

Тереза кивнула.

— То, что надо.

Я помолчал.

— Это не запрещено законом?

Тереза легонько засмеялась.

— Вот ханжа! А про этот что скажешь?

Второй постер изображал двух обнаженных женщин в объятиях друг

друга. Я прочел вслух подпись:

— «Сестринская реальность». Что это значит?

Тереза улыбалась.

— Подумай, Джесс. Значит, женщинам нужно держаться вместе.

Повесим?

Я пожал плечами.

— Ну если хочешь. Тебя увлекают освободительные движения?

Тереза усадила меня на кухонный стул и прыгнула ко мне на колени.

Она отвела волосы с моих глаз.

— Да, — сказала она, — меня увлекают. Я многое поняла о своей жизни.

О женской жизни. Я об этом никогда не думала раньше.

Я слушал, но не понимал.

— Я не чувствую своей связи с движением, — признался я. — Может, потому что я буч.

Она поцеловала меня в лоб.

— Бучам тоже нужно освобождение женщин.

Я засмеялся.

— Неправда!

Тереза кивнула.

— Ну да. Все, что нужно женщинам, нужно бучам.

— Серьезно?

— Ага, — сказала она. — И еще кое-что.

Я устало вздохнул.

Тереза улыбалась.

— Когда мне скажут «если тебе нужен мужчина, найди настоящего», я

отвечу: это не поддельный мужчина, а настоящий буч.

Я засиял от гордости.

— Но, — добавила Тереза, — бучи могут кое-чему научиться. Узнать кое-

что о женщинах благодаря освободительному движению.

Я спихнул Терезу с колен.

— Чему это надо учиться?

Встал и принялся мыть посулу.

Она тронула меня за плечо.

— Пора нам, женщинам, иначе относиться друг к другу. Фэм тоже пора

учиться.

Временная передышка. Но я ухватился за нее.

— А что фэм могут нового узнать?

Тереза задумалась.

— Что важно объединиться. И поддерживать друг друга.

— Ммм… — я воспринимал информацию. — А бучи?

Тереза развернула меня лицом.

— В следующий раз, когда ты будешь сидеть в баре и болтать о

цыпочках, телочках, красотках и детках, подсчитай, сколько раз ты

называешь нас снисходительными словечками.

Она обняла меня.

— Знаешь, милый, иногда ты говоришь «Я не понимаю женщин», но

ведь ты тоже женщина. То, что ты говоришь, может относиться и к тебе.

Я отвернулся и мыл посуду. Тереза обняла меня.

— Милый?

— Я слушаю. Я думаю.

Я помолчал.

— Но погоди, — повернулся я к ней. — Я не говорил, что не понимаю

женщин. Я не понимаю фэм.

Тереза улыбнулась, зацепила пальцем мои джинсы и потянула меня к

себе.

— А это ты говоришь верно, — прошептала она соблазнительно. —

Чертовски верно.

**

СЮРПРИЗ!

Комната была набита друзьями.

— С днем рождения, милый, — сияла Тереза.

Она посмотрела на меня повнимательнее, и праздничная улыбка

погасла. Она взяла мое лицо в ладони и поворачивала его, осматривая

со всех ракурсов. Порез над глазом выглядел так себе.

Тереза увлекла меня в ванную комнату:

— Пойдем разберемся.

Я сел на крышку унитаза. Она обработала порез.

— Что случилось?

Я пожал плечами.

— У круглосуточного магазина трое парней. Пьяные.

— Ты как? — спросила она.

Я улыбнулся.

— Нормально.

Она наклеила пластырь.

— Зря я с этой вечеринкой.

Я схватил ее за руку.

— Что за ерунда? Все близкие в одной комнате, когда они так мне

нужны?

Тереза поцеловала меня в лоб. Взяла мою руку и поднесла к лицу.

Костяшки на моей руке набухли и кровоточили. Она улыбнулась:

— Вот им попало от тебя!

Я пожал плечами.

— Трое на одного. Но они были очень пьяными. Подарок.

Тереза прижала мое лицо к своему животу. Она целовала мои волосы и

гладила кончиками пальцев.

— Ты умеешь постоять за себя.

Вечеринка прошла прекрасно. Настроение было подпорчено, зато мы

чувствовали, как важны друг другу.

Джен облокотилась на стенку холодильника. Я достал два пива и бросил

ей одну банку.

— Ты как? — спросила она.

Мне хотелось сказать, что, кажется, никак. Ужасно трудно быть другим, отличаться от большинства. Давление общества никуда не девается.

Внутри меня бродят вопросы. Снаружи я пахну усталостью. Вот что

можно было сказать. Но слов не находилось.

Я пожал плечами.

— Мне только двадцать один. А как будто старость пришла.

Голос Джен был грустным.

— Тебе пришлось через многое пройти. Иногда возраст зависит не от

количества полных лет. Вот у дерева считают возраст по кольцам. У тебя

полным-полно таких колец. Знаешь? Пора перестать звать тебя «детка».

Ты уже давно не детка.

Я кивнул. Эд подошла и положила руку мне на плечо.

— С днем рождения, дружище.

Я обнял ее.

— Эй, — крикнул Грант. — Выстроились — не пройти. Что нужно

сделать, чтобы дали пива?

— Обнять меня, — сообщил я.

— Ой, ну ладно, — она засмеялась и выполнила поручение. — Теперь

давай пиво.

В комнате голос Тэмми Уайнетт запел «Будь поддержкой своему

мужчине». Я выхватил Терезу из толпы. Ее тело прильнуло ко мне. Мы

двигались вместе. Она гладила пальцами мои волосы. Я прижался к ней, безмолвно моля о близости. Она позволила нашим телам слиться. Танец

в ее объятьях был самым безопасным занятием на земле.

— Милый, — прошептала она. — Ты в порядке?

— О да, — ответил я. — Я в порядке.

**

— Привет, милый, — Тереза стояла в дверях.

Я скрестил руки на груди.

— Ужин остыл.

Тереза хотела меня обнять. Я вывернулся.

— Почему так поздно?

— Милый, — Тереза поцеловала меня в щеку. — Забыл, что у меня

сегодня встреча после работы.

— Встреча? — надулся я. — Снова феминистские штучки?

Точно в цель.

— Нет. Встреча в поддержку индийцев. Жертв бойни на ручье Вундед-

Ни. Я полагаю, ты не против.

Точно в цель.

— Работы по-прежнему нет? — спросила Тереза уже мягче.

Я покачал головой.

— Нет. Я ждал, что со временем все устроится. Сижу без дела так давно, что вот-вот закончится пособие.

Тереза кивнула и взлохматила мне волосы.

— Справимся.

— Ничего мы не справимся, если ты будешь опаздывать, когда я готовлю

тебе ужин! Вот увидишь, я последний раз лезу в духовку.

— Не беспокойся, — прошептала она. — Все наладится. Ты найдешь

работу.

**

Тереза ошиблась. К 1973-му году все наши знакомые оказались на

улице. Даже работа в университете закончилась. Не на что было поехать

в отпуск. Мы так ждали его.

Месяцы безработицы и безденежья превратили нас в тени. Нам нужно

было вырваться из заколдованного круга, но все двери казались

закрытыми.

— Я уже не хочу в отпуск, — сказал я.

— В смысле? — крикнула Тереза. — Да мы с ума сойдем сидеть тут и

дальше. Мы не выходим на улицу, с нами ничего не происходит.

Я врезал по кухонному столу.

— Там страшно, Тереза. И становится еще страшнее. Я боюсь выходить.

Тереза села к столу.

— У тебя депрессия. Вот почему нам надо уехать.

Я не понимал, что она имеет в виду.

— Я говорю тебе, снаружи плохо.

Теперь Тереза стукнула по столу.

— Всегда было трудно. А кому легко?

— Что? — крикнул я. — Я говорю, что мне плохо, а ты отвечаешь, что

это нормально?

Тереза откинулась на спинку стула и всмотрелась в мое лицо.

— Джесс, я не говорила, что это нормально.

Слова повисли в кухонном воздухе. Я встал и пошел в спальню.

— Джесс, куда ты?

— Спать, — сказал я. — Устал.

**

Когда я пришел в агентство временного трудоустройства на рассвете, у

входа с Чиппева-стрит ошивались два здоровяка.

— Эй, бучара, — темноволосый обратился ко мне. Его друг заржал. Оба

были нетрезвы. Наверное, опять нет работы.

Белобрысый мужчина почесал ширинку.

— У меня тут для тебя задачка, бучара. Не для слабаков. Сдюжишь?

Я прошел мимо них к диспетчеру.

— Привет, Сэмми! — крикнул я.

Он извиняюще улыбнулся.

— Подождешь поблизости, Джесс? Может, к пол-одиннадцатому нам

понадобится один-два парня.

Я спросил себя, подхожу ли я под категорию «парней». Посмотрел на

улицу. Там ждали работяги. Одни пялились в пустоту, их сигареты без

фильтров, догорая, подбирались к желтым от табака пальцам. Другие

поглядывали на меня с нескрываемой злобой. Я не сделал им ничего

плохого, но никого ближе не нашлось, чтобы ненавидеть.

— Не, Сэмми. Позвони, если понадоблюсь, хорошо?

Сэмми кивнул и махнул мне.

— Может, завтра, Джесс.

— Ага.

Я собрался с силами, чтобы пройти мимо тех двух мужчин. Я знал, что

они ждут. Когда я проходил мимо, темноволосый пнул мне бутылку рома

прямо под ноги. Я упал, приложившись спиной о каменную кладку. Упав, я посмотрел на них с ужасом.

— Гребаные он-она. Отобрали нашу работу, — кричал он, пока я уходил

восвояси. «А кого винить мне?» — думал я.

**

Той ночью мне приснился яркий сон. Я резко проснулся. Луна светила на

всю спальню. Хотелось снова вернуться в сон, но ничего не получалось.

Я был под впечатлением.

Во сне я шел по городу. Окна в домах закрыты. Ни дуновения жизни, ни

человека, ни лающих собак. Тишина.

Вокруг города расстилаются поля и леса. Я иду на зов: над лесом

тянется полоска дыма. На полянке стоит хижина. Внутри растоплен

очаг. Я заглядываю в хижину и заползаю туда на четвереньках.

Прижимаюсь щекой к теплому земляному полу и жду.

Все дрэг-квин собрались: Жюстин, Пичес, Жоржетта. И буч Эл, и Эд.

Есть и другие, но они в тени. Рядом со мной сидит Рокко. Он

протянул руку и погладил меня по щеке. Я дотронулся до своего лица.

Щетина. Я провожу рукой по груди, она плоская. Мне уютно в моем

теле и приятно среди друзей.

— А где остальные? — спросил я.

Жюстин кивнула.

— Все разошлись в разные стороны.

Кольнуло чувство утраты.

— Мы никогда не встретимся?

Пичес тихо засмеялась.

— Обязательно встретимся, детка. Не волнуйся.

Я наклонился вперед и сжал руку Пичес своей.

— Пожалуйста, не забывайте меня. Пусть никто меня не забывает! Я

не хочу пропасть.

Пичес обняла меня.

— Ты один из нас. И всегда будешь одним из нас.

Мне стало страшно.

— Вы думаете, я правда один из вас?

Добродушный смех был мне ответом. Все по очереди обнимают меня.

Я чувствую себя в любви и безопасности.

Я поднимаю глаза к потолку. Его нет. Звезды подмигивают, как

светлячки. Воздух прохладен и пахнет эвкалиптом. Я сажусь к очагу.

Там тепло и приятно.

— А где Тереза? — спрашиваю я.

На этом я проснулся.

— Милая, проснись. Пожалуйста, — я тормошу Терезу.

Она поднимает голову.

— Что, Джесс?

— Мне снился удивительный сон.

Тереза потирала глаза.

— Я был в очень старом домике в лесу. Там были Пичес, Жюстин и

Жоржетта. И Рокко сидел рядом.

Я не знал, как описать то, что я пережил.

— Это был дом, понимаешь? Я был одним из них.

Тереза потрясла головой.

— О чем для тебя этот сон, милый?

Я растирал сигарету между пальцами от волнения.

— Он про меня. Про то, что я с детства был другим. Я всегда боялся

быть другим. Но во сне я им был. И мне было хорошо, и рядом были

люди, каждый был другим. Как я.

Тереза кивала.

— Ты говорил, что это чувство пришло к тебе, когда ты впервые

появился в нашем баре.

Я задумался.

— Да. Похоже. Но во сне это не было об ориентации. Скорее о гендере.

Всю жизнь я доказывал, что имею право считаться женщиной, а во сне

это не было нужно. Во сне я не был женщиной.

Луна осветила неодобрительное выражение лица Терезы.

— Ты был мужчиной?

Я покачал головой.

— Нет. Это трудно объяснить. Я не был ни женщиной, ни мужчиной, и

мне это нравилось.

Тереза не отвечала.

— Что-то меняется, Джесс.

— Да. Что ты думаешь?

Тереза ткнула меня подушкой.

— Что надо лечь спать.

Какого бы ответа я ни ждал от Терезы, его не было. Но трудно

отмахнуться от такого разговора, как будто его не было.

**

К концу лета к нам зашли Эдвин и Грант. Джен заскочила позже с

пакетами. Джен и ее новая подруга Кети выглядели странно, как будто

поссорились.

— Чертов кризис, — сообщила Грант. — Надо менять внешность или

умрем от голода. Кети принесла парики и косметику. В универмагах есть

работа. Я не знаю, как ты, а мне бы пригодилось. Пока заводы стоят.

Кети и Тереза вышли на кухню.

Четыре стоун-буча в женских париках. Как на Хэллоуин, только страшнее

и грустнее. Парики смотрелись, как седла на коровах.

Грант надела свой и велела попробовать мне. Эдвин качала головой, поднимая для меня зеркало.

Я бросил парик на пол.

— Я еще больше похож на он-она, чем с прической из зализанных назад

волос.

— Дело твое, — рявкнула Грант.

— Отвали, Грант! — крикнул в ответ я. — Думаешь, только тебе

страшно?

Грант уставилась на меня.

— Что если меня выселят за неуплату?

Мне не хотелось ругаться.

— Слушай, Грант, если хочешь, вперед. Но меня никто не возьмет на

работу в этом гребаном парике, поверь. И косметика не поможет. Мне

понадобится надеть ведро на голову, чтобы скрыть собственную

природу.

Джен встала и вышла, не говоря ни слова. Эд вышла на кухню сказать

Кети, что Джен ушла. Грант и я обменялись недобрым рукопожатием.

— Милая, — сказал я Терезе, — ты не против, чтобы мы с Эд и Грант

поискали Джен, а потом выпили по парочке пива?

Я знал, что она не в восторге от этой идеи. Но Кети была совсем не в

духе, так что пришлось согласиться.

**

Мы вчетвером уселись за столик одного из баров Вест-сайда. Народу

почти не было. Джен, Грант, Эдвин и я не переглядывались. Мы

пялились на пивные бутылки в поисках ответов.

— Мне снятся странные сны, — сказал я. — Вчера приснился кошмар.

Что-то гонится за мной к обрыву. Мне страшно от погони и я не знаю, чего ждать впереди. Поэтому решаю прыгнуть, чтобы никто меня не

догнал.

— И к чему это? — спросила Грант.

— Сама знаешь, — сказал я.

Грант пожала плечами.

— Я знаю такие сны. Но не знаю, к чему они снятся.

Я посмотрел на Эд. Она знала, о чем я говорю. Я был уверен.

— Я думаю о Рокко, — сказал я.

Джен вздохнула и кивнула. Она ковыряла этикетку пива на бутылке.

— Я понимаю, о чем ты.

Я кивнул.

— Я все думаю, может, это выход?

Эд отводила взгляд. Грант кивнул.

— Признаться, я и сама думаю об этом. Ты знаешь Джинни? Она

сменила пол и зовет себя Джимми.

Эдвин уставилась на Грант.

— Он просил называть в мужском роде, помнишь? Мы обещали.

Джен поставила бутылку на стол.

— Но я не такая. Джимми считал себя мужчиной с детства. Я не

мужчина.

Грант наклонилась к ней.

— А почему ты так думаешь? Мы же и не обычные женщины, верно?

Эдвин покачала головой.

— Я не знаю, кто я.

Я положил руку ей на плечо.

— Ты мой друг.

Эд заржала.

— Круто! Хватит, чтобы оплатить квартиру.

Я двинул ее по плечу.

— Отвали.

Грант пошел заказать еще выпивки на круг. Джен вышла в туалет. Я

наблюдал, как она открывает дверь женской кабинки. Женщины не

кричали, мужчины не вмешивались. Все было в порядке.

Эд ткнула меня в плечо.

— Ну прости!

— Сколько мы с тобой дружим, Эд? — спросил я. Она опустила глаза. —

Ты мне ничего не рассказываешь. Ты же знаешь, со мной можно

поделиться.

Эд пожала плечами.

— Мне стыдно.

— Стыдно что-то делать или просто стыдно?

Грант вернулась за столик с четырьмя бутылками пива. Джен тоже

вернулась. Эд терла глаза.

— Что такое? — спросила Грант.

Я посмотрел на Эд.

— Стыдиться нечего, — сказал я.

Эд кивнула.

— Ага.

— Это всех волнует, не только тебя, — напомнил я. — Если не друзьям, то кому рассказать?

Эд вздохнула.

— Я знаю, что нужно поговорить об этом.

— Мне кто-нибудь объяснит, в чем дело? — потребовала Грант.

Эд вздохнула.

— Начала колоть мужские гормоны. Мне их достает один парень.

— Боже мой, — сказал Грант. — Откуда ты все знаешь, Джесс?

Я пожал плечами.

— По голосу слышно. Немного изменился. Плюс, уж мне-то не знать. Я

тоже думаю.

Грант стучала по столу кулаком в такт музыке из автомата.

— Эд, мне нужен доктор. Скажи, как его зовут! Я еще ничего не решила, но мне нужно иметь варианты под рукой. Понимаешь?

Эд кивнула.

Я тоже стукнул по столу.

— Вот бы поговорить с Рокко. Кто знает, где он?

Все покачали головой.

— Что происходит после гормонов? Если перестанешь их принимать, снова станешь бучом? Где точка невозврата?

Грант грустно улыбалась.

— Я смотрела одно кино. Главный герой смертельно болен. Его

заморозили. В будущем, когда нашли вакцину, его разморозили и

вылечили. Вот только он никак не мог привыкнуть к тому, что вокруг

будущее. Не мог вписаться.

Я старался не плакать.

— Мы не смертельно больные.

Джен кивнула.

— Может, в будущем не будет таких, как мы. Может, мы пережиток

прошлого. — Джен говорила тише. — Сестра зовет в Орлеан. У них

молочная ферма. Но просит приезжать без друзей и подруг. Без Кети. Не

хотят, чтобы дети видели извращенцев. — Джен стукнула кулаком по

столу. — Мне сорок пять, а младшая сестра говорит со мной, как будто

она моя мать. Это неправильно. Нет в этом ничего правильного.

Я кивнул.

— Что ты будешь делать?

Она пожала плечами.

— Не знаю.

Джен обняла меня.

— Все считают, что я старый буч, всё знаю и всем могу давать советы.

Но мне самой так хочется прийти к кому-нибудь за советами. Вот бы буч

Ро была жива. Она бы сказала, что делать.

Я грустно улыбался.

— Может, и нет, Джен. Может, никто не знает, что делать.

Грант выпрямилась.

— Я куплю ящик пива и буду смотреть телек. Пойдете со мной?

Я покачал головой. Грант и Джен ушли. Эд надевала куртку.

— Эй, — окрикнул ее я. — Поговорим? Если ты молчишь сейчас, ты

скоро взорвешься. Мне это тоже нужно. Мне страшно, Эд.

Эд закусила губу и уставилась на пол.

— Помнишь, я тебе давала книгу?

Я испугался, что она проверяет меня. Книга — отличный подарок, но я ее

не читал.

— Дюбуа?

Эд кивнула.

— Я там обвела один абзац. Ношу его в портмоне. Прочитай. Я бы

лучше и сама не сказала.

Я стоял так близко, что чувствовал запах ее кожи и аромат волос.

— Эд, — шепнул я. — Я не хочу потерять тебя. Я тебя люблю.

Эд оттолкнула меня.

— Мне пора, — сказала она. — Я позвоню.

— Эд, а как фамилия того доктора?

Эд вздохнула и написала адрес с фамилией на салфетке.

— Удачи.

Я толкнул ее плечом.

— Спасибо! Пригодится.

**

Зря я так долго пропадал в баре. Я вернулся домой навеселе и был

уверен, что Тереза уже спит. Но она сидела на диване в темноте.

Я не заметил ее и подпрыгнул, услышав тихий голос.

— Где ты был?

Что-то в голосе было невероятно жутким.

Я сел на диван. Мне хотелось обнять ее, но я понимал, что она

сердится. Через некоторое время она подвинулась ко мне и

облокотилась на мое плечо. Стало понятно, что она не сердится, а

грустит.

— Прости, дорогая, — сказал я. — Я думал только о себе. Мне жаль, что

я задержался.

Она кивнула.

— Где ты пропадал?

Я долго молчал в ответ. Я был пьян, меня обуревали сомнения.

— Я знаю, где я был, но не знаю, куда иду.

Это всё, на что меня хватило.

Она посмотрела на меня, пытаясь получить дополнительную

информацию. Не уверен, что она нашла то, что искала, но через пару

минут она погладила меня по голове.

— Помнишь про буча Эл и Жаклин?

Она поморщилась.

— Тереза, мне не по себе.

Она посмотрела на меня, спокойная и взволнованная одновременно.

— Мы говорили весь вечер с Джен, Грантом и Эд.

— Это заметно, — улыбнулась Тереза. — О чем вы говорили?

— Милая, я не могу больше быть он-она. Я пытаюсь пробить стену

головой, ничего не выходит.

Тереза обняла меня. Она молчала.

— Мы говорили о гормонах. О тестостероне. Может, я смогу сойти за

мужчину и получить честную работу.

Я ждал ответа от Терезы. Она ровно и глубоко дышала. Я погладил ее

плечо, чувствуя напряженные мышцы.

— Милая, нам нужно поговорить, — сказал я.

Она посидела в тишине рядом со мной. Поднялась и ушла спать, не

проронив ни единого словечка.

**

Мы не говорили об этом снова. Мы вообще мало о чем говорили. Иногда

вспыхивали небольшие ссоры, бытовые взрывы, из которых могли

вылиться крупные разборки.

Если я не подпускал ее к себе в постели, Тереза знала, как найти

подход. Но теперь я закрылся совсем, превратившись в гигантский

обломок гранита, и меня нужно было доставать, отламывая куски.

Тереза вместо этого затевала ссоры. Это не помогало. Я пережидал у

себя в камне.

— Поговори со мной! — кричала она.

— Я смотрю телек! — врал я.

Она вставала между мной и телевизором:

— Ты не говоришь со мной.

Я театрально вздыхал.

— Теперь ТЫ хочешь поговорить. Ну хорошо, давай поговорим.

Мой голос был ровным и бесцветным. Я закрывался в себе, громко

хлопая дверью.

— Нет, спасибо, — выбегала из комнаты Тереза.

Я продолжал смотреть телевизор. Она хлопала дверью ванной. Теперь

закрыты обе двери.

Я выключил ящик и закурил в темноте. Мой камень исчез, оставив

ощущение уязвимости и наготы. Теперь, когда Тереза отказалась от

попыток помириться, она была мне очень нужна.

Мне стало страшно. Возможно, между нами уже всё было кончено, я

просто не понимаю. Я пошел к ванной. Она открыла и вышла. Мы

обнялись.

— Прости, милая, — сказал я. — Мне трудно выйти из состояния, в

которое я сам себя загоняю.

Тереза крепко обнимала меня.

— Я знаю, Джесс. Прости меня тоже.

У кого-то по радио передавали Марвина Гэя.

— Знаешь, чего бы мне хотелось? — спросил я. — Чтобы у нас был гей-

бар, где можно потанцевать, как раньше.

Тереза вздохнула.

— В университете есть лесбийские вечеринки с танцами. Хорошо бы

пойти туда. Хорошо бы пойти туда, где нам рады.

Мы обнялись и танцевали прямо здесь. Тереза чуть отстранилась, взялась пальцем за мой ремень и потянула меня в спальню.

«Продолжим?» — пропела она.

Мы ругались, мирились и занимались любовью.

Порочный круг.

**

— Ты — тоже женщина! — крикнула Тереза за завтраком. Она

оттолкнула тарелку. Наш завтрак обеспечивала ее временная работа.

— Вовсе нет! — крикнул я в ответ. — Я он-она! Это совсем другое.

Тереза стукнула по столу в гневе.

— Это омерзительное слово. Оно унижает личность.

Я наклонился.

— Неправда. Бучей выходного дня никто не зовет «он-она». Это значит, что мы особенные. Мы другие. Мы… не лесбиянки.

Тереза нахмурилась.

— А что плохого в лесбиянках?

Я пожал плечами.

— Ничего. Раньше мне не приходилось говорить этого слова. Когда его

произносишь ты, звучит нормально. Но у меня получается как-то пошло.

Сложное слово.

Тереза улыбнулась мне.

— Милая, — тон моего голоса изменился. — Нужно что-то решать. Я

борюсь с собой и защищаюсь всю жизнь. Я устал. Возможно, это мой

единственный шанс выжить. Другого я не вижу.

Тереза выпрямилась в своем кресле.

— Я женщина, Джесс. Я люблю тебя, потому что ты тоже женщина. Я

выросла, обещав себе, что не выйду за грязного фермера или парня на

заправке. Понимаешь?

Я опустил голову.

— Тебе не нравится, что я буч?

Она улыбнулась.

— Наоборот, мне это очень нравится. Но я не собираюсь быть женой

никакому мужчине, даже если это женщина.

Я посмотрел на свои руки.

— Что мне делать?

Она покачала головой:

— Не знаю.

**

Тереза просила сходить в химчистку и магазин, пока она на работе. Но

как только она вышла из дома, я впал в прострацию. Вышел на задний

двор и опустился на колени у огородика Терезы.

Солнце стояло в зените, а я сидел между помидорами и патиссонами.

Огород был той жизнью Терезы, куда допуска мне не было. Я подумал, что этот квадратный клочок земли — почтовый штемпель, воспоминание

Терезы о родных краях. Почему я не видел, как Тереза сажала помидоры

весной? Сейчас уже и не вспомнить.

Каждый овощ имеет верное время для посадки. Сколько времени он

проводит под землей, пока не наберется сил! Я думал о том, как много

мелочей неподконтрольны садовнику: от погоды до вредителей.

Звук шагов Терезы. Я услышал их и почувствовал панику. Уже вторая

половина дня.

Я вспомнил, как находил ее в огородике ранним летом, вспотевшую и

раскрасневшуюся под солнцем. Я укладывал ее на траву, ложился сам и

целовал, пока она не зарычит от удовольствия.

— Джесс? — голос Терезы ворвался в мои мысли. — Чего сидишь на

огороде?

Я вздохнул.

— Думаю.

— Ходил в химчистку? В магазин? — спросила она.

Я покачал головой.

— С утра сидишь?

Я кивнул.

— Вот черт, Джесс, — пробормотала Тереза, удаляясь. — Мне бы не

помешала помощь по дому.

**

Мы с Эд сидели в баре, наблюдая за кучкой парней.

— На что это похоже, Эд? — настаивал я.

Она пожала плечами.

— Ничего особенного. Пока не очень заметно.

Ее голос стал ниже. На подбородке появились тонкие волоски.

— Тебя принимают за мужчину?

Эд покачала головой.

— Похоже, меня теперь не принимают ни за мужчину, ни за женщину.

Люди видят нечто среднее. Ощущеньице так себе. Хочется, чтобы это

поскорее прошло. И я стала просто мужчиной.

— Но Эд, нас всегда принимали за полу-мужчин, полу-женщин.

— Ну да. А теперь они не знают точно, кто я, и это сводит их с ума. Я

говорю, Джесс, если не будет изменений, я больше не выдержу. Я

удвоила дозу гормонов, чтобы ускорить перемены.

Я положил руку ей на плечо. Двое мужчин тут же обернулись и

посмотрели в нашу сторону. Я убрал руку.

— Что думает Дарлин?

Эд медленно повернулась ко мне. Глубина ее печали напугала меня.

— Мы не говорим об этом, — сказала Эд.

Я грустно покачал головой:

— Как же так? Как не говорить о таких важных вещах? Хотя погоди, о

чем это я? Мы с Терезой тоже не говорим.

Мы с Эд помолчали, вцепившись каждый в свою бутылку с пивом. Мне

было чуть легче с ней рядом, но бар начали наводнять мужчины. Пора

уходить.

— Знаешь, что самое неприятное? — сказал я, собираясь выходить. —

Не то, что мы не говорим. Что я понятия не имею, что хотел бы сказать.

**

Когда я вернулся домой, Тереза уже спала. Я прильнул к ее телу.

— Тереза, — прошептал я. — Я столько всего хочу сказать тебе. Не

знаю, с чего начать.

Она вздохнула во сне.

— Меня в любой момент могут избить до смерти, при этом моя жизнь как

будто не имеет значения. Иногда ты целуешь меня на прощание, а я

злюсь, потому что ты уверена, что я точно вернусь. А я прощаюсь

каждый день будто насовсем.

Я закусил губу.

— Мне кажется, я ничего не значу. Когда ты любишь меня, всё наоборот.

Но я боюсь потерять тебя. Что будет, если ты уйдешь?

Я плакал, но плакал тихо, чтобы не разбудить ее.

— Прости за глупости и мудацкое поведение. Я так люблю тебя. Может

быть, слишком сильно люблю. Пожалуйста, не уходи от меня, милая. Я

не переживу.

Тереза проснулась и повернулась ко мне. Я вытер слезы. Она потрогала

мое лицо рукой.

— Джесс? Плачешь? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Нет, милая, — я погладил ее по волосам и поцеловал в щеку. —

Засыпай.

**

Я пересаживал хлорофитум на кухне. Тереза стояла в дверях.

— Возьми большой горшок под раковиной, — посоветовала она.

Я покачал головой.

— Лучше растет, когда корням тесно. Чем неудобнее, тем эффективнее.

Тереза подошла и обняла меня.

— Похож на тебя, правда?

Я молчал. Тереза посмотрела мне в глаза. Я смотрел в пол.

— Что случилось, милый?

Я пожал плечами.

— Я бесчувственный. Иногда ты спрашиваешь, как я себя чувствую, а я

не знаю, что ответить. Может, я никак себя не чувствую.

Тереза помолчала. Она положила голову мне на плечо и прижалась ко

мне.

— Садись, милый, — сказала она тихо.

Она подвинула свой стул ближе.

— Конечно, у тебя есть чувства, дорогой. Ты лучше других чувствуешь

чужие волнения.

Взяла меня за руку.

— В твоем сердце столько всего, что иногда я боюсь: вдруг оно

разорвется? В нем же нет подушки безопасности. Ты чувствуешь гнев.

Ты чувствуешь ярость. Иногда — унижение. Это чуть ли не самое

трудное для того, кто умеет так тонко чувствовать. Я думаю, эти чувства

всплывают чаще других.

Мне было трудно слушать. Стало жарко, закружилась голова. Тереза

обняла и поцеловала в щеку:

— Тише, любимый.

Я оттолкнул ее.

— Может у меня нет обычных чувств. Какие бывают у обычных людей.

То, как я рос, должно повлиять на мою внутреннюю жизнь. Может, я

правда хлорофитум: эмоции скрючены, и я расту лучше.

Тереза улыбалась, слушая меня.

— Возможно, поэтому ты так мягок к чужим чувствам. Иногда ты видишь

людей насквозь. Иногда ты видишь меня насквозь.

Я вздохнул:

— От чувств столько проблем.

Тереза улыбалась.

— Ты относишься к чужим чувствам с большим вниманием, чем к своим.

К своим тебе трудно относиться так же внимательно, это больно. Только

не оставляй меня одну.

Я нахмурился:

— В каком смысле?

— В таком, — сказала Тереза, — что у меня тоже есть чувства насчет

того, что происходит между нами. Мне не с кем поговорить об этом, если

ты молчишь. Помнишь, в прошлом году мы пошли тебе за костюмом?

Я сморщился от боли и отвернулся от воспоминания.

— Джесс, — Тереза погладила меня по спине. — Это был ад. Я там тоже

была, ты в курсе? Нас обоих унизили. Мы вернулись домой, и мне не с

кем было поделиться, кроме тебя. Но тебе было плохо, и я знала, что

пройдут дни или даже недели, пока ты вернешься. Ты был очень нужен

мне тогда.

Я смотрел вниз.

— Иногда мне кажется, что мне нечего тебе дать. Я бы хотел тебе дать

всё, но у меня ничего нет. Ты сильная, бережешь наши отношения, мы

движемся вперед. Всё, что я умею, — это любить тебя.

Тереза взяла меня за руку.

— Люби меня, Джесс. Пожалуйста, иногда выслушивай меня.

— Я пытался объяснить тебе недавно, что это меня нужно выслушать, —

пожал плечами я. — Мне трудно избежать перемен, а ты не хочешь о них

говорить.

Тереза вздохнула.

— Я — фэм, Джесс. Я хочу быть с бучом. Я становлюсь частью

освободительного движения. Это две разные «я», и я стараюсь понять, как я могу быть этими людьми одновременно. Мой мир рушится. Он

расширяется.

— Круто, — фыркнул я. — Мой только рушится. Но гормоны могут всё

изменить. Если получится, мой мир тоже расширится.

Тереза покачала головой.

— Я не готова быть с мужчиной, Джесс. Я не смогу.

— Я останусь бучом, — уговаривал я. — Даже на гормонах.

Мне не удалось сдержаться, и я выпалил то, о чем давно боялся

сказать, но много думал:

— Может, так даже будет лучше. Тебе будет проще. Легче.

Тереза откинулась на стуле. Её взгляд похолодел.

— Джесс, я надеваю шпильки и крашусь, чтобы идти с тобой по улице

плечо к плечу. Это моя жизнь, и я достаточно сильна, чтобы любить того, кого хочу. Не отнимай у меня этого права.

Мой подбородок задрожал.

— А что насчет того, чтобы не отнимать того, кого я люблю? Что мне

делать, Тереза?

Она обняла меня.

— Я не знаю, Джесс. Я больше ничего не знаю.