Перевод

домой. Тони пела «Roll me over in the clover», Бетти запихивала ее в

машину. Я упал на заднее сиденье и вырубился.

— А ну вставай, — дергала Бетти. Мы приехали. Она старалась

поднять Тони и занести в дом.

— Не усложняй мне жизнь, — буркнула мне Бетти. Я вылез из машины

и помог ей внести Тони в спальню на втором этаже.

— Спи на диване, — разрешила Бетти.

— Кто это? — ругалась Тони. — Твой новый буч?

— Ты сама пригласила парня домой, помнишь? — увещевала ее Бетти.

Я свернулся на диване, стараясь быть незаметным. Через некоторое

время Бетти вышла из спальни и бросила мне одеяло.

— Я посплю и свалю завтра, — пообещал я.

— Все в порядке, — сказала она устало. — Не парься, все будет

хорошо.

Я поверил.

Лежа в темноте, я думал, насколько я одинок. Никакой школы, никаких

предков — если они не станут меня преследовать. Нахлынуло

тошнотворное воспоминание о футбольном поле. Я даже не успел

спросить, где в доме туалет.

Мне хотелось оказаться в гостях у Эл и Джеки. Вот бы проснуться в их

квартире! Я бы рассказал про футбольное поле. Смог бы? Возможно,

мне было бы трудно поделиться даже с Джеки или Эл. Слишком

стыдно.

Перед тем, как провалиться в сон, я дал себе две клятвы. Никогда

больше не носить платье. И никогда не попадать в лапы насильников, чего бы это мне не стоило.

Выяснилось, что сдержать получится только одну.

Глава 5

— Чем тебя порадовать? — спросила Мэг, протирая барную стойку. У

меня появились новые знакомые. Я стал завсегдатаем Аббы.

— Мэг, мне бы пива.

— Лады. Сейчас будет.

Я уселся рядом с Эдвиной.

— Эд! Угостить пивом?

— Ну да, — засмеялась она, — почему бы и нет?

Пятничный вечер. В кармане зарплата. Гораздо лучше, чем раньше.

— А я? — подала голос буч Джен.

— И моему старшему братцу пиво, Мэг.

— Поосторожнее с выражениями, — сказала Джен.

На мое плечо легла чья-то рука. Судя по длине ярко-красных ногтей: Пичес. — Здравствуй, детка, — поцеловала меня в ухо.

Я почувствовал, как радость переполняет меня. — И для Пичес что-

нибудь, будь добра, — крикнул я.

— Ты сегодня подозрительный добрый, — сказала Пичес. — Девчонка

хорошая попалась или что?

Я покраснел. Она нащупала больное место.

— А у меня всё хорошо. И работа, и байк, и друзья.

Эд присвистнула:

— Байк?

— Да! — крикнул я. — Да, да! Тони продала старый Нортон. Мы ходили

с ней на парковку в воскресенье, и я катался, пока она не психанула.

Ушла домой без меня.

Эд улыбнулась: — Большой байк, — и ударила меня кулаком в плечо.

— Знаешь, что я сделал вчера, когда окончательно поверил, что он

мой? Прыгнул на байк и проехал триста км в одну сторону и триста

обратно.

Все понимающе хмыкнули. Я кивнул.

— Мир изменился. Это свобода. Это счастье. Я обожаю этот байк. В

смысле, я реально его люблю. Я люблю этот гребаный байк так сильно, что даже не могу рассказать вам, до какой степени я его люблю!

Все бучи, у которых были байки, кивнули. Джен и Эд снова хлопнули

меня по плечу.

— Жизнь налаживается, парень. Я рад за тебя, — сказала Джен. —

Мэг, налей-ка юному Марлону Брандо.

Кольцо работает!

— Мстители уже начались? — спросил я.

Мэг покачала головой.

— Еще пятнадцать минут. Жду не дождусь нового наряда Дайаны Ригг!

Я вздохнул:

— Надеюсь, кожаный комбинезон. Я в нее влюбляюсь!

Мэг рассмеялась:

— Занимай очередь.

Бар наполнялся. Молодой человек, которого я раньше здесь не видел, зашел и заказал джин-тоник. Мэг выполнила заказ, и появился парень

постарше с полицейским значком. Копы вбегали в бар по одному.

Ловили на живца.

— Вы только что обслужили несовершеннолетнего. Леди и

джентельмены, прошу отвлечься от ваших напитков. Приготовьте

паспорта для проверки. Это полиция.

Джен и Эдвин схватили меня за рубашку и вытащили через заднюю

дверь.

— Давай-давай отсюда! — кричали они.

Я неумело забрался на мотоцикл. Копы окружили меня. Ноги не

держали. Байк не заводился.

— Гони! — вопили Джен и Эд.

Два копа подходили ближе. Один держал руку на кобуре.

— Слезай с байка.

— Ну же, — колдовал я с зажиганием.

Мне удалось завести байк с ноги, с трудом отжать сцепление и

выкатиться с парковки.

Добравшись до квартиры Тони и Бетти, я застучал в дверь. Бетти

выглянула:

— Чего стряслось?

— Бар! Облава!

— Успокойся, — Тони положила руку мне на плечо. — Выдохни и

расскажи спокойно, что произошло.

Я сбивчиво объяснил.

— Как мы узнаем, что случилось с ними?

— Скоро узнаем. Позвонит телефон, — сказала Бетти.

Телефон позвонил. Бетти слушала.

— Никого не загребли, кроме Мэг, — сказала она. — Бучей Джен и Эд

потрепали.

Я потер лоб рукой.

— Сильно?

Она пожала плечами. Я чувствовал себя виноватым.

— Думаю, им досталось из-за меня.

Бетти села к кухонному столу и уронила лицо в ладони.

Тони пошел к холодильнику.

— Будешь пиво?

— Не, спасибо, — сказал я.

— Ладно.

Страх вернулся перед сном. Но главный ужас пришел к полуночи, и я

проснулся, обливаясь потом.

Мне приснилась та самая облава в Тифке. Теперь я вырос как раз на

тот самый десяток сантиметров. В следующий раз возраст не спасет

меня. Страх клокотал у меня в глотке.

Это случится со мной. Я знал. Но я не мог ничего изменить, особенно —

себя. Я как будто правил лодкой, держа курс на скалы, зная, что меня

ждет, но не мог свернуть.

Я скучал по Эл. Мне бы хотелось, чтобы Жаклин подоткнула мне

одеяло, поцеловала в лоб и сказала, что все будет хорошо.

**

Владелец Аббы погряз в долгах.

Несколько лет назад ему запретили оптовые закупки, и он таскал пиво

в чемодане. В попытке спасти бизнес он объявил бар местом, куда

можно заходить геям, что позволило повысить цены на алкоголь.

Мы были выгодной и покорной целевой аудиторией. Обычно нас

обслуживал только один клуб в городе. Другие владельцы хотели

включиться в бизнес, но владелец Аббы жадничал. На него навели

копов, и бар закрыли.

Новый открылся ближе к Тендерлойну, в центре Буффало. Он

назывался Малибу, нам можно было приходить после джазового шоу в

час ночи.

Бар держали криминальные бароны, но за барной стойкой стояла

лесбиянка. Наш человек. Ее звали Герт. Она просила называть ее

тетушка Герти, но это звучало странно. Мы выбрали ей прозвище Куки, печенька.

В новом клубе были плюсы (большая танцплощадка) и минусы (всего

один выход). Зато среди плюсов оказался бильярдный стол. Мы с Эд

резались до восхода солнца.

Эд коротала ночь за бильярдом в баре, потому что ждала Дарлин.

Дарлин танцевала неподалеку в баре на Чиппева-стрит. В отеле через

квартал от Малибу работали множество девушек по вызову — и

женского, и мужского пола. На рассвете они сдавали смену и

набивались в Малибу. Этот бар не закрывался никогда.

Почему-то Эд не появлялась в баре по выходным. Чем была занята ее

жизнь, кроме завода и Малибу?

— Эд, — сказал я одним утром. — Где ты бываешь в выходные?

Она не отрывалась от бильярдного стола:

— В другом клубе.

Я был сбит с толку. Насколько я знал, всегда был открыт только один

клуб.

— Это в каком?

— В Ист-Сайде, — она натирала мелком кий.

— Негритянский клуб?

— Черный, — сказала она, выбрала сложный шар и загнала его в лузу.

— Он называется черный клуб.

Я переваривал новую информацию, пока Эд готовилась к следующему

шару. — Черт, — рявкнула она, когда промазала.

— Он отличается от нашего? — спросил я, обходя бильярдный стол по

кругу.

— И да, и нет, — Эд не была настроена говорить.

Я пожал плечами и прицелился в дальний угол. Шар пошел криво. Эд

улыбнулась и утешительно хлопнула меня по спине. У меня было

столько вопросов, но я не знал, как их задать.

Эдвин загнала восьмерку по ошибке.

— Вот дрянь, — зашипела она. — Дрянь!

Она посмотрела на меня.

— Чего?

Я пожал плечами.

— Слушай, — сказала она. — Я весь день на заводе с белыми бучами.

Мне нравится приходить сюда и расслабляться с вами. Но мне хорошо

и со своими, понимаешь? Кроме того, мы бы с Дарлин давно

разбежались, если бы я тусовалась только в Ист-Сайде.

Я потряс головой. Было непонятно.

— Дарлин не волнуется, если я жду ее здесь. А если я торчу в своем

клубе, скажем, появляется лишний соблазн.

— Ты голодная?

— Не, чувак, я просто человек, — она напряглась.

— В смысле, ты поесть не хочешь?

Она врезала мне по плечу.

— Пошли.

В ресторане мы встретили Дарлин и других девушек. Они были на

взводе, обсуждая драку, которую затеял один из клиентов.

— Эд, ты думаешь, я смогу пойти с тобой как-нибудь? Я не знаю, можно ли об этом спрашивать.

Эд выглядела так, как будто ее поймали с поличным.

— Ты хочешь в мой клуб?

— Я не знаю, Эд. Мы же друзья.

Она пожала плечами.

— И?

— Этим утром я понял, что не очень хорошо тебя знаю. Наверное, мне

хотелось бы побывать на твоей стороне.

Дарлин тянула Эд за рукав: — Детка, ты бы видела! Мы набили ему

задницу. Он просил прощения!

— Надо подумать, — сказала Эд.

— Ясно. Я не обижаюсь.

**

Эд больше не было видно в Малибу. Я спросил у Грант, и она

объяснила: Эд сердится, потому что расизм проявляется у

большинства белых. Это особенно заметно после убийства в Нью-

Йорке Малькольма Икс, борца за права человека.

Мне хотелось позвонить Эд, но Мэг отговорила. Бучи с автомобильного

завода сказали ей: Эд закатывает истерику, оставьте ее в покое. Мне

казалось, что помощь друзей пригодилась бы любому, но к совету

старых бучей стоило прислушаться.

Весной я наткнулся на Эд в какой-то забегаловке. Я так обрадовался

ей, что бросился обнимать. Она бросила на меня подозрительный

взгляд, как будто мы увиделись впервые. Я думал, что она злилась на

меня и остальных. Однако, чуть помедлив, она обняла меня.

Рядом с ней я почувствовал себя дома.

Эд вернулась в Малибу.

**

Однажды она сказала: — Я подумала над твоим вопросом.

Я сразу же понял, о чем она. Возьмет ли она меня в клуб.

— Я все еще не уверена, стоит ли тебя вести в обычный день, понимаешь? Но в субботу особый вечер: годовщина одной пары, одна

из них — цветная, другая — белая. Так что если хочешь…

Я хотел. Мы решили ехать на машине Эд.

Она забрала меня из дома вечером в субботу. Мы ехали в тишине.

— Волнуешься? — спросила она.

Я кивнул.

Она покачала головой.

— Может, зря мы это затеяли.

— Нет, — сказал я. — Ты не понимаешь. Я всегда волнуюсь перед тем, как зайти в новый клуб. Всегда. У тебя бывает такое?

— Нет, — ответила Эд. — Или да. Не знаю.

— А сейчас волнуешься? Ведешь белого буча в черный клуб.

— Есть немного, — она посмотрела в зеркало заднего вида, остановилась на светофоре и протянула мне сигарету.

— Знаешь, ты мне нравишься, — подбодрила меня Эд.

— Ты мне тоже нравишься, Эд. Правда.

Я понял, что хоть и бывал близок со школьными друзьями, никогда не

попадал в закоулки Ист-Сайда.

— Буффало как будто делится на две части. Получается два города.

Думаю, белые редко попадают на эту сторону.

Эд засмеялась и кивнула.

— Расистский раскол Буффало. Приехали.

— А где клуб?

— Сейчас увидишь, — Эд остановила машину в соседнем переулке.

Мы подошли к невзрачной двери, Эд постучала. На нас посмотрели

через глазок. Дверь открылась, а вместе с ней на улицу выкатилась

музыка.

Бар был забит до отказа. Бучи подходили к Эд, жали руку, обнимали

за плечи. Она показывала на меня и что-то говорила, перекрикивая

музыку. Несколько женщин позвали нас к столику. Пожали мне руку.

Эд заказала нам пиво, мы сели.

— Дейзи положила глаз на тебя! — крикнула мне Эд. — Она напротив, в голубом платье.

Я улыбнулся Дейзи. Она отвела взгляд, но потом снова посмотрела мне

в глаза. Через несколько минут что-то сказала подруге и встала. На ее

ногах мерцали голубые шпильки под цвет платья. Уверенным шагом

она подошла к нашему столику.

— Бог к тебе милостив, подруга, — завопила Эд. Я встал навстречу

Дейзи, она тянула меня на танцплощадку. Эдвин схватила за другую

руку и прорычала: — Еще волнуешься?

— Уже получше, — рявкнул я через плечо.

**

— Ха! — говорила Эд, выходя из клуба. — Уже получше! —

передразнила меня, смеясь, и пихнула в плечо. — Тебе повезло, что

бывшей девушки Дэйзи не было. Она бы тебя отдубасила, наставила

белых шишек в черном клубе.

Нас прервали. Ее дернули за плечо и развернули. Меня ударили в

спину. Я обернулся и увидел открытые двери автозака. Два копа

бессовестно тыкали нас дубинками.

— К стенке, крошки.

Нас привели в переулок. Эд успокоительно положила руку мне на

плечо.

— Не распускать руки, бучара, — рявкнул коп и прижал ее к стене.

Я все еще чувствовал теплоту ее руки, даже когда мое лицо прижали к

кирпичной стене.

— Ноги на ширине плеч. Пошире, — второй коп дернул меня за волосы, пиная по ногам тяжелыми ботинками. Достал у меня из кармана

кошелек и открыл.

Я глянул на Эд. Коп досматривал ее, проводя руками по бедрам чуть

медленнее, чем следовало. Он тоже достал кошелек у нее из кармана, вынул деньги и сунул себе.

— Лицом к стене, — рявкнул мой коп. Его рот был в миллиметрах от

моего уха.

Второй начал вопить на Эд.

— Считаешь себя мужиком? А? Думаешь, ты сможешь выстоять как

мужик? Что это у тебя? — он разорвал пуговицы на рубашке и стащил

эластичный бинт. Бандаж Эд болтался на талии, коп схватил ее за

грудь.

— Убери свои лапы! — крикнул я.

— Замолчи, гребаная извращенка, — мой коп схватил меня за голову и

стукнул о стену со всей силы. Перед глазами закружились

разноцветные пятна.

Мы с Эд переглянулись. Казалось, у нас куча времени, чтобы

договориться. Бывает, говорили старые бучи, что лучше вытерпеть

издевательства копов, чтобы они спустили пар и отстали. А иногда в

настоящей опасности твои жизнь и здоровье, и стоит принять бой.

Выбор не из легких.

Не успели копы глазом моргнуть, как мы с Эд решили драться. Каждый

из нас схватил ближайшего противника. В какой-то момент мне даже

показалось, что мы побеждаем. Я била своего по ногам, Эд

прицелилась другому в пах и врезала по голове кулаком.

Мой исхитрился и ткнул меня дубинкой в солнечное сплетение. Я

сползал по стене, не в состоянии дышать. Я услышал треск: это

дубинка опустилась Эд на голову. Меня стошнило. Копы принялись

избивать нас и делали это так долго, что сквозь боль мне пришел

вопрос, не устали ли они. Рядом с переулком послышались голоса.

— Уходим, — сказал один коп другому.

Эд и я лежали без движения. Я видел ботинки копа рядом со своим

лицом. — Чертова предательница, — сплюнул он и отвесил ботинком

по ребрам в качестве пунктуационного знака.

Следующее, что я помню, был уже дневной свет. Тротуар под моей

щекой холоден и груб. Эд лежала рядом, ее лица не было видно. Я

протянул руку, но мои пальцы не дотягивались до нее. Рука

плюхнулась в лужу крови у головы Эд.

— Эд, — прошептал я. — Пожалуйста, пожалуйста, не умирай!

— А? — промычала она.

— Нам надо валить, Эд.

— Лады, — сказала она. — Подгоняй машину.

— Не смеши меня, — ответил я. — Я еле дышу.

Я снова отключился.

**

Потом Дарлин рассказала, что нас подобрала добрая семья по дороге в

церковь. Они позвали прохожих на подмогу и оттащили нас с Эд к себе

домой. Не стали звонить в скорую, потому что боялись, что у нас могут

быть проблемы.

Когда Эдвин пришла в себя, то сказала им телефон Дарлин, и друзья

приехали за нами. Дарлин возилась с нами целую неделю, пока мы

приходили в себя.

— Где Эд? Как она? — я спросил, придя в себя.

— Она спросила то же самое, — ответила Дарлин. — Жива. Оба живы, гребаные дураки.

Никто из нас не пошел к врачу, чтобы не загреметь в полицию. Когда

мы смогли сидеть и ходить, сидели днем в гостиной, пока Дарлин

спала. Диван был раскладной, и нам хватало места с комфортом

смотреть дурацкие телешоу.

**

Эд дала мне «Бюллетень или пуля» Малькольма Икс. Посоветовала

прочесть Уильяма Дюбуа и Джеймса Болдуина. Но тогда из-за ноющей

головной боли мы еле справлялись с чтением газеты. Весь день

лежали на диване и смотрели телек.

Эд дали оплачиваемый отпуск, а меня уволили из типографии.

Когда мы с Эд зашли в Малибу месяц спустя, кто-то выдернул вилку

музыкального автомата из сети. Все кинулись нас обнимать.

— Эй-эй, понежнее! — мы кричали, отступая к дверям.

— Что-то мне это напоминает, — сказал я, когда лицо Эд было в

сантиметрах от моего лица. У нас были одинаковые шрамы над правой

бровью.

После той драки я распрощался с уверенностью в себе. Боль меж

ребрами мешала дышать и напоминала о уязвимости человеческого

тела.

Облокотившись на столик, я смотрел, как танцуют мои друзья. Было

приятно оказаться дома. Пичес присела рядом, обняла за плечи и

приложилась долгим поцелуем к моей щеке.

Куки предложила поработать в Малибу вышибалой. Я взялся за ребра

и вздрогнул. Она разрешила выйти официантом в смену, пока не

подлечусь. А деньги мне были нужны.

**

Я смотрел на Жюстин, сногсшибательную дрэг-квин, собиравшую

деньги в банку от растворимого кофе от столика к столику. Подойдя к

нам с Пичес, принялась считать собранное. — Ты можешь не

скидываться, милый.

— Что это?

— Это на новый костюм, — ответила она, складывая мятые купюры в

стопку.

— Чей новый костюм?

— Твой, милый. Нельзя же вести дрэг-шоу «Экстравагантные ночи

Монте-Карло» в обносках, верно? — закатила глаза Жюстин.

Я не понимал.

— Мы поведем тебя по магазинам, — объяснила Пичес. — Через месяц

тебе придется вести наше дрэг-шоу.

— Я так и сказала! — обиделась Жюстин.

— Но я не умею ничего вести.

— Не волнуйся, милый, — засмеялась Жюстин. — От тебя не требуется

быть звездой.

Пичес расправила широкие плечи.

— Звезды — это мы!

— Но тебе придется выглядеть бо-жес-твен-но! — помахала стопкой

купюр перед моим лицом Жюстин.

**

Я слышал, что в магазине Клейнхана отказывали в обслуживании

бучам и фэмам. На этот раз у них не было выбора. Продавцам

пришлось помочь трем настоящим королевам выбирать один костюм.

— Нет, — высказалась Жюстин. — Нам нужен ведущий, а не

гробовщик.

— Природные тона, — Жоржетта взяла мое лицо в ладони и заглянула

в глаза. — Ему к лицу.

— Не-не-не, — сказала Пичес. — Вот оно!

Она держала в руках темно-синий габардиновый костюм.

— Да, — выдохнула Жюстин, когда я вышел из примерочной. — Да!

— Милый, ты меня заводишь, — сообщила Жоржетта.

Пичес дергала за лацканы. — Да! Да! Да!

— Мы берем, — сообщила не очень радостному продавцу Жоржетта. —

Подшейте парню. Должно выглядеть шикарно!

Продавец схватил рулетку и начал измерять меня, нанося мелом

пометки так, чтобы почти не прикасаться к телу. Наконец он

выпрямился. — Заберете через неделю.

— Мы заберем сегодня, — объявила Жоржетта. — Погуляем по

магазину, посмотрим другие вещи.

— Очень сомневаюсь, — буркнул продавец. — Приходите через два

часа. Дайте спокойно поработать.

— Будем через час, милый, — Жюстин мяукнула через плечо, удаляясь.

— Я уже соскучилась, — Жоржетта послала продавцу воздушный

поцелуй.

— Пойдем, — помахала мне Пичес. — Наша очередь.

**

Мы направились в соседний магазин. Целью моих спутниц была секция

женского белья.

Я с ужасом посмотрел на них.

— Мне надо в туалет. Я хочу потерпеть, но не могу.

Жюстин погладила меня по щеке:

— Жаль, милый.

Пичес выпрямилась во весь свой рост:

— Мы пойдем с тобой.

— Нет, — воспротивился я, — Тогда нас всех загребут.

Мочевой пузырь ныл. Нужно было раньше об этом подумать. Я

вздохнул и открыл дверь в женскую уборную.

Женщины освежали макияж перед зеркалом. Одна глянула на меня и

закрутила колпачок губной помады.

— Это парень или девушка? — спросила вторую, пока я шел мимо.

Вторая женщина повернулась ко мне.

— Это женский туалет, — сообщила она.

— Я в курсе, — кивнул я и закрыл за собой дверь кабинки. Их смех

снаружи резал меня ножом.

— А вдруг это мужчина? Надо позвать охрану и проверить.

Я закончил свои дела и застегнул брюки. Было страшно. Однако

тревога могла оказаться ложной. Позвали ли охрану? Я вышел из

кабинки только после того, как они ушли.

— Ты как, милый? — спросила Жюстин. Я кивнул.

Она улыбнулась:

— Эти девочки постарели на десять лет.

Я улыбнулся через силу:

— Они никогда бы не позволили себе издеваться над парнем. Я

боялся, что они позовут охрану. Это я теперь старше на десять лет.

— Пошли, — Пичес тянула за рукав. — Время для женского шоппинга.

**

Меня вели по отделу нижнего белья.

— Что думаешь? — Жоржетта держала в руках красную шелковую

ночнушку.

— Черную, — сказал я. — Бери черную с кружевом.

— Ого, у парня есть вкус! — ответила она.

Пичес вздохнула.

— Забавно, но когда я увидела тебя в костюме, довольного и

счастливого, я вспомнила, как меня заставляли покупать новый

костюм для воскресной службы. Если я и мечтала о новой одежде, то

совсем не о костюм. Вот что я тебе скажу. Я мечтала о чем-то другом, стильном, красивом, на тоненьких лямочках. И покороче, — она

провела пальцами по корсажу. — Я была балериной в брючном

костюме.

Жоржетта хмыкнула.

— Скорее уж феечкой.

Пичес отвернулась и утащила меня.

**

Мы вернулись за костюмом через час. Он был готов.

— У нас остались деньги на рубашку и галстук, — вычислила

Жоржетта.

Жюстин взяла в руки бледно-голубую рубашку. Нежная, она была

красивее всех рубашек моего отца. Пуговки — небесно-голубые с

белыми воронками, как облачка. Пичес и Жоржетта выбрали галстук

винного цвета.

Продавцы выглядели так, как будто у всех разом разболелась голова.

Пусть лучше у них, чем у нас.

— Я не могу выразить, насколько я вам благодарен, — сказал я моим

спутницам.

— Можешь, конечно. Выберешь меня победительницей дрэг-шоу.

— Ничего подобного, я симпатичнее.

— Не смеши мои тапочки.

Я поднял руки: — Погодите! Вы не говорили мне, что надо будет еще и

судить.

— Ну, милый, — улыбнулась Жюстин, — это еще через месяц. Не

волнуйся, красавчик.

**

Месяц пролетел быстро. Я игнорировал советы о том, как нужно вести

шоу, поскольку они все противоречили друг другу. Перед шоу я даже

специально немного опоздал.

Сидя на парковке верхом на Нортоне, я закурил.

— Детка, где же ты? — появилась Пичес, раскачиваясь из стороны в

сторону на шпильках по гравию.

— Иду, — я наступил на сигарету. — Сейчас буду.

Все уставились на меня, когда я вошел в бар.

— Так бы и съела тебя, — расправила мне лацканы Пичес.

Жоржетта приложила руки к груди. — Кажется, я влюбилась!

— Говорит она после каждого минета, — пробурчала Жюстин.

Куки прошлась по программе со мной. Я от волнения грыз ноготь на

большом пальце. Всю жизнь я мечтал быть невидимкой. Что я буду

делать на сцене в лучах софитов?

Когда я поднялся туда, в первую секунду стало темно. Потом свет упал

на меня, и я уже не смог видеть зрителей.

— Пой! Пой! Пой! — скандировал один из бучей.

— Похож ли я на Берта Паркса? — спросил я в микрофон и, чтобы

доказать обратное, затянул дурным голосом: «А вот и онааа, разносторонняяааа».

Зрители разочарованно загудели.

— Слушайте, ребята, у нас сегодня серьезное дело, — я воззвал к их

совести.

— Никакое не серьезное! Это дрэг-шоу, — крикнули из толпы.

— Ага, — сказал я. — И это серьезно.

Вдруг я понял, что хочу сказать.

— Всю жизнь нам говорили, что мы живем неправильно.

В толпе гудели: соглашались.

— А это наш дом. Мы — семья.

Зрители принялись аплодировать.

— Черт, этот парень прав! — крикнула одна из дрэг-квин за кулисами.

— Сегодня мы празднуем себя. То, какими мы являемся. Это не просто

нормально, это прекрасно! Покажите нашим шикарным сестрам, участницам шоу, что мы любим и уважаем их.

Толпа заревела в согласии. Жюстин и Пичес выскочили на сцену, чтобы поцеловать меня.

Я полистал карточки, на которых Куки подготовила мне текст.

— Мы ждем на сцене мисс Дайану Росс с песней «Остановись во имя

любви».

Музыка нарастала, и я отошел от микрофона. Платье Пичес блестело в

пламени софитов. Вот от кого перехватывает дыхание.

— Остановись во имя любви! — она схватила меня за галстук, не

прекращая петь. — Пока мое сердце еще не разбито.

Ее губы были близко к моим. Я вздохнул, зачарованный

представлением.

Ее проводили громом аплодисментов.

— Дайте парню полотенце, — крикнули из толпы, когда я вытер пот со

лба тыльной стороной руки.

— Встречайте мисс Барбару Льюис с песней «Привет, незнакомец»!

Жюстин прошла мимо меня, медленно, уверенно, впитывая шпильки в

пол, пока музыка раскачивалась.

— Привет, незнакомец, — положила она мне руку на плечо. — Давно

не виделись!

Мне нравилось то, что происходило.

Следующим был Букер, парень Жоржетты. Я никогда не видел Букера

в платье. И даже теперь я думал о нем как о мужчине, а не о дрэг-квин.

Букер тоже пел «Остановись во имя любви».

Жоржетта подглядывала из-за кулис.

— Представляешь, — поделилась она, — живешь себе с мужчиной, а

потом оказывается, что он берет погонять твою помаду и не

возвращает. Я хихикнул.

— О боже мой! Малышка в беде.

Лямочка на платье Букера ползла вниз каждый раз, когда он поднимал

руку на слове «Остановись!». Это выглядело бы мило, но он стеснялся

и подтягивал ее.

— А ну помоги, — отправила меня на сцену Жоржетта.

Я передал Жоржетте микрофон и вышел к Букеру. Встал на колено

перед ним и сделал вид, что он поет для меня. Обошел его со спины и

страстно стащил лямочку, прошептав «Оставь!». Поцеловал его в

плечо, Букер театрально оттолкнул меня, допевая «Пока мое сердце

еще не разбито». Толпа бушевала от радости. Ей нравилась экспрессия

Букера.

Никто не заметил, как замигала красная лампочка.

Музыка утихла. Все возмущенно заворчали. Полиция оказалась в

клубе. Я поднял руку, заслоняя свет софитов, бьющий прямо в глаза, но все равно не увидел, что происходит. Я слышал крики, звуки

падения столов со стульями. Я помнил, что дверь в клубе только одна, сбежать не получится. Мне все еще было шестнадцать, я считался

несовершеннолетним.

Я аккуратно снял новый синий пиджак и сложил его на пианино. Мне

пришла мысль снять галстук. Разумеется, это бы не помогло. К тому

же, галстук добавлял мне уверенности, что бы меня ни было впереди.

Я закатал рукава и спрыгнул со сцены. Коп с готовностью надел на

меня наручники. Другой коп приложил руку к всхлипывающему Букеру.

Автозак, конечно, подогнали прямо ко входу. Копы вели себя грубее

обычного. Некоторые дрэг-квин шутили, чтобы подбодрить друг друга.

Я ехал в тишине.

Нас посадили в одну широкую тюремную камеру. Мои руки распухли от

наручников и замерзли, были пережаты вены, и кровь почти не

доходила до пальцев. Я ждал. Два копа открыли нашу дверь. Они

смеялись и болтали. Я не слушал.

— Ждешь гребаного приглашения? А ну быстро! — крикнул один из

них.

— Давай, Джесс, — дразнил меня другой. — Улыбнись на камеру. Ты

же у нас красотка, верно?

Они сделали снимки. Один из копов расслабил узел моего галстука и

дернул новую голубую рубашку. Пуговки-облачка покатились на пол.

Грудь раскрылась. Мои руки были скованы за спиной. Я прислонился к

стене.

— Ты ей не нравишься, Гари, — сказал второй коп. — Может, я ей

понравлюсь.

Он подошел. У меня дрожали колени. На его значке было написано

«лейтенант Мелрони». Он заметил, что я смотрю на его фамилию, и

дал мне пощечину. Его руки зажали мое лицо в тиски.

— Отсоси у меня, — сказал он негромко.

В комнате звенела тишина. Я не двигался. Все молчали. Я понадеялся, что этот момент будет длиться вечно, но он прошел. Мелрони указывал

на ширинку.

— Отсоси у меня, бучара.

Кто-то двинул мне под коленку дубинкой. Колени подогнулись, скорее

от страха, чем от боли. Мелрони схватил меня за воротник рубашки и

потащил к стальному унитазу. В воде болталось дерьмо, которое

забыли смыть.

— Выбирай, упрямая тварь. Или я, или мое дерьмо.

Мне было страшно. Я не мог ни говорить, ни двигаться.

В первый раз, когда он окунул меня в унитаз головой, я успел

задержать дыхание. Во второй раз он держал меня вниз головой так

долго, что я непроизвольно открыл рот и с ужасом натолкнулся языком

на кусок дерьма. Когда Мелрони поднял меня за шиворот, меня

тошнило. Меня тошнило прямо на него.

— Фу, дрянь, заберите ее, — завопили копы. Я лежал на полу без сил.

— Ну уж нет, — сказал Мелрони. — Приковать ее к столу.

Они подняли меня и бросили на спину. Руки заломили наверх и

прикрепили наручники к столу. Один из копов стаскивал с меня брюки, а я старался унять рвотные спазмы, чтобы не задохнуться насмерть, когда снова накатит, а повернуться набок я не смогу.

— Прикинь, у нее даже трусы боксеры, — сообщил один коп другому.

— Вот уроды.

Я смотрел в потолок. Большая желтая лампочка горела в объятиях

металлической сетки. Свет напоминал бесконечные вестерны, которые

крутили по телеку, который мы смотрели после переезда на север.

Когда кто-то погибал в пустыне, на экране светило такое же желтое

гигантское солнце: вся красота пустыни в одном цвете. Я смотрел на

потолок, чтобы не сойти с ума. Я уговаривал себя, что нахожусь не

здесь.

Я стоял в пустыне. Небо было залито цветом. Каждый оттенок

разливался бесконечно: лососевый, розовый, лавандовый. Запах

шалфея дурманил голову. Я услышал крик беркута раньше, чем увидел

его. Этот крик будто вырывался из моего горла. Мне хотелось лететь с

беркутом, но я слишком прочно стоял на земле. Горы приближались ко

мне. Я шел к ним в поисках священного места, но что-то меня

удерживало.

— Вот дерьмо, — сплюнул Мелрони. — Переверни ее, дырка слишком

широкая.

— Ха, лейтенант, как же так выходит: лесбиянки не спят с мужиками, а

дырки у них широкие?

— Спроси свою жену, — отрезал Мелрони. Копы заржали.

Я запаниковал. Мне нужно было вернуться в пустыню, но вход в то

пространство куда-то уплывал. Взрыв боли в моем теле

катапультировал меня обратно.

Я стоял в пустыне. На этот раз вокруг лежал снег. Небо было затянуто

облаками. Кажется, приближалась гроза. Давление воздуха трудно

было переносить, даже дышать было нелегко. Вдалеке я снова

услышал крик беркута. Небо потемнело и слилось с горами. Ветер рвал

мне волосы.

Я закрыл глаза и повернулся к небу лицом. Наконец по щекам полился

дождь.

Глава 6

Кольца не было.

Напоминала о нем только боль в пальцах, они были поцарапаны.

Наверное, копы стащили кольцо, когда на мне были наручники, потому

что от них пальцы отекли и снять что-либо с них было нелегко.

Кольца не было. Я сидел в квартире и смотрел в окно. Трудно было

вспомнить, давно ли я встал.

Жюстин и Пичес принесли залог. Я помню, как они сказали: обвинений

не было предъявлено. Жюстин хотела посидеть со мной, но я попросил

ее уйти. Мне хотелось побыть в одиночестве.

Первым делом залез в ванну. Оперся затылком о бортик и постарался

расслабиться. Вода порозовела, а потом покраснела. Из паха вытекали

ярко-красные ручьи. Меня затошнило: всплыло ощущение дерьма во

рту. Я выскочил из ванны и успел к унитазу вовремя.

Теперь стало спокойно. Я ничего не чувствовал. Но даже сквозь эту

благословенную тишину было жаль кольца, которое могло бы защитить

меня и поделиться мудростью веков. Кольца не было. Надежды не

осталось. Кольца не было.

Бетти постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа. Бросила

взгляд на жареную курицу, которую принесла вчера. Я не тронул ни

кусочка.

Она была слишком похожа на человеческие конечности, я не смог

заставить себя откусить ни кусочка. Я подавил желание снова рвануть

в туалет.

— Я принесла яблочный пирог, — сказала Бетти. В руках у нее был

желтый ситец. — Решила сшить тебе занавески, ты не против?

Я жил без занавесок уже полгода. Я кивнул. Бетти принялась

примерять и подшивать. Время от времени она бросала на меня

внимательный взгляд. Наверное, она шила несколько часов, но когда

она встала прогладить их утюгом, мне показалось, что прошло

несколько секунд.

Занавески выглядели отлично. Но у меня не было сил двигаться и

улыбаться.

Бетти села рядом:

— Тебе надо поесть.

Я устало закатил глаза, показывая, что услышал ее.

Она уже было подошла к двери, но оглянулась.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — Ты не думаешь, что тебя можно

понять. Ты не думаешь, что другие так себя чувствовали. Но я тебя

понимаю.

Я покачал головой.

Она не понимала.

Бетти вернулась и опустилась на колени. Я грустно посмотрел на нее и

в ее глазах вдруг увидел свое отражение. По венам побежало

электричество. Я с ужасом и удивлением глянул на нее снова.

Бетти кивнула и положила руку мне на колено.

— Я тебя понимаю, — она встала, чтобы уйти. — Понимаю.

Я не двигался.

Темнота завладела комнатой. В дверь снова постучали. Я подумал о

том, что не готов к гостям.

Пичес вошла в умопомрачительном платье.

— Самое идиотское свидание в моейжизни, — сообщила она и ушла на

кухню.

Оттуда она вернулась с двумя банками ванильного мороженого на

полкило каждая. Из банок торчали ложки. Пичес села рядом и

протянула мне мою порцию. Мороженое оказалось таким сладким и

холодным, что на моих глазах появились слезы.

Пичес взлохматила мои волосы. Я подумал о том, как выглядит мир, укрытый сугробами, мерцающий во тьме. Тихий и недвижный.

Укутанный снегом.

Таким сейчас был мой мир. Я хотел бы суметь рассказать об этом

Пичес или Бетти, но голос подводил меня.

— Ты боишься спать, да, детка? — Пичес говорила очень нежно. —

Мисс Пичес рядом. Ты уснешь в моих объятьях, и я никому не позволю

сделать тебе больно.

Она исчезла в спальне. Потом вернулась и отвела меня в кровать. Она

поменяла постельное белье: теперь оно было свежим и душистым. Она

уложила меня, как ребенка, и прилегла рядом. Меня снова затошнило, но она притянула меня к себе. Мои губы уткнулись в ее грудь. —

Разбарабахало на гормонах, зато всё настоящее и мое, — она

поцеловала мои волосы.

Пичес нежно бормотала какую-то песенку. Я наконец уснул.

**

Эдвин принесла тот самый синий пиджак. Нашла подходящие брюки в

грязном белье в моей ванной и отнесла весь костюм в химчистку.

Когда я не появился в Малибу в пятницу, за мной пришли все сразу: Эд, Жоржетта и Пичес.

Куки бросила в меня полотенцем и велела возвращаться к работе. Я

так и сделал, но ни с кем не говорил в течение нескольких недель. Не

чувствовал ни холода, ни тепла. Мир держался на расстоянии.

Одним вечером посетитель махнул мне и велел унести картошку фри

на кухню. Он сказал, что она остыла. Я пошел к Куки. Она была занята.

Я вернулся с тарелкой к посетителю и извинился. Он поднял стакан

воды и вылил все на картошку.

— Остыла! — сказал он.

Потом открыл чемодан, достал оттуда живую змею и повесил себе на

шею. Откусил уголок стакана и принялся жевать.

— Остыла, — повторил он.

— Куки! — завопил я и побежал на кухню. — Картошку фри! Срочно!

Она крикнула, что занята.

— Срочно!!!

Посетитель оставил мне приличные чаевые.

— Ты его не узнал? — Букер зашелся от смеха. Все хихикали. — Это ж

Человек-бритва. Он выступает в соседнем клубе.

Я бросил полотенце.

— Работенка у меня так себе.

Понемногу я начал улыбаться.

— Чего смешного? — за мной стояла Тони. Я хотел объяснить, но она

была в такой ярости, что я замолчал.

— Чего смешного? — настаивала Тони.

Один из бучей старался ее утихомирить:

— Тони, забей.

Она отмахнулась и пошла на меня.

— Юморишь?

— Ты чего, Тони, — сказал я беспокойно.

В бар вошли девушки по вызову, я решил подойти к ним и

поздороваться, но Тони преградила мне путь.

— Ты считаешь, что я ничего не знаю? Водишь близкую дружбу с моей

женщиной?

В баре затаили дыхание.

Я одеревенел.

— Тони, ты о чем?

— Считаешь, что я не в курсе?

Бетти направилась к Тони, но Энжи, одна из девушек по вызову, остановила ее.

— Пойдем поговорим, трусливый ублюдок, — Тони сплюнула.

У меня не было никакого желания драться с Тони, поэтому я вышел с

целью поговорить. Все с любопытством шли следом.

— Тони, — позвал я ее.

— Заткнись и дерись, ублюдок. Нападай первым, трусливый ты сукин

сын.

— Тони, — сказал я. — Если хочешь, можешь меня ударить. Если тебе

нужно, я не против. Зачем мне тебя бить? Ты всегда помогала мне. Ты

знаешь, что я никогда не обижу ни тебя, ни Бетти.

Я поймал извиняющийся взгляд Бетти.

— Не смей пялиться на мою женщину! — заревела Тони.

— Тони, послушай меня. Я перед тобой не виноват.

— Вали из моего дома! — крикнула она. Ее штормило. — Выметайся!

Энжи подошла ко мне. — Пойдем, детка. — Она потянула меня за руку.

— Тут уже ничего не сделаешь.

Она привела меня в бар.

Грант и Эдвин помогли упаковать мои вещи.

— Вот черт, — сказал я. — Я по-прежнему помещаюсь в две

наволочки. Можно на байке довезти.

Когда я вернулся в бар, то снова сел к барной стойке.

Энжи присела рядом.

— Тебе нужно место для ночлега?

Я отрицательно покачал головой.

— Слушай, — она погладила меня по руке. — Я устала, мне нужно идти

домой и выспаться. Тебе тоже. Я не имею в виду ничего особенного.

— Ты работала всю ночь? — спросил я.

Энжи устало посмотрела на меня:

— Ага.

— Тогда почему ты считаешь, что я захочу с тобой переспать?

Энжи поставила бокал с виски и засмеялась.

— Завтрак за мой счет.

**

— Скажи, — спросила Энжи, намазывая масло на тост. — Без шуток.

Почему ты не стал драться? Потому что Тони — друг? Или было

страшно?

Я покачал головой.

— Тони не мой лучший друг. Но она очень мне помогла, когда это было

нужно. Я не хотел с ней драться. Она напилась и была не в себе.

Энжи подмигнула мне.

— У вас с Бетти что-то есть?

Я покачал головой.

— В такое не играю.

Она смотрела, как я разбивал скорлупу вареных яиц.

— Сколько тебе, детка?

— А сколько было тебе в моем возрасте? — я начинал уставать.

Она оперлась на спинку кресла.

— Улицы добавляют седых волос, верно, малыш?

— Я не малыш, — буркнул я.

— Прости, — сказала она извиняющимся тоном. — Я понимаю, что ты

не малыш.

Я зевнул и потер глаза.

Она засмеялась:

— Заставляю тебя сидеть допоздна?

У кассы остановилась девушка по вызову постарше.

Энжи сказала:

— Когда я была маленькой, мы с матерью и отчимом поехали в

ресторан. Там я увидела женщину, очень похожую на эту.

— Она прекрасна, — сказал я.

Энжи посмотрела на меня с удивлением.

— Нашему бучу по вкусу женщины с трудным характером?

Я улыбнулся и поддел яичницу вилкой.

— Мой отчим, — продолжила рассказ Энжи, — сказал: «Вот грязная, похотливая шлюха». Она молча заплатила по счету. Все в ресторане

слышали. А она сделала вид, что не слышала. Заплатила, взяла

зубочистку и медленно вышла за дверь. «Вот такой я хочу быть», —

решила я.

Я кивнул и тоже поделился историей:

— Однажды, лет в четырнадцать, я увидел одного человека. Это был

он-она.

Энжи слушала, оперевшись на локоток.

— Дело было давно. Родители таскали меня по магазинам. Знаешь, под Рождество везде куча народу. И вдруг стало невероятно тихо.

Кассы перестали выбивать чеки. Никто не двигался. Все смотрели на

ювелирный отдел. Там была парочка: он-она и фэм. Они просто

смотрели на кольца, понимаешь?

Энжи выпрямилась и вздохнула.

— Все пялились на них. Давление было такое, что они вылетели из

магазина, как пробки из бутылки. Я хотел бежать за ними и умолять

взять меня с собой. Было понятно, что через десять лет таким же буду

и я.

Энжи покачала головой.

— Трудно, когда знаешь, к чему все идет, верно?

— Ага, — подтвердил я, — едешь по односторонней улице, а на тебя

несется грузовик.

Она вздрогнула.

— Пойдем. Нам обоим нужно выспаться.

**

Квартира Энжи куда больше напоминала дом, чем та, где я жил до

этого.

— Мне нравится материал кухонных занавесок. Как он называется?

— Муслин.

Она достала две бутылки из холодильника.

— Эта квартира очень скоро освободится. Очень скоро. Понимаешь?

Я кивнул.

— Завтра?

— Может, даже скорее.

Я допил пиво, закурил и положил пачку сигарет на стол.

Энжи вынула одну и села напротив.

— У меня скоро будут проблемы.

Я кивнул.

— Так что можешь тут пожить. Это дешево.

— Знаешь, — сказал я. — Я даже не знаю, как заполнять бумажки на

квартплату. Никогда не жил один.

Энжи положила руку на мое плечо.

— Я дам тебе один взрослый совет. Необязательно ему следовать. Но

я все равно скажу. Найди работу на заводе, чтобы не маячить всю

жизнь в барах. В Тендерлойн мы ходим по лезвию бритвы, ясно?

Заводы тоже непростая территория, но там ты найдешь работу, встанешь плечом к плечу с другими бучами, заведешь девушку.

Я пожал плечами.

— Наверное, пора мне вырасти.

Энжи улыбнулась.

— Нет, детка. Не нужно расти. Я выросла, или даже постарела, в

первую ночь, когда меня загребли. Мне было тринадцать. Коп

требовал, чтобы я сделала минет, и до крови избил меня, когда этого

не произошло. А я просто не знала, о чем он говорит. Я делала минет

до него, но не знала, как он называется.

Я встал и придвинулся к раковине. Казалось, меня снова стошнит.

Энжи встала и положила руки мне на плечи.

— Прости, дурацкая история.

Я не мог повернуться к ней лицом.

— Детка, давай, садись, — уговаривала она. — Все в порядке. Все в

порядке?

Я неубедительно улыбнулся. Она провела рукой по моим волосам.

— Похоже, что нет.

Она сказала это вслух, и от облегчения я заплакал. Она прижала меня

к груди.

— Хочешь поговорить?

Я покачал головой.

— Ну и ладно, — прошептала она. — Это нормально. Но ты имей в

виду, иногда полезно и поговорить.

Я хотел вырваться, но она крепко держала меня.

— Может, фэмам легче говорить между собой, чем бучам?

Я пожал плечами. Она загнала меня в угол.

— Кто сделал это, детка? Копы?

Она внимательно наблюдала за моим лицом.

— Кто еще? — сделала она вывод.

— Ох, детка, ты тоже уже старенький, — она обнимала меня и крепко

прижимала. Я расслабился и уткнулся в ее шею.

— Давай-ка садись, — она поставила мне кухонный стол.

— Я в порядке.

— Угу. Я тебе не буч. Ты разве не говоришь по душам со своей

девушкой?

— У меня нет девушки, — запротестовал я.

Энжи не ожидала такого ответа. Мне было приятно, что она удивилась.

Она улыбнулась.

— Ты когда-нибудь говорил по душам с девушкой?

Меня пришпилили, как бабочку. Я молчал.

— У тебя никогда не было девушки?

Я опустил взгляд.

— Как этому красавчику удалось ускользнуть от толпы голодных

женщин? — веселилась она. — Сколько же раз ты попадал в лапы

копов?

— Не один раз, — я пожал плечами.

Она кивнула.

— Становится труднее, когда понимаешь, чего ждать, правда?

Я позволил ей заглянуть мне в глаза.

— Малыш, — она села на мои колени. Ее грудь была совсем рядом с

моим лицом. — Малыш, мне очень жаль, что они сделали тебе больно.

Но еще хуже, что тебе не с кем об этом поговорить. Расскажи мне. Всё

будет хорошо.

Она держала меня в теплых объятьях. Я все ей рассказал без слов.

Она дала мне понять, что услышала.

Мои губы прикоснулись к ее груди, из моего горла вырвался звук. Мы

посмотрели друг на друга с удивлением. Ее лицо выглядело странным, как у пойманного в свете фар оленя. В тот момент я понял, что секс —

очень мощная штука.

Энжи потянула меня за волосы так, что моя голова опустилась к ней.

Она была очень близко, и я чувствовал ее тепло. Ворчание рвалось из

моего горла. Энжи улыбалась. Она запрокинула мою голову и легонько

провела ногтями по горлу. Все мое тело ломило.

Она сама меня поцеловала. В детстве мне казалось, что поцелуи

отвратительны. Теперь я начинал понимал, что это не совсем так. То, что делал язык Энжи, пробуждало все мое тело к жизни. Я старался

ухватить ее язык своим.

Вдруг она оторвалась от меня и посмотрела странным взглядом. Мне

стало страшно. Она почувствовала это и улыбнулась. Мои руки

оказались на ее талии, губы нашли ее затвердевшие соски. Она молча

встала и потянула меня в спальню. Она целовала меня, отталкивала, смотрела, снова целовала.

Ее рука спустилась к моей ширинке, я отшатнулся.

— У тебя там ничего нет? — спросила она. Я не понял, что имеется в

виду.

— Все хорошо, — сказала она и отправилась к тумбочке, пробормотав:

— Будь я проклята, если в доме не окажется страпона!

Я понял, что она говорила о фаллоимитаторе. Я пытался вспомнить, что говорила Эл, но на ум ничего полезного не приходило. Все, что

всплыло в памяти, это слова Жаклин: «Этой штуковиной ты можешь

доставить женщине удовольствие. Может быть, это даже окажется

приятнее всего, что она чувствовала в своей жизни. Или может

случиться так, что она будет вспоминать о сексе с тобой как об одном

из самых ужасных опытов в жизни».

— Что такое, детка? — спросила Энжи.

Мы посмотрели на сбрую и фаллоимитатор в ее руках. Лицо Энжи

выражало что-то непонятное для меня.

— Все хорошо, — сказала она. — Иди ко мне. Я все тебе покажу.

Это были самые теплые слова в моей жизни.

Она подошла к радиоприемнику и крутила ручку, пока не наткнулась

на шелковый голос: «Незабываемая» Нэта Кинга Коула. Энжи

вернулась ко мне.

— Потанцуем? Ты знаешь, как сделать мне приятно. Веди меня в

танце, — шептала она мне. — То же самое и в сексе. Я хочу, чтобы ты

медленно танцевал со мной, чтобы ты вел меня. Смотри.

Она отложила страпон, легла на кровать и потянула меня. Я оказался

сверху.

— Слушай музыку. Чувствуешь мои движения? Повторяй за мной.

Я пытался следовать советам. Пришло время учиться новому танцу.

Песня закончилась и началась новая, из фильма с Хамфри Богартом:

«Касабланка». Мы засмеялись, когда услышали «женщине нужен

мужчина, а мужчине нужен друг».

**

Энжи помогла мне расстегнуть рубашку. Футболку она не трогала.

Опустилась на колени и медленно расстегнула брюки, стащила их, но

оставила боксеры. Я с трудом приладил страпон. Энжи уложила меня

на подушку и взяла фаллоимитатор двумя руками. То, как она

дотрагивалась до него, удивительно действовало на меня.

— Я трогаю тебя. Ты чувствуешь? — спросила она с мягкой улыбкой.

Она провела ногтями по моей футболке и бедрам. Ее губы были рядом

с моим членом.

— Если ты планируешь использовать его, — сказала она, — то я хочу, чтобы ты чувствовал, что это часть тебя. Это игра воображения. Очень

приятная.

Она взяла член в рот и стала двигаться по нему вверх и вниз.

После она посмотрела на меня и сказала:

— Теперь твоя очередь.

Энжи лежала на спине, я сражался с ее одеждой. Мои руки были

неловкими, как у подростка. Сначала я ожидал, что ей будет скучно и

стыдно от моей неловкости. Теперь я решил, что в моем отсутствии

опыта наверняка есть своя прелесть. Когда я терялся и падал духом, она вступала и ободряла меня. Когда я попадал под власть эмоций, она

возвращала меня к власти ощущений.

Никакие советы старых бучей не помогли моей уверенности в себе, когда я оказался на коленях у ног Энжи без особого понятия, что

теперь делать.

— Подожди, — сказала она. — Дай мне.

Она помогла поместить член в себя.

— Подожди, — повторила она. — Не дави. Будь нежным. Дай мне

привыкнуть к тебе, а потом начинай двигаться.

Я осторожно лег сверху. Через мгновение ее тело расслабилось. — Да,

— сказала она, и я стал двигаться, следуя за ее движениями. Я понял, что думать и двигаться одновременно трудно, таким образом терялся

весь ритм. Так что я перестал думать.

— Да!

Ей определенно нравилось. Все выходило из-под контроля. Это пугало

меня. Вдруг она закричала и потянула меня за волосы. Я остановился.

Она озадаченно поинтересовалась:

— Зачем ты остановился?

— Я думал, тебе больно.

— Больно? — ее голос потеплел. Она приподнялась и посмотрела мне

в глаза. — Ты раньше… Ты был когда-нибудь с женщиной?

Я покраснел и отвернулся. Я все еще был внутри нее.

— Погоди-ка, — предупредила она. — Вынимай его нежно, осторожно.

Хорошо.

Энжи освободилась, встала и принесла сигареты, спички, пепельницу и

бутылку виски.

— Прости, милый, — сказала она.

Я отвернулся.

— Я не знала, что у тебя никогда не было женщины. Первый раз — это

гигантская ответственность. Все должно быть особенным. Иди сюда.

Она обняла меня. Я лежал в ее объятьях. Пела Билли Холлидей. Мы

чувствовали близость, хотя ничего не происходило. Искра мелькнула в

воздухе.

— Ложись на живот, — сказала она. — Не бойся, я не буду приставать.

Она начала массировать мне плечи через футболку. Я почувствовал

напряжение мышц в ее бедрах и перевернулся. Она осталась сверху. Я

потянулся к ней и поцеловал.

Она дала мне второй шанс.

Получилось лучше.

**

Мы лежали вместе и молчали. Вдруг она засмеялась.

— Это было чудесно. Волшебно.

Это было приятно слышать. Она снова помогла выйти из нее, поцеловала меня и засмеялась.

— Ты замечательный. Знаешь?

Я покраснел, чем рассмешил ее еще сильнее.

— Ты красивая, — сказал я.

Она скорчила гримасу и потянулась за сигаретой.

— Ты зарабатываешь на жизнь своим телом и не веришь, что ты

красивая?

— Как раз поэтому, — горько сказала она. — Если они находят что-то

привлекательным, то кажется, что это нечто уродливое. Понимаешь?

Я не понимал, но кивнул.

— Ты будешь уважать меня утром? — уточнила она.

— Ты выйдешь за меня? — парировал я.

Мы засмеялись и обнялись. Кажется, мы оба говорили всерьез.

Энжи заглянула в мои глаза.

Я заволновался:

— Что?

Она провела рукой по моим волосам.

— Я подумала, что мне тоже хотелось бы доставить тебе

удовольствие. Но ты стоун, верно?

Я опустил глаза. Она взяла меня за подбородок.

— Не стесняйся девушки по вызову, милый. Наша профессия требует

превращения в камень. Просто тебе необязательно навсегда

оставаться стоун. Если найдешь подходящую фэм, которой станешь

доверять в постели, сможешь рассказать ей о том, что тебе нужно, о

том, как к тебе прикасаться. Понимаешь?

Я пожал плечами. Она продолжила.

— Однажды в детстве я увидела детей на площадке. Они сбились в

кучу. Я подошла посмотреть.

Я сел в кровати и слушал.

— Там был большущий жук, и дети тыкали его палкой. Жук

сворачивался в шарик для защиты.

Она фыркнула:

— Меня частенько тыкали палками, как его.

Я поцеловал ее в лоб.

— Приходит время, — сказала она, — и нам уже стыдно позволять

себя трогать. То, что с нами вытворяют, это преступление.

Я пожал плечами.

— Доверься мне, — сказала она. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю.

Перевернись.

Она подняла мою футболку на спине.

— Ничего себе, вся исцарапана. Даже кровь идет. Моя работа?

Я засмеялся.

— Тебе больно?

Я покачал головой.

— Вот это буч, — засмеялась она.

Руки Энжи гладили и массировали плечи. Она провела ногтями по

спине и бокам, ее губы следовали за ногтями. Я сжимал подушку от

смятения. Я знал, ей приятно видеть, как она действует на меня.

Ее рука ползла по моему бедру. Все внутри сжалось.

— Прости, милый. Все хорошо.

Я перевернулся на спину и обнял ее.

— Обычно это я себя веду таким образом, — поделилась она. —

Странно быть с обратной стороны зеркала. Понимаешь?

Я не понимал. Очень хотелось спать.

— Засыпай, малыш, — поняла Энжи. — Здесь безопасно.

— Энжи, — сказал я. — Когда я проснусь, ты будешь здесь?

— Спи, детка, — ответила она.

Глава 7

Пришло время браться за ум. Меня ждала работа на заводе. Бучи

советовали металлургический или автомобильный. Это были бы

хорошие варианты: их профсоюзы за многие годы добились права на

приличную зарплату и социальные льготы.

Эдвин сказала, что профсоюзы важны не только этим. Они давали

ощущение стабильности. Если на заводе не было профсоюза, любая

стычка с коллегой грозила увольнением.

Если на заводе не было профсоюза, тебя могли уволить просто потому, что бригадиру не понравилось твое выражение лица. С помощью

профсоюза он-она получали свою нишу и честно боролись с другими

работниками за выслугу лет.

**

Я ждал подходящей вакансии, разгуливая по агентствам в поисках

временной работы. Ранней осенью меня отправили в смену разгружать

доки на заводе замороженных продуктов. Мое сердце подпрыгнуло, когда я увидел Грант. Она шла в ту же сторону, что и я. Мы пожали

руки.

Разгружать грузовики — тяжелая работа, и порт — это мужская

территория. Хорошо иметь приятеля-буча рядом. Грант не вынимала

руки в перчатках из карманов морского пиджака.

— Брр, — поежилась она. — Мерзну, как сволочь. Пойдем внутрь?

Она не спеша шла мимо станций погрузки. Она не торопилась. Это

выглядело круто.

Водитель грузовика крикнул:

— Он-она по курсу!

Несколько парней глянули в нашу сторону с отвращением.

Смена только начиналась. Было здорово идти медленно, показывая, что мы никого не боимся.

Мы прибыли на рабочий пост. Бригадир осмотрел нас. Грант сняла

перчатку и протянула ему руку. Он посомневался, но все-таки пожал.

Грант заработала немного уважения.

**

После обеда все как будто замерло. Солнце близоруко смотрело с

зимнего неба. Сердитый ветер прилетал с покрытого льдом озера.

Большая фура, которую мы разгружали, закрывала от ветра, но не от

мороза. Нам обещали, что мы разгрузим две фуры за смену. Мы

кивнули, но во мне гнездились сомнения.

Мы работали молча: я, Грант и два парня. Мужчины не разговаривали

ни с нами, ни между собой. В мужской компании мы с Грант старались

смотреть себе под ноги. На практике это оказывалось даже труднее, чем терпеть издевки.

Две коробки замороженной еды в начале смены не казались

тяжелыми. Но через три или четыре часа коробки показались

набитыми камнями. Мышцы жгло и выкручивало. Я ликовал, когда

грузовик опустел. Мне хотелось бежать, чтобы закончить быстрее.

Грант осадила меня взглядом, и я вспомнил, что еще вторая фура

впереди. Она была припаркована неподалеку.

Нам дали передышку минут десять, пока грузовики менялись местами, и мы опять взялись за разгрузку бесконечных рядов с коробками.

Пот лил ручьями. Голова мерзла. Уши горели. Тут я заметил, что у

мужчин, рядом с которыми мы работали, не хватало кусочков ушей.

Отморозили.

На некоторых заводах работали люди, потерявшие пальцы. Здесь, рядом с покрытым льдом озером, люди приносили морозу в жертву

части своего тела. Это пугало меня. Что придется принести в жертву

мне, чтобы остаться в живых?

Я вздрогнул. Грант пихнула меня, чтобы я сфокусировался на задаче.

Она внимательно наблюдала за мной, проверяя, все ли в порядке. Она

не задавала вопросов. Чтобы держать марку в присутствии мужчин, приходилось притворяться, что работа дается нам легко. Я не хотел

показывать даже Грант, насколько я замерз, испуган и устал, а ее

дыхание было ровным.

Смена закончилась. Мы отдали бригадиру бумаги на подпись и

поспешили на парковку. В машине Грант мы молча закурили. Руки

тряслись. Мы проработали почти без перерыва восемь часов. На

ветровое стекло уселись снежинки. Грант завела машину и тихонько

включила радио, пока мы согревались.

— Не так и трудно, — сказал я как бы между прочим. — Правда?

— Ты шутишь? — взвилась она. — Я чуть не померла по дороге.

Я был в шоке:

— Но выглядело всё так, как будто тебе это совершенно нетрудно!

Она засмеялась:

— Шутишь? Единственное, что меня двигало, — ты. Хотелось доказать

тебе, что старый буч вроде меня может посоревноваться с тобой.

Я запнулся. Она понятия не имела, насколько тонкой была соломинка, за которую она держалась всю смену. А потом я залился краской, понимая, что даже сейчас она поддерживает меня.

— Ты молодец, парень, — пихнула она меня в плечо. — Боже, ты видел

уши этих ребят?

Мы докуривали в тишине. Вполне возможно, даже наши мысли

совпадали.

**

Первый день на новой работе был непрост. Новички на заводах

приживались не сразу. Да и зачем заводить дружбу с тем, кто не

справится с нормой выработки и не вернется завтра?

Многим не удавалось проработать девяносто дней, чтобы вступить в

профсоюз. Их увольняли на восемьдесят девятый.

Меня взяли в переплетный цех. Помогли навыки наборщика. В первый

день я быстро выполнил норму машины для нарезки и упаковки. Во

второй день я поубавил пыл. Буду работать слишком быстро —

бригадир повысит норму.

За мной наблюдали все, кому не лень. Это было понятно. В первый

день я намеренно ни на минуту не снимал солнечных очков. Не снимал

джинсовую куртку, застегнутую на все пуговицы.

Заводик был небольшим, но с профсоюзом. Я оказался единственным

он-она. На крупном заводе нас оказалось бы несколько, и мы смогли

бы собрать спортивную команду по бейсболу или боулингу.

Тогда я бы обвязывал грудь эластичным бинтом, вышагивал бы в белой

футболке без куртки и нашел бы себе место в крошечной социальной

группе, вписавшись в заводскую жизнь.

Но даже без бучей на заводе было кое-что хорошее. В обеденный

перерыв я купил газировку в автомате и уселся на рельсы со своим

сэндвичем. Мюриель, пожилая индианка, предложила мне половинку

яблока. Я принял подарок и поблагодарил ее. Каждое утро после этого

Мюриель угощала меня кофе из ее термоса. Все внимательно

наблюдали.

Я полюбил утренние минуты, мое время до заводского гудка. Только

тикание часов напоминало, что скоро придется встать к конвейеру.

Каждый выползал из кровати пораньше, чтобы оказаться здесь за

пятнадцать минут до начала смены. Мы пили кофе и завтракали, болтали и смеялись.

Мы разговаривали и за работой. Платили за наши руки, голова была на

свободе. Это злило надсмотрщиков. Если мы забывались и хохотали, бригадир бил по верстаку здоровенной трубой: «Не отвлекайтесь!».

Мы опускали глаза и старались сдержать смех. Мы сердились. Думаю, бригадир чувствовал наши злобные взгляды. Грубость была его

рабочим инструментом.

У нас были разные жизни. Мы родились в разных местах. Наши семьи

были разными: религия, история и даже национальность.

Половина женщин на конвейере были из лиги ирокезов, в которую

входят шесть индейских наций. Большинство оказались из мохоки

(народ кремня) и сенека (народ великого холма). Нас сближала

тяжелая работа.

Мы беспокоились друг о друге, вовремя задавали вопросы о домашних

делах и здоровье. Говорили о культурных различиях, любимой еде, неловких моментах.

Бригадиры старались расшатать каждую крепко сбитую группу

работников. Делалось это по-разному: пускали сплетню, открыто

врали, подозревали непристойности, грубо шутили. Нас было не

разлить водой. Конвейер спаял нашу группу воедино.

За несколько недель я стал своим. Со мной шутили, меня забрасывали

вопросами. Отличия заметили, но схожесть оказалась важнее. Мы

работали, разговаривали, слушали.

И пели.

**

С утренним гудком в нас просыпалось уныние. Мы ползли в очередь к

заводским воротам. Размещались на конвейеру друг за другом, рядом.

Первые минуты проходили в вязкой тишине. Потом одна из индианок

запевала. Эти песни стоили того, чтобы их петь и слышать! Радостные

песни. Я чувствовал радость, даже не зная точных слов.

Я внимательно слушал, стараясь понять, о чем пели. Иногда после

песни кто-нибудь объяснял, о чем она, для какого времени года или к

какому празднику.

Я очень полюбил одну такую песню. Вечерами ловил себя на том, что

насвистываю ее мотив. Однажды неожиданно стал подпевать на

работе. Женщины сделали вид, что ничего не произошло, но их лица

потеплели, и они чуть повысили голос, чтобы я пел во всю силу.

Я очень ждал утренних песен. Некоторые не-индианки тоже пели. Это

были чудесные моменты.

**

Мюриель пригласила меня на воскресную вечеринку.

Получить от нее приглашение было очень приятно. Я согласился.

Там оказались мои коллеги, белые и цветные. Наша дружба стала нам

очень дорога, и будних дней не хватало, чтобы наговориться. Я

приходил каждое воскресенье и подсел на жареный хлеб с кукурузной

похлебкой.

Пару раз меня вытаскивали танцевать в круг. Хотя в моем сердце

всегда был жар, он никогда не доходил до пяток. Танцевать было

странно. Я — стоун-буч, и я хорошо понимал, как это выглядит.

Я познакомился с Ивонн, дочерью Мюриель, и страшно влюбился. Она

работала на заводе в офисе. Все знали, что она встречается с

главарем местной банды. Но мы все равно поглядывали друг на друга

на воскресных встречах.

Для меня все было ясно. Сходиться с Ивонн ближе не стоит, даже если

мы нравимся друг другу.

Старые бучи рассказывали разные истории. Парни подбивали какую-

нибудь девушку переспать с он-она и потом разболтать об этом. Буч

сразу же вылетал с работы, пунцовый от стыда. Девушке тоже

приходилось уходить, все и над ней издевались.

Сначала я подозревал Ивонн в подобной авантюре, но она была

слишком мила. Однажды она рассказала, что ее парень мечтает

понаблюдать, как мы с ней занимаемся любовью. После этого было

очень трудно перестать думать об Ивонн.

**

Перед рождеством коллеги завалились в бар опрокинуть по кружечке

пива. На улице бушевала метель. Мы пили и смеялись. Когда пришло

время ехать домой, машины оказались завалены сугробами.

Я грел дверь старенькой машины Мюриель зажигалкой, чтобы открыть.

Когда у меня получилось, Ивонн поцеловала меня в губы, развернулась

и ушла. Я остался на парковке, очарованный и удивленный.

Следующим вечером я пошел в Малибу и весь вечер мечтал о том, чтобы привести туда Ивонн.

На заводе было хорошо. Я флиртовал с Ивонн, слушал Мюриель, ждал

очередного воскресенья. В пятницу выдавали зарплату, мы

заваливались в бар. Субботний вечер был отдан гей-бару. Все шло как

по маслу.

Но однажды утром, сразу после заводского гудка, над нами повисла

тишина. Что-то было не так.

— Сегодня первой поёшь ты. Выбирай любую песню, — сказала

Мюриель с обычным видом, как будто ничего странного не произошло.

Я пришел в ужас. Краска залила лицо.

Мне не хотелось привлекать внимание. Я боялся услышать звучание

своего голоса. Даже на минуту, вместе с работающими станками и

голосами других женщин.

— Я не смогу, — подступили слезы.

Все молчали и работали. К обеду я понял, что никто не будет петь, если я не решусь.

Почему? Почему они так поступают? Смеются надо мной?

Я знал, что никто надо мной не смеется. Они заметили, что я робко

подпеваю. Они помогали мне услышать мой собственный голос. Это

было проявлением уважения.

Вечером я не мог уснуть. Никто не будет петь без меня. Горло

сжималось от страха. Хотелось сказаться больным, но было стыдно.

Это ничего не изменит. Все помнят, что меня пригласили петь.

Кроме того, назавтра был канун рождества. Если я попрошу отгул, останусь без праздничной премии. А сразу после праздников меня

должны принять в профсоюз.

Утром я старался держать себя в руках. Со мной здоровались так, будто ничего не произошло. Пришла Ивонн. Знает ли она о моей

неспособности запеть? Зазвучал гудок, и мы встали в очередь ко

входу.

Внутри работники неспешно вставали к конвейеру. Напряжение росло.

Я прокашлялся. Мюриель очень внимательно смотрела на рабочую

поверхность. Слишком внимательно. Она мягко улыбалась.

Пора! Я услышу свой голос и буду гордиться смелостью.

После нескольких попыток у меня что-то получилось. Я запел свою

любимую, первую песню, которую мне удалось выучить. Почти сразу

женщины подхватили мелодию и помогли мне. Мы улыбались. Слезы

блестели на глазах.

После обеда бригадир позвал меня в кабинет и выдал розовый бланк

увольнительной. Он извинился и проводил в раздевалку за вещами.

Мне запретили попрощаться.

Было жаль увольняться. Я понимал, что это случилось из-за

возможного вступления в профсоюз. Управляющие заметили нашу

сплоченность. Но уволили бы меня, если бы я не запел за работой

сегодня?

**

Я шел домой под снегом. Сугробы укрывали все вокруг. Было грустно.

Сразу после праздников придется снова искать работу.

Когда я вернулся домой, мне казалось, что телефон должен позвонить.

Но он не звонил. Мне было нечем заняться, и я включил телевизор.

Лучше не стало. Я выпил. Лучше не стало.

Я подумал, что надо поехать в Малибу, но тут на лестнице

послышались шаги. Я открыл дверь. Там стояли Мюриель, Ивонн и

другие бывшие коллеги-индианки. Они принесли еду и подарки по

дороге на свою воскресную встречу. Меня пригласили.

Мюриель торжественно посмотрела на меня и сказала:

— Пора учиться танцевать.

Глава 8

— Пятый разряд? Круто! — бучи радовались за меня в заводской

столовой. Меня хлопали по спине, мне жали руку.

Я пребывал в легкой эйфории.

Буч Джен обняла меня за плечи:

— Здорово, парень.

Я покраснел.

— Как тебе удалось? — поинтересовалась Френки.

Я тоже понятия не имел, почему выбрали именно меня. По той же

причине, зачем взяли на завод? Мужчин забирали в армию, освобождались места для нас.

В переплетной я провел уже полгода. Завод оказался гигантским. Нас

с Грант наняли примерно в одно время. Через пару месяцев взяли еще

семь бучей. Нас стало девять. Почти команда по софтболу.

Девять! Удивительная радость.

За шесть месяцев я освоился. Меня приняли в профсоюз. Иногда давал

бучам советы по работе. Впервые я был старшим.

Мы с Джен работали в цеху нарезки и упаковки. Станки хватали

гигантские листы и нарезали из них странички. Ровные стопки бумаги

погружали на рельсы рядом со сборочным станком. Женщины бегали

от рельсов к станку и кормили его бумагой. Страницы падали на ленту.

На другом конце конвейера женщины накладывали обложки и

скрепляли стопки. Я ставил пачки готовых буклетов на рельсы.

Иногда просили помочь разгрузить новые партии бумаги. Это значило

сесть за руль вилочного погрузчика. Мне нравилось водить.

Единственное, что мне не нравилось, — эта работа отделяла меня от

других женщин. Их не просили делать ничего, кроме работы на

конвейере.

Однажды утром бригадир поставил для меня замену.

— Голдберг, за мной, — сказал Джек.

Привел меня в упаковочный цех.

— Жди тут.

Томми состроил рожу за его спиной.

— Ненавижу его, — сказал он чуть позже. — Прям старшой, что гонял

меня в армии. Как вспомню, так вздрогну.

Я кивнул. Томми был нормальным парнем. Но когда вступаешь в

подобные разговоры, кто-нибудь потом может тебя процитировать.

Томми посмотрел на часы:

— Скоро обед. Боже, как я ненавижу армию! Пустые два года. Там я

постоянно смотрел на часы. Они могли меня заставить что-то делать, но время не остановишь. Рано или поздно пришлось меня отпустить.

Я пожал плечами:

— А чего ты пошел?

— Ты серьезно? — спросил он. — Чтоб не послали куда похуже. Не

придешь сам — отправят в горячую точку.

Джек вышел из-за колонны с Кевином, его помощником, и Джимом

Бони.

Я ненавидел Джима Бони.

— Что, Томми, клеишься к Джесс? Сделаешь из нее настоящую

женщину? — начал свою игру Бони.

Томми покосился на него и почесал ширинку.

— Пошли, — велел Джек.

Я взглянул на Томми. Он безмолвно сказал: «Прости». Я безмолвно

ответил: «Пошел ты».

Мы пришли к гигантскому спящему станку. Джек достал инструменты.

— Смотри, — он привлек мое внимание и стал менять настройки

станка для другого размера стопки. Я не верил своим глазам. Это

работа ученика! Больше никому не показывали, как настраивать или

чинить станки. Ученик мог вырасти до подмастерья. Мои амбиции

зачесались.

— Точно так же настраиваешь вертикаль, — сказал Джек.

Он схватил тряпку и вытер машинное масло с рук. Я попробовал

настроить вертикальные держатели.

— Нет, не так, — он поправил меня.

Обеденный гудок прервал нас.

— После обеда, — сказал он.

Я полетел в столовую.

**

Почему славные моменты так мимолетны? Поздравления коллег

стихли. Даффи, секретарь профсоюза, подошел к нашему столику.

— Голдберг, можно поговорить?

Я указала на ближайший стул:

— Пожалуйста.

Он махнул на дверь. Когда мы дошли до нее, я начал понимать, о чем

будет разговор.

— Даффи! Только не говори, что мне не по зубам пятый разряд.

Он сложил руки на груди и посмотрел на дверь.

— Слушай, Голдберг, ты заслуживаешь пятый разряд и хочешь его

получить. Ни одна женщина на заводе не поднималась выше

четвертого. Ни один мужчина, кроме одного случая, не работает ниже

пятого. Я понимаю, что это нечестно.

Я сузил глаза:

— Так в чем дело?

Он вздохнул.

— Я буду рад написать прошение для тебя или любой другой женщины

на работу по пятому разряду. Только не на эту работу.

Мне захотелось его стукнуть.

— Какого черта, Даффи?

Он обнял меня за плечи. Я смахнул его руку. Руки сжались в кулаки.

— Голдберг, послушай меня внимательно. Джек и Бони хотят тебя

подставить.

Я не понимал.

— При чем тут Джим Бони?

Даффи достал сигарету из пачки и предложил мне. Я взял одну.

— Знаешь Лероя? У него четвертый разряд. Его заставляют мыть пол.

Я медленно выдохнул:

— Вот черт.

Даффи кивнул.

— Он больше года ждет пятого разряда. Когда Фредди забрали в

армию, Лерой попросил его работу. Джек откладывал решение. Лерой

пришел ко мне и попросил поддержки, мы написали прошение.

Картинка начала складываться.

— Джек тебя использует. Бони состоит в профсоюзе, но такой расист, как он, сделает все, что угодно, чтобы не работать с цветным в паре.

Лерой достоин работать по пятому разряду.

— Я тоже, — добавил я, но уже без особой злости.

Даффи видел, что я стараюсь его понять.

— Да, ты тоже. И я помогу тебе получить работу по приличному

разряду, если ты готова за нее драться. Но не эту. Помоги мне, Голдберг. Это важно для профсоюза.

— Почему?

— Наш контракт действует до октября. Руководство завода хочет нас

рассорить, чтобы избежать забастовки. Нам надо держаться вместе.

Я буркнул:

— Даффи, я люблю профсоюз. Но бучей даже на собрания не пускают.

Даффи был удивлен. Я объяснил, что нам можно находиться в

профсоюзной столовой, но не в зале собраний.

— Кто запретил? — спросил он.

— Так было всегда. Я не знаю.

Даффи снова обнял меня за плечи.

— Помоги сейчас Лерою. Когда забастовка пройдет, соберешь бучей, я

соберу профсоюзных активистов, заявим вас темой собрания и

проголосуем за ваше право присутствовать.

Звучало разумно.

— Ну хорошо, — сказал я. — Но почему надо ждать конца забастовки?

Он нахмурился.

— Не то чтобы надо. Просто из-за Лероя начнется заваруха. Я тут

сдерживаю всех до конца лета, чтобы мы выступили единым фронтом, когда придет время, понимаешь?

Я пожал плечами и кивнул. Гудок. Перерыв закончился. Стало

страшно. Что сказать Джеку?

Джек вышел из-за колонны.

— Готова?

Я глубоко вдохнул.

— Я не очень хорошо себя чувствую, Джек. Пойду домой, пожалуй.

Джек взглянул на Даффи.

— Дело твое.

Джек уходил от нас по коридору.

Даффи присвистнул.

— Ты крутая, Голдберг.

Я горько улыбнулся.

— Зови меня Джесс.

**

Наутро по гудку я занял привычное место на конвейере. Даффи и

Лерой говорили с Джеком. Даффи махал руками и перекрикивал гул

станков. Джек стоял в защитной стойке, его лицо позеленело от

злости.

Через пару минут Лерой оказался у станка с помощником Джека. Было

ясно, что жизнь для Лероя только что стала сложнее. Выяснилось, что

моя тоже.

— Су-кин-ты-сын! — прорычал Джек мне в ухо, проходя мимо.

Джим Бони пялился на меня через весь зал. Джен наблюдала с

противоположной стороны конвейера.

Самое трудное было признаться другим бучам в возвращении к

четвертому разряду. Грант расстроилась. Джонни и Френки

переглянулись и покачали головами. Джен просто слушала. Я

рассказал всем об обещании Даффи.

— Верь им больше, — фыркнула Грант. — Сказка «Морозко». Ты

делаешь все, что сказано, а обещанного не происходит. Я не

собираюсь надрываться ради профсоюза, который меня не ценит.

Мое лицо горело.

— Мы не можем послать профсоюз на три буквы. Мы в нем состоим. Он

нам нужен. Контракт закончится в октябре, и что мы сделаем? Ты сама

пойдешь к генеральному директору и перезаключишь его

самостоятельно? У нас нет выбора. Мы помогаем профсоюзу, чтобы он

помог нам.

Грант стукнула по столу.

— У меня есть выбор. Я не хочу в этом участвовать. Ты продался, парень. Иди к черту!

Гудок прервал ее. Обед закончился. Все встали и пошли работать. Я

задержался за столом, припоминая, как прекрасно все было вчера.

Я был готов сделать что угодно, чтобы восстановить потерянное

уважение. Но делать было нечего. Джен осталась со мной. Она встала

и положила ладонь мне на плечо.

— Пошли, парень, мы опаздываем.

Я встал и вздохнул. Пахло поражением.

Джен посмотрела мне в глаза.

— Сложная штука жизнь?

Я кивнул, не решаясь посмотреть ей в глаза. Она тронула мою щеку

мозолистой рукой.

— Ты все делаешь правильно.

Я вспомнил слова учительницы английского насчет одобрения.

Я нуждался в одобрении Джен так сильно, что на глаза навернулись

слезы.

Слезы благодарности.

**

С того дня Джим Бони преследовал меня и старался задеть.

— Отсоси! — вопил он мне в магазине.

С ним не хотелось связываться. Он был груб и опасен. Кроме того, Бони дружил с бригадиром.

— Что мне делать, Джен? — ныл я за пивом.

— Дерись.

Я не хотел драться. Я боялся.

— Иначе ты его не остановишь.

Она была права.

Через две недели Джим Бони перешел все мыслимые границы.

Я наклонился со стопкой бумаги к конвейеру и почувствовал, что к

бедру что-то прикасается. Я отмахнулся, не оборачиваясь, и попал по

члену. Джим Бони его достал из штанов и отирался вокруг меня.

Затошнило. Джим поймал мой взгляд и увидел в нем страх. Они с

Джеком заржали.

Все работницы замерли. Работа встала. Буклеты сползали на пол в

конце зала. Джек нажал на рычаг и вырубил конвейер. Звенела

тишина.

Лерой назвал Джима Бони уродом и велел засунуть свой хилый член в

штаны. Бони пихнул Лероя, они бросились в драку.

— Дерись со мной, трусло! — крикнул я.

Внезапная вспышка моей смелости поразила меня самого сильнее, чем

окружающих. Иногда смелость рождается из страха.

— Хочешь драться? Иди сюда.

Все уставились на Бони. Он глупо улыбнулся, желая вернуть меня в

безвольное и подавленное состояние, но я отказывался.

— Давай, — бросал я ему вызов. — Боишься, что буч надерет задницу?

Даффи прибежал и замер, осмотревшись. Джим Бони направился на

мне, а Джек и Кевин схватили его. Было очевидно, что Бони не очень-

то старается вырваться. Я не понимал, почему ему не хочется драться

со мной, но это меня подбодрило.

— Твои фокусы меня достали, Бони. Нас всех достали! Иди работай

спокойно, иначе я из тебя выбью дурь.

Джек и Кевин посмотрели на Бони и отпустили его. Бони махнул на

меня рукой с отвращением и отвернулся.

— Она того не стоит. Кому нужно с ней драться! — сообщил он.

Пока Бони уходил, Даффи крикнул:

— Она лучше работает, чем ты, Бони!

Джен пожала мне руку. Даффи похлопал по спине.

— Умница, девочка, — водитель грузовика Сэмми потрепал меня по

плечу. — Он ублюдок.

Механик Уолтер поймал мой взгляд и кивнул со значением.

— Эй! — завопил Джек, включая станки. — За работу, бездельники!

**

Никого из нас не позвали бы на пикник профсоюза, если бы не Даффи.

Он предложил привести бучей.

— Можете приходить с подружками. Джесс, у тебя есть подружка?

Мой взгляд был ему ответом. Я понимал, что он пытается подружиться, но пока не очень получалось.

— Джесс, — уточнил он. — Я правильно выразился? Подружки?

Я засмеялся.

— Все в порядке, Даффи.

Другие бучи не особо хотели идти, но Джен понимала, что это прорыв

для нас. Она обещала привести свою девушку Эдну. После ее согласия

подтянулись остальные.

Мы принесли бейсбольные перчатки и мячи. Весной снова открылся

бар «Абба», и мы назвали свою команду по софтболу «Абба Дабба Ду».

Джен с Эдной и я устроились под деревом. Даффи принес нам пиво.

— Он мне нравится, — сказала Эдна ему вслед.

Я улыбнулась:

— Мне тоже.

Джен потрепала меня по плечу и сообщила:

— Кто-то вырастет в большого профсоюзного начальника.

— Ой нет, — протестовал я.

— Эй, — сказала Джен. — Нам нужно использовать все союзы, к

которым у нас есть доступ. Ты молодец, что стараешься наладить

диалог, ясно? Принимай поздравления.

Я улыбался с гордостью.

Эдна встала и пошла за стаканчиком.

Я поймал взгляд Джен, когда она смотрела на уходящую Эдну. Лицо

Джен кривилось от боли. Я бессознательно отметил ее грусть в

последнее время, но не задумывался об этом. Джен обернулась и

заглянула в мои глаза. Я постарался выразить взглядом, что

беспокоюсь о ней.

— Ты в порядке? — спросил я.

Джен медленно покачала головой.

— Кажется, я ее теряю.

Я почувствовал спазм в животе. Джен шлепнула меня по ноге.

— Я за пивом, взять тебе еще?

Я тоже встал.

— Нет, но, — я положил руку на ее плечо. — Если захочешь

поговорить…

Джен улыбнулась и ушла.

Даффи подсел ко мне.

— Джесс, я только тебя могу спросить.

Мне было лестно это слышать.

— Хочу узнать про Этель и Лаверн, — начал он.

Я оглянулась.

— Они пришли?

Даффи покачал головой.

— Жалко, — сказала я. — Интересно познакомиться с их мужьями.

Даффи подбирал слова.

— Что с ними? Они любовницы?

— Ты же знаешь, что они обе замужем.

Даффи подбирал слова еще тщательнее.

— Да, но разве они не бучи?

Я понял, к чему он ведет.

— Каждый из них — он-она, но они не бучи.

Даффи тихо засмеялся и покачал головой.

— Не пойму.

Я пожал плечами.

— Нечего тут понимать. Выглядят они как мужики, но любят своих

мужей. Наверное.

Даффи покачал головой.

— Они вечно ходят вдвоем. Может, они любовницы и скрывают свою

связь от от окружающих?

Я подумал.

— Даффи, жизнь для он-она не становится легче после брака. Ты все

равно выглядишь как он-она. Они живут с теми же проблемами, что и

все бучи. Представь, как Лаверн идет в женский туалет в кино. Или

как Этель приглашают на девичник. Я не думаю, что их ненавистники

думают о том, с кем они спят. Этим двоим, наверное, еще труднее

нашего, — сказал я. — Им некуда пойти, а у нас есть наши бары. Все, что у них есть, это семьи и они сами.

Даффи улыбнулся и покачал головой.

— Все равно они себя ведут так, как будто между ними что-то есть.

Как будто любят друг друга.

— Наверняка любят. Но это не значит, что они хотят друг друга. Они

хорошо друг друга понимают. Может быть, они смотрятся друг в друга

как в зеркало.

Даффи обнял меня.

— Ты разбираешься в людях.

Я покраснел и отпрянул.

— Пойду возьму что-нибудь поесть.

**

Сначала я услышал голос Грант, а потом увидела и саму ссору.

— Что значит «женщинам нельзя играть с вами»? — вопила она.

Бони крикнул так, чтобы слышали парни:

— Потому что мы выиграть хотим, тупая башка.

Он ударил кулаком по бейсбольной перчатке.

— Эй Бони, — крикнул я. — Это ты про софтбол? Мы вам задницы

надерем.

Тишина окутала нас. Пикник замер. С одной стороны, было понятно, что дело не столько в самой игре. С другой стороны, парни считали, что игра — дело святое. Выступать женской компанией против мужчин

звучало оскорблением. А если мы выиграем? Переживут ли они

унижение?

Бучи с удивлением уставились на меня. Но было уже поздно. Я прошел

точку невозврата.

— Давай, Бони, — сказал я. — Мы бросаем вам вызов на три раунда.

Бони насмешливо улыбался.

— Это ты зря, ГОЛДБЕРГ.

Он так произнес мою фамилию, что его расистская сущность была

очевидна.

Я улыбнулся.

— Спорим на твою перчатку.

Улыбка сползла с его лица. Он любил перчатку так, как любят собаку.

Он приносил ее и закрывал на ключ в раздевалке каждый день, даже

зимой.

— А если продуете? — парировал он. Все уставились на меня. Бони

снова улыбался. — Если так, Голдберг, тебе придется меня

поцеловать!

— Фууу, — бесконтрольно промычали практически все на поляне.

Некоторые даже сплюнули.

— Пошли за перчатками, — позвал я бучей.

Джен качала головой, когда мы собирались на поле.

— Я даже не знаю, — выразилась Грант.

— Слушайте, — признал я, — это была ошибка. Это всем ясно. Мне

жаль, что вам приходится участвовать. Все, что мы можем, это

прилично сыграть и смириться с последствиями.

Грант бросила перчатку и уперла руки в боки.

— Поплатимся мы все, если продуем. Это мне не нравится.

Френки вмешалась:

— Джесс извиняется. Давайте выиграем.

Легко сказать! В первой же игре противники легко взяли пару очков

одно за другим. Мы не справлялись.

Я задумался, почему так выходит. Парни были не в лучшей форме. Мы

играли каждую неделю. Может быть, нас смущала их уверенность в

себе? У меня заболел живот от размышлений.

— Ребята, — ободрил я команду, — давайте покажем им, что мы умеем

играть!

Мы заработали два очка. Противники — еще два. Мы безнадежно

отставали. В перерыве Френки спросила, что случится, если игра

закончится ничьей.

Джен взорвалась.

— Почему бы просто не признаться, что мы уже проиграли? К чему

продолжать? — ее голос дрожал. — Это вам не шутки. Представьте

себе, что случится, если Джесс придется целовать этого придурка. Я

не буду сидеть и смотреть.

Мой друг. Буч Джен.

Мы заняли позиции и очень старались выигрывать. Заработав три

очка, мы наклонили весы в нашу сторону. Но вдруг Джим Бони стукнул

Френки по спине так сильно, что она уронила мяч и упала лицом в

грязь.

Мы накинулись на Бони, готовые на рукоприкладство. Джек с

помощником прикрыли его. Заступятся ли за Бони остальные мужчины

или нам предстоит драться с тремя противниками? Даффи бегал

между нашими группами.

— Джим, ты вышиб Френки, идиот. Если в их команде минус один, то и

в вашей должно быть так же. Уходи с поля.

— Вранье, — Бони махал руками. — Это несчастный случай!

Хотелось свернуть ему шею.

— Пари отменяется, — крикнул Грант.

— Трусливые ублюдки, — сказал Бони.

Пари снова было в силе.

Даффи тяжело дышал.

— Это ошибка, — бормотал он.

— Да? — спросил я. — На чьей ты стороне?

— На стороне профсоюза, — ответил он.

— Тогда надейся, что выиграем мы.

Даффи подумал и улыбнулся.

— Точно!

Он хлопал в ладоши, пока Джен шла на свою позицию.

— Давай, Джен!

Джен запустила мяч высоко в небо. Мы стояли и смотрели. Мяч

приземлился ровнехонько в перчатку Джека. Наш третий аут. Мы были

впереди, но тут наши противники выиграли еще один раунд.

Сэмми ударил битой. Он отправил мяч в перчатку Грант. Перед тем, как опустить биту, Сэмми подмигнул мне.

Томми был следующим. Он пришел на базу быстрее Грант.

— Прости, — прошептал он.

— Пошел ты, — я все еще злился на него.

Джек отбил мяч и побежал ко мне.

— Когда Бони до тебя доберется, я буду следующим в очереди.

Я старался думать об игре.

Уолтер был готов.

Он встал в позу, покачался из стороны в сторону и запустил мяч. Мы

запрокинули головы и смотрели, как мяч приземлился в перчатку

Джен.

Уолтер удалялся с площадки пружинным шагом.

Бони шагнул на линию. Мы прожигали в нем дыру взглядами. Он не

обращал внимания.

Бони ударил и промазал.

— Первый аут! — закричали мы в один голос.

Со злостью он ударил снова.

Промах.

— Второй аут! — мы ликовали.

Мне показалось, что дурацкое пари было не зря.

Хруст биты о третий мяч заставил нас затаить дыхание. Мы смотрели в

небо. Мяч левитировал. Томми бегал вокруг третьей базы. Джек

прикрикнул на Томми, чтобы он бежал дальше. Джим Бони направился

к первой.

Мяч упал с хлопком. Он приземлился прямиком в перчатку Грант. Это

был третий аут, поэтому можно было не бросать — но она бросила. Мяч

прилетел ко мне в перчатку со скрипом. Я протянул Бони мяч и

перчатку. Он бежал ко мне. Я съездил ему по носу.

Игра закончилась. Мне не нужно было никого целовать. У Бони шла

носом кровь. Я бы ответил, что это несчастный случай, но вот только

никто не спрашивал.

Я поймал взгляд Джека: настоящий бригадир и на пикнике начальник.

Неприкрытая злоба меня удивила. Но я позволил себе отвлечься: парни из мужской команды сказали, что рады нашему выигрышу.

Они только что проиграли кучке он-она на глазах их девушек и жен, но

им не было за это стыдно.

Бучи были счастливы, но затаили некоторую обиду.

Я напросился на дурацкое пари. Оно принесло бы настоящие проблемы

на работе для каждого из нас.

Джен растопила лед.

— Все хорошо, что хорошо кончается, да, детка? — она обняла меня.

— Я бы скорее умерла, чем позволила тебе целовать его.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Ты же не думаешь, что я стал бы целоваться, даже если б мы

продули?

Прибежал Томми, еле переводя дыхание.

— Хорошая игра, — протянул он руку.

Я не улыбнулся, но руку пожал.

— Слушай, мне жаль, понятно?

Я пожал плечами.

— Ты неплохой парень, Томми. Но в окружении парней ты теряешься.

Я не могу тебе доверять.

Он не нашелся с ответом. Мы с Джен отошли.

— Жестко ты с ним, — сказала она. — Наверняка есть повод.

— Попрошу вашего внимания! — Томми забрался на стол. Мы подошли

поближе. В его руках была перчатка Бони. — От лица проигравшей

команды и бы хотел вручить эту перчатку победителям. — Он передал

мне перчатку. — Честная игра.

Эдна ждала, чтобы Джен отошла в сторону, прежде чем приблизиться

ко мне. Я поймал ту же боль в ее глазах, что и у Джен. Вот бы меня так

сильно любили!

Эдна одарила меня хитрой улыбкой. Она взяла мое лицо в ладони:

— Хорошая игра, буч.

Я переминался с ноги на ногу.

— Эдна, завязывай.

Она кивнула.

— Ага. Но получилось здорово.

Даффи ошивался неподалеку и ждал своей очереди.

— Ты была права, Джесс, — сказал он, пожимая мне руку. —

Профсоюз победил вместе с вами. Я ошибся. Прости меня.

Я схватил ледяного пива и кусок жареной курицы, сел под деревом.

Воздух был жарким, ветер — прохладным. Я сидел на вершине мира.

Глава 9

Джим Бони не пришел на работу в понедельник. У меня отлегло от

сердца. Я бы не признался даже себе, но по правде я его всё еще

боялся. Поэтому, когда он заболел, я смог поработать спокойно.

Джек без предупреждения снял меня с линии и привел к вырубному

ножу. На этом станке из больших листов вырубались двусторонние

карточки для школьников. Кто-то из мужчин всегда стоял здесь с

воздушным шлангом и выдувал обрезки, чтобы работа не

останавливалась.

— Шланг сломался! — крикнул Джек среди шума машин. — Помогай

Джен! Время от времени смахивай дерьмо с пресса, вот так. — он

провел рукой по поверхности станка за секунду до рывка ножа. — Не

позволяй ему забиться бумагой, — сказал он и ушел.

Джен посмотрела на станок и на меня.

— Поосторожнее.

Я наблюдал за ритмом танца ножа, стараясь уловить его песню. Моя

рука отправилась в путь. Ей удалось скинуть большинство обрезков.

Пока всё было хорошо, но я дрожал. Работая у станка, уважаешь его

гипнотическую силу. Мне нужно было чувствовать ритм, стать частью

штамповального пресса. Я промахнулся только один раз.

Все случилось очень быстро. Сначала пальцы были частью меня. В

следующий момент безымянный лежал отдельно. Кровь заливала

станок, школьные карточки и стену.

Я старался не смотреть на левую руку, но все время бессознательно

поворачивался к ней. Живот скрутило, мозг отказывался понимать, что

происходит. Мой крик заглушил бы гул станков, но я молчал. Все

движения были очень медленными. Джен махала руками и кричала.

Люди подходили ближе, застывая в ужасе.

Мне пришло в голову, что нужно ехать в больницу. Было понятно, что я

не смогу вести мотоцикл. Я шел к выходу и прикидывал, хватит ли денег

на автобусный билет. Уолтер и Даффи бежали за мной.

Следующее, что я помню: сижу в машине. Уолтер обнимает меня за

плечи. Даффи за рулем, он то и дело поворачивается, чтобы посмотреть

на Уолтера. Моя рука спряталась в ярко-красном, мокром от крови

платке. Мне так жаль пальца, что обжигающие слезы горечи ползут по

лицу. Я подумал о том, что его можно похоронить. Я подумал о том, кого

нужно пригласить на похороны.

Уолтер качал мою покалеченную руку своей огромной, нежной лапищей

и обнимал меня второй. Меня потряхивало.

— Все будет хорошо, милая, — обещал он. — Такое с ребятами уже

бывало. Все наладится.

Следующее, что я помню: лежу на операционном столе. Мне страшно.

Что если они меня разденут? В комнате больше никого нет. Муха, жужжа, приземляется на мою руку. Я вздрагиваю. Муха делает круг и

снова садится. Рука дернулась, я теряю сознание.

**

Лицо Даффи было первым, что я увидел, когда пришел в себя. Он

улыбался и грустил одновременно.

— Даффи, — прошептал я. — Что с пальцем?

Он вздрогнул.

— Все в порядке, Джесс. Они его спасли.

Трудно было поверить, что он говорит правду. В фильмах пациентам

часто врут. Я повернул голову, чтобы увидеть руку. Она была замотана в

марлю, а локоть и пострадавший палец соединяла металлическая

конструкция.

Даффи кивнул:

— Твой палец в порядке, Джесс. Кость не пострадала.

Он отвернулся, когда говорил. Я подумал, что его, возможно, тошнит.

На мне все еще была рабочая форма, залитая кровью.

— Я хочу уйти отсюда, Даффи.

Он заскочил в аптеку за лекарствами по рецепту и привез меня домой.

Когда я пришел в себя, его уже не было. На тумбочке лежали пояснения, в каком порядке пить таблетки, и его телефонный номер: позвони, когда

проснешься. К счастью, я все еще был одет в рабочую форму.

Я позвонил ему. Он примчался.

— Джек тебя подставил, Джесс.

Даффи ходил по кухне кругами.

— До того, как он привел тебя, один из парней видел, как Кевин убрал у

станка блок безопасности. Джек может сказать, что убрал блок для

починки шланга, но приказывать кому-то совать руку под нож в таких

условиях — прямое нарушение контракта.

Мне было трудно понимать слова Даффи. Таблетки замедляли

восприятие. И мне не хотелось понимать.

— Прикинь, Джесс, — Даффи наклонился над столом и стукнул кулаком.

— Пока мы были в больнице, Джек вернул блок безопасности и

клянется, что не доставал его. Ублюдок тебя подставил.

Меня повело от страха. Знакомое ощущение: окружающие сильнее меня

и могут мне навредить.

Родители сдали меня в психушку.

Копы открыли дверь моей камеры.

Джек.

Я пожал плечами, как будто это было неважно.

— Даффи, что теперь поделаешь? У нас контракт закончится через два

месяца, это куда важнее.

Даффи посмотрел на меня, как на умалишенного.

— Ну уж нет, Джесс. Поделать что-то нужно. Мы докажем, что сделал с

тобой Джек. Мы поставим управляющим вопрос ребром: или уходит он, или уйдем мы!

Меня поразило, что натурал готов вступиться за меня. За «он-она».

— Знаешь, — признался Даффи. — Раньше я не понимал, до какой

степени тебе тяжело. Я знал, как мерзко могут вести себя парни на

заводе.

Он встал у раковины и сложил руки на груди.

— Но когда я приехал с тобой в больницу… я увидел, как говорили о

тебе, как относились, — он потер лицо, и когда снова посмотрел на

меня, в глазах блестели слезы.

— Я почувствовал себя бессильным! Я кричал, что ты человек, твоя

жизнь важна, но они как будто меня совсем не слушали. Я не мог

помочь, я не мог заставить их быть бережными к тебе, понимаешь?

Я кивнул. Я очень хорошо это понимал.

Теперь он тоже понял.

**

В пятницу Джен притащила меня в Аббу. Все обрадовались и зашумели.

На стене висел плакат: «Джесс, выздоравливай!».

Френки, Грант и Джонни сказали мне, что Даффи затеял профсоюзное

расследование.

Я наблюдал за Джен. Она грустила.

— Где Эдна? — спросил я у Грант тихонько.

Грант провела пальцем по горлу. Я дождался, пока Джен останется одна

за столиком, и принес два бокала пива.

— Можно к тебе?

Она указала на пустой стул.

— Ты мой друг, Джен, — сказал я, — и я люблю тебя.

Она как будто удивилась моим словам.

— Если ты не готова говорить, ничего страшного. Но я не смогу делать

вид, что все в порядке.

Джен подалась вперед и оперлась на локти.

— Я потеряла ее. Женщину, которую люблю. Что еще тут скажешь?

Я пожал плечами.

— Вы очень любили друг друга.

Джен отхлебнула пива.

— Иногда любви недостаточно.

Это прозвучало ужасно. Она вздохнула.

— Это моя вина. Я понимала, что она уйдет. Может, я слишком стара, чтобы меняться.

Было непонятно, про что разговор. Я молчал. Джен всхлипнула.

— Если я тебе расскажу, сможешь держать язык за зубами?

Я хорошенько подумал, прежде чем ответить.

— Мне можно доверять.

— Ты слишком долго думаешь, — запротестовала она.

— Хочу быть уверен в том, что говорю.

Джен продолжила осипшим голосом.

— Я не подпускала ее к себе в постели, знаешь? Мы никогда не

говорили об этом. Я не умею говорить о таких вещах. Она вроде бы все

понимала… Но всё чаще говорила о своем умении соблазнять стоун-

бучей. Мне было страшно. Она ждала, что я вот-вот откроюсь.

Я подумал, как здорово иметь партнершу, готовую попробовать

растопить стоун-буча.

— В общем, ничего не вышло. Она ушла. Несмотря на прожитые вместе

годы. Ирония в том, — она горько засмеялась, — что единственная

женщина, которую я любила, ушла сама.

Джен схватила меня за руку.

— Я бы все отдала, чтобы вернуть ее.

В ее глазах звенели слезы.

— Я бы встала на колени, чтобы все смотрели. Я бы всё отдала. Но я не

могу измениться. Я не знаю, почему я такая. Но я не могу измениться, понимаешь?

Я понимал.

Я придвинул стул и обнял ее. Она опустила голову на мое плечо. Если

бы она была трезвоее, ей было бы сейчас очень стыдно за свою

слабость.

Где-то глубоко внутри мне было больно. Как и Джен, я — тоже стоун-буч.

Нашу систему сигнализации нельзя обезвредить. Человек приближается, сирена ревет, лампочки мигают… даже если нарушитель спокойствия

нежен и любим.

Найду ли я женщину, которая полюбит меня, и потеряю ли я ее из-за

этого? Если это так, жизнь слишком жестока.

Меня не отпускало еще одно: Эдна умеет соблазнять стоун-бучей. Как

это происходит? Что чувствуют ее партнеры? Как это — не бояться

подпустить любимую к себе?

Теперь я много думал об Эдне.

**

Сидя на больничном, по вечерам я пропадал в Аббе. Джен перестала

приходить, боясь наткнуться на Эдну.

Эдна приходила по субботам. Я ждал этого всю неделю. Она открывала

дверь, и я больше ничего не видел. Все остальное было черно-белым, только Эдна была цветной, живой и яркой.

Она шла ко мне. Я слез с барного стула навстречу. Эдна коснулась

пострадавшей руки. Погладила металлическую поддержку и посмотрела

на меня.

Я пожал плечами.

— Вроде все хорошо. Врачи говорят, я скоро начну чувствовать палец.

— Сколько тебе это носить?

— Пока неизвестно. Скажут через месяц.

В ее глазах была забота. Это было чертовски приятно.

Мы сели и махнули Мэг, чтобы она принесла выпить. Я достал кошелек.

Эдна положила ладонь на мою руку:

— Я работаю. Дай мне заплатить.

Она отхлебнула из своего бокала.

— Ты смелая, — сказала она.

Мне было стыдно, потому что это была неправда.

— Совсем нет, Эдна, — признался я. — Мне все время страшно.

Ее лицо смягчилось.

— Это очень смелое признание.

Я покраснел. Она снова накрыла мою руку своей. Ее ногти блестели

свежим красным лаком.

— Знаешь, абсолютно все боятся. Но если страх не останавливает тебя, это и есть смелость.

Я подумал, что Эдна — самая мудрая из моих знакомых.

Она провела рукой по моим волосам. В этом жесте была только

нежность. Эдна поймала мой взгляд, опустила глаза и улыбнулась. Кто-

то кинул монетку в музыкальный автомат.

«Ты вдохновение души и сердца», — пели The Righteous Brothers. «Без

тебя, детка, какой из меня толк?».

Я подумал, хватит ли у меня смелости пригласить Эдну танцевать.

— Эдна, — пробормотал я еле слышно, — потанцуем?

В этот момент кто-то с грохотом распахнул дверь, и все замерли. В

дверном проеме стояла женщина-гора. На ней была черная кожаная

куртка, застегнутая на все застежки. Ее грудь казалось совсем плоской, и было видно, что ее не приходится утягивать эластичным бинтом.

Джинсы висели низко, им не был нужен ремень. В одной руке она

держала байкерские перчатки и шлем.

Рокко. Легенды о ней летели быстрее ее мотоцикла.

Я взглянул на Эдну. Она проживала неизвестные мне воспоминания.

Рокко и Эдна не виделись много лет. Я оказался на теннисном матче, где

не хочется пропустить ни одного красивого мяча. Было видно, что они

когда-то любили друг друга.

— Привет, Роки, — тихо сказала Эдна. Это прозвучало как строчка из

фильма.

— Привет, Эдна, — сказал Рокко басом. Их лица были так близко друг к

другу — и ко мне. Я рассмотрел щетину на щеках и подбородке Рокко.

По словам Джен, Рокко били так много раз, что он сбился со счета.

Последний раз копы так сильно набросились на него, что он почти умер.

По словам Джен, Рокко проходил гормональную терапию и пережил

операцию по удалению груди. Теперь его считали мужчиной. Он работал

на стройке. Джен говорила, что Рокко был единственным он-она, кто

решился на это.

Эти рассказы были похожи на сон. Я не до конца в них верил, но они

будоражила меня. Несмотря на боль и унижение, которыми полнится

жизнь он-она, какой смелости нужно набраться, чтобы оставить свой

пол, чтобы стать таким одиноким?

Я хотел узнать Рокко. Я хотел задать ему миллион вопросов. Я хотел

увидеть мир его глазами. Но еще сильнее я хотел найти наши различия.

Было страшно понять, что я — такой же, как он.

Я наблюдал за лицом Эдны. Она не показывала эмоций. Это давалось

ей так непросто, что боль, которую она держала в себе, была очевидна.

Я не понимал, хочется ли ей дотронуться до щеки Рокко. Я трепетал

рядом с этими двумя женщинами невероятной силы.

Рокко тронула локоть Эдны. Тогда Эдна встала и увела Рокко в дальний

зал. Я остался один. Я ревновал к ним обоим, я чувствовал себя

ненужным. Мне хотелось, чтобы Эдна смотрела на меня так же. Мне

хотелось набраться такой силы, чтобы один только мой взгляд

сбрасывал листву с деревьев. Мне хотелось дружить с Рокко, услышать

его советы, иметь право приходить к нему, когда силы покидают меня.

Я глазел на них издалека. Я старался понять, о чем они говорили, по

языку тела.

Рокко встал. Эдна взялась за кожаные лацканы куртки Рокко. Их губы

легко соприкоснулись, и Рокко пошел к выходу. Я пожалел, что Рокко не

обернулся и не увидел взгляд Эдны. Это могло дать ответ.

Рокко шел к выходу мимо меня. Мне захотелось что-то сказать.

Наверное, это мучение было написано на лице, потому что он поднял

одну бровь. У меня не было слов, чтобы выразить то, что хотелось

сказать. Наверное, я даже не знал, что сказать.

На долю секунды сомнение промчалось по лицу Рокко. Я увидел, как

заворочались его защитные механизмы. Я не смог придумать, что

сделать, поэтому протянул руку. Он посмотрел на нее, потом на мою

вторую руку — в металлической оплетке, как у робота, и пожал первую.

Рокко кивнул мне на прощание и ушел.

В баре снова стало шумно. Казалось, из моей жизни через эту дверь

ушло что-то важное. Если даже мне было больно, что чувствовала

Эдна? Я немного подождал и подошел к ней.

— Выпьешь что-нибудь?

Она смотрела озадаченно.

— Что? А, ну да, спасибо.

Мы пили в тишине. Я сочувствовал ее горю. Парочки танцевали в

клочьях дыма. Вдруг Эдна очнулась, посмотрела на меня и прошептала:

«Мне больно». Она сказала это так спокойно и тихо, что мне показалось, я неправильно расслышал. Но в ее глазах была чистая боль, и я

придвинулся поближе. Эдна свернулась в моих руках, повторяя своим

телом контуры моего. Было счастьем держать ее. Она вздохнула, и ее

тело затрясли рыдания.

Сначала мне было неловко. Что подумают другие? Но потом я поддался

Эдне, волнуясь только о ее удобстве. Она доверилась мне. Я поцеловал

ее волосы. От их запаха меня повело. Она посмотрела на меня. Мне

безумно хотелось взять ее за подбородок и медленно поцеловать в губы.

Она поняла это по глазам. Что скрывать?

— Я скоро, — сказала она и надолго исчезла в туалете. Когда она

наконец вернулась, я предложил ей сигарету и поджег ее. Эдна покачала

головой.

— Когда дальше падать уже некуда, угадай, кто заходит в бар?

Я выдохнул дым и наблюдал за ее лицом. — Что ему нужно?

Было трудно поверить, что я решился на такой личный вопрос.

Эдна моргнула с удивлением.

— Он слышал, что мы с Джен разошлись. Месяц ждал, когда будет

прилично спросить, есть ли у нас шанс.

Я постукивал зажигалкой Зиппо по стакану виски: азбука Морзе бучей.

— И что, есть у вас шанс?

Эдна вздохнула.

— У людей есть сезоны. Циклы. Я только что вышла из восьмилетнего

брака. Рокко долго был один.

Мне было грустно думать об одиночестве Рокко.

— Я никогда не видел никого, похожего на него, — сказал я.

Эдна не поняла меня. Она могла бы убить за попытку напасть на него.

— Вот бы подружиться с ним, — добавил я, чтобы стало яснее.

Она улыбнулась и погладила меня по руке.

— Ты был бы прекрасным другом Рокко.

Я воспрял.

— Ты так думаешь?

Эдна кивнула и покачала головой.

— Ты очень напоминаешь его. Точнее, ты напоминаешь его в юности.

Я хотел задать другие вопросы, но что-то во мне боялось услышать

ответ.

Так что я принялся рассказывать.

— Однажды я пришел в один из наших баров и познакомился с Эл.

Эдна кивнула.

— Ты знал Эл? — ее глаза затуманились.

— И ты знала Эл? — спросил я. Я имел в виду «познала», как в Библии.

Она поняла намек.

— Наш мир тесен, — ответила она. — Круг общих друзей узок.

Она дотронулась до моей руки:

— Что бы ты ни делал, спроси себя, сможешь ли ты прожить с этим всю

оставшуюся жизнь.

Надо будет об этом подумать.

— Я тебя все время перебиваю, — извинилась она и снова заговорила.

Я наклонился вперед.

— Когда я увидела Эл, я без памяти влюбилась, — лицо Эдны стало

мечтательным.

— Наверное, бывают разные виды любви, — сказал я. — Это трудно

объяснить, но где-то внутри ты знаешь, что это точно любовь. Я

почувствовал это сегодня, когда увидел Рокко.

Эдна дотронулась кончиками пальцев до моего лица.

— Чем больше я тебя узнаю, — сказала она, — тем больше ты мне

нравишься.

Она прильнула ко мне и легонько поцеловала в губы. Я покраснел от

кончика носа до пяток. Эдна улыбнулась.

— Поеду домой спать, — сказала она. — Подбросить тебя?

Я покачал головой.

— Я еще посижу, спасибо.

Эдна ушла. Я снова и снова пересматривал в голове запись минувшего

вечера.

**

— Чертовы штрейкбрехеры! — вопили мы рабочим, игнорировавшим

профсоюзную забастовку. Копы вели их через наши ряды.

Сотни рабочих из профсоюза бастовали. Копы защищали тех, кто решил

переметнуться на сторону завода. Их было гораздо меньше, чем нас.

— Педики! — вдруг завопил один из наших. Бучи вздрогнули. Слово

жгло, как раскаленный металл.

— Даффи, — я дернул его за руку. — Что за дерьмо?

Даффи выглядел растерянным. Он повернулся к толпе.

— Ребят, не будем звать их педиками. Они штрейкбрехеры, ясно вам?

Парни удивленно смотрели.

Только Уолтер понял, почему нас обидел этот вопль.

— Вот дерьмо, — почесал он в затылке и протянул ко мне руку. — Мы не

хотели вас обидеть.

Я махнул рукой.

— Зовите их как угодно, но не педиками, ладно?

Уолтер кивнул с согласием.

— Членососы! Сукины дети! — начали кричать наши.

Я присоединился к их воплям, но чуть иначе:

— Стало известно, что вы спите с мужчинами! Ваши матери работали на

панели!

Наши парни запутались и замолчали.

— Чего это? — спросил Сэмми.

— Это отвратительно, — сказал Уолтер.

Даффи вмешался.

— Они только штрейкбрехеры, ясно? Давайте их именно так звать.

Он посмотрел на меня серьезно, но в глазах прыгала смешинка.

Грант оттащила меня в сторону и показала на Даффи:

— Ты слышал, что он коммунист?

— Никакой он не коммунист, — буркнул я.

— Откуда ты знаешь?

Джен недовольно посмотрела на меня:

— Это правда?

— Ерунда какая-то, — сказал я. Они снова начали вопить на копов и

штрейкбрехеров.

Я подошел к Даффи.

— Чего? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Ты правда коммунист?

Я надеялся, что он засмеется или посмотрит удивленно, но он грустно

посмотрел на меня.

— Обязательно об этом говорить?

— Я всем говорю, что это ерунда, — сказал я. — Я правильно говорю?

— Давай после поговорим, — попросил он.

Я кивнул, но мне бы хотелось разобраться в этом сразу. Просто

убедиться, что это неправда.

Копы натянули шлемы и выхватили дубинки. Мы напряглись и сомкнули

ряды. Они хотели вести штрейкбрехеров на завод мимо нас.

Мы ревели так громко, что на площадку заглядывали работники

соседских заводов. Мы стучали по баррикадам, напоминая копам и

штрейкбрехерам о хрупкости дерева, и поднимали самодельные

плакаты.

Колонна приближалась. Рука Френки лежала на баррикадах. Один

штрейкбрехер достал дубинку и двинул ей по пальцам. Джен

разозлилась и засветила ему по голове древком плаката. Ее схватили и

понесли в автозак. Трое наших прыгнули на помощь, их скрутили, заковали в наручники и увели. Все четверо попали в автозак.

— Даффи, — закричал я. — Надо ее вытащить!

Даффи пробирался ко мне:

— Джесс, у нас в автозаке четверо, не только она.

— Даффи, подумай хорошенько. Попасть к копам для нее — совсем

другая история.

Времени объяснять не было. Даффи взял меня за руку и заглянул мне в

глаза. Я позволил ему увидеть страх и стыд. Я еще не открывался так ни

одному мужчине. Он кивнул. Все было ясно.

Даффи вернулся в середину толпы, поднял ботинок и опрокинул

баррикады.

— Пошли, — скомандовал он.

Мы поймали копов врасплох. Завязалось несколько мелких стычек, но

большинство наших добежали до автозака и окружили его. Рабочие

соседних заводов окружили нас другим кольцом. — Отпустите! —

раскачивали мы автозак. — Отпустите! Отпустите!

Бледный коп с золотыми нашивками отдал приказ офицерам. Мы

окружили их, они открыли автозак. Четыре пары наручников сняли. Их

отпустили так же быстро, как взяли.

Мы повернулись к группе штрейкбрехеров у ворот завода. Без

полицейского кордона они тряслись, как крысы. Некоторые забежали на

завод и старались заблокировать дверь. Наши ребята рвались внутрь и

гнались за штрейкбрехерами по улице. Полиция окружила улицу.

Мы установили линию пикета у ворот.

— Контракт! Контракт! — мы подбадривали сами себя.

— Мы победили! — крикнул я Даффи.

— Мы выиграли битву, — покачал головой он. — Завтра будет еще

тяжелее.

Нет чтобы порадоваться, подумал я.

Джен потряхивало. Я помахал Даффи, что собираюсь вывести ее

отсюда. Мы с Джен прошли квартал до ее припаркованной машины. Она

прислонилась к двери и тяжело дышала. Ее руки тряслись так сильно, что не получалось зажечь сигарету. Я достал свою Зиппо.

— Мне было страшно.

Я кивнул.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понимаешь, — схватила она меня за плечо. — Я думала, что не вынесу этого теперь, когда я не могу после всего ужаса вернуться

домой к Эдне.

Я покраснел при мысли о том, что кто-то мог возвращаться домой к

Эдне.

— Я знаю, Джен, — шепнул я. — Когда тебя загребли, я вспомнил то, чего не хочу вспоминать, как наяву.

Она посмотрела на меня и благодарно улыбнулась:

— Ты понимаешь.

Я кивнул и посмотрел себе под ноги.

Джен издала радостный звук.

— Как здорово, что вы меня освободили. Вот ужас-то! Я думала, что все

пропало, но вы меня спасли! Потрясающе.

Мы смеялись до слез.

— Я пойду, — сказал я. — Поезжай домой и отдохни.

Джен кивнула.

— Завтра в семь утра?

Я улыбнулся и пошел.

Джен крикнула:

— Настоящий друг!

Если бы она только знала, как я думаю об Эдне, она бы этого не

сказала.

**

Я почти уснул, когда вечером позвонил Даффи.

— Твоя правда! — радостно крикнул он. — Мы победили за столом

переговоров сегодня вечером! Мы настояли на том, чтобы уволить

Джека!

Я силился понять, о чем он.

— Что? Еще раз?

— Джесс, мы выиграли! — смеялся он. — Установочное совещание

будет завтра вечером. Я хочу, чтобы ты собрала бучей голосовать на

профсоюзном собрании. Договорились?

— Угу, — промямлил я и положил трубку.

Утром я принялся обзванивать заводских бучей, чтобы пойти на встречу

вместе. Но оказалось, что у Грант ещё более шикарные новости.

— Сталелитейный завод заставили набрать пятьдесят женщин, —

сообщила она. — Принимают анкеты утром в среду. Не знаю, как ты, а я

разведу костер и заночую в палатке со вторника. К полуночи очередь

вытянется из Лакаванны до Тонаванды.

Она слегка преувеличивала, но общая мысль была понятна.