Перевод

Потолок куда-то ехал. Нет, это меня куда-то везли. Я открыл глаза и

увидел, что мне зашивают раны на подбородке. Не было сил

сопротивляться. Голова раскалывалась.

Когда я снова открыл глаза, в комнате была только медсестра. Она что-

то писала. Я попробовал встать. Она подошла и помогла мне.

— Осторожнее, — сказала она с опаской. — Вы понимаете, где

находитесь?

Я кивнул.

— Вы несколько раз приходили в сознание. Вам сломали челюсть.

Придется перейти на молочные коктейли. Мы обработали рану на

голове. У вас сотрясение мозга. Мы ждем рентгеновские снимки.

Возможно, понадобится остаться на ночь.

Я почувствовал, как отекло и распухло мое лицо. Ее улыбка потеплела.

— Полицейские помогут вам составить отчет о нападении.

Мои глаза распахнулись.

— По закону мы обязаны это сделать, — сказала она. — Лежите, не

вставайте. Я скоро вернусь.

Как только за ней закрылась дверь, я встал. Комната кружилась. Зрение

подводило. С головой было что-то не так.

Скоро они выяснят, что страховки нет. Позовут копов. Я наврал в анкете.

Заберут в участок. Нужно бежать. Я проверил кошелек. На такси денег

хватит.

В приемном отделении был такой гвалт, что меня не заметили.

Холодный ветер приятно обдувал распухшее лицо, зато от холода

ломило голову. Я поднял руку на углу 14-й. Остановилась машина.

— Куда, друг? — уточнил водитель.

Я не отвечал. Он нахмурился.

— Мистер, вам куда?

Я размахивал руками.

— Напились, что ли?

Руфь. Мне нужно попасть к Руфь. Я постарался приоткрыть рот, чтобы

он увидел зашитые десны.

— Божечки, — сказал водитель.

Я сделал вид, что пишу. Он протянул мне блокнот, я записал адрес. Мы

поехали.

— Что случилось?

Я пожал плечами.

— А, точно, вы ж не говорите.

Он остановил машину у подъезда.

— Три-сорок.

Я протянул пятерку и помахал, предлагая оставить чаевые.

**

Мне безумно нужна была поддержка Руфи, но я боялся стучать в ее

дверь. Я достал ключи, залитые чьей-то кровью. Постарался дышать

размеренно, чтобы меня не стошнило. Так и захлебнуться можно. Я

закрыл дверь. В нее постучали. Наверняка Руфь. Я затаился и ждал.

Она ушла.

Почему? Почему я так хотел увидеть ее — и не мог этого сделать? Я

стеснялся своей слабости? Вдруг я переступлю невидимую границу, и

она отвернется? Что, если я потеряю и ее?

Я хотел зайти в соседнюю квартиру. Упасть на колени и попросить

спрятать от всего мира. Защитить. И самое важное — обнять. Мне так

страшно было просить.

Голова безумно болела. Рот не открывался. Страх кипел в горле. Я

чувствовал себя запертым в собственной голове. Голова ныла, комната

вертелась, как чертово колесо.

На секунду я испугался, что так и не попрошу помощи, даже сильнее, чем услышать отказ. Я из последних сил открыл замок на двери и упал к

двери Руфи, колотя в нее кулаком. Лучше бы она открыла.

Она открыла. В том самом фартуке. Откинула красные волосы с глаз.

Мой подбородок трясся и болел. Я пытался говорить. Она увидела

зашитую челюсть. Протянула руку, провела в кухню, усадила. Я старался

сказать всего одно слово, но она не понимала.

Руфь протянула блокнот. Я еле держал карандаш в раздутой правой

руке. Она вытащила лист пергаментной бумаги, намазала на него крем и

протянула мне. Пальцем дрожащей левой руки я написал свое слово: ПОМОГИ.

Руфь осела на пол и обняла мои коленки. Плакала так страшно, что я

пытался успокоить ее, гладил по широким плечам.

— Вот почему я не хотела с тобой дружить, — всхлипывала она. — Я

знала, что мне придется смотреть. Я могу не смотреть, когда это

происходит со мной. Но когда это случается с другими, смотреть

приходится.

Она подтвердила то, чего я боялся. Я просил слишком многого.

Я встал и потащился к двери. Руфь остановила меня.

— Джесс, прекрати. Куда ты идешь?

Она вытерла глаза тыльной стороной руки. Я смирно стоял, переваривая

очередной отказ.

— Милый, — она погладила меня по щеке, — прости. Я просто не

сдержалась. Пойдем.

Она уложила меня в кровать. Солнечные лучи терзали меня. Она

опустила жалюзи.

Я лежал на ее подушке, чувствуя вышивку щекой. Голова болела всё

сильнее. Я привстал, не в состоянии объяснить, почему не могу лежать.

Руфь дотронулась до моего затылка. Я скривился от боли. Она

посмотрела на пальцы, залитые кровью.

— Джесс, — прошептала она. — Мне страшно.

Я ждал нового отказа. Руфь подняла мою руку и поцеловала каждый

синяк. Рядом с ней я не боялся смерти.

Она прижала мою голову к себе. Было больно, но мне хотелось

почувствовать нежность. Ее голос был совсем низким:

— Я читала в старом журнальчике. Раньше, давным-давно, таких людей, как мы, считали особенными в хорошем смысле. Если бы я могла, Джесс, я унесла бы тебя в те времена. О тебе бы заботились как

следует. Тебя бы любили.

Я попытался сесть.

— Облокотись на меня, Джесс. Тебе нужен отдых.

Мы улеглись в уютный крендель. Она гладила меня по груди.

— Я знаю, что ты боишься. Все будет хорошо, — шептала она. — Хуже

всего, если попадают по голове. Я всегда боюсь потерять себя, мысли, воспоминания. Ты тоже?

Она вытирала мои слезы. Я закрыл глаза.

— Не спи, милый, — говорила она. — Постарайся не засыпать.

Я хотел спать.

— Я расскажу тебе историю, — пообещала она. — О детстве. Хочешь?

Я поморгал и внимательно уставился на нее.

— О, Джесс… Вот бы ты увидел виноградники. Вот бы почувствовал, как

пахнут ягоды осенью. — Руфь посмотрела на меня и улыбнулась. —

Однажды я сделаю тебе пирог с виноградом. Не считая бабушки и мамы, я пеку самые вкусные пироги в долине.

Звучало предложение так себе (пирог из винограда?), но это было

неважно.

Голос Руфь завораживал.

— Мне хотелось бы показать тебе, как меняется долина с каждым

сезоном. Дядя Дэйл знает каждое дерево под снегом — по их силуэту.

Виноградники первыми чувствуют весну. И мы с ними — когда приходит

время заниматься землей, мы чувствуем, что она уже пахнет весной.

Мужчины подрезают лозы, мы привязываем их к дощечкам. Женщины

всегда работают вместе на винограднике, Джесс. Это тяжелая работа —

собирать виноград. Но это замечательное время. Я помню только наш

смех и разговоры. Все истории начинаются одинаково: «Помнишь, когда…».

Руфь проверила, не сплю ли я.

— Мне было восемь лет, когда дядя Дэйл решил, что пора мне подрезать

лозы с мужчинами. Мать отказалась. Она с тетей и бабушкой забрали

меня с собой. Они знали, что я не такая, как мужчины.

Голова болела. Руфь погладила меня по плечам.

— Дядя Дэйл сказал ей, что мне не хватает мужского присмотра. Отец

рано умер. Дэйл брал меня на охоту. Он рассказывал о холмах, где жили

индейцы. Правительство прорубило дорогу по древнему кладбищу. Это

было неправильно. А еще Дэйлу не нравилось, как меня растят. В мне

не было ничего мужского, и он боялся, что это его вина. Однажды мы

брели по индейскому холму. Облака летели, бросая тени на землю и

озеро. Дядя Дэйл был недоволен. Я думала, что он перестанет брать

меня на прогулку. На вершине холма я увидела мужчину с длинными

темными волосами. Дэйл заговорил с ним. Потом показал на меня и

сказал: «Учу парня быть мужчиной». Его голос был безрадостным, как

будто он заранее признал поражение. Мне было стыдно. Но мужчина

положил руку на плечо дяди Дэйла. «Оставь парня в покое». Дэйл

повесил голову и кивнул. После этого он посмотрел на меня иначе.

Руфь плакала. Я погладил ее по волосам.

— Я так хотела, чтобы он меня любил. И после того случая всё пошло на

лад. Раньше он никак не мог поверить, что я не вырасту мужчиной. Но

после того дня мы больше не ходили на охоту. Мы просто гуляли. Холмы

ему нравятся больше людей. Мне нравилось быть рядом с ним.

Она высморкалась.

— Через много лет мы заговорили о той встрече. Дэйл сказал, что ничего

не помнит. Наверное, это индейский дух, сказал он мне. Я не знаю, что

было на самом деле. Но в тот день всё равно что-то произошло. Наши

отношения изменились, а ему трудно в этом признаться.

Я поменял положение головы.

— Джесс, тебе нельзя спать. Джесс!

Я потерял сознание.

Дни шли, а я то приходил в себя, то терял сознание. Руфь привела

какую-то женщину. У нее были теплые руки. Она очистила затылок от

крови. Руфь поила меня через трубочку. Моя кровь осталась на

постельном белье, на вышитых подушках, даже на уютных стенах

спальни Руфь.

Раньше Руфь шила. Теперь она рыдала. Мне было стыдно. Я занял всю

ее жизнь, и пятна моей крови трудно оттирались.

Однажды утром я почувствовал ее прохладный поцелуй на моем лбу. Я

забыл про челюсть и попробовал заговорить. Не получилось. Я закрыл

лицо руками. Она положила сверху свои ладони.

— Ты поправляешься, милый. Посмотри. Посмотри мне в глаза.

Она держала в ладонях мою голову, как хрустальный шар. Я смотрел на

нее и задавался вопросом: с чего я взял, что ей можно навязаться?

Она посмотрела в пол.

— Я сделала что-то плохое, Джесс. Хотела помочь. Сходила в твою

квартиру, нашла телефон твоей работы. Подумала, если скажу, что ты

болеешь, они не уволят тебя. Но я сказала про тебя «она». Думаю, теперь все же уволят.

Руфь дотронулась до моего лица.

— Ты злишься?

Я покачал головой. Подумаешь, ошибка. Я вспомнил, как Даффи сделал

такую же, и наконец простил его.

Я помахал рукой, чтобы попросить блокнот. Руфь принесла. Правую руку

саднило, но написать все-таки удалось. Я написал то, что я боялся не

успеть сказать. Руфь прочитала вслух: «Спасибо за твою любовь». Мы

заплакали.

**

Не дожидаясь, пока начну говорить, я зашел в агентство и написал на

бумажке, что ищу работу. Меня тут же вывели в смену. Я ценный

работник! Рождество было близко, и бюро еле справлялись — даже в

три смены — с потоком заказов рекламных агентств. Я соглашался на

всё. Мне нужны были деньги.

Ночью я погружался в строки текста. Лицо подсвечивалось бледным

огнем монитора. Корректорские коды стали поэзией. Буквы на белом

фоне пели. Эту мелодию было слышно. Смысл в музыке, не в словах.

На рассвете я обнаруживал себя в тренажерном зале, останавливаясь

на минуту только при сильном головокружении. Я хотел забраться в тело

поглубже. Ярость и страх не вырывались из зашитого рта. Я выпускал их

из мышц.

Я боялся взорваться. Тренажерный зал поначалу помогал снимать

напряжение, но со временем он стал одним из источников его. Бомба

тикала. Взрыв близился.

Я плохо спал. Было страшно отключиться и никогда не прийти в себя.

Руфь волновалась, когда я надолго уходил. Это было видно по ее лицу, когда я стучал в дверь, чтобы сообщить, что вернулся домой.

— Где тебя носило? — спрашивала она, протягивая белковый коктейль.

Ответ был необязателен.

Одним декабрьским утром я забрел на пляж дальнего скалистого берега.

Я брел мимо волн, думая о том, сколько моей жизни ушло в пользу

извечных страха и молчания. Убивало ли молчание Рокко? Или

безымянного слугу? Что я скажу, когда швы наконец можно будет снять?

**

Бригадир третьей смены выдал чек за два дня до рождества. Утром я

пойду в офис и заберу деньги. Мне нужен подарок для Руфи.

Я незаметно забрался в щель между двух автоматов с напитками. Это

моя комната отдыха на работе. Я откинул голову. Приступы боли

смягчились, но продолжали приходить.

В столовую вошли две наборщицы, Мария и Карен. Они хихикали, а я

надеялся, что меня не обнаружат.

— У тебя есть мелочь? — спросила Мария.

Ее руки всегда притягивали мое внимание. Некоторые несут свои ладони

как тяжелые чемоданы, другие говорят руками. У Марии всё было

странно. Её руки вели совсем другой разговор, нежели их хозяйка. Она

могла нервно смеяться и прикусывать губу, а ее руки были спокойны. Ее

слова могли ранить, но руки в этот момент поглаживали коллегу по

плечу. Я представлял, как эти удивительные руки дотрагиваются до моей

спины.

— Жутко, — сказала Мария, — как он смотрит на меня.

— Кто? — спросила Карен.

Мария вздохнула.

— Парень, который вечно отмалчивается, Джесси. Смотрит так, что мне

не по себе.

Карен засмеялась.

— Может, ты ему приглянулась.

— Ыыы, — протянула Мария. — Смотрит как на кусок мяса.

— Он совершенно безобиден, — хихикнула Карен.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мария. — Может, он психопат.

Карен возразила:

— Такой феминный, наверняка гей.

Они уходили.

— Говорю тебе, — подвела итог Мария, — лучше держаться от него

подальше.

Рука Марии покоилась на спине Карен. Я закрыл глаза и подождал.

Затем вышел и решил никогда не возвращаться.

**

Дома я установил зеркало на диване и нашел ножницы. Мне пришлось

пару раз приложиться к стакану виски — через трубочку — пока не

удалось срезать все швы. Я вытянул их, как будто снимал старый

пластырь — не медленно и не быстро. Уверенно. Рот я промыл

остатками виски и допил все, что было в бутылке, чтобы уснуть и не

думать о том, как ранили меня слова Марии.

Я проснулся и с трудом добрался до 34-й, уворачиваясь от толп

покупателей. Я знал, что ищу. «Ваша лучшая швейная машинка», —

написал я на бумажке и подал продавцу. Я и забыл, что снова могу

разговаривать. Привык молчать.

Она привела к витрине. Все машинки были похожи… кроме одной. Я

знал, что выберу ее. Продавец тоже указала в сторону механического

чуда. Эта швейная машинка сверкала, как мотоцикл. Продавец

перечисляла, какие есть функции и особенности, расхваливала модель.

Я улыбался и ничего не понимал. Зато я мог представить, как Руфь

склоняется над этим чудом, воплощая в жизнь самые невероятные идеи.

Выкладывая наличные кассиру, я чувствовал волшебство. Я уже почти

позабыл, как это бывает.

Под снегом я дотащил машинку до такси.

Дома я яростно прибирался. Квартира заблестела. Теперь я

почувствовал себя грязным по сравнению с ней. Принял долгий горячий

душ, позволяя челюсти согреться, чтобы она перестала щелкать, когда я

открываю рот. Я вытерся и накинул свежую футболку с брюками хаки.

Причесался и заглянул в зеркало. На меня смотрел кто-то грустный и

взрослый. Я потрогал свои мышцы. Спасибо тренажерному залу и моей

выдержке. Подарок самому себе. Физическое доказательство моего

стремления жить.

Я нашел китайскую упаковочную бумагу в лавке. Указал на нужную. Я

по-прежнему сохранял молчание.

Заговорил только с Руфью. Постучался к ней накануне рождества.

— Где тебя носило? — снова спросила она. — Заходи. Таня и Эсперанса

уже пришли.

Я не двигался.

— Все в порядке?

Я щелкнул челюстью.

— Руфь.

Ее глаза наполнились слезами.

— Спасибо за все, что ты сделала за меня.

Мы соприкоснулись лбами.

— Прости меня, — сказал я. — Я просил слишком многого.

— Шшш, — ответила она.

— Руфь, я люблю тебя.

— Шшш, я в курсе.

Она обняла меня.

— Я тоже люблю тебя.

Мы крепко обнимались, как после долгого расставания.

— Я тоже хочу! — высказалась Таня. — Проходи, парень.

Руфь улыбнулась.

— Джесс не парень. Он — буч.

Я не слышал этого слова несколько лет. Я так еще плохо знал Руфь.

— Ооо, милый, — осмотрела меня еще внимательнее Таня. — Я бы тебе

станцевала.

Руфь представила меня Эсперансе.

— Очень приятно, — на испанском прошептала Эсперанса. Ее голос был

таким же спутанным, как наши с Руфью. Эсперанса покраснела, когда я

вежливо поцеловал ее руку.

— Мы наряжаем елку. Присоединяйся, — протянула она мне мишуру.

Я скромно улыбнулся.

— Я не умею. Никогда этого не делал.

Эсперанса нахмурилась:

— Даже в детстве? Слишком бедная семья?

Я засмеялся. Моя челюсть щелкнула.

— Слишком еврейская.

Руфь протянула мне свежий пряник.

— Имбирный. Попробуй.

Я снова погрузился во вкус.

— Мы готовим для друзей, застрявших в больнице из-за СПИДа.

До этого мне казалось, что эпидемия СПИДа разворачивается в каком-то

другом мире, далеко от моего.

— Можно мне с вами?

Руфь вздохнула.

— Если хочешь.

Таня выдала мне чашку.

— Фирменный «эггног» Тани. Если не развеселишься с него, тебя ничего

не проймёт.

Руфь вытерла руки о фартук.

— Поосторожнее с ним.

Таня скорчила рожицу.

— Не слушай ее.

— Мы идем в дрэг-клуб вечером. Хочешь? — позвала Эсперанса.

Я посмотрел на Руфь. Она пожала плечами.

— Я научу тебя кой-чему на танцполе, милый, — сказала Таня.

Я засмеялся.

— Я тоже могу научить паре трюков.

— Боже милостивый, — Таня схватилась за голову. — Дожить бы.

Эсперанса улыбалась.

— Я покажу, как танцуют настоящий меренге.

Я вспомнил о подарке для Руфи.

— Сейчас вернусь.

Я притащил гигантскую коробку в гостиную. Руфь тяжело опустилась на

диван, как будто в коробке были плохие новости.

— Это тебе, — улыбнулся я.

— Открывай, подруга, — подначивала Таня.

Руфь прикусила губу.

— Ну зачем ты.

Вся моя любовь поместилась в ответную улыбку.

Она вздохнула, развернула бумагу, аккуратно сложила и убрала ее.

Когда Руфь увидела, что внутри, она задержала дыхание. Я видел, как

она рада видеть машинку. Ее пальцы бережно бежали по корпусу.

— Сошью тебе костюм, — прошептала она.

Я удивился.

— Серьезно?

Руфь кивнула и укусила себя за костяшки пальцев. Она встала и вышла

к наполовину украшенной елке.

— Это тебе, — протянула она два свертка.

Первый оказался книгой. «Американская гей-история». Руки дрожали, когда я листал страницы.

— Смотри, — Руфь открыла оглавление. — Помнишь, я говорила, что

таких, как мы, уважали? Посмотри, здесь целая глава об индейцах. А

еще… — она листала. — Вот о женщинах, живших, как мужчины.

Я плакал.

Эсперанса посмотрела на обложку книги.

— Вечно стригут под одну гребенку.

— Шшш, — покачала головой Руфь. Она протянула мне второй сверток.

— Открой.

Акварель. Кто-то смотрит в небо, полное звезд. Это лицо, которого я

никогда не видел со стороны. Моё.

— Дай-ка поглядеть, милый, — потянулась Таня. — Ооо, Руфь, какое

чудо! Очень похоже.

— Руфь, — сказал я. — Я что, действительно так выгляжу?

Она кивнула и улыбнулась.

— Когда ты едва не умер, я стала рисовать твое лицо. Мне хотелось, чтобы от тебя осталось больше, чем просто воспоминания. Твои глаза

были закрыты, но я хорошо помню, как они светились под ночным

небом.

Руфь села на диван. Мы обнялись. Эсперанса и Таня примостились

рядом на полу.

Мой подбородок дрожал и болел.

— Я искал вас всех так долго. Не могу поверить, что наконец нашел.

Я обнял Руфь снова.

Эсперанса положила руку на мою коленку.

— Знаешь, как переводится мое имя?

Я покачал головой.

— Нет. Но оно красивое.

Она улыбнулась.

— Эсперанса на испанском значит «надежда».

Глава 24

Началась весна. Весь город почувствовал себя немного лучше — мне

показалось, что и на меня люди стали смотреть добрее. Я бродил по

рынку на Юнион-сквер, убивая время. Солнце опускалось за далекие

дома на горизонте. Руфь просила не возвращаться до самого вечера.

Меня ждал сюрприз.

Я постучал в свою дверь и дождался, пока она откроет. Руфь вытерла

руки и провела меня в спальню.

— Закрой глаза, — велела она. — Помнишь, ты разрешил сделать в

комнате все, что я захочу?

Я улыбнулся и кивнул.

— Открывай.

Я осмотрелся и поднял взгляд к потолку. Вот оно что!

Сел на кровать и упал на спину, глядя на потолок. Руфь покрасила его

бархатным черным с вкраплениями знакомых созвездий. Черный фон

переходил в светлый по краям. На горизонте виднелись очертания

деревьев.

Руфь легла рядом.

— Нравится?

— Это нечто! Ты подарила мне настоящее звездное небо. Но послушай, это рассвет или закат?

Она улыбнулась.

— Ни то, ни другое. Или оба. Это странно?

Я медленно кивнул.

— Да, в каком-то смысле это странно.

— Одного без другого не бывает, — отозвалась она. — Мне тоже трудно

принять двойственность, но я работаю над собой. Подумала, что окажу

тебе помощь.

Я вздохнул.

— Мне хотелось бы знать наверняка.

Руфь положила ладонь мне на грудь.

— Это ни день, ни ночь, Джесс. Это та бесконечная возможность, что

помещается между ними.

Руфь лежала совсем близко. Я чувствовал ее дыхание. Мы дышали в

такт. Она провела рукой по моему животу и опустила глаза. Я закусил

губу.

— Я боюсь, — ответил я на ее молчаливый вопрос.

— Почему? — спросила она. — Потому что я ни день, ни ночь?

Я зажмурился. Я потеряю ее, если совру. Я потеряю ее, если буду

честен.

— Да, — признался я. — В каком-то смысле. Помнишь геометрическую

прогрессию? Двое таких, как мы — тройной риск.

Руфь перевернулась на спину.

— Никто не узнает.

Я смотрел в мое небо.

— А еще я боюсь не оказаться с тем, кто день наверняка. Или ночь. Фэм, с которыми меня сводила судьба, были моим якорем. Я чувствовал себя

нормальнее рядом с ними.

Руфь улеглась на мою руку.

— Ты был рассветом или закатом?

Я грустно улыбнулся.

— Одного без другого не бывает.

Мы вздохнули.

— А еще, если честно, есть кое-что другое. Я не позволял никому

прикасаться к себе. В некоторых местах. Мне страшно, что ты станешь

тем, кто это сделает. И мне страшно, что ты не сделаешь этого. Мои

любовницы были замечательными, но никогда не переступали через эту

невидимую линию. Они были нежны, но не лезли в душу. Ты — наоборот, уже по мою сторону линии. Некуда спрятаться. Поэтому мне страшно.

Руфь грустно улыбнулась.

— Смешно. Я бы действительно хотела этого с тобой.

Мы лежали в тишине. Я поцеловал ее волосы.

— Знаешь, Руфь, у меня так давно не было секса, я уже позабыл о нем.

Кто знает, что я теперь за любовник? Пожалуйста, не оставляй меня.

Давай решим позже. Ты мне нужна.

Руфь поцеловала меня в губы.

— Ты тоже мне нужен.

Я взял ее за руку, удивляясь снова и снова, до чего у нее крупная кисть.

Она отвернулась. Я поцеловал каждый ее палец.

— Когда мне разбили челюсть, я много молчал и думал, — сказал я. — Я

читал, настоящие воины говорят перед битвой: «Сегодня хороший день

для того, чтобы умереть».

Руфь улыбнулась.

— Смело сказано, но я сегодня умирать не хочу.

Я кивнул.

— Сначала я подумал, что это о согласии на смерть. Но теперь я считаю, что это значит больше. Не бояться умереть. Отказаться от страхов, которые смягчают смелость. Смотреть на врага и — одновременно — на

свою жизнь. Выжить без страха. У меня много незавершенных дел. Я

боюсь умирать. Это мешает в моей борьбе.

Руфь нахмурилась.

— Что у тебя незавершенное?

— Мне хочется оставить что-то после себя. Помнишь книгу, которую ты

подарила на рождество?

Руфь кивнула.

— Я ходил в библиотеку. Антропологической литературы много. Целые

горы! Нас не всегда ненавидели, Руфь. Почему мы об этом не знали?

Руфь внимательно слушала.

— Это изменило меня. Я рос, не понимая, что раньше было иначе. Я

думал, мир всегда был таким и должен им оставаться. Зачем его

менять? Но теперь, когда я знаю, что он был иным — я хочу верить, что

он снова может измениться. Пусть через сто или двести лет.

Руфь кивнула.

— Во время перерыва на обед на работе я набираю текст. Про наш

древний путь. Всё, что я нашел. Чтобы восстановить нашу честь.

Руфь поцеловала мою ладонь.

— Но это еще не всё. Я всегда боялся быть смелым. Это может звучать

глупо, но для меня важно. Помнишь, я говорил тебе о буче Эл? Я хочу

узнать, что с ней случилось. И еще одна моя подруга, буч, полюбившая

другого буча. Я отверг ее дружбу, потому что считал, что бучи должны

влюбляться только в фэм. Тогда у меня было узкое сознание. Например, я думал, что транс — всегда гей.

Руфь улыбнулась.

— Логично. Ты ходил в гей-бары.

Я кивнул.

— Да, но у меня было такое ограниченное восприятие! Мне казалось, что мы отличаемся от других, но между собой — одинаковые. Трудно

поверить, что я перестал общаться с другом-бучом только потому, что ее

любовница была таким же бучом. Я хочу извиниться перед Фрэнки.

Руфь поцеловала меня в щеку.

— А еще?

Я кивнул.

— Я был знаком с двумя детьми: Ким и Скотти. Я обещал вернуться и

повидать их. И еще кое-что.

Руфь погладила меня по голове.

— Что?

Я лег на спину и посмотрел в мое небо.

— Написать письмо Терезе. Она все еще живет в моем сердце. Мы

плохо расстались. Я хочу подобрать верные слова, даже если она

никогда их не прочтет.

Хотелось спать. Руфь обняла меня.

— Ты найдешь свои слова, — сказала она.

Я вздохнул.

— Нужно раскопать воспоминания. Я отложил их, потому что было

слишком больно. Теперь не могу найти.

Из окна подул свежий ветер. Я накрыл нас клетчатым покрывалом. Руфь

была теплой и близкой.

— Спать? — спросила она.

Я кивнул.

— Побудь со мной, Руфь. Пожалуйста?

Она кивнула. Я зарылся носом в ее шею.

Руфь погладила меня по волосам и поцеловала в лоб.

— Спи, мой маленький дрэг-кинг.

**

Я уже перестал надеяться, что трубку снимут, когда прозвучал ответ

Фрэнки.

— Это я. Джесс. Фрэнки, помнишь меня? — это все, что мне пришло в

голову.

Тишина.

— Джесс? Это правда ты? Столько времени прошло.

Я покашлял.

— Да. Это точно. Слушай, Фрэнки, мне надо поговорить с тобой. Если ты

не хочешь, твое право. Но я уже давно должен был извиниться. Мне

хотелось бы сделать это лично, если ты не против. Я звоню из Нью-

Йорка, но могу приехать в Буффало.

Тишина.

— Знаешь, Джесс… Я, конечно, сержусь на тебя. Но не настолько, чтобы

отказаться от встречи. Кроме того, я приятно удивлена твоему звонку. Я

буду на Манхэттене пятнадцатого числа по работе. Встретимся в

«Герцогине» в одиннадцать вечера?

Я помолчал.

— Это лесбийский бар на Шеридан-сквер?

— Ага.

— Не уверен, что они меня пустят. Давай встретимся у входа?

— Ладно, — сказала Фрэнки. — Увидимся!

**

Пятнадцатого я волновался и грыз ногти, стоя под фонарем на Шеридан-

сквер. Я увидел Фрэнки первым. Мы неловко стояли. Никто из нас не

знал, что делать. Я протянул руку. Она пожала.

Я забыл, как хорошо рядом с бучами. Я смотрел на боевую стойку

Фрэнки: защитная позиция, одна рука в кармане брюк, голова наклонена

набок.

Фрэнки изменилась. Морщинки ползли по лицу мальчика-подростка, седые волосы пробивались сквозь рыжину.

— Я рад видеть тебя, Фрэнки.

— И я.

Моя нижняя губа дергалась. Я старался взять себя в руки.

— Я рад, что ты есть. Смотрю на тебя и вспоминаю ту часть моей жизни, которой как будто бы и не было без тебя. Для меня это важно.

Я обнял ее. Мы в шутку подрались. Я дернул за волосы, она ткнула

кулаком в плечо.

— Джесс, что бы там ни было, ты мой старый друг. Мне не все равно.

Я восхитился ею.

— Ты видишься с нашей компанией? — спросил я.

Она кивнула.

— С Грант.

— С Терезой? — я задержал дыхание.

Фрэнки покачала головой.

— Помнишь буча Джен? Она с любовницей открыла цветочный магазин

на Элмвуд-авеню. «Голубые фиалки». А кто еще? Даффи. Помнишь

Даффи, профсоюзного работника?

Я улыбнулся.

— Да, я помню Даффи.

Фрэнки наклонилась ко мне.

— Ты не представляешь, как он убивался тогда. Он совершенно не хотел

тебе навредить.

Я кивнул.

— Я знаю. У тебя есть его телефон? Я бы поговорил с ним.

Фрэнки кивнула.

Мы помолчали.

— Фрэнки, прости меня. Я считал свое поведение правильным. Но я

отдалился от тебя из-за собственных страхов. Я сильно вырос с того

дня. Ничего нельзя вернуть, но мне жаль, что так вышло.

Фрэнки махнула на вход в «Герцогиню».

— Ты сомневаешься, что тебя впустят туда? А я тогда сомневалась, что

друзья захотят со мной общаться. Отвратительное чувство. Жаль, что

теперь его чувствуешь ты. Знаешь, я уважала тебя. Мне так было нужно

твое уважение в ответ.

Я потер глаза.

— Ты достойна уважения. Пойдем к пирсу?

Мы медленно брели по Кристофер-стрит к Гудзону.

— Знаешь, Фрэнки, раньше всё было просто. Я буч, потому что люблю

фэм. До безобразия просто. Никто нас не признавал, но мы держались.

А потом ты напугала меня. Как будто отняла правду.

Фрэнки покачала головой.

— Ничего я у тебя не отнимала. Представь себе, каково быть бучом, которому все подряд сообщают, что я живу неправильно, потому что не

сплю с фэм? Это ты отняла у меня правду. Господи, Джесс, на меня

мужики нападают на улице, называя бучом. Неужели при этом нужно

доказывать что-то тебе?

Я покачал головой.

— Нет.

Я положил руку ей на плечо. Мы перешли Вест-сайдское шоссе и

оказались до воды. Над нами зависла полная луна. Свет качался на

волнах.

Фрэнки тихо спросила:

— Джесс, кто из старых бучей тебя воспитывал?

Я улыбнулся воспоминаниям.

— Буч Эл из Ниагара-Фолс.

— А меня — Грант, — сказала Фрэнки.

— Грант?

Я помнил ее как злобную выпивоху.

Фрэнки смотрела на меня.

— Грант была добра ко мне. Научила меня всему, что я знаю. Сказала, что мне не нужно ничего доказывать. Крошке-бучу такие правила были

по нраву.

Я улыбнулся.

— Вот уж не думал, что Грант можно назвать доброй. Как и всех нас.

Фрэнки кивнула.

— Грант — тяжелый случай. Она редко слушает мудрые советы. Но для

нас, молодых бучей, она хотела лучшей жизни. Иногда она соблазняла

кого-нибудь, но это было по пьяни. Мне кажется, есть у нее тайная

страсть, которую она боится признать.

Я нахмурился.

— В смысле?

Фрэнки пожала плечами.

— Похоже, ее страшно пугают собственные желания. Может, ее тянет к

бучам. Или к мужчинам. Я не знаю. Бедная Грант! Я бы хотела помочь

ей, хотя бы выслушать. Она ни за что не признается.

Мы молчали, вслушиваясь в волны. Фрэнки вздохнула.

— Знаешь, Джесс, я полюбила себя только после того, как позволила

себе любить другого буча.

Я засмеялся.

— Мне казалось, ты совсем другая. С новой фэм каждую пятницу.

Фрэнки грустно кивнула.

— Я тоже так думала. Я так сильно хотела их любви… и переставала

уважать после того, как они ее отдавали. Я была дерьмовым партнером.

Фрэнки смотрела на воду.

— И только разрешив себе полюбить другого буча, я научилась

принимать себя такой, какая я есть. Знаешь, кто меня заводит, Джесс?

Я улыбнулся и покачал головой.

— Старый буч, седой, с грустными глазами и мудрой улыбкой. У них

гигантские руки. В этих руках мне хочется засыпать.

Я потрогал бревно, на котором мы сидели.

— Я их уважаю. Но люблю — фэм. Смешно, что мне все равно, какого

пола фэм, я все равно без ума от них.

Фрэнки положила руку мне на плечо.

— Нам нужно вычеркнуть из определения слова «буч» то, что нам не

подходит. Я устала от банальщины.

Я покачал головой.

— Надо признать, что после твоего признания я не мог перестать

задавать себе вопрос: кто у вас с Джонни фэм в постели?

Фрэнки придвинулась.

— Никто. Ты имеешь в виду, кто главный? Кто трахает? Это

необязательно совпадает с разделением на мужское и женское, бучей и

фэм, Джесс.

Фрэнки погладила меня по плечу. Я вздрогнул.

— Расслабься, я же не подкатываю к тебе, — сказала она.

— Прости. Я не привык к прикосновениям.

Фрэнки разминала мне плечи. Было приятно.

— Хотя должна признаться, ты мне всерьез нравился.

Я нервно засмеялся.

— Не даешь мне расслабиться.

Она похлопала меня по спине.

— Ничего, привыкнешь. Ты была легендой, когда сменила пол. Как это

было, Джесс?

Я пожал плечами.

— Не знаю, что и сказать. Нужно было выжить. Некогда было думать.

— Я теперь отличаюсь от тебя? — выплюнула она вопрос.

— Решай сама. По мне — так мы одной крови.

Мимо прошел теплоход. Люди смеялись на палубе. Я сидел лицом к

Нью-Джерси, руки Фрэнки лежали на моих плечах.

— Ты все еще с Джонни?

Ее руки расслабились.

— Двум бучам вместе трудно, Джесс. Очень трудно.

Я вздохнул и кивнул.

— Слушай, Фрэнки. А если два буча вместе, они обсуждают чувства?

— Чувства? Какие чувства? — спросила она.

Мы засмеялись. Это было приятно. Мы смеялись и смеялись, до слез. Я

прислонился к Фрэнки. У нее были сильные руки.

— Знаешь, Фрэнки, — сказал я. — Есть такие вещи, о которых я никогда

не говорил с фэм. То, что делают с он-она. У меня никогда не

находилось слов, чтобы описать это.

Фрэнки кивнула.

— Я понимаю. Слов не нужно.

Я покачал головой.

— Нет, нужно. Иногда мне кажется, что я захлебываюсь своими

чувствами и не могу их высказать. Фэм спрашивают про мои чувства, но

их словами этого не расскажешь. Мне нужны наши, бучевские слова.

Фрэнки обняла меня. Я плакал.

— Меня куда-то затягивает, Фрэнки. Я не слышу своих слов о важном. Не

могу выразить.

Фрэнки обняла меня еще крепче. Я прижался к ее плечу. Она обнимала

меня, как я буча Эл — сто лет назад в тюрьме.

— Фрэнки, откуда мне взять слова, чтобы описать то, что разрывает

меня изнутри? Какие это слова?

Я посмотрел в небо.

— Как гром?

Фрэнки поцеловала меня в макушку.

— Да, как гром. И тоска.

Я поцеловал ее в плечо.

— Тоска, — повторил я. — Как красиво, когда это говорит буч.

Глава 25

— Едем по отдельности, — настаивала Руфь. — Ты в Буффало, я —

домой.

— Почему? — я не хотел отказываться от предложения Эсперансы взять

машину. — Ты не была дома с момента смерти бабушки. Хочешь

навестить их. Поехали! Я увижу твои родные места. Озеро, холмы и

ненаглядные виноградники.

Руфь вздохнула.

— Ты думаешь о красоте. Я сбежала оттуда в поисках спасения.

Возвращаться нелегко. И проще это сделать в одиночестве.

Я покачал головой.

— Я высажу тебя и уеду в Буффало. Езды два часа. У меня нет прав, а с

тобой мы сойдем за гетеро-пару.

Руфь скривила лицо.

— Джесс! Ты не понимаешь. Нельзя просто так привезти и высадить

меня у дома. Я должна вас познакомить. Тебе придется выпить кофе.

Я обиделся.

— Ну понятно.

Руфь злилась.

— Ничего не понятно. Я не стыжусь тебя. Я стыжусь… их.

Я запротестовал, но она накрыла мою руку своей.

— Это тупик. Если они тебе понравятся, я разозлюсь на тебя за то, что

ты не понимаешь, как мне было ужасно расти. А если тебе они не

понравятся, я разозлюсь, что ты не ценишь мою родню.

Я пожал плечами.

— Понятно. Всё сложно. Но я все равно поеду в Буффало. У меня там

дела.

Мы перевели тему, понимая, что вопрос не закрыт. Я откладывал

поездку: наполовину из страха доделать свои дела, наполовину надеясь, что Руфь поедет со мной.

В сентябре громко попросил у Эсперансы машину. Руфь сделала вид, что не слышит.

За неделю до этого я принес Руфи яблочного глинтвейна. Она грела

ладони о чашку.

— Когда надо мной издеваются, — сказала она, — легче, если никто не

видит. Как будто ничего не происходит. Меньше унижения.

Я ждал.

— Они не монстры, — сказала она. — Я скучаю по ним. Меня любят —

как умеют. Я член семьи. Но это трудно. Мне страшно, что кто-то

внешний увидит. Наверное, они хорошо примут тебя. А если нет? Я

возненавижу их за это. Они не злые. Но я рискую своим хорошим

отношением. Я никогда не смогу относиться к ним, как прежде, если они

не примут тебя.

Я покрутил в своей кружке палочкой корицы.

— Когда выезжаем?

Она удивилась.

— Я никуда не еду.

Я улыбнулся и кивнул.

— Едем, дорогая. Мы не отказываемся от схваток, к которым готовы.

Руфь вздохнула.

— В четверг.

**

Туалет у нас везде!

Мы распевали эту песенку по дороге. С рулоном туалетной бумаги

наперевес: мы не собирались рисковать здоровьем и останавливаться у

общественных туалетов. Лес большой.

Вырулили из города перед рассветом. Когда солнце поднялось, я уже

был совершенно счастлив, что дождался Руфи. Что мы едем вдвоем.

Руфь развернула бутерброды с мюнстерским сыром, вялеными

томатами и рукколой. Туалет у нас везде! Мы смеялись.

Я был за рулем. Руфь расслабилась. Она называла по очереди все

дикие травы. Бешеный галоп Манхэттена остался позади. До трудной

встречи было далеко. Сейчас мы были вдвоем. И это было

замечательно.

Повернув на скоростной отрезок дороги, мы приближались к озеру

Канандаигуа. Руфь заволновалась.

— Видишь? — ткнула она в новые здания. — Тут был парк развлечений

Роузлэнд. Останови машину. Я сяду за руль.

Руфь знала эти дороги как свои пять пальцев.

Мы ехали мимо поля с подсолнухами.

— Что-то новенькое.

Я рассматривал астры и золотарник, напоминающие об акварелях Руфи.

Она остановила машину у озера.

— Это озеро совпадает с моим настроением. Либо я подстраиваюсь под

него, либо оно. Одно их двух. Большая часть берега — частная

территория, остались нетронутыми два-три кусочка. Дачники.

Она снова завела машину.

— Дачники убили моего отца.

Ее голос был холодным, как озерная глубина.

— Парочка приехала на машине и остановилась посмотреть на оленей.

Они стояли на опасном повороте. Отец пытался объехать и слетел с

дороги вот здесь.

Мы молчали.

— Ненавижу дачников. Правда, моя мама — одна из них.

Я слушал.

— Она приехала на лето. Встретила отца и безумно влюбилась. Он и

дядя Дэйл безумно любили холмы. Они бы никогда не вернулись в

город.

Руфь улыбнулась.

— Мама — городской ребенок, но она осталась тут, когда отца не стало.

А я как он. Мое сердце здесь. Но я уехала в город.

Мы добрались до маленького домика на опушке. Золотистый лабрадор

лаял и бросался на дверь.

— Это дом дяди Дэйла.

Она выдала мне листок бумаги.

— Это мамин адрес. Заезжай туда.

Я кивнул.

Мы сидели в машине. Нас заметили.

— Робби! — кричал дядя Дэйл. — Робби приехал!

Руфь вздохнула. Мы вышли из машины. Они привычно обнялись, словно

делали это каждый день. Руфь представила меня.

— Дэйл, это Джесс. Она тоже живет на Манхэттене.

Собака прыгала и лизала мое лицо. Дэйл схватил ее за ошейник.

— Бон, отвали от гостей. Что за манеры?

Дэйл пожал мою руку. Его ладонь была грубой и заскорузлой.

— Кофе? Я только что сварил.

Я прищурился. Руфь покачала головой.

— Тебе пора, — сказала она. — Найдешь дорогу?

Я засмеялся.

— Мимо озера и у подсолнухов налево.

— Точно не хотите отдохнуть и выпить кофе? — спросил Жэйл.

Я бросил взгляд на Руфь. Она была равнодушна, как скала.

— Спасибо, Дэйл, но мне еще рулить до Буффало. Увидимся на

обратном пути, когда я заеду за Руфью. — я вздрогнул.

Я зря назвал Руфь по имени?

Дэйл кивнул.

— Заезжай после обеда. Я сделаю знаменитые жареные цуккини. Робби

подтвердит, что я отличный повар. Мои цуккини растут прямо тут, на

огороде.

Руфь вздохнула. Я уловил намек, сел в машину и завел ее. Дэйл держал

Бон за ошейник и махал мне свободной рукой. Руфь наблюдала за мной.

**

Улицы Буффало были знакомы, как отражение в зеркале.

Я остановился у дома Терезы. Ее имя больше не значилось на двери. Я

прогуливался вокруг дома, как будто надеясь увидеть себя в огородике

на заднем дворе. Тогда я всматривался в небо, чтобы разглядеть свое

будущее. Теперь рыскал в поисках прошлого.

Воспоминания охватили меня. Взгляд Терезы той ночью, когда меня

арестовали в Рочестере. Я закрыл глаза, но картинка не исчезла. Пусть, подумал я. Пусть возвращаются.

Я прошел к таксофону и позвонил в бюро информации. Мне хотелось

сдержать обещание, данное Ким и Скотти. Я вспомнил нашу последнюю

случайную встречу, реакцию Ким.

Помнит ли она меня? Помнит ли Скотти? Стал ли он ветром? Их имен не

было в телефонной книге. Наверное, они все еще живут с Глорией. Ее

номер нашелся.

Глория не сразу узнала меня.

— Джесс Голдберг. Мы работали в печатной мастерской. Ты разрешила

мне пожить в вашей квартире. Я снова в городе на пару дней и хочу

повидаться с Ким и Скотти.

Тишина.

— Слушай-ка… — прошипела Глория. — Оставь! Моих! Детей! В покое!

Понятно?

Она бросила трубку. Я посмотрел на телефон. Глория имела право

оградить детей от встречи со мной. Я перезвонил. Она снова бросила

трубку. Я ударил рукой о стенку телефонной будки. Снова и снова. Кулак

ломило. Подъехала полицейская машина.

— Что тут такое? — прорычал коп.

Я медленно вдохнул.

— Прошу прощения. Он съел четвертак.

— Полегче, парень. Это просто деньги.

Он махнул и уехал. Я остался в одиночестве и снова лупил по стенке. Я

пообещал себе найти Кима и Скотти, чего бы это ни стоило.

**

Оператор сообщил адрес цветочного магазина буча Джен. Медный

колокольчик известил о моем визите. Пахло розами и лилиями.

— Чем я могу вам помочь?

Я увидел знакомые глаза. Мы оба застыли.

— Эдна, — прошептал я. Ее лицо было каменным. Я не понимал, почему

она здесь, и тут вдруг до меня дошло. Они с Джен вместе. Наверное, снова сошлись.

Это нечестно! Можно понять желание Эдны побыть одной, без меня. Но

как она смогла снова вернуться к бучу Джен? Мое лицо пылало. Они

вместе? Значит, она просто не хотела меня? Почему всем, кроме меня, достается чертов хэппи-энд?

Было так больно, что хотелось броситься на улицу, прыгнуть в машину и

ехать, куда глаза глядят. Но я сдержался и сказал:

— Здравствуй, Эдна.

Она вышла из-за стойки и подошла ближе. Я напрягся. Она помолчала.

— Джесс, я много о тебе думала.

Ярость вздымалась внутри меня. Мне не хотелось подпускать ее близко.

— Я ищу Джен. Где она?

Эдна прикусила губу.

— В теплице на заднем дворе.

Зазвонил телефон, и я выскочил, пока она отвлеклась. В заднем дворе я

прислонился к кирпичной кладке. Боялся, что меня разорвет от боли. Но

нет: просто было очень паршиво.

Знала ли Джен о нашей истории с Эдной? Скоро выясним.

Теплица выглядела как кукольный домик: милый и самодостаточный.

Внутри было очень влажно, стекла запотели. Я приоткрыл дверь и

ступил на порог. Ботинки погрузились в мокрую циновку. Я вдохнул запах

влажной земли.

Джен копалась в фиалках. Я узнал ее широкие, сильные плечи. Ее

волосы начинали седеть. Она поднялась и посмотрела на меня. Очки

сидели на лбу. Она спустила их на нос.

— Кажется, я старею, глаза подводят меня, — высказалась она. —

Джесс, это ты?

Она вытерла руки и обняла меня. Погладила по волосам и поцеловала в

макушку. Я плакал.

— Я столько раз думала о тебе, — сказала она.

Мои губы скривились.

— Трудно поверить, что обо мне кто-то помнил.

Джен похлопала меня по спине.

— Я никогда не забывала. Ты — один из крошек-бучей, вместе с

которыми мне надлежит стареть. Ты надолго? Где живешь? Как тебе

магазин?

— На Манхэттене, — ответил я. — Фрэнки рассказала о вашем

магазине. И я хочу кое-что узнать, пока я здесь. Если смогу. Что

случилось с бучом Эл? Жива ли она?

Джен потерла лицо и вздохнула.

— Если кто и знает, то Эдна. Ты видел ее?

Я осторожно кивнул.

— Эдна поддерживает связь с Лидией, чей буч работал на

автомобильном заводе вместе с Эл.

Я заволновался.

— Думаешь, Лидия в курсе?

Джен пожала плечами.

— Возможно. Эдна знает, как ее найти.

Я задержал дыхание.

— Попросишь ее?

— Конечно.

Я понял, что Джен ничего не знала о нас с Эдной.

— А знаешь что, — улыбнулась Джен. — Соберемся вместе вечерком и

выпьем?

Пожалуй, избежать общей встречи будет трудно. Я кивнул.

— Фрэнки придет?

Джен шлепнула меня по плечу.

— Надо ее позвать.

Она записала адрес бара.

Джен открыла дверь теплицы. Прохладный воздух остудил меня. Ее

пикап стоял в гараже на заднем дворе. Рядом стоял старый Триумф.

Джен заметила мой взгляд.

— Я давно на него не садилась, но он живой. Хочешь взять, пока ты

здесь?

Я улыбнулся и радостно кивнул. Сто лет не сидел на байке. Джен

улыбалась, глядя на меня. Она сжала мое плечо.

— Ты отлично смотришься. Я по тебе скучала, молодой человек.

Я дождался, пока она уйдет, и сказал вслух:

— Уже давно не молодой.

**

Мы встретились в баре вечером.

Бар для работяг на задворках Буффало. Я сто лет не был в кругу

лесбиянок. Вечер только начинался, поэтому народу в баре было мало.

Двадцать или тридцать женщин в первом зале. Я подумал, что они скоро

пойдут танцевать в дальний зал. Мне показалось или некоторые

посетительницы действительно были бучи и фэм?

Я вошел. Все посмотрели на меня, потом переглянулись, но никто не

возмутился. Я заглянул в задний зал, надеясь, что Эдна пришла одна, без Джен. Но они пришли вместе. За столом сидели Фрэнки и Грант.

Джен поднялась, когда я вошел. «Джесс!» — я убедился, что она всё

еще не знает. Эдна потупилась, я официально клюнул ее в щеку. Фрэнки

обняла меня. Грант пожала мою руку.

— Сколько зим, сколько лет! — она махнула официантке и задала

вопрос всему нашему столику: — Что будем пить?

— Имбирный эль, — высказался я. Не хотелось перебрать, особенно при

Эдне.

— Больше с нами не напиваешься? — поддразнивала меня Грант.

— Виски, — сказала Фрэнки.

— Два пива, — выбрала Джен. — Верно, детка?

Эдна смотрела в пол. Она кивнула.

Навалилось неловкое молчание.

Джен заговорила первой:

— Джесс, мы тут обсуждаем, куда подевались старые добрые бучи и

фэм.

— Наверное, вымерли, как мамонты, — ответил я осторожно. Мы с

Эдной вели молчаливую беседу. — Или ждут подходящего момента, чтобы вылезти из пещеры.

Грант вздохнула.

— Молодежь не понять. Зеленые волосы и дебильный пирсинг.

Мы тоже вздохнули.

— Грант, — пожал плечами я, — ну и что?

— Глупости, — ударила Грант по салфетке.

Я засмеялся. Она разозлилась.

— Грант, то же самое ты говорила о нас!

— Это совсем другое, — махнула она рукой.

Я наклонился к ней.

— Много чего мне казалось неправильным раньше, Грант, но не кажется

странным теперь. Например, что все бучи разные и нельзя быть

неправильным бучом.

Ее лицо куда-то ползло. Фрэнки заволновалась.

— Сейчас я стараюсь принимать людей такими, какие они есть.

Джен перевела тему. Она потрогала мою кожаную куртку.

— Классная.

Эдна предостерегающе посмотрела на меня. Я тронул пальцами мягкую

кожу куртки Рокко.

— Спасибо.

Эдна вздохнула с облегчением.

— Хорошо, что я так и не села на гормоны, — сообщила Грант.

Я кусал пластмассовую коктейльную трубочку.

— Почему? — я перекрестил руки на груди.

— Ну погляди на себя. Не парень и не девчонка. Не буч. Скорее все-таки

парень.

Все за столом поморщились, но молчали. Я свернул трубочку кружком.

— Ну, Грант, скажем так: ты смотришь в зеркало.

Она засмеялась.

— Ничего подобного. Я не меняла пол.

Я неожиданно разозлился. Ярость жгла язык. Я наклонился. Все со

страхом наблюдали. Я говорил медленно и тихо.

— Сколько это будет продолжаться, Грант? Сколько ты будешь отвергать

себя, чтобы доказать, что мы с тобой разные?

Грант осеклась. Она увидела мою силу и молча восхитилась ею. Я знал

ее секрет. В тот момент я был большим бучом, чем она.

Грант поболтала пальцем в своем стакане. Она покраснела. Эдна и

Джен смотрели в пол. Фрэнки умоляюще смотрела.

Я увидел Грант как будто впервые. Несчастный, избитый буч, гасящий

боль алкоголем. Унижение.

Я вспомнил, как важно для нее было уважение мужчин на заводе.

Кажется, она больше не верила в то, что заслуживает его. В моей голове

звенели мои собственные слова: «Сколько ты будешь отвергать себя, чтобы доказать, что вы с ней разные?».

— Знаешь, Грант, я ведь помню…

Все уставились на меня.

— Помнишь тот день, когда мы грузили коробки с замороженной едой у

озера? — я посмотрел на Эдну. Она благодарно улыбнулась.

Грант кивнула.

— Добрые старые времена.

Я покачал головой.

— Иногда совсем недобрые. Я точно не готов вернуться. Облавы по

барам и пьяные драки? Такие добрые времена хочется оставить в

прошлом.

Грант наклонилась.

— Ты не хочешь их вернуть?

Я засмеялся.

— Даже под дулом пистолета. Я скучаю только по ощущению дружеского

плеча, по домашнему уюту, что мы создавали друг для друга. Все это

снова здесь, в наших руках.

Пора менять тему. Я посмотрел на Эдну.

— Джен тебе рассказала, что я хочу найти Эл?

Эдна посмотрела на Джен. Джен отвернулась.

— Это не очень хорошая идея.

Эдна смотрела на меня. Я злился.

— Она жива?

Тишина.

Я глубоко вдохнул и обратился к Джен, хотя на самом деле говорил

Эдне.

— Ты знаешь, что Эл очень важна для меня. Если бы я знал тогда, что

больше ее не увижу, я сказал бы много чего. Когда я был моложе, казалось, что у меня есть всё время в мире. Теперь я так не думаю. Мне

хочется успеть поговорить с ней.

Эдна смотрела на бутылку пива. Бутылка не двигалась. Мне казалось, что я сейчас взорвусь от ярости. Я вскочил и убежал в женский туалет, даже не задумываясь, сколько лет прошло с последнего его посещения.

Я умылся холодной водой.

Вошла Эдна. Испугала меня.

— Прости, — сказала она осторожно. — Я понимаю, что ты сердишься.

Мы оба знали, что она говорит не совсем об Эл, но я отказывался

признавать этот факт.

— Ты пойми, что мне все равно! Пусть она ждет смертельной казни, пусть вышла замуж и нарожала детей, пусть носит туфли на шпильках. Я

люблю ее и хочу увидеть.

Мои зубы скрипнули от злости.

— Я хочу попрощаться. Чего непонятного?

Эдна покачала головой.

— Всё понятно. Просто это трудно.

Она отгородилась от меня рукой, как будто от злой собаки.

— Пожалуйста, Джесс, перестань. Некоторые вещи лучше оставить

нетронутыми.

— У меня есть право самому принимать решения.

Я смягчил голос.

— Эдна, многие вещи пожирают сильнее боли. Например, ощущение

бессилия. Я хочу найти Терезу, но никто не говорит мне, как это сделать.

Я обещал маленькой девочке, что вернусь, но ее мать запретила

приближаться к ней. Теперь ты говоришь, что Эл жива, а я не могу к ней

прийти.

Эдна отвернулась.

— Эдна, я могу тебе рассказать о том, что я узнал в этой поездке. Я могу

перенести куда больше боли, чем мне казалось. Но я не знаю, что

делать в тупике. Я хочу найти буча Эл.

— Плохая идея, — ответила Эдна.

— Да как ты смеешь? Я имею право решить сам.

Джен заглянула в туалет. Фрэнки и Грант тащились следом. Джен

хмурилась.

— У вас все в порядке?

Мы с Эдной молчали. Грант дернул Джен за рукав.

— Оставим их.

Джен дернула локтем.

— Что происходит?

Я смотрел на Эдну.

— Защищаешь меня? Спасаешь от жестокого мира?

— Вот черт, Джесс, — ответила Эдна. — Эл в психбольнице.

Я вытаращил глаза.

— На Элмвуд-авеню? Прямо тут?

— Вот черт, — повторила Эдна и вышла.

Фрэнки и Грант вышли. Мы с Джен стояли друг напротив друга.

— Молодой человек, я думаю, вам лучше убраться отсюда, —

прошипела Джен.

— Уже давно не молодой, — сказал я и вышел.

**

Мы с Триумфом снова были одной командой, покоряя повороты на

шоссе. Я вспомнил, как это было здорово: водить байк. Но вся радость

вытекла из меня на подъезде к больнице. Я снял шлем и посмотрел на

старинное здание. На окнах были решетки. Холодок скользнул по

позвоночнику. Но мне действительно хотелось увидеть Эл. Я поборол

желание смыться.

Я провел ночь на заднем сидении машины Эсперансы, припарковавшись

у магазинчика Джен и Эдны. Всю ночь вместо сна я думал над тем, что

хочу сказать Эл, но утром все слова куда-то испарились. Остались

только две коротких фразы. Я никогда этого не говорил ей.

Спасибо.

Я люблю тебя.

Дверь лифта открылась. Я постарался вспомнить, что сказали на входе.

Шестой этаж. Это было написано и на бейджике.

— Вы член семьи?

Я моргнул. Нужно было отвечать.

— Племянник.

Она заглянула в свои бумаги.

— Я давно не видел тетку, — волнуясь, я постарался отвлечь внимание

медсестры. — Как она?

Медсестра взглянула на меня поверх своих очков.

— Она проходит лечение. Не знаю, кто вас сюда пустил, но сегодня

увидеть ее не получится.

Я покраснел.

— Но мне очень нужно именно сегодня.

Медсестра прикусила дужку очков.

— Почему?

Я боялся признаться в том, насколько для меня это важно. На секунду

мне показалось, что меня свяжут и упрячут в соседнюю камеру.

— Я прилетел всего на день. Меня пригласила семья. Ее семья. Нужно

вернуться на работу завтра. Я очень давно не видел тетку и не хочу, чтобы она умерла, а мы так и не повидались. Это очень важно.

Медсестра удивилась и оглянулась, проверяя, нет ли кого поблизости.

— Сколько нужно ждать? Час? Два?

— Хммм… — она смотрела на бумаги Эл и размышляла. — Подождите

здесь, — она указала на стул.

Я сел и заволновался. Что, если она узнает, что я никакой не племянник?

Что, если она свяжется с семьей Эл? Могут ли они схватить меня и

упрятать в психушку против моего желания? Например, за перемену

пола? В этих стенах у врачей много власти. Они могут запросто

запретить мне увидеть Эл.

Медсестра что-то говорила врачу. Мне хотелось сбежать, но увидеть Эл

хотелось еще сильнее.

— Хммм… — она вернулась. Я встал. Она повернулась и ушла быстрым

шагом. Я поспешил за ней. Мы дошли до большой комнаты, и она

указала в сторону окна.

— Простите, в каком она состоянии?

— У нее был удар. Уже после того, как ее поместили в больницу.

Парализована половина тела.

— Она ходит?

Медсестра уставилась с подозрением.

— Она ничего не делает. Сидит и смотрит. Вряд ли она вас узнает.

Она ушла, я остался стоять. В солнечных лучах вились пылинки. В

комнате находилось с десяток пациентов.

**

— Зря вы заглянули к нам, молодой человек, — сообщила мне старушка.

— Добром это не кончится! Я говорю снова и снова. Я вас предупредила.

Она была старой, но тем не менее весьма привлекательной. Возраст

придал ей величия. Я улыбнулся и прошел дальше, надеясь, что это не

предсказательница судеб.

Буч Эл сидела у окна, скрючившись в кресле. Было трудно сказать, смотрела ли она в окно — или на него. На ней больничная одежда.

Тапочки. Рука обернута пластиком. Тело примотано к креслу тканью.

— Она не говорит с живыми, — сообщила мне старушка. — С ней

говорят голоса. Тебя она не услышит.

Я улыбнулся.

— Вот и хорошо. Я призрак из прошлого.

Старушка подошла ближе и присмотрелась.

— Боже милостивый, — сказала она. — И вправду призрак.

Остальные пациенты мной не интересовались. Я подвинул стул и сел

рядом с Эл. Она полностью поседела. Волосы непривычно отросли. Я

бы подразнил ее по этому поводу, если бы она услышала. Правда, если

бы она слышала, она бы давно уже подстриглась.

Лицо Эл напомнило старую высохшую реку. Потоки воды сформировали

ландшафт и иссякли. Мне хотелось поглядеть ее по щеке. Мне стало

стыдно пялиться так откровенно. В чем-то Эл совсем не изменилась.

Было приятно видеть ее.

Я выглянул из окна. Я задумался о том, что она видит. Виду из окна

мешала кирпичная стена с решетками на окнах. Я разглядел кусок

парковки. Если постараться, можно увидеть Триумф.

Я представил, как Эл видит, что я приехал, и ждет меня. Воображение

разыгралось.

За парковкой была полоска зелени с деревьями. Кружили чайки. Я

представил, как смотрю на это день за днем в течение многих лет.

— Мало чего видно, — сказал я как будто сам себе.

Эл провела по мне взглядом. Ее глаза были пустыми. Она снова

уставилась в окно.

Я уцепился за подоконник и хотел забраться на него.

— Молодой человек, не стоит этого делать, — сказала дежурная

медсестра. Я снова сел. Эл снова посмотрела на меня и отвернулась. На

секунду мне показалось, что она улыбается.

Эл заточили в темницу. Я вспомнил сказку о принце, который взбирался

по стеклянной горе, чтобы освободить любимую. Вот только не мог

вспомнить, как ему это удалось.

Я читал, что люди, впавшие в кому, могут слышать и понимать слова. Эл

не была в коме. Можно попробовать.

Мне показалось, что мы виделись совсем недавно. Как будто

подхватывали разговор, который оборвался лет двадцать пять назад.

— Эл, — начал я, оглянувшись. Никто, кроме старушки, не обращал на

нас внимания. — Я хочу сказать тебе что-то, что всегда откладывал на

потом. Я думал, что мы обязательно увидимся. Молодежь вечно всё

откладывает на потом.

Мне показалось, что Эл кивнула. Я положил руку на ее плечо и

посмотрел на нее. Она обернулась на меня и снова уставилась в окно.

— Эл, — я задохнулся. Уронил голову ей на плечо и заплакал. Не смог

больше держаться. Потом вытер глаза платочком, предложенном

старушкой. Кивнул в качестве благодарности.

— Буч Эл, — сказал я тихо. — Если ты меня слышишь, кивни или

моргни, пожалуйста.

Она посмотрела на меня.

— Эл, — улыбнулся я.

Ее рука вцепилась в мою.

— Не тащи меня обратно, — прорычала она.

— Время бежать! — сообщила старушка.

— Нет, — сказал я. Я был готов держаться до последнего.

— Не тащи меня обратно, — повторила Эл. Ее ногти впивались в мою

кожу. Я постарался успокоиться.

Как Эл выжила? Наверняка скрывалась, как и я. Мы со слезами на

глазах смотрели друг на друга. Я погладил ее руку свободной ладонью, и

пальцы стали расслабляться.

— Прости меня, Эл, — сказал я. — Я эгоист. Я пришел сюда ради себя.

Не подумал, как тяжело это будет для тебя. Меня предупреждали, но я

не послушался. Возвращайся к своему спокойствию, я тебя не

потревожу. Прости меня.

— Да ладно, парень, — сказала Эл родным голосом. — Все в порядке.

Я увидел, как Эл улыбается. Слезы катились по моему лицу. Она

вытерла их, хотя поднять руку ей было нелегко.

— Отлично выглядишь, — сказала она. — Тебя все могут видеть или

только я?

— Могут все, но видишь только ты.

Эл оглядела меня.

— Совсем взрослый.

Я улыбнулся.

— Через пару лет стукнет сорок, если все будет хорошо.

Эл кивнула и отвернулась. По ее лицу пробежала тень.

— Оставь старые дела. Не тащи меня обратно. Я умерла.

Я отшатнулся и заставил себя приблизиться к ней.

— Ты не умерла, Эл. Тебе было очень трудно бороться. Ты сделала все, что могла. Ты молодец.

Она уронила голову.

— У меня не получилось.

— Все хорошо, Эл, — нежно сказал я. — Теперь отдыхай.

Она положила тяжеленную руку мне на голову.

— Джеки тебя стригла?

Я вздрогнул. Собрался с силами, улыбнулся и кивнул.

— Извинись перед ней за меня, парень.

— Джеки передавала, что не сердится. Это правда. Она любит тебя. Она

вспоминает тебя каждый день. Как и я.

Эл улыбнулась.

— Эл, — сказал я, но она замерла, уставившись в окно. Ее тело стало

прохладнее.

— Удалилась, — сказала старушка.

— Эл, — позвал я, дергая ее за рукав. — Пожалуйста, вернись! Мне

нужна всего минута.

Я злился на себя. Она просила оставить ее в покое, а я снова тормошу.

Мой подбородок дрожал и болел. Я только что мог сказать ей, что люблю

ее, и снова упустил свой шанс. Мне так нужно было знать, что она тоже

любит меня. Я обнял ее.

— Прости меня. Я ухожу, Эл, — я плакал. — Я пришел сказать, что

люблю тебя. Что я не справился бы без тебя. Ты научила меня всему, и я

выжил. Я благодарен тебе за все. Я хочу, чтобы ты могла мной

гордиться. Я всегда любил тебя и люблю сейчас.

Я вытер слезы с руки. Они не были моими.

— Зря пришел, — сообщила старушка.

— Вовсе нет, — ответил я и поцеловал Эл в лоб. — Я люблю тебя, буч

Эл.

Дежурная медсестра смотрела на меня. Я выпрямился.

Старушка перекрестилась.

— Боже милостивый, — сказала она.

Я поцеловал ее руку:

— Спасибо, что приняли меня, бабушка.

**

Я вернул Триумф домой, подъехав к магазину Джен и Эдны. Они обе

были не в настроении. Эдна смотрела в сторону, Джен смотрела волком.

Я прошел к теплице и ждал Джен. Она вышла за мной, но встала метрах

в пяти. Ее ладони сжались в ровные кулаки.

— Как тебе удалось промолчать и не признаться? — спросила она.

— Я не хочу влезать между вами.

— Серьезно? — она подошла ближе.

Я сжал зубы.

— Мне не удалось удержать ее, факт. С тобой тоже теперь всё кончено?

Я не сделал тебе ничего плохого. Это нечестно.

— Нечестно? — переспросила Джен. — Причем тут честность? Я злюсь.

Имею право.

— Не имеешь, — крикнул я. — Тебе досталась она! У вас есть

отношения. У меня нет ничего.

— Ты предал меня и подкатил к моей женщине! — закричала Джен в

ответ.

— Да ладно! — шлепнул я себя по бедру. — Вы не общались двенадцать

лет.

Джен не улавливала логики. Я улыбнулся.

— Что смешного? — буркнула она.

Я пожал плечами.

— Тебя злит, что мы с Эдной встречались через двенадцать лет после

вашего разрыва. Я злюсь на Эдну за то, что вы снова вместе, хотя

прошло десять лет после нашего расставания. Знаешь что?

Джен ковыряла ботинком землю.

— Не хочу ничего знать.

Я пожал плечами.

— Я все равно скажу. Мне кажется, в этом мире недостаточно любви. А

мы все — старые друзья. Не стоит нам держать обиду друг на друга.

Скажу за себя. Джен! Ты мой друг. Я не предавал тебя. Я всегда был и

буду твоим другом.

Джен покачала головой.

— Не запрещай мне злиться.

Я пожал плечами.

— Мне страшно потерять тебя. Что, если я позвоню как-нибудь? Ты

ответишь?

Джен вздохнула.

— Мне нужно время.

Я кинул ей ключ от байка и пошел к выходу.

— Видел ее? — крикнула Джен.

— Ага.

— Она узнала тебя?

Я кивнул.

— Это трудно?

Я грустно улыбнулся.

— Конечно. Трудно принять как факт, что чужие люди трогают ее, имеют

власть над ее телом. Было страшно. В детстве я знал, что вырасту

таким, как Эл. Сегодня я снова подумал об этом. Вырасту ли я таким?

Джен пожала плечами.

— Никогда не знаешь, что приготовила судьба.

Я заговорил тише.

— Я думал о самоубийстве Эдвин. Мне казалось, что Эд всегда будет

моим другом. А она застрелилась. Мне нужен еще один шанс сказать ей, что я думаю, но слишком поздно. Ее уже нет. Я похоронил воспоминания

о ней. Слишком больно. Может, я боюсь, что вырасту таким, как она.

Я потер лицо.

— Я пойду, Джен.

Она кивнула и пошла в теплицу.

— Попрощайся за меня с Эдной.

Джен взвилась:

— Это уже слишком, парень.

**

Я приехал за Руфью к дому ее матери и ждал в машине. Холмы таяли в

тумане. Поверхность озера Канандаигуа блестела зеркалом. Я услышал, как открыли дверь. Пэтси Клайн пела «Безумием было поверить, что я

смогу тебя удержать… любовью».

Руфь позвала меня:

— Заходи, милый.

Она была непривычно добродушна и мила.

Руфь представила меня своей матери — Руфь Анна — и тете Хэйзел.

Они закатывали помидоры. Все трое в одинаковых фартуках в цветочек.

Смеялись. Хэйзел вытирала слезы.

— Вспоминаем старые добрые времена.

— Садись, детка. Голодный? Покормить тебя?

Я посмотрел на Руфь. Она улыбнулась и кивнула.

— Да, мэм. Было бы здорово.

— Зови меня Анной. Все зовут меня, как мою мать. Любишь бузинный

пирог?

— Очень.

Анна поставила передо мной гигантский кусок пирога.

— Ешь целиком. Ты совсем худенький.

Руфь быстро бросила на меня взгляд. Я ответил ей глазами, что все в

порядке.

— Мам, Джесс — моя подруга из Нью-Йорка. Помнишь, я рассказывала?

Она из Буффало.

Хэйзел закатила глаза:

— Что делать в Буффало нормальному человеку? Сброд один.

— Тетя Хэйзел, — оборвала ее Руфь.

— Да я ничего не имею против, — сообщила тетя. — Просто…

Анна перебила ее.

— Хэйзел, ешь пирог, будь добра.

Я наслаждался вкусом.

— Анна, это божественно.

Хэйзел улыбнулась.

— Анна готовит лучший бузинный пирог в долине. Спроси кого хочешь.

Спорим, что такого ты еще не пробовал!

Руфь потупилась.

— Ну, — начал я, — я ел пироги Руфи, они чудесные.

Я вздрогнул и посмотрел на собеседников, чтобы убедиться, что они не

против упоминания женского имени вслух. Руфь пожала плечами.

— Яблоко от яблони далеко не падает, мэм.

— Надо отдать должное, галантный подход, — улыбалась Анна.

Хэйзел рассмеялась.

— Анна, помнишь, как ты подстрелила первого оленя? Она была

городской девчонкой, когда вышла за моего брата Коди. Первой зимой

толку от нее не было. Уже полвека прошло. Так вот, мы завтракаем и

братец сообщает, что возьмет ее на охоту. Оленье мясо нужно, чтобы

пережить зиму. Все равно рано или поздно ей придется научиться

разделывать тушу. Я обещала помочь. Она дерзко ответила ему: «Если я

подстрелю оленя, вся грязная работа достанется тебе». Он только

посмеялся и пошел бриться.

Анна подхватила историю:

— И вот я мою посуду. Думаю: зачем я вышла за деревенского парня?

Теперь еще тушу разделывать, дрянь какая. И вот смотрю в окно, а там

олень. Долго не думая, хватаю ружье Коди и стреляю. Олень падает.

Нужно тащить его в кухню. Ух и тяжелая же он птица! Я так злилась, что

приволокла его сама. Спускается Коди в кухню через пять минут, а на

столе — труп оленя. И я ему: «Вся грязная работа твоя!».

Я понял, что они вспоминали истории и веселились уже не первый день.

— Был бы у меня тогда фотоаппарат, чтобы запечатлеть его лицо, —

сказала Анна. — Оно и сейчас у меня стоит перед глазами.

Она смеялась, но в смехе были слышны слезы.

— Тебе бы он понравился. Классный парень.

Она вздохнула.

— Еще пирога?

Я радостно кивнул.

Руфь покачала головой:

— Как бы тебя не стошнило на обратной дороге.

Анна положила руки на бедра.

— Никто не выйдет из этого дома, не попробовав виноградного пирога.

Я поднял руки, готовый сдаться.

— Так точно, мэм!

— Так-то лучше, — отрезала она мне еще более гигантский кусок.

Анна, Хэйзел и Руфь внимательно следили за моей реакцией на пирог.

— Я умер и попал в рай. Это лучший пирог в моей жизни.

Анна светилась.

— Робби, вам нужно взять парочку пирогов с собой.

Руфь пожала плечами.

— Я приготовлю. Пойду собирать вещи. Нам пора.

Анна крикнула ей наверх:

— Милый, загляни в сундук. Там фартук твоей бабушки. Возьми с собой.

Хэйзел вышла за дровами. Анна с трудом встала со стула.

— Стареть нелегко, — сказала она.

Я встал вместе с ней.

— Я думаю об этом. Если честно, я не ожидал, что доживу до столько

лет.

Анна подошла поближе.

— У тебя еще всё впереди. Не стоит волноваться попусту.

Она погрустнела.

— Ты стриппер, как и мой Робби. Ты знаешь, кто такой стриппер?

Я покачал головой.

— Когда крестьяне соберут урожай, стриппер разбирает то, что

осталось. Я хотела большего для своего сына. Думаю, ты тоже

заслуживаешь большего.

Я пожал плечами.

— Мы делаем все, что можем, чтобы честно и хорошо жить. У Робби —

Руфи — есть друзья в Нью-Йорке. Верные друзья.

Анна грустно кивнула.

— Здесь тоже. Ее не все понимают, не все знают, что сказать, но она

одна из нас.

Руфь спустилась.

— Я готова.

Хэйзел и Анна суетились вокруг нас, целовали и обнимали Руфь.

Анна позвала меня.

— Джесс, иди-ка сюда.

Она обняла меня. Это всегда удивительно приятно.

— Возвращайся в любое время, хорошо? Сделаю тебе такой

виноградный пирог, оближешь пальчики до локтей.

Я покраснел.

— Спасибо, Анна.

— Береги мою детку.

Я сжал ее плечо.

— Так точно, мэм.

Руфь и я ехали в тишине вдоль виноградников. Пахло лозой, домашним

запахом моей подруги.

— Поменяемся? — спросила она, позевывая.

— Попозже, — пообещал я.

— Нужен кофе. Жаль, что мы не наполнили термос перед выходом.

Я взглянул на нее.

— Думаешь, не опасно остановиться у ресторана?

Она вздохнула.

— Кофе-то нужен. Подъезжай вон к той забегаловке. Будем жить опасно.

Я засмеялся.

— Ничего нового.

В ресторанчике никто не обращал на нас внимания.

Мужчины были скучно одеты и заняты своими разговорами. Официантка

грустила. Мы стояли у кассы в надежде быстро расплатиться и уйти.

Из кухни вышел громила, встал на кассу и пробил наш заказ.

Рассмотрел нас как следует. Мы переглянулись и вежливо улыбнулись

ему. Он широко улыбнулся в ответ.

— Как поездочка, дамы?

Мы переглянулись и засмеялись.

— Поездочка что надо, — сказал я ему доверительно. — Каким-то чудом

удается выжить. А у вас?

Его улыбка была непростой.

— Ну, я ожидал другого, но по дороге стал тем, кого в состоянии терпеть.

Руфь пожала ему руку.

— Вы отсюда?

Он кивнул.

— Родился и вырос прямо тут. Я Карлин.

Руфь улыбнулась.

— Я из Вайн-велли. Джесс из Буффало. Возвращаемся в Нью-Йорк.

Он расцвел.

— Я тоже хочу свалить. В большой город.

Руфь засмеялась.

— Манхэттен ждет.

— Поехали, — сказал я. — Прыгаем в машину и едем.

Карлин покачал головой.

— Хотелось бы мне жить так спонтанно. Но есть семья, обязательства.

Нужно время, чтобы разобраться.

Руфь нацарапала телефон на салфетке.

— Звоните и приезжайте. Покажем вам Нью-Йорк, который мы любим.

Я кивнул.

— И Нью-Йорк, который мы ненавидим.

Он наклонился.

— Это вы что, серьезно?

Я посмотрел ему в глаза.

— Времени шутить нет. Жизнь уходит, как песок сквозь пальцы.

Карлин погладил меня по щеке.

— Я вам подарю персиковый пирог на дорожку. Хелен, заверни-ка.

Карлин и Руфь пожали друг другу руки. Его рука казалась детской в ее

гигантской ладони. Мы попрощались.

Мы вернулись в машину и разлили по чашкам кофе.

— Думаешь, он позвонит?

Она кивнула.

— Наверняка.

Руфь заглянула мне в глаза.

— Как твой Буффало? Нашел то, что искал?

Я вздохнул.

— Не знаю. Ищу одно, а нахожу другое. Расскажу тебе попозже. Сейчас

трудно сосредоточиться. А ты?

Руфь вздохнула.

— Одеяло из заплаток, вот что такое моя жизнь.

Она поцеловала меня в щеку. Я покраснел.

— Нужно помнить, откуда ты родом. А теперь пора домой. Поехали, Джесс.

Глава 26

Я вышел из метро на Кристофер-стрит. На улице, обсуждали геев и

лесбиянок. Я вышел и оказался в середине толпы. Шел митинг.

Это была не первая демонстрация за права ЛГБТ-граждан. Обычно я

останавливался, чтобы понаблюдать за демонстрантами. Меня

переполняла гордость: молодежь не запугать, как наше поколение. Они в

шкафу сидеть не будут.

Один молодой парень взобрался на трибуну и рассказывал толпе свою

историю. Его возлюбленного избили бейсбольными битами до смерти, а

его заставили смотреть. «Он умирал на тротуаре и плакал», — говорил

парень в микрофон. — «А я ничего не мог сделать. Долго мы еще будем

терпеть? Нужно остановить эту жестокость».

Он отдал микрофон женщине с африканскими косичками. Та приглашала

желающих высказаться на трибуну.

Девушка взобралась и взяла микрофон. Она говорила очень тихо.

«Парни в Квинсе. Кричали на меня и мою девушку. Неприличные вещи.

Однажды выследили меня и изнасиловали на парковке. Мне не удалось

сбежать».

Я плакал. Какой-то мужчина обнял меня за плечи.

— Я никому об этом не говорила, — призналась она в микрофон. —

Даже своей девушке. Не смогла.

Она спустилась с платформы. Я восхищался ее смелостью. Не только

пережила, но и набралась смелости признаться! Перемены следуют за

отвагой.

Я вдруг перепугался до смерти, что никогда не смогу сделать этого сам.

Не то чтобы я хотел сказать что-то конкретное! Я и понятия не имел, что

хочу сказать. Мне просто очень хотелось открыть рот и услышать

собственный голос. Если не решусь сейчас, возможно, буду молчать всю

жизнь.

Я подобрался к сцене. Ближе к своему голосу. Женщина с микрофоном

смотрела на меня. «Будешь говорить?». Я кивнул. Меня подташнивало.

Кружилась голова. «Давай руку, братишка», — предложила она.

Ноги тряслись. Я смотрел на толпу. Сотни лиц и все смотрят на меня.

— Я вовсе не мужчина-гей, — начал я.

Мой голос, прошедший микрофон и колонки, был удивительно чужим.

— Я буч, он-она. Так говорили злые языки. Не знаю, в ходу ли эти

понятия сегодня. Но подростком я был он-она.

Все молчали. Я знал, что они слушают. Они слышат!

Одна фэм моего возраста стояла в стороне от толпы. Она кивала, как

будто знала, о чем я сейчас скажу, и была согласна. Она тепло

улыбалась, как будто о чем-то сейчас вспомнила.

— Я знаю всё о боли, — сказал я. — Но не умею говорить о ней. Я знаю

о том, как давать сдачи. Но я не умею делать это заодно с другими. Я

борюсь в одиночестве, и меня побеждают, берут числом.

Дрэг-квин из тех, что постарше, помахала мне рукой в знак поддержки.

— Я вижу демонстрации. Я наблюдаю из-за угла. Иногда я чувствую

себя похожим на вас, но я не уверен, что вы примете таких, как я, всерьез. Нас много. Тех, кто не вписывается. Мы не хотим быть на

задворках общества. Нас бьют и сажают за решетку. Мы умираем на

улицах. Вы нужны нам — но мы нужны вам так же сильно. Пусть я не

знаю, как изменить мир, но разве мы не можем найти способ вместе?

Мы сильнее, если нас много. Мы помогаем друг другу. Мы спасаем друг

друга от одиночества.

Мне аплодировали, как и остальным. Для меня это было знаком: надежда есть. Одна демонстрация не меняет мир, но люди говорят и

слушают, и я верю, что это — изменит.

Я отдал микрофон. Женщина с косичками взяла его и положила ладонь

мне на плечо.

— Спасибо, сестренка, — шепнула она.

Никто и никогда не звал меня сестренкой.

Я шел через толпу. Меня хлопали по плечу. Молодой парень-гей с

листовками улыбнулся мне.

— Смело!

Я засмеялся.

— Вы даже не представляете, насколько.

Он выдал мне листовку в поддержку обнародования эпидемии СПИДа.

— Постой, — сказал кто-то.

Ко мне подошла молодой буч. Она напомнила мне Эдвин настолько, что

я на секунду поверил, что она вернулась, чтобы дать мне шанс быть

лучшим другом.

— Меня зовут Бернис. Меня очень тронули ваши слова.

Мы пожали руки. Это было приятно.

— Ты давно с нами?

Я не знал, что она имела в виду. Давно ли я понял, что мне нравятся

женщины? Давно ли я наблюдаю за демонстрацией? В любом случае, довольно давно.

— В местном клубе проводят танцы для лесбиянок. Третья суббота

каждого месяца. Я познакомлю тебя с друзьями. Поболтаем.

Я пожал плечами.

— Не факт, что меня пустят в женский клуб.

Бернис пожала плечами.

— Встретимся снаружи, зайдем вместе. У меня там друг охранник. Никто

не будет приставать. Ты же об этом говорил на трибуне, верно?

Я засмеялся.

— Вот уж не думал, что мечты сбываются так быстро.

Бернис переступала с ноги на ногу.

— Придешь?

— Да, — кивнул я. — Страшно, но я попробую.

— Ура, — сказала она. — Вот мой телефон. Созвонимся.

Я забрался на мусорку и осмотрелся, держась за фонарь. Где та фэм?

Уже ушла.

Я отправился домой.

— Руфь, — постучался я к ней. — Открывай.

Она заметила мое волнение и удивилась.

— Что случилось?

— Я говорил с трибуны. Руфь, на Шеридан-сквер демонстрация, они

дают желающим слово. Я говорил! Там были сотни зрителей. Жаль, что

не было тебя. Вот бы ты услышала.

Руфь обняла меня.

— Я тебя всегда слышу, милый. Когда начинаешь высказываться, этот

поток уже не остановить.

— Можно я позвоню от тебя?

Она пожала плечами.

Я знал, чей номер набрать. Позвонил в профсоюзный офис на 17-й и

попросил Даффи. У него чертовски знакомый голос. Он сразу согрел

меня.

— Даффи! Это Джесс. Джесс Голдберг.

— Джесс! — он выдохнул. — Джесс. Я так давно должен перед тобой

извиниться. Прости меня за то, что я раскрыл тебя перед рабочими.

Простишь?

Я улыбнулся.

— Давно уже. Сегодня чудесный день. Можно с тобой встретиться?

Даффи засмеялся.

— Где ты сейчас? Как ты меня нашла?

— Я живу в городе. Фрэнки сболтнула о том, где ты работаешь.

— Сколько тебе идти до моего офиса?

Я посмотрел на часы.

— Минут пятнадцать.

— На 16-й есть ресторанчик, на углу с Юнион-сквер. Встретимся там.

**

Я задумался, узнаем ли мы друг друга. Конечно, да. Он увидел меня в ту

же секунду, когда я вошел. Я встал из-за столика и ждал, пока он

подойдет.

— Джесс! — он пожал мне руку и смахнул слезу. — Я столько лет ждал, чтобы извиниться перед тобой лично.

— Все в порядке, Даффи. Я знаю, ты не специально. Все совершают

ошибки. Просто было очень тяжело.

Даффи уточнил:

— Даешь мне еще один шанс?

Я засмеялся.

— Много шансов.

Даффи посмотрел в пол.

— За годы моей работы на профсоюз это была самая большая ошибка.

Тебе и так было нелегко. Я лишил тебя работы и уважения коллег. Я так

хотел тебе помочь. И всё испортил. Прости меня.

Я улыбнулся.

— Знаешь, Даффи, у меня есть дорогой мне человек. Руфь. Она тоже

другая, как и я. Однажды меня избили, она хотела помочь и позвонила

мне на работу. И допустила точно такую же ошибку. Я знаю, что повел

тогда себя как дурак. Но даже несмотря на мою реакцию — я знал, что

ты на моей стороне. Тут, на моей стороне, довольно мало народу. Но ты

один из них. Я тоже допускаю ошибки. Ты меня прощаешь.

Даффи улыбнулся.

— Спасибо, Джесс. Я невероятно рад это слышать.

Я засмеялся.

— Ты хороший парень, Даффи.

Он покраснел, мы наконец сели за столик и заговорили о том, куда

привела нас жизнь.

— Выгнали с переплетного завода за общение с коммунистами, —

рассказывал Даффи. — Перегорел. Много пил. Потом бросил. Стал

профсоюзным организатором. До сих пор работаю там.

Я рассказал, как бросил гормоны и переехал в Нью-Йорк. Что работаю

наборщиком.

— Без профсоюза?

Я кивнул.

— Когда только появились компьютеры, никто не верил, что они

способны поменяют ландшафт печатной индустрии. Профсоюзные

работники не собирались суетиться и организовать что-то в

компьютерной сфере. Так всё и пошло.

Он посмотрел в упор.

— Жизнь тебя истерзала, Джесс?

Я пожал плечами и кивнул.

— Я вижу, — сказал он. — Ты как будто боишься, и одновременно тебе

плохо.

Удивительно, как он это рассмотрел.

Я сменил тему.

— Сегодня хороший день, Даффи. Я залез на трибуну и говорил в

микрофон на демонстрации. Я хотел рассказать, каково работать на

заводе, когда администрация старается разделить людей, расстроить их

планы. Я не уверен, что они бы меня поняли.

Даффи улыбнулся.

— Да, нужно разбираться в предмете, чтобы понять и прочувствовать.

Я вздохнул.

— Мне интересно, ты считаешь, что изменить мир можно? Или

сопротивление будет продолжаться вечно?

Даффи подумал и кивнул.

— Джесс, я верю, что мир можно изменить. Он и сам меняется. Правда, иногда в плохую сторону. Я не оптимист. Скорее я считаю, что ситуация

не позволяет нам отказаться от битвы. В каком-то смысле успех всегда в

наших руках.

— Я хочу лучше понимать перемены. Не хочу зависеть от них, как щепка

в океане. Я как будто просыпаюсь. Мне интересна история. Я исследую

данные о древних людях. О таких, как я. Изучаю, как все было раньше.

Даффи посерьезнел.

— Вот это моя Джесс. Я помню тебя такой. Теперь ты готова к

сопротивлению.

Я засмеялся.

— Хочешь поработать со мной организатором? — бросил он.

— Чегооо? — удивился я.

Даффи поднял руки.

— Просто обдумай. Ты всегда была организатором. Я понимаю, это

нелегко, но твоя жизнь вообще непростая. Возможно, тебе трудно

работать как женщине. Но возможно. Я помогу. И мои коллеги помогут.

Что-то подсказывает мне, что ты всегда этого хотела. На этот раз я

ничего не испорчу.

Даффи подтолкнул меня рукой.

— У тебя есть сила, но ты ее не используешь. Нельзя изменить мир в

одиночестве. У меня есть люди, которые помогут. Мы все им объясним.

Я медленно выдохнул.

— Я не знаю, Даффи. Это сложно. Я боюсь надеяться на успех.

Даффи покачал головой.

— Я не обещаю рая. Но возможность высказать свое мнение и помогать

другим делает нас сильнее. Жить без надежды значит уже умереть. Ты

имеешь право попробовать. Ты уже думаешь о том, чтобы изменить мир!

Попробуй представить, чего мы можем добиться вместе. Ты уже столько

всего перепробовала. Не отказывайся от надежды.

— Ух, — высказался я. — Мне нужно серьезно подумать.

Он улыбнулся.

— Думай, сколько влезет. А мне пора на работу. Если хочешь, поужинаем завтра вместе. Поговорим еще.

— Дай-ка свериться с расписанием, — прищурился я. — Думаю, завтрашний вечер кристально чист. Договорились.

Перед тем, как удалиться, Даффи отдал мне книгу «Тайны рабочего

класса». На форзаце значилось: «Для Джесс. С большими надеждами».

— Я давно хотел ее подарить тебе, — сказал он. — Хорошо, что

оказался экземпляр под рукой.

Я вспомнил автобиографию мамаши Джонс, подписанную когда-то точно

так же.

— Даешь мне еще один шанс?

Он улыбнулся.

— Много шансов.

Мы пожали руки. Он пошел к выходу. Я вдруг вспомнил кое-что.

— Ой, Даффи, я все хочу тебя кое о чем спросить и не выходит. Ты

коммунист?

Даффи медленно обернулся.

— Я не знаю, что ты вкладываешь в это слово, поэтому не буду отвечать

коротко. Давай обсудим завтра за ужином.

Я кивнул.

— Справедливо.

**

День был жарким, и ночь не принесла прохлады. Жарко и влажно.

Трудно дышать. Гром скрипит на горизонте. Я думаю о том, как меняется

моя жизнь: в мелочах и по-крупному.

Я думаю о Терезе. Письмо. Я так и не написал его. Получится ли у меня?

Дождь стрекотал по окнам. Я думаю о письме, а в окно летят отблески

молний.

Мне снится сон.

Я шел по широкому полю. Женщины и мужчины, даже дети стояли

вдалеке, смотрели на меня и кивали. Я шел к домику на опушке леса.

Место казалось знакомым.

Внутри были люди. Такие же другие, как и я. Мы отражались друг у

друга в лицах, сидя в общем кругу. Было трудно определить, кто был

мужчиной от рождения и кто — женщиной. Каждое лицо светилось

красотой, как будто каждый был звездой кино и телевидения. С такой

красотой не рождаются. Ее создают, о ней заботятся.

Я гордился тому, что меня приняли в круг. Было здорово чувствовать

себя одним из них.

Посередине горел костер. Один из самых старших людей в кругу

привлек мое внимание. Был ли он по рождению мужчиной? Женщиной?

Я не знал. Она держала в руках объект, и мы должны были относиться

к нему как к существующему в реальности. Это кольцо, подаренное

мне индейской женщиной в детстве.

Захотелось вскочить и броситься к моему кольцу. Я сдержался.

Она указала на тень, отбрасываемую кольцом на земле. Я кивнул. Тень

была столь же реальной, как и сам предмет. Она улыбнулась и

провела рукой между кольцом и тенью. Реально ли пространство

между ними? Она призвала весь круг задуматься. Я посмотрел на

сидящих рядом. Тень от ее рук пробежала по стенам хижины.

Она воззвала к настоящему. Мое сознание сползало в прошлое, в

будущее. Разве они не связаны сегодняшним днем? — молча спросила

она.

Я почувствовал, что жизнь замкнулась в круг. Расти непохожим на

других. Стать бучом. Выдавать себя за мужчину. И снова отвечать на

этот вопрос: мужчина или женщина?

Уличные крики разбудили меня. Просыпаться не хотелось. Я пытался

удержать сон, надеясь, что он расскажет мне о будущем. Что бы я

сказал сейчас сидящему на перевернутой корзинке в огородике

молодому бучу?

«Моя соседка Руфь как-то спросила, стал бы я что-нибудь менять в

своей жизни, если бы мне дали шанс? И я ответил: нет».

Мне жаль, что жизнь оказалась трудной. Но если бы я не прошел этот

путь, кто бы сделал это за меня? Я почувствовал себя в самом центре

своей жизни. Обрывки сна всё ещё обнимали меня.

Я вспомнил о вызове Даффи. Попробуй представить, чего мы можем

добиться вместе. Я закрыл глаза и успокоился.

Где-то рядом захлопали крылья. Я открыл глаза. Парень на соседней

крыше отпускал голубей в рассветное небо. Как сны.