Страницы Миллбурнского клуба, 2

С той поры Тростничок ходил с отцом и матерью на ярмарку в Каменный Мост при любой возможности. Он все меньше времени бродил по городу, а большей частью сидел рядом с родителями и наигрывал на свирели, или просто смотрел по сторонам и ждал. И, как правило, он не оставался разочарованным. Приходил Сиан со своей чудесной деревянной флейтой и давал мальчику еще один урок. Семья Тростничка, конечно же, никогда не смогла бы оплатить эти уроки. Единственно, что они могли и на чем настояли, это чтобы Сиан принимал в подарок их домашнюю еду. Было очевидно, что Сиан принял Тростничка в свои ученики. Но сделал он это не ради платы. Учитель был полностью захвачен талантом мальчика и его страстным влечением к музыке.

Вскоре тростниковая свирель перестала удовлетворять Тростничка, и он попросил свою тетушку сделать ему новую свирель – и размером побольше, и, как он выразился, «звуком послаще». Тетушка сделала ему новую свирель, но было видно, что мальчику она не пришлась по вкусу. Тетушка сделала еще две попытки, приложив все свое старание и к выбору тростника, и к работе. Но хотя, на ее слух, инструменты получались удачными, да и Тростничок поблагодарил ее искренне, она видела, что в душе он недоволен этими новыми свирелями.

Тетушка поговорила об этом со своей сестрой Каной, а та, в свою очередь, рассказала ей о городском учителе музыки и его деревянной флейте. «Так почему же он мне ничего не сказал?! – воскликнула тетушка. – Пусть он спросит у этого человека, из какого дерева и как сделана эта флейта, а я уж постараюсь смастерить что-нибудь похожее для Тростничка».

В следующий раз, когда ему довелось увидеться с Сианом, Тростничок спросил учителя о флейте. «Эту флейту сделала не я, – ответил Сиан. – Ее сделал настоящий мастер музыкальных инструментов, а дерево и слоновая кость были привезены из заморских стран. Золотых дел мастер привез полдюжины таких флейт несколько лет тому назад аж из самого Харвестона, и я купил одну. Мэр города купил сразу две для своих детей (и я даю им уроки); судья взял одну для своей молодой жены; и я подозреваю, что трактирщик в таверне "Лисица и Гусь" тоже заполучил одну флейту, хотя ему-то медведь на ухо наступил и, конечно же, ни при каких обстоятельствах он не должен подносить к своим толстым губам ничего более музыкального, чем пивная кружка».

Тростничок спросил: «Значит, у золотых дел мастера есть еще одна такая флейта?» К этому времени Кана и Сандар внимательно прислушивались к разговору сына и его учителя.

«Действительно так, еще одна осталась», – ответил учитель.

«Сколько же может стоить эта флейта?» – вступил в разговор Сандар. Сиан вздохнул: «Он продал мне флейту за одну золотую, две серебряных и три медных монеты... У него осталась только одна, последняя, и я уверен, что он не согласится уступить ее дешевле». Тростничок увидел на лицах своих родителей разочарование, такое же глубокое, как и его собственное. Конечно, они могли бы сэкономить и прикопить три медных монеты и даже, работая дополнительно в течение нескольких лет и торгуя успешно на рынке, заработать две серебряных монеты. Но вот уж золотая монета – это было вне их воображения. Они даже и вблизи таких монет не видали.

До этого дня Тростничок никогда не думал о себе и о своих родителях как о бедняках, никогда не желал, чтобы жили они как-то по-другому. Он был счастлив в своей семье, со своими друзьями в Медвежьем Логове. Он никогда не голодал, зимой у него была теплая одежда. Их дом даже отличался некоторой роскошью: у них были настоящие слюдяные окошки, а на столе стоял медный подсвечник с двумя блестящими, отполированными отражателями. Но вот теперь ему так захотелось, чтобы родители его были важными горожанами, одетыми в отороченные мехом кафтаны, полосатые чулки и кожаные башмаки, горожанами, которые могли покупать своим детям такие изумительные подарки, как, например, деревянная флейта! Он играл на своей свирели, издававшей высокие, звонкие звуки, как песня лесной птички. Но в воображении его звучало совсем другое, то, что он смог бы сыграть на деревянной флейте, инструменте намного более сильном и выразительном. Это была бы музыка, которая унесла б его на могучих орлиных крыльях далеко, в незнакомый и чудесный мир. Чем бы он не был занят, помогая своим родителям по хозяйству, он все придумывал всяческие невероятные истории. И каждая из них кончалась одним и тем же: флейта, которая лежит где-то в мастерской под вывеской с сияющей золотой короной, оказывается у него в руках. Но, на самом деле, ничего, ничего нельзя тут было поделать…

2. Медвежонок

Однажды, солнечным весенним днем, Тростничок шел по лесной тропинке к Каменному Мосту. Он шел один и спешил, пытаясь догнать своего отца и соседей-сельчан, которые вышли из Медвежьего Логова намного раньше. Его мама подвернула утром ногу, и Тростничок должен был сбегать к деревенской знахарке за помощью и к тому же закончить кое-какие домашние дела. Знахарка Бейота наложила на щиколотку плотную льняную повязку. Она сказала, что ей надо сегодня спрясть много шерсти, и что она может целый день посидеть с Каной, если той понадобится помощь. Кана, конечно же, заметила, как хочется Тростничку опять побывать в городе, и сказала ему, что он может отправиться на ярмарку.

Утренняя прохлада растворилась под горячим весенним солнцем. Тростничку стало жарко, захотелось пить, и он решил остановиться у ручья. Он снял кожаную котомку и опустился на колени на прибрежном камне. В тот самый момент, когда он готов был опустить ладони в воду, ему почудилось какое-то движение за его спиной. Тростничок быстро обернулся и увидел маленького медвежонка, ковыляющего к ручью. Тростничок замер и стал опасливо наблюдать за ним. Медвежонок, шумно посапывая, подошел к котомке и внимательно ее обнюхал, явно привлеченный запахом упакованного в ней завтрака. Он поскреб ее лапой и попытался прогрызть, но толстая кожа была слишком прочной для его, еще слабых когтей и зубов. После нескольких безуспешных попыток медвежонок жалобно заворчал, уселся и стал раздраженно тереть передними лапами свою голову. Тростничок заметил, что правое ухо медвежонка было сильно повреждено – оно было порвано пополам и покрыто запекшейся кровью. Рой мух взвивался каждый раз, когда медвежонок начинал тереть уши, но как только он опускал лапы и пытался снова расправиться с котомкой, назойливые насекомые тут же опять облепляли рану.

Тростничок, выросший в Медвежьем Логове, твердо знал, что надо быть очень осторожным, когда имеешь дело с таким малышом: медведица наверняка была где-то поблизости. Даже самая мирная медведица становится свирепой, если ей кажется, что ее медвежонку угрожает какая-то опасность. Кто знает, что может взбрести в голову мамаше, если она увидит какого-то незнакомца рядом со своим бесценным отпрыском, да еще когда у того поранено ухо!

«Пойди-ка ты к своей маме», сказал Тростничок низким, ласковым голосом. Медвежонок взглянул на него, схватил зубами котомку и подтащил ее к Тростничку. Потом положил лапу ему на колено и ткнулся носом в ладонь. Делать нечего, Тростничок открыл котомку и с сожалением вытащил из нее сверток с едой, развернул и разложил его на траве, а сам потихоньку начал отодвигаться подальше. В мгновение ока и хлеб, и сыр, и вареное гусиное яйцо исчезли.

Подобрав все крошки, медвежонок уселся и опять стал тереть поврежденное ухо, жалобно похныкивая. Тростничок внимательно прислушался, но вроде бы медведицы рядом не было. Обычно медведица держится очень близко к своему медвежонку. Тростничку пришло на ум, что в предыдущую ночь была сильная буря, повалившая много деревьев, и, возможно, одно такое упавшее дерево ранило или даже убило медведицу. А может быть, и нет, может быть, она совершенно здорова и разыскивает своего заблудившегося ребенка. Очень осторожно Тростничок поднялся и взял свою котомку, но не тут-то было: медвежонок не дал ему уйти. Он наступил передними лапами на ноги Тростничка и жалобно заскулил. Хотя этот незваный гость только что умял его завтрак, но Тростничку стало его очень жалко – он явно просил о помощи! Мальчик содрал кусок бересты с ближнего дерева и с помощью тонкого шнурка от своей рубашки соорудил что-то вроде шинки, как раз по уху медвежонка. Он выстелил шинку свежими листьями мяты, росшей у ручья. А маленький наблюдал за ним с огромнейшим интересом. «Ну, малыш, иди-ка сюда». И медвежонок послушно потопал за ним назад к ручью. Тростничок зачерпнул воды и покропил рану. Наверное, медвежонку стало очень больно, он запыхтел, и глаза его сузились. Но он не убежал и не начал кусаться. Тростничок старательно промыл рану и наложил шинку на порванное ухо. Удивительно, но медвежонок, как будто понимая, сидел очень терпеливо в течение всей этой операции.

«Ну теперь-то, малыш, ты можешь отправиться на поиски своей мамы», – сказал Тростничок. Он осмотрелся, ему было трудно покинуть так доверившегося ему медвежонка, но, с другой стороны, он не знал, что с ним делать. Наконец, все еще сомневаясь, Тростничок медленно двинулся назад к дороге. Медвежонок же не испытывал никакой нерешительности – он бодро заковылял за мальчиком. Тростничок снова пошел по тропе к городу, а медвежонок продолжал топать чуть позади. Как только мальчик ускорял шаги, так, что медвежонок не поспевал за ним, мохнатый спутник начинал ворчать или жалобно визжать. И каждый раз Тростничок замедлялся, ему было жалко малыша.

Было уже далеко за полдень, когда Тростничок и медвежонок добрались до окраины Каменного Моста. При появлении медвежонка на улице все местные собаки буквально захлебнулись от лая. Хотя все эти собаки были на привязи или метались за заборами, медвежонок испугался и тесно прижался к ногам Тростничка. В конце концов тому пришлось взять его на руки. Вот так они и добрались до рыночной площади.

На краю площади Тростничок увидел большую повозку, расписанную звездами и радугой. На ней был установлен холщовый шатер. Тростничок знал, что это такое: жилище цыганской семьи. Он уже видел цыган несколько раз в Каменном Мосту – они появлялись там время от времени, развлекали людей в тавернах и на рынке, продавали ярко окрашенных леденцовых птиц, иногда лечили больных лошадей. Очевидно, цыгане закончили свой рабочий день и теперь занимались домашними делами, не обращая внимания на окружающую их городскую суету.

Старая женщина сидела на корточках перед небольшим костром, что-то помешивая в котелке. Девушка с блестящими черными косами, с позванивавшим монисто, расчесывала гривы двум серым лошадям, привязанным к повозке. Двое мужчин чинили какое-то сложное кожаное устройство. Рядом с ними сидела странная зверюшка. Она была покрыта шелковистым мехом, и у нее был длинный хвост, но при этом она походила на маленького человечка. Зверюшка была одета в красную жилетку, а на ее голове красовалась шапочка. Тростничок стоял и смотрел. Он был заворожен этим необычным существом: он впервые увидел обезьянку. Обезьянка потянула за рукав одного из мужчин, старика, а тот рассмеялся, погладил ее, вытащил что-то из кармана и вложил это в маленькую ручку. Обезьянка заверещала, присела и с наслаждением принялась за угощение. В этот момент старый цыган поднял взгляд, заметил Тростничка и подошел к нему.

«Добрый день», любезно поздоровался старик. Тростничок тоже поздоровался. Медвежонок на его руках заерзал, мальчик почувствовал, что порядком устал, и опустил его на землю. Медвежонок встал на задние лапы и тут же потянулся своим черным носом к карману цыгана. «Ага, я вижу тебе захотелось того же», – с этими словами старик вытащил из кармана несколько кусочков сушеных яблок и дал медвежонку. «Послушай, приятель, – обратился он к Тростничку, в то время как медвежонок шумно зачавкал угощением, – я хотел бы купить у тебя этого медвежонка. Нам как раз нужен ручной медведь: мы научим его танцевать и выполнять всякие смешные трюки».

Тростничок удивленно уставился на старого человека и замотал головой: «Нет-нет, я не продаю медвежонка, я должен вернуть его назад».

«Да ты не бойся за него, ему у нас будет хорошо, ведь наши животные – члены нашей семьи», – продолжал старик. Тростничок опять отрицательно покрутил головой. К ним подошел молодой цыган. Молодой человек и его отец обменялись несколькими словами на незнакомом Тростничку языке. «Мы заплатим тебе очень хорошо, – сказал старик, – по-королевски, золотую монету».

«Нет-нет, – ответил Тростничок, – я принес его сюда не для продажи».

Цыгане обменялись опять несколькими словами. «Золотую и серебряную монету».

«Нет, он не продается, я отнесу его моему отцу...»

«Да, торгуешься ты мастерски. Золотая, две серебряных и три медные монеты! И это наша конечная цена».

Тростничок опять было собрался объяснить им, что медвежонок не продается, но вместо этого, к своему великому удивлению, услышал, как его собственный голос сказал совсем иное: «Хорошо, я продам вам медвежонка». Старик кивнул молодому цыгану, тот мгновенно отошел и вернулся с небольшим кожаным мешочком. Старик вынул из него блестящую золотую, две серебряных и три медных монеты. Как во сне, Тростничок протянул руку и ощутил в ладони холодную тяжесть монет. Тем временем старик дал медвежонку еще несколько долек яблока и, присев на корточки, стал говорить с ним тихим голосом. Потом он выпрямился, щелкнул языком и, вынув из кармана горсть сухих яблок, пошел к своей повозке, бормоча себе под нос что-то успокаивающее. Медвежонок уверенно заковылял за своим новым другом, оставив Тростничка, который беспокойно глядел им вслед.

В конце концов мальчик повернулся и побежал во весь дух мимо ратуши и храма, мимо красного петуха мясника и медного кренделя булочника, к мастерской золотых дел мастера. Он остановился в нерешительности, увидев наконец вывеску с золотой короной, которая поскрипывала на кольцах над его головой, качаясь на легком ветру. Но наконец он постучал в дверь и вступил в удушающую жару мастерской. Когда его глаза привыкли к тусклому освещению, он стушевался, увидев, что несколько человек молча уставились на него. В центре комнаты пожилой человек с хорошо расчесанной бородой, с выражением крайнего удивления изучал Тростничка. Три или четыре молодых парня в кожаных передниках сидели в глубине мастерской, за деревянным столом рядом с плавильной печью. Вытягивая шеи, они тоже пытались рассмотреть его. «День добрый», – сказал пожилой человек, при этом его слова звучали скорее как вопрос, чем приветствие. Тростничок молча поклонился, смущенный своим сельским видом и домотканой одеждой. После неловкой паузы он сумел собраться и спросил: «Сэр, у вас все еще есть эта флейта, деревянная флейта?»

«А, ты – тот самый деревенский парнишка... Я слышал о твоей игре на рыночной площади», – и глаза пожилого мастера потеплели, но в следующий миг его выражение снова стало настороженным. «Да, у меня все еще хранится одна. Но разве Сиан не сказал тебе, что моя цена одна золотая, две серебряных и три медных монеты?»

Тростничок раскрыл вспотевшую ладонь и выложил все свои монеты на небольшой столик.

Золотых дел мастер взял монеты и подошел к двери. Открыв ее, он внимательно рассмотрел их на дневном свету. Потом, сняв с полки маленькие весы, взвесил их, попробовал на зуб и еще капнул какую-то бесцветную жидкость на золотую монету. Наконец он одобрительно кивнул и направился в дальний угол своей мастерской. Вернувшись с кожаным футляром, вынул из него сверток синего бархата, развернул его и осторожно положил флейту на стол. Прекрасное полированное дерево как будто впитало в себя и красные сполохи огня плавильной печи, и солнечный свет, лившийся через янтарного цвета оконные стекла, так что казалось, что флейта засветилась изнутри. Тростничок взял флейту и поднес ее к губам. Она зазвучала широко и мягко, ее звуки раскрылись, как крылья устремившегося в небо орла. Они заполнили всю мастерскую, раздвигая ее стены. Старый мастер улыбнулся: «Я думаю, твоя игра принесет тебе счастье».

Тростничок бежал назад к рыночной площади, прижимая к себе флейту, которую он спрятал за пазухой. Он едва сдерживался, чтобы не прыгать и не скакать, ему хотелось громко кричать о своей невообразимой победе. Но по мере приближения к площади его бег стал замедляться.

Рынок закрывался. Толпа поредела, а торговцы упаковывали свои товары. Цыганская повозка исчезла. Тростничок пришел к месту, где обычно торговали люди из Медвежьего Логова. Односельчане поприветствовали его и спросили о матери. «Сиан разыскивал тебя», – сообщил ему Сандар, с оттенком гордости в голосе.

Странно, но теперь, когда он оказался среди друзей и соседей, Тростничок почувствовал какое-то неудобство. Ему уже не хотелось показать всем бархатный сверток, спрятанный под рубахой, поделиться с ними своей радостью, рассказать о своем странном приключении с медвежонком.

Всю дорогу назад Тростничок молчал. Хотя он был очень голоден, он не захотел признаться, что отдал свой завтрак медвежонку. Вечером, прежде чем лечь спать, мальчик спрятал деревянную флейту в сундук, где хранилась его зимняя одежда. «Это подождет. Я удивлю всех, когда меня в следующий раз попросят поиграть на свадьбе».

3. Медведица

Посреди ночи Тростничок внезапно проснулся. Его разбудила суматоха, поднявшаяся в сарае для домашних животных, за стеной дома. Что-то испугало гусей, и они разгоготались и шумно захлопали крыльями. А тут подняли тревогу и раскудахтавшиеся куры, и заблеявшие овцы и козы. Родители Тростничка тоже проснулись, и Сандар, засветив свечу, вышел в ночной холод проверить, что случилось. Тихо, как мышь, Тростничок выскользнул из дома за ним.

Медвежье Логово было окружено прочной оградой из бревен с заостренными верхушками. Она защищала и людей, и домашний скот от волков, которые в голодные зимние времена становились опасными.

Тростничок услыхал в темноте за оградой шаги тяжелых мягких лап, сопение, царапанье и порыкивание. Вдруг огромная голова появилась над острыми концами бревен – черная тень на фоне звездного неба. Медведь стоял на задних лапах за оградой и глядел прямо на него, мягко урча. Так медведицы обычно подзывают своих медвежат. «Я продал ее сына », – пронеслось в его мыслях. К этому времени в деревне началась суматоха – во всех подворьях проснулись гуси и своим гоготанием разбудили всех остальных. Люди выходили из домов, окликая друг друга.

Все были удивлены появлением медведицы в такое неурочное время, хотя это никого не испугало. «В чем дело, дружище? – спросила знахарка Бейота. – Может, ты не в порядке? Приходи, когда взойдет солнышко, и я постараюсь тебе помочь». Медведица опустила голову и опять издала мягкое урчание, как бы призывая детеныша. Затем она навалилась всем весом на ограду, пытаясь повалить ее. В конце концов она опустилась на все четыре лапы и, тяжело вздыхая и сильно прихрамывая, побрела прочь. Жители не знали, как истолковать такое странное поведение. Некоторое время они стояли толпой и обсуждали это происшествие. Но наконец все разошлись по домам. Деревня успокоилась и погрузилась в сон.

Тростничок же никак не мог заснуть и дрожал под теплым одеялом из овчины. «Я продал ее детеныша! Я продал ее сына!» Эта мысль снова и снова возвращалась к нему. Близилось утро. Тростничок мог уже слышать утреннее пение лесных птиц. Он встал, подошел к сундуку и нащупал футляр с флейтой. Поспешно одевшись, бесшумно выскользнул из дома и прокрался к воротам бревенчатой ограды. Он понял, что должен вернуться в Каменный Мост, найти цыган и получить назад медвежонка. Тростничок стоял, внимательно прислушиваясь. Но ничего не доносилось до его слуха, кроме посвиста птиц в предрассветном тумане да шелеста листьев от легкого дыхания ветра. Он приоткрыл створку и уже готов был скользнуть за ворота, но увидел в тумане огромную нависающую тень. Медведица, сторожившая у ворот, угрожающе встала на задние лапы, готовая к нападению. В ужасе мальчик отпрянул назад, захлопнул ворота, и закрыл их на засов.

Утром вся деревня была взбудоражена ночным происшествием. Большая медведица все еще сидела снаружи ограды у ворот, и ее поведение было явно угрожающим. Она сделала еще несколько попыток пробраться в деревню, и было очевидно, что она была уверена, что ее детеныш находился внутри ограды, так как она постоянно мягко порыкивала, призывая его вернуться. Она пыталась напасть на любого, кто делал попытку пробраться за ворота. Она не обращала внимания на самые лакомые куски, которые ей перебрасывали через ограду.

На долгой памяти жителей Медвежьего Логова это был первый раз, когда медведь вел себя так агрессивно по отношению к людям. Сельчане очень досадовали, что в такой прекрасный весенний день они оказались затворниками в своей собственной деревне, и это в такое-то время, когда так много работы снаружи: стада должны были быть отведены на пастбища, пчелиные улья требовали ухода, малиновые кусты следовало подрезать, да мало ли еще оставалось дел! Но было ясно, что медведица непримирима. Осада продолжалась целый день.

Следующая ночь была беспокойной для всего Медвежьего Логова. Медведица попыталась повалить ограду в нескольких местах, и каждый раз гуси поднимали тревогу. На следующее утро медведица снова сидела у ворот. В дополнение к попыткам повалить ограду, она, похоже, разворотила несколько ульев, расположенных в ближних просеках: в ее мехе запуталась плетеная солома и раздавленные пчелы.

В полдень население Медвежьего Логова, всё еще под осадой в своей деревне, собралось у колодца, чтобы обсудить происходящее. Тростничок стоял позади толпы и, стараясь оставаться незамеченным, вслушивался в каждое слово. Совет длился недолго. Хотя люди были обеспокоены тем, что, убив медведицу, они положат конец их давней дружбе со всем медвежьим царством, но было очевидно, что она впала в бешенство и что деревня останется без пропитания, если осада не будет снята немедленно. Группа мужчин объявили готовность отправиться за оружием.

В этот момент Тростничок вышел вперед; «Я продал ее сына!» Тростничок сказал это хриплым шепотом, поэтому никто его не расслышал. «Я продал ее сына!» – громко повторил он, и несколько голов повернулись в его сторону. Тут он вытащил флейту из-под рубашки и поднял ее, его голос перешел в крик. «Я продал ее сына!» Теперь все глядели на него. Люди в замешательстве что-то тихонько говорили друг другу, не понимая, как связать между собой деревянную флейту, которую мальчик держал над головой, и его слова, перемежавшиеся всхлипами, с взбесившейся медведицей за оградой. Наконец, когда они поняли то, что он старался им объяснить, поднялся страшный шум. Некоторые кричали, что Тростничок обрушил проклятие на Медвежье Логово и должен быть изгнан из деревни, как только охотники убьют медведицу. Родители Тростничка и многие другие жители защищали его. Горячий спор перешел в драку. И только после того, как дерущихся разняли, и все докричались до хрипоты и полного изнеможения, заговорила Бейота: «Давайте подождем еще одну ночь. Если медведица все еще будет здесь и не позволит нам выйти, мы должны будем убить ее. Ведь хотя ее поведение и оправдано, мы не в состоянии вернуть ей сына, не рискуя жизнями наших людей».

Темнота окутала деревню, и она затихла. Тростничок и его родители сидели молча, уставившись на огонь в очаге. Нетронутый котелок овсяной каши стыл на столе за их спиной. Прошло какое-то время, и Сандар встал и потрепал Тростничка по голове. «Иди-ка ты спать, сынок, – сказал он тихо и спокойно, – знаешь, как в сказках говорится, утро вечера мудренее. Может, медведица устанет ждать и отступит». Но в голосе его не было уверенности.

Семья приготовилась ко сну. Тростничок, сжавшись в комок под одеялом, слышал, как совсем тихонько всхлипывала е мать. Далеко за полночь все стихло.

При слабом свете угасающих углей Тростничок выскользнул из-под одеяла и натянул одежду. Он поклонился в сторону угла, где за ситцевой занавеской спали его родители. Затем бесшумно выбрался из дома в ночную темь. Заранее упакованный заплечный мешок лежал в сарае.

Уже через несколько минут он был у ворот. Сжимая в руках рукоятку топора, он всматривался в лес, тускло освещенный луной. Все было спокойно – он не видел и не слышал медведицы. Наконец он вышел за ворота и осторожно двинулся по тропе, которая вела к Каменному Мосту. Оказавшись вне видимости деревни, он срубил пару высохших елочек и сделал два факела. Достал кремень и трут из котомки, зажег один факел. Огонь хоть как-то защищал его и освещал путь, но, с другой стороны, делал его более заметным.

На расстоянии около мили от деревни дорога спустилась в низину, и холодный, ползущий туман окутал мальчика. Тростничок услышал шум бегущей воды: он приближался к ущелью, где текла река Пахта. Он заколебался – узкий подвесной мост над пропастью был предательски опасен в тумане, – но пересилил себя и вошел в белесое месиво тумана.

Тростничок почти что ступил на мост, но вдруг почувствовал чье-то присутствие за своей спиной. Он резко обернулся. Медведица – темная расплывчатая масса с отблесками факела в черных глазах – уставилась прямо на него. Она издала уже знакомое ему мягкое урчание, как бы призывая детеныша. «Я знаю, кого ты ищешь, – прошептал ей Тростничок. – Я хотел помочь твоему сыну, но теперь я не знаю, где он. Я так виноват. Пожалуйста, пропусти меня, и я попытаюсь отыскать его». Как бы ему хотелось в действительности говорить по-медвежьи! Медведица приблизилась к нему еще на шаг и опять издала призывное урчание, которое перешло в рык. В ужасе Тростничок выставил перед собой факел и попятился. Медведица встала на задние лапы и заревела, широко раскрыв огромную пасть – это уже была настоящая угроза. Размахивая дымным факелом, он сделал еще пару шагов назад, оступился, потерял равновесие на скользких камнях и, крича от ужаса, покатился, полетел вниз в несущийся поток.

Он погрузился в ледяной водоворот, ему удалось всплыть, он отчаянно греб, но быстрый поток схватил его и помчал вниз по течению. Ледяной холод начал сковывать его мышцы, пронзая каждую частичку тела. Безразличие овладело им. Он почувствовал, как поток прибил его к какой-то преграде. «Наверное, повалившееся дерево», – вяло подумал он. Надо бы зацепиться покрепче, но тело уже не повиновалось ему. Вдруг что-то, нет, кто-то крепко схватил его и стал трясти, вцепившись в его куртку, пытаясь вытащить его на ствол дерева. «Слишком поздно», – как будто засыпая, подумал он и потерял сознание.

Постепенно Тростничок пришел в себя. Ему было тепло и уютно. Он лежал на куче сухих листьев, ярко освещенный солнцем. Одежда была мокрая, но он был защищен от утреннего холода чем-то меховым и огромным, окутавшим его. Он попытался двинуться, но избитое, скованное усталостью тело сопротивлялось ему, и он погрузился в приятную дрему. Распевали птицы, слышалось монотонное поскрипывание ветвей и шум бегущей воды.

«Где я? Что случилось со мной?» – наконец сонно пробормотал он. Кто-то громко фыркнул ему в ухо, и он почувствовал жаркое дыхание зверя на своем лице. Медведица! Он лежал в теплом меховом гнезде, которое оказалось телом медведицы, свернувшейся вокруг него. Тростничок с раннего детства бывал рядом с медведями и сейчас ощущал, что медведица рядом с ним была в мирном настроении, так что он не впал в панику.

По мере того как мысли его прояснялись и события последних дней всплывали в сознании, он стал тревожиться. Конечно же отсутствие его уже обнаружили в деревне. Его обеспокоенная семья пойдет по его следам к реке, и они решат, что он утонул! Как они будут горевать! Он должен был придумать, как вернуться в свою деревню и сделать это как можно скорее.

После того, как он убедит своих родителей отпустить его, он должен поспешить в Каменный Мост, возвратить флейту, получить назад деньги и узнать, где искать цыган... Флейта! Где она! Не потерял ли он ее? Двигаясь очень осторожно, чтобы не обеспокоить медведицу, он сел и обнаружил, что набухшая котомка все еще висит у него за спиной. Он вытащил футляр. К его великому облегчению, оказалось, что мастерски сделанный футляр и мягкая ткань полностью защитили от воды драгоценный инструмент. Тростничок глядел на гладкую поверхность, как бы излучавшую мягкий, густой темно-красный свет. Как тяжело будет расстаться с таким прекрасным инструментом!

Тем временем медведица тоже полностью пробудилась. Она потянулась и широко зевнула, показав свои огромные клыки. Потом поднялась, тихонько потопала к кустам, поглядывая назад на мальчика, и призывно заурчала. «Я постараюсь вернуть тебе твоего медвежонка», – пообещал ей Тростничок. Медведица навострила уши, прислушиваясь к его голосу. Она проурчала свое опять. Наконец она подошла к нему, осторожно взяла в огромную пасть его руку и настойчиво потянула. Он встал, и она снова его потянула, и ему пришлось последовать за ней.

К тому времени, когда поисковая партия из Медвежьего Логова пробралась вдоль реки до того места, где медведица с мальчиком провели ночь, эти двое были уже высоко в горах, далеко от проложенных троп.

Родители Тростничка и все остальные предположили самое худшее, когда увидели следы, где Тростничок поскользнулся и свалился в воду. Так что они почувствовали большое облегчение, найдя ствол дерева ниже по течению и определив по следам, что медведица вытащила его из воды и что он ушел с ней в лес на своих двоих. Они продолжали свои поиски весь следующий день и много дней потом, но так и не смогли его найти.

Вот так и получилось, что медведица взяла мальчика из деревни Медвежье Логово, увела его с собой в лес и начала растить его там как своего медвежонка и учить всякой медвежьей премудрости. Всю весну и лето Тростничок следовал сквозь лесные чащи за своей огромной, мохнатой бурой мамашей, вдали от человеческого жилья. Если б она его только отпустила, он бы смог добраться домой за день или два. Но, потеряв своего медвежонка, она была твердо намерена не упустить своего нового сыночка. Она не позволяла ему отдаляться от нее за пределы слышимости ее призывного урчания.

Медведица и Тростничок вместе ловили рыбу, собирали яйца диких гусей, выкапывали какие-то сочные корневища, залезали в пчелиные дупла за душистым лесным медом, а потом проводили долгие часы на полянах и склонах, заросших малиной и черной куманикой, а позже – в черничниках, которые расстилались, как ковры.

Тростничок снял несколько кожаных шнурков со своей куртки и сделал себе простой лук, так что иногда ему удавалось отстрелить утку или гуся для них обоих. У него был его топор, и кремень и трут тоже были при нем, и он мог разжигать костры и жарить себе еду на прутьях. Медведица с удовольствием глядела на пляшущие языки пламени и слушала его игру на флейте ясными летними ночами. После многих дней и ночей в лесу, музыка Тростничка была наполнена птичьими трелями и беличьим гомоном, и монотонным шумом дождя, и тяжелой поступью медведицы. Но большей частью он тосковал о своих родителях и друзьях, оставшихся там, в деревне, о своем городском учителе Сиане. В музыке мальчика звучали их голоса. Сплетаясь со струйками дыма его маленького костерка, музыка уносила его печаль в темноту.

Но наконец лето кончилось. Ночи стали длиннее и холоднее. Листья на верхушках осин покраснели. А после одной морозной ночи осины сразу вспыхнули ало-золотым пламенем. Тростничок начал следить за луной: тонкий месяц, четверть, половинка... Потом пришли холода, пронизывавшие его до самых костей, и ночные ледяные дожди, от которых он прятался в медвежьем логове. В какой-то момент погода прояснилась. Еще до рассвета медведица разбудила Тростничка, который пристроился к ее теплому меху в их берлоге. Как только он встал на ноги, она заурчала, как обычно, и отправилась в путь. Тросничок последовал за ней и вскоре очень воодушевился – они шли по направлению к его дому!

Еще до того, как опустилась ночь и огромный янтарный диск поднялся на небе над горами, Тростничок почуял, что ветер пахнет дымом и домашней едой. Как только он услышал звуки свирели и людские голоса, он забыл про медведицу, которая спокойно брела за ним, и бросился по открывшейся ему просеке. В следующее мгновенье он был уже в объятиях своих родителей, плакавших от счастья, окруженный толпой приветствовавших его родных и соседей.

Утром, когда медведи, пришедшие на празднество, один за другим побрели в лес, медведица опять начала звать Тростничка. Его семья едва успела сбегать домой и принести ему теплую одежду, и мальчик скрылся в чаще, следуя за ней.

Несколько недель спустя, после первого большого снегопада, Тростничок полностью вернулся домой в деревню. Медведица приготовила себе берлогу и забралась в нее для зимней спячки. К счастью, она не заставила Тростничка остаться с ней на зимовку. Вся деревня праздновала его возвращение. А вскоре и Сиан, который все лето переживал и беспокоился о судьбе своего ученика, вновь увидел мальчика. Тростничок каждую неделю стал снова появляться на ярмарке в городе. И, к тому же, теперь у него была своя деревянная флейта.

Зима прошла. Дни становились длиннее, весенние соки стали оживлять деревья. К Тростничку и его родителям вернулась тревога.

И вот лед на пруду стал пористым, и полоска воды, отделявшая лед от берегов, ширилась с каждым днем. По молчаливому согласию Тростничок и его родители не говорили между собой о медведице. Сандар сделал для сына настоящий охотничий лук и колчан со стрелами, а Кана сшила ему новую куртку из овчины и теплую шерстяную рубаху. Тростничок старательно упаковал свою флейту, приготовил кожаную фляжку для воды и заточил свой топор.

Не долго пришлось им ждать. Когда поселяне пошли, как обычно, в полнолуние к двум скалам на праздник, Тростничок и его родители остались дома, надеясь, что медведица все позабыла. Но как только показались первые звезды, они услышали тяжелую поступь и призыв медведицы из-за ограды. Делать нечего. Пришлось им последовать за медведицей к поляне, где все уже расселись вокруг костра. Рано утром медведица снова увела мальчика в горы. Так вот еще целую весну, лето и осень он провел с ней в лесной глуши. И опять он возвратился домой, как только установилась зима.

Медведица-мать обычно держит при себе медвежонка два года. А потом молодой медведь должен покинуть ее и жить самостоятельно, а у нее появляется новый детеныш. Тростничок, его родители и друзья надеялись, что к третьей весне медведица обзаведется новым медвежонком и не придет за Тростничком. Но их надежды оказались напрасными. Медведица опять была одинока и, более того, считала, что Тростничок еще не закончил свое медвежье детство. Так что когда пришла третья весна, медведица вернулась к ограде и опять позвала Тростничка, и снова он должен был уйти в лес учиться, как жить по-медвежьи.

К этому времени Тростничок начал превращаться из мальчика в юношу, высокого и широкоплечего, как его отец. Все юноши и девушки его возраста проводили летние вечера вместе – пели и танцевали вокруг костра или качались на качелях, подвешенных на ветвях могучих дубов. Тростничку было еще трудней, чем раньше, покинуть деревню той, третьей, весной. Но ничего не поделаешь, и он ушел в лес без жалоб.

Несколько недель спустя повозка цыган вкатилась на рыночную площадь Каменного Моста. Жители Медвежьего Логова, еще приближаясь к ярмарке, узнали эту повозку по ярким звездам и радуге на ней. Всей толпой они бросились к цыганам. «А медведь все еще у вас? Медвежонок где?» – закричал Сандар. Цыгане смотрели на него удивленно и настороженно. «Медвежонок с порванным ухом, которого вы купили три года назад! Мы разыскиваем его!» – продолжал кричать отец Тростничка, в то время как остальные сельчане, окружавшие его, тоже расшумелись. «А, Треух! Медвежонок, которого мы купили у мальчика как раз здесь, на рыночной площади!» – наконец-то понял старый цыган. Сандар, волнуясь и сбиваясь, стал рассказывать о медведице, потерявшей своего детеныша, и о флейте, и о своем сыне, которому теперь приходится жить в лесу. Но в ответ старый цыган только грустно покачал головой. «Мне очень жаль, дружище, но я ничем не могу помочь тебе. Треух (так мы прозвали медвежонка) давно уже не с нами. Мы продали его девочке в Морских Воротах более двух лет назад. Уж очень он ей полюбился. А нынче она со всей своей семьей исчезла, они сбежали из своего дома. Как я слыхал, они скрываются от своего короля. И Треух исчез с ними, так что я даже не знаю, где его теперь искать».

4. Треух

Старый цыган говорил правду. Хотя он и его семья собирались насовсем оставить у себя медвежонка с порванным ухом, он прожил с ними только несколько месяцев до того, как попал в новую семью.

Треух был на редкость смышленый, относился дружески к людям и животным и очень легко поддавался дрессировке. Он быстро освоил несколько простых трюков, например, мог балансировать на большом деревянном шаре. А как он любил танцевать! Он вставал на задние лапы и кружился, и притопывал, и припрыгивал не только во время представления, когда он мог ожидать кусочки сушеных яблок или другие лакомства как награду, но и когда цыгане, по-семейному сидя у костра, напевали и наигрывали что-нибудь ради собственного удовольствия.

Семья цыган кочевала от одного городского рынка к другому, иногда присоединяясь к табору, а иногда отдельно от других. Лето они проводили в основном вблизи гор на северо-западе. По мере того как дни становились короче и холоднее, они продвигались к югу. К тому времени, когда склоны Серых Гор покрылись снегом, они добрались до города Морские Ворота, где не были уже много лет.

Когда-то Морские Ворота был большим и богатым портовым городом. В те времена цыганская семья подолгу гостила здесь каждую зиму. Их забавные представления (а они были искусны и талантливы) привлекали веселую и щедрую толпу на площадях, окруженных лавками и тавернами. Но в один ужасный год по городу прокатилась чума. Болезнь пронеслась, как пожар, перекидываясь от дома к дому. Кафедральный колокол звонил день и ночь; люди исступленно молились и в церквях, и в больничных бараках, наполненных безнадежным отчаянием. Жители Морских Ворот каялись в своих грехах и жертвовали золото в надежде умилостивить страшный рок. Доктора, одетые в черные робы, с клювообразными масками, наполненными целебными травами, ходили из дома в дом со своими микстурами и пиявками. Увы, несмотря на все старания, болезнь унесла много жизней. Казалось, что и город умрет. Торговля прекратилась. Купцы боялись пришвартовываться в порту города, охваченного эпидемией. Семья цыган, прослышав о страшной судьбе, постигшей Морские Ворота, тоже долго избегала несчастного города.

Наконец, через пару лет после того, как эпидемия угасла сама по себе, торговля в городе начала возрождаться. Население, уменьшившееся наполовину, стало расти. И цыгане решили снова завернуть в Морские Ворота. Повозка цыган катилась по булыжной мостовой. Они были поражены тем, как любой слабый звук эхом отдавался в тишине, какое множество окон было закрыто ставнями, за которыми чувствовались пустые комнаты. Город был сам похож на человека, только начинающего оправляться после тяжелой болезни, когда его изможденное тело еще не может заполнить старую одежду.

Цыгане дали несколько представлений на площадях. Толпы были намного меньше, чем они привыкли собирать в Морских Воротах до чумного года. Но те люди, которые приходили, были рады яркому и веселому зрелищу. Они хлопали, громко выражали свое одобрение и щедро бросали монеты в деревянную чашу, которую обезьянка обносила в конце представления.

Однажды, после представления, когда толпа расходилась в наступающих сумерках, седая женщина задержалась около повозки. Она подошла к старому цыгану. «Меня зовут Малида. Я помню Вашу семью, – сказала она после обмена приветствиями. – Когда вы приезжали сюда раньше, – ее голос задрожал, но она преодолела волнение и продолжала, – мои внуки любили слушать Ваши песни и смотреть на Вашу обезьянку. Не могли бы Вы прийти к нам домой? Моя внучка Тилла хворает. Я думаю, что больше всего Тилле нужна радость. Возможно, Вы сможете помочь ей начать снова смеяться и забыть печаль хотя бы на время. Мы хорошо заплатим Вам. Спросите дом купца Марена.

На следующее утро повозка, разрисованная звездами и радугой, подкатила к большому дому в купеческом квартале города. Скрипучие колеса с трудом продрались через взрыхленные грядки в огороде позади дома и с шумом вкатились в мощеный внутренний двор. Отворилось решетчатое окно дома. В окне показался сам Марен. Он принес на руках Тиллу, бледную худую девочку лет тринадцати. Марен посадил ее в кресло перед окном, поправил подушки и подоткнул пуховое одеяло.

Цыгане начали свое представление. Вначале Тилла смотрела на все безучастно, утонув в подушках. Но как только обезьянка в красной шапочке и жакетке и Треух с ошейником, обвешанным звенящими колокольчиками, вылезли из повозки, Тилла выпрямилась и ее глаза оживились. Возбуждение и свежий воздух, веявший в открытое окно, слегка окрасили ее щеки. Цыганская семья, видя, как преобразилась девочка, разыграла свое самое лучшее представление. Старый цыган играл на скрипке зажигательные танцы. Его жена рассказала замечательную сказку со страшными чарами, невероятными приключениями и счастливым концом. Молодые цыгане жонглировали и исполняли фантастические акробатические трюки. Обезьянка показала свои самые забавные проделки. Тилла хлопала и смеялась после каждого номера. Но больше всего ей понравились танцы Треуха.

Когда представление окончилось, Тилла попросилась сама отнести деньги цыганам. Марен и Малида были очень обрадованы. В первый раз с тех пор, как Тилла заболела, она захотела выйти из дома. Они закутали ее в подбитый мехом плащ. Опираясь на руку отца, Тилла вышла из дома. Она несла кошелек с монетами и корзинку с медовыми лепешками.

Во дворике Тилла встала на цыпочки и шепнула что-то отцу. Марен явно заколебался, но все же наклонился к Малиде и посовещался о чем-то с ней. Наконец он подошел к старому цыгану и спросил: «Не возражаете ли Вы с семьей пообедать с нами в нашем доме? Моя дочь хочет пригласить Вас». Теперь изумился цыган. В те времена цыгане и горожане никогда и думать не думали о том, чтобы ходить в гости друг к другу. Старик уставился на Марена, но, видя, что приглашение сделано всерьез, попросил его подождать и пошел к повозке посоветоваться с семьей. Наконец он вернулся к Марену и, поклонившись, сказал: «Друг, мы благодарим Вас и придем».

До конца дня обе семьи были заняты подготовкой к визиту. Ближе к вечеру цыгане вошли в дом. Слуга ввел их в освещенную свечами гостиную. Они с любопытством рассматривали буфет, отделанный кафелем камин, картины на стенах. Им приходилось по случаю заходить в лавки и таверны, но никогда еще не бывали они внутри богатого дома. В свою очередь, Тиллу, Малиду и Марена поразили красочные наряды цыган: яркие шали и ожерелья-монисты женщин, вышитые жилетки мужчин. Цыгане нарядились так, как принято у них было наряжаться на свадьбу. Обезьянка и Треух тоже пришли на обед. Они вели себя весьма свободно в незнакомом доме. Обезьянка прыгала по спинкам стульев. Треух проковылял к Тилле и выглядел очень довольным, особенно когда она чесала его густой мех за ухом и предлагала ему лакомые кусочки из своей тарелки.

После обеда старый цыган играл на скрипке танцевальную музыку, а Треух танцевал, и его когти прищелкивали на каменной плите перед камином. Затем Тилла подала голос. Она застенчиво спросила, нельзя ли ей попробовать сыграть что-нибудь для медведя. Марен и Малида обменялись радостными взглядами. Тилла давно уже забросила игру на когда-то любимой лютне. Сначала она робко коснулась струн; она почти забыла, как играть, но наконец подобрала простую, веселую мелодию. Она сыграла ее один раз медленно, а потом еще раз, но уже быстрее. Старый цыган присоединился к ней со скрипкой, все остальные стали хлопать в ритм. Треух встал на задние лапы и снова затанцевал, цокая когтями по каменному полу.

Еще несколько дней повозка цыган оставалась на внутреннем дворе купеческого дома. Каждый день Тилла просила отца выпустить ее наружу поиграть с медвежонком. Но наконец цыгане решили, что пришло время снова отправиться в путь. Когда Тилла узнала, что они уезжают, она была неутешна.

Пока они паковались, Марен пошел поговорить со старым цыганом. Он умолял старика продать ему медвежонка. Он объяснил, что Тилла заболела в тот жестокий год, когда чума унесла ее мать, брата, двух старших сестер и многих других людей, которых она любила. И с тех пор она все чахла и таяла. Похоже, что забавный медвежонок зажег в девочке искру жизни, которая может помочь ей забыть печаль и тоску и оправиться от болезни. Если его сейчас заберут, разочарование может погасить эту последнюю искру. Ради единственной оставшейся в живых дочери, Марен, преуспевающий и богатый купец, готов был заплатить фантастическую цену за медвежонка – тридцать золотых монет.

Старый цыган стоял в раздумье, пощипывая свои длинные усы. Медвежонок привлекал на их представления толпы публики. Кроме того старик сам привязался к мохнатому малышу. Но тридцать золотых были настоящим состоянием. Он мог бы купить пару лошадей и повозку для сына, который собирался скоро жениться. Его дочь тоже была на выданье, он мог бы и ей дать хорошее приданое. В душе он также жалел больную девочку, чахнувшую в этом, слишком тихом доме. Возможно, если б ей было с кем играть, она бы окрепла. Она конечно же будет хорошо заботиться о Треухе... Наконец он решился. Да, он продаст медведя! Будучи практичным, он сторговался на тридцати пяти золотых монетах и попросил в придачу несколько отполированных медных тарелок – они очень понравились его женщинам. Наконец, он и отец Тиллы ударили по рукам, и сделка состоялась.

Когда Тилла узнала, что медведь останется с ней, она захлопала в ладоши, поднялась из кресла, обняла отца и даже сделала несколько нетвердых плясовых шажков у камина.

Цыгане отложили свой отъезд еще на несколько дней, чтобы дать медведю привыкнуть к новому дому. Перед отъездом старик серьезно поговорил с Тиллой. Он объяснил, что медведю нужна простая, но здоровая еда: много овсяной каши, молока и яблок. Он строго сказал, что поскольку Треух привык обедать за компанию с человеческой семьей, Тилла тоже должна хорошо есть, чтобы и у медвежонка было желание есть. Кроме того, медвежонок нуждается в свежем воздухе и движении. Тилла должна выводить его наружу играть в любую погоду. Он также очень любит танцевать, так что она должна играть ему на лютне. Девочка, порозовевшая от возбуждения, обещала все делать, как ей сказано, чтобы Треух был счастлив.

Треух быстро освоился в новой семье и привязался к девочке. Он спал на ковре рядом с кроватью Тиллы и топал за ней, куда бы она ни шла. Поскольку жил он в тепле и у него было много еды, он не впадал в спячку зимой, как это обычно делают все медведи в Серых Горах. Вместо этого он каждый день выходил поиграть с Тиллой во внутреннем дворе. Он гонялся за сухими листьями, которые ветер гнал по покрытому настом снегу и пытался ловить снежки, которые Тилла кидала ему. Он выглядел особенно смешно, когда ему удавалось схватить пастью снежок. Он медленно садился, тер припудренную снегом морду и смотрел недоуменно, как будто спрашивая: «Куда делась эта штука, которую я только что поймал?»

Как и надеялись Марен и Малида, новый друг поднял настроение Тиллы, у нее появилось желание выходить из дома, играть на лютне, смеяться и хорошо есть. Она быстро пошла на поправку. Когда настало лето, в ней трудно было узнать бледную болезненную девочку, проводившую дни взаперти, уставившись на огонь камина. Глаза у Тиллы снова сияли, щеки порозовели, и она заметно выросла всего за несколько месяцев. Медведь тоже сильно подрос. Он был такой же дружелюбный и игривый, как и раньше, но больше не выглядел неуклюжим раскормленным щенком. Он намного перерос всех городских собак.

В середине весны Малида сказала внучке, что им надо начать выводить Треуха в лес и учить, насколько это было возможным, самому заботиться о себе. Она объяснила ей, что через пару лет Треух станет взрослым медведем и его будет невозможно держать в городском доме. Он должен будет жить в лесу, как и все медведи. «Но как же цыгане держат своих медведей, даже когда те совсем вырастают?» – спросила Тилла.

«Я не знаю, лапушка. Говорят, у них есть тайные волшебные слова, которыми они ворожат зверей. Может быть, медведи, которые кочуют с места на место, не устанавливают своей территории, а вот Треух, когда вырастет, захочет установить свою территорию там, где он живет. Он не будет счастлив дома, будет угрожать всем, кого будет считать чужими, и рано или поздно это плохо кончится». Тилла была глубоко огорчена, но поверила своей бабушке: до того, как Малида приехала в Морские Ворота ухаживать за Тиллой, она жила в деревне и слыла там мудрой женщиной. Она много знала про лес и его обитателей.

Город Морские Ворота был расположен на западном берегу большой реки. К северу и западу от города расстилались поля и деревни. Море омывало город с юга. Восточный берег реки был низкий и болотистый, непригодный для земледелия и жилья. Все леса там принадлежали королю, но по старому заведенному порядку жителям разрешалось собирать там хворост для каминов, орехи, ягоды и грибы при условии, что они отдадут десятую часть сбора на королевскую кухню. Жители Морских Ворот часто приплывали к восточному берегу на лодках. В теплые дни они устраивали пикники на цветущих лугах у воды.

Дом, где жила Тилла, выходил фасадом на реку. Перед домом на берегу была пристань с лодками. Когда мать Тиллы была жива, родители с детьми летом пересекали реку. С тех пор лодками никто не пользовался и они валялись в сарае на заднем дворе.

Когда Малида предложила начать водить Треуха в лес, Марен починил и законопатил одну лодку. Они стали регулярно совершать поездки в леса на восточном берегу. В начале лета Марену приходилось самому грести к другому берегу широкой реки или нанимать для этого человека. Вскоре Малида и Тилла захотели научиться грести, и к середине лета у них стало достаточно сил и сноровки, чтобы заменять мужчин на веслах значительную часть пути. Тилле пришла в голову идея научить грести Треуха. Чтобы угодить дочери, Марен смастерил кожаные крепления, позволявшие прицеплять весла к лапам медведя. Медведь выучился грести удивительно быстро. К концу лета Малида, Тилла и Треух могли сами пересечь реку. Они проводили целые дни в лесу, в то время как Марен занимался своими делами и управлял своими складами и лавками.

Малида показывала Треуху съедобные коренья, ягоды и грибы по мере их поспевания поздней весной, летом и осенью. Она учила его, как находить земляных червей и личинки под корой старых пней. Конечно, невозможно человеку научить медведя всем охотничьим и рыболовным навыкам, которые медведица-мать передает своим отпрыскам. Зато Треух научился некоторым трюкам, не известным большинству медведей: например, он умел положить усыпанную орехами ветвь на камень и затем бросить другой камень сверху, чтобы расколоть орехи. Тилла получала не меньше удовольствия от этих уроков, чем медведь. Ее бабушка не только знала, что было съедобным в лесу, но и помнила старые песни и поверья о растениях и животных. Она также показывала Тилле целебные травы и объясняла их назначение. Когда Тилла была больна, она пила всякие травяные настойки, которые приготовляла ее бабушка. Теперь она впервые увидела растения, которыми лечила ее Малида.

Поздней осенью задул ледяной ветер, дожди превратили низкий берег в болото, и лодочные прогулки Тиллы и Малиды с медведем пришлось прекратить. Еще одна зима пришла и ушла. Как только восточный берег подсох и стал проходимым, Малида, Тилла и Треух возобновили ежедневные поездки в лес. Треух теперь был почти взрослым медведем. Тилла тоже изменилась. Она стала ростом почти с отца и очень повзрослела. Но, как и прежде, и Треух, и Тилла оживленно играли и дурачились в зеленом, наполненном ароматами лесу. Лето прошло прекрасно.

5. За стеной

Ясным днем, в середине осени Тилла и Малидa сидели на восточном берегу реки, наблюдая за темными рыбками, сновавшими среди переменчивых узоров солнечных бликов и теней. Треух забрел в лес. Внезапно тишину разорвал громкий зов охотничьего рога, сопровождаемый лаем собак. В следующий миг, Треух вырвался из леса на поляну. Он бежал к кромке воды, преследуемый сворой гончих собак. Медведь прыгнул в воду, прошлепал к лодке, привязанной к нависшему над водой дереву, и, охваченный ужасом, притаился за ней. Собаки сгрудились у берега, продолжая яростно лаять. Снова раздался звук охотничьего рога, и группа охотников на лошадях вылетела на поляну. Они примчались галопом к сворe гончих. Самый передний всадник поднял свой лук.

Как только Тилла увидела Треуха, преследуемого сoбаками, она вскочила и побежала к ним крича: «Стоп! Прочь!» Малида бежала за ней, умоляя ее остановиться и повернуть назад. В тот миг, когда передний охотник поднял свой лук, Тилла была между ним и берегом реки. Она в смятении бросилась перед гарцующими лошадьми и подняла руки: «Остановитесь! Остановитесь! Не убивайте его!» Удивленный охотник опустил лук, уставился на Тиллу. «Что тут происходит?» – громовым голосом прорычал он.

«Сэр, будьте так добры, отзовите своих собак! – умоляла Тилла. – Этот медведь живет с нами, его имя Треух, он никому не вредит, он умеет танцевать!»

«Танцующий медведь, который живет с девицей! Это что-то новенькое. Ха! Недаром я подумал, что очень странно – найти такую добычу так близко к дворцу. Отозвать собак! Я хочу иметь этого танцующего медведя у себя в зверинце: он может развлекать нас во время наших пиров». Один из всадников коротко протрубил три раза, и собаки послушно развернулись и потрусили к своим хозяевам.

В этот момент, тяжело дыша, к ним подбежала Малида. Она чуть успокоилась, увидев, что охотники опустили оружие. Но вот она заметила вышитую золотом одежду ведущего охотника, его грубо отесанное красное лицо, и холодный ужас сковал ее сердце. Она узнала короля Морских Ворот – человека, которого все боялись из-за его непредсказуемого и буйного нрава. Король снова бросил взгляд на Тиллу, он заметил ее сверкающие темные глаза и правильные черты лица, раскрасневшегося от бега. Ее блестящие каштановые волосы выскользнули из золотой сетки и рассыпались волнами по плечам. Он приосанился, повесил лук за спину и, уперев руки в бока, сказал: «Я полагаю, ты тоже хорошая танцовщица?» Затем повернулся к мужчинам, столпившимся за ним: «Епископ бубнил мне сегодня утром, что я снова должен жениться и произвести наследника. Что ж, мне нравится эта девица, и я намерен взять ее в жены! Немедленно привести сюда лошадь с женским седлом и доставить девицу в замок!»

«Нет!» вскрикнула Тилла, отшатнувшись от короля. «Что?!» – взревел тот и вздыбил коня так, что казалось, он растопчет девушку.

Малида схватила Тиллу за руку и упала на колени, увлекая за собой и внучку. «Ваше Величество! – воскликнула она, – Простите бедную необразованную девушку, она не понимает, кто вы такой и не знает что говорит. Ее отец всего лишь простой купец, она не привыкла быть в обществе своего короля и его высочайших лордов».

«Хм! Так-то лучше!» – буркнул король.

«Ваше Величество, вы же не имеете в виду жениться на дочери обыкновенного купца!» – воскликнул один из мужчин в охотничьей кавалькаде.

Он был одет почти так же великолепно, как и король, и выглядел почти так же спесиво. В сердце Малиды затеплилась надежда. Но король высокомерно осадил говорившего: «Я думаю, Арго, на этот раз ты хотел бы выдать за меня одну из твоих дочерей. Всем известно, что у тебя их слишком много». Арго побледнел, но придержал язык, в то время как другие охотники подобострастно расхохотались королевской шутке. «Да, мне надоели все эти бледные, слащавые леди, – продолжал король, – трех из них мне было вполне достаточно. Я сказал, что хочу жениться на этой, и я женюсь на ней! Привести лошадь и доставить ее в замок!»

Тилла попыталась что-то сказать, но бабушка дернула ее за руку и прошептала: «Молчи! Иначе ты нас всех погубишь!» Тилла опустила глаза, кусая губы.

«Ваше Величество, разрешите вашей покорной слуге сказать слово», – обратилась Малида дрожащим голосом.

«Говори, дама».

«Если бы мы могли вернуться домой на несколько дней, мы бы приготовили наряды и украшения, чтобы моя внучка выглядела достойной великой чести вступить в замок как ваша невеста».

Король задумался на мгновение. В словах старой женщины был толк. Раз уж он выбрал себе новую невесту, то пусть она выглядит достаточно великолепно, чтобы все мужчины в его королевстве позеленели от зависти. К тому же, он направлялся к замку в своем охотничьем угодье, когда натолкнулся на Треуха. Король любил охоту, и больше всего его увлекала охота на диких кабанов. Вблизи города не было крупной дичи, так как в этих местах ее давно истребили. Но в его охотничьем угодье, примерно день езды на восток, кабаны водились в изобилии. Сейчас как раз был самый сезон для этой охоты, да и погода была прекрасная и прохладная. Упустить такое удовольствие было бы досадно.

Из своего опыта с предыдущими свадьбами король знал, что требуется несколько дней, чтобы сообщить вассалам, пригласить их всех на свадьбу и подготовить роскошный свадебный пир, подобающий королю. Да, пожалуй, был смысл продолжить охоту и дать девушке и ее семье несколько дней для подготовки к свадьбе.

Он объявил: «Слова старой дамы разумны. Пусть она вернется домой и приготовит все эти платья и безделушки. Мы отправляемся в охотничий замок». Но тут он вспомнил решительное выражение лица девушки, когда она бросилась наперерез его лошади, и отвращение, мелькнувшее в ее глазах, когда он объявил, что хочет на ней жениться. Его лохматые брови насупились. «Ты, ты и ты – взять девицу в замок, – приказал он, указывая на троих из своей свиты, – она должна быть там неотлучно до моего возвращения. Мажордому – подготовить пир и пригласить лордов тех же владений, которые были на последней свадьбе. Дать им знать, что я не желаю никаких их обычных подарков, всех этих зеркал и рулонов парчи. Пусть несут только золото. Я вернусь через пять дней, и если все не будет готово, то вам всем не поздоровится! Да, а медведя взять в зверинец – он будет танцевать на свадьбе, если девица сказала нам правду!»

После этих слов король развернулся и ускакал в лес, сопровождаемый своими собаками и охотничьей свитой. Три человека остались. Один направился в замок за лошадью для Тиллы, два других остались сторожить Тиллу, Малиду и медведя.

Как только король со своими лордами исчез за деревьями, Тилла с плачем рухнула на колени бабушки. «Я не хочу! Я не хочу выходить замуж за этого ужасного человека, хоть он и король!» – рыдала она.

«Тилла, послушай меня, поспешно прошептала бабушка, – мы что-нибудь придумаем, у нас есть целых пять дней. Я обещаю тебе, мы что-нибудь придумаем! Но ты должна перестать плакать и притвориться, что ты рада, что тебя выбрали. Чем меньше поводов мы дадим им всем для подозрений, тем меньше они будут тебя охранять. Мы что-нибудь придумаем!» Малида старалась говорить уверенно, но она сама была в ужасе. Она тоже не хотела, чтобы внучка стала королевой Морских Ворот. Во-первых, Тилла была слишком молода, чтобы выходить замуж. Но что было еще важнее – Малида знала, что у всех трех предыдущих жен короля была несчастная судьба. Он аннулировал первую женитьбу и сослал королеву в далекий монастырь доживать свои дни в покаянии и позоре, потому что в течение трех лет она не родила ему наследника. Но все же эта судьба была намного лучше, чем та, что постигла двух следующих королев. Вторая королева скончалась вскоре после свадьбы. В Морских Воротах ходили слухи, что она умерла от горя, потому что любила другого человека и была с ним обручена, но король ее забрал себе. Третья королева была заколота в своей кровати, когда король обвинил ее брата в заговоре. Наихудшим из всего было то, что Тилла мгновенно прониклась отвращением к этому человеку.

К тому времени, когда из замка вернулся стражник с верховой лошадью для Тиллы, она перестала рыдать, сполоснула лицо речной водой и изобразила какое-то подобие улыбки.

Малида, дрожа, смотрела вслед внучке, удалявшейся на лошади с двумя вооруженными стражниками по сторонам, и Треуху, поспешавшим за лошадьми. Третий человек, оставленный королем, помог Малиде переправить лодку через реку.

Тилла всеми силами пыталась выглядеть радостной, когда въезжала в королевский двор через тяжелые ворота, окованные железом и ощетинившиеся огромными шипами. Замок выглядел мрачным и суровым, хотя внутренний двор, выложенный отесанными каменными плитами, был украшен множеством флагов и знамен. Слуги и пажи глазели на нее с любопытством, когда она проходила через огромный, гулкий рыцарский зал и затем через бесконечный лабиринт коридоров, узких винтовых лестниц и комнат. Наконец стражники привели ее в анфилады комнат, которые должны были стать ее жильем. Они разожгли огонь в каминах и указали ей на шелковый шнур с кистью, потянув который, она могла вызывать слуг. Они поклонились и оставили девушку одну. Но она слышала их шаги взад и вперед за ее дверью. Тилла ушла в самую дальнюю комнату и бросилась на покрывало кровати под балдахином. Вышитый золотом бархат пахнул смесью духов и едкой лежалой пыли. Тилла вспомнила все, что слышала о короле. Ей пришло в голову, что последняя королева, возможно, была убита в этой самой кровати. В ужасе она вскочила и выбежала в другую комнату. Здесь она упала, рыдая, на сидение у окна.

Через некоторое время Тилла услышала стук в дверь. Она вскочила и поспешно вытерла слезы. Дверь отворилась, и она увидела своего отца и бабушку. Оба были одеты в свои лучшие наряды и, несмотря на бледность, изображали на лицах радость. Их сопровождали две женщины и осанистый мужчина. Казалось, этот мужчина просто излучал важность и величие. На его груди висела тяжелая золотая цепь с золотым ключом, придававшим ему значительность.

«Дочь моя, я уверен, что ты молилась и благодарила Бога за ниспосланную тебе удачу!» – воскликнул Марен. Тилла покорно кивнула головой. «Мы наняли лучших портних и принесли ткани для твоего свадебного платья». Слуги вошли, неся несколько рулонов дорогих тканей. Малида и две портнихи увели Тиллу в спальню. Они сняли с нее мерку и накидывали то одну ткань, то другую на ее плечи, чтобы видеть, какая из них больше ей подходит.

Тилла, воодушевленная присутствием отца и бабушки, больше не выглядела такой измученной и была в состоянии лучше играть роль застенчивой, но переполненной радостью невесты. Тем временем Марен обратился к человеку с золотым ключом: «Милорд мажордом, я слышал, как укреплен и снабжен замок благодаря Вам и всем Вашим подчиненным. Я не более чем скромный купец и никогда не бывал в таком великолепном замке, мне было бы крайне любопытно осмотреть замок и все его окружение». Мажордом был польщен комплиментами, и ему захотелось произвести впечатление на этого простого человека величественностью владений, которые были ему вверены. Он согласился показать Марену замок и его окружение.

Замок находился на каменистом острове посредине реки. Перед замком был парадный сад с фонтанами, солнечными часами и зверинцем. Позади находились конюшни, амбары, сеновалы и большой двор с тиром для стрельбы из лука, где король и его лорды оттачивали свое охотничье и военное мастерство. Подальше от дворца на том же острове располагался огород и фруктовый сад. Весь остров был обнесен высокой каменной стеной, так что в действительности это была большая крепость. В стене было двое ворот. Большие ворота вели к разводному мосту, соединявшему остров с остальной частью города. Меньшие ворота тоже вели к разводному мосту, который соединял остров с восточным берегом. Марен восхищался замком и садами. Его особенно заинтересовали укрепления. Он засыпал мажордома вопросами о том, как охраняется крепость от всех видов нападений, начиная от военных атак и кончая воровством фруктов из сада. Мажордома забавляли вопросы наивного простолюдина, и он был рад продемонстрировать свои познания в обороне.

Наконец они вернулись в палаты Тиллы. В то время, как Малида вела долгие разговоры с портнихами насчет швов и вышивок, Марен тихо переговаривался с дочерью. После того как они ушли, слуги принесли Тилле изысканную еду. Она смогла немного поесть. Затем она взобралась на подоконник, открыла узкое окно и долго вглядывалась в сад под окном, все еще видимый в густеющих сумерках. Она также начала внимательно следить за тем, что происходит за дверью ее передней комнаты, особенно за временем смены караула.

На следующее утро Марен и Малида вместе с портнихами опять пришли во дворец и снова были встречены мажордомом. Портнихи уже скроили и сметали платье и хотели его примерить. Пока они суетились вокруг Тиллы перед большим полированным серебряным зеркалом, Марен говорил с мажордомом. «Милорд, я очень признателен Вам за то, что вчера Вы показали мне замок и его окружение. Но моя теща отругала меня за то, что я не взял ее с собой. Ей, конечно, тоже любопытно все увидеть. Было бы в Вашей власти разрешить мне показать ей замок и его окружение? Или, может быть, на это нужно специальное разрешение короля?» Мажордом был уязвлен его вопросом. Ему хотелось продемонстрировать Марену и Малиде свою власть принимать такие решения. Очень высокомерно он дал им разрешение.

Марен и Малида старательно исследовали замок и его окружение. Стражники и пажи забавлялись, глядя, как эти двое простаков суются то туда, то сюда и с одинаковым вниманием интересуются не только роскошно украшенным залом для пиров, часовней с витражами и королевским садом, но и такими скромными вещами, как кухня, конюшни и фруктовый сад.

Марен и Малида также навестили Треуха в зверинце. Бедный медведь лежал пластом на полу тесной клетки. Весь предыдущий день он рычал и тряс решетку, но сейчас он был слишком усталым и подавленным, чтобы протестовать. Марен и Малида погладили его через решетку и даже уговорили поесть овсянки из миски в его клетке.

На третий день Малида пришла в замок одна. Малида объяснила мажордому, что портнихи сидят за шитьем и вышиванием, а Марен занят продажей части своих складов и лавок, чтобы купить подходящие драгоценности и обеспечить дочери приданое. Малида принесла для Тиллы лютню и целый мешок всякой всячины. Бабушка и внучка долго о чем-то тихонько говорили.

Когда наступили сумерки, Тилла дернула шнур с кисточкой и попросила слуг принести ужин и хорошее вино для нее и бабушки. Она выглядела счастливой. Она даже пригласила трех стоящих у ее дверей стражников зайти и присоединиться к тосту. Стражников соблазнил аромат жареного мяса и перспектива отведать наилучшего королевского вина. Они вошли, хорошенько выпили и отведали баранины. Затем Тилла достала свою лютню и сыграла пару веселых мелодий. «Да, я вспомнила... – сказала бабушка. – Не говорил ли король, что Треух должен танцевать на свадьбе? Нам бы нужно привести его сюда и немного попрактиковаться». Один из стражников отвел Малиду к зверинцу и отпер клетку медведя. Треух радостно приветствовал ее и последовал за ней в палаты Тиллы. Тилла скормила медведю целое блюдо жареных куропаток. Затем она взяла лютню и опять заиграла танцевальную мелодию. Медведь встал на задние лапы и начал танцевать. Стражники, покатываясь со смеху, наливали себе дорогие вина и накладывали закуску на свои деревянные блюда.

Пирушка продолжалась допоздна, но наконец стихла музыка лютни и умолк смех. Позже паж рассказал, что он видел двух слуг, которые спешно шли по замку, поддерживая с двух сторон коренастого мужчину. Один из стражников Тиллы, видимо, переел и ему стало плохо. Этот здоровенный солдат что-то нечленораздельно рычал, запутываясь в своем длинном плаще, тряс головой, пытаясь освободиться от шляпы, сползшей ему на лицо. Ему было так плохо, что он был готов ползти на четвереньках. Слуги подпирали его с огромным трудом. Они протащили его мимо кухни и, схватив по пути фонарь, вытолкнули на задний двор. Очевидно, они тянули его к нужникам за конюшнями, чтобы он мог облегчиться.

Вот это и смог только рассмотреть сонный паж. Но если бы он последовал за этой троицей далее, он бы увидел, что, как только они вышли на задний двор, стало происходить нечто странное. Слуги закрыли створки фонаря. В темноте они позволили здоровенному стражнику упасть на все четыре, стянули с него шляпу, сапоги и плащ, и это оказался совсем не мужчина, а медведь – Треух! Слуги, конечно, оказались переодетыми Малидой и Тиллой. Они отрезали свои длинные волосы и переоделись в мужскую одежду, которую Малида принесла с собой. А что насчет настоящих стражников? Они крепко спали с заткнутыми ртами и связанные по рукам и ногам в одной из комнат Тиллы. Малида сдобрила вино и мясо сильным снотворным зельем, которое заварила из известной ей одной смеси трав и маковых головок.

Малида подбежала к сеновалу. Вытащив горящую свечу из фонаря, она подожгла сено в нескольких местах. Затем в темноте все трое поспешили во фруктовый сад на дальнем конце острова. Малида три раза ухнула совой и после паузы ухнула еще три раза. Они услышали ответное уханье с другой стороны стены. Малида и Тилла побежали к сараю, где садовники хранили свой садовый инструмент. Они вытащили лестницу, которой пользовались для работы с верхними ветками яблонь. Лестница была достаточно высокой, чтобы добраться почти до верха каменной стены. Тилла забралась наверх и сбросила веревку вниз по другую сторону стены. Марен ждал их там с гребной лодкой, прижимаясь к узкой полоске песка. К этой веревке он привязал веревочную лестницу, и Тилла втянула ее наверх. Малида и Треух тоже вскарабкались на стену, и все трое начали спускаться вниз. Треух почти застрял, так как он не мог сообразить, как спуститься вниз по веревочной лестнице. В конце концов, Тилле и Малиде пришлось просто спихнуть его вниз. К счастью, его падение смягчил влажный песок и его собственный густой мех, так что он отделался небольшими ушибами.

Наконец-то все они оказались на другой стороне стены. Марен и Треух взялись за весла и вскоре они были на середине реки.

А между тем в замке поднялась суматоха. Начался пожар на сеновале, и вскоре он был весь охвачен пламенем. Забили колокола тревоги. Стражники и слуги метались по двору, пытаясь потушить быстро распространявшийся пожар, и выводили испуганных лошадей из ближних конюшен. К моменту, когда смена караула прибыла к дверям покоев Тиллы и обнаружила ее исчезновение, беглецы плыли уже несколько часов.

Они гребли по очереди всю ночь. Руки и плечи Тиллы нестерпимо болели, глаза заливало потом. Малиде пришлось перебинтовать им всем руки, потому что их ладони покрылись лопнувшими кровавыми мозолями. Даже Треух жалобно постанывал и лизал свои усталые лапы. Но они продолжали продвигаться против течения. В полночь они все еще были недалеко от города. Тилла слышала мощный колокол городских часов главного собора и ответный перезвон остальных церквей. Потом много-много раз звучал в ее ушах этот прощальный, разливавшийся над водой звон, голос ее города. Но в тот момент, когда это в действительности происходило, не было времени остановиться или просто осознать, что они бежали из своего дома, к которому, возможно, никогда не вернутся. Она и Малида были слишком заняты греблей, давая возможность отдохнуть Марену и Треуху.

Как только небо посветлело так, что они могли рассмотреть берега реки, они нашли густые заросли ольхи, склонявшейся до самой воды, и спрятали там лодку. Выбравшись, качаясь от усталости, они просто свалились на землю под прикрытием кустов. Скрываясь, они провели там весь день, а с наступлением ночи опять забрались в лодку. Грести стало еще тяжелее: нестерпимо болели их натруженные мышцы, и к тому же они были голодны. Марен приготовил запас сушеных фруктов и копченого мяса, но они должны были тратить их предельно экономно, так как этой еды должно было хватить на многие дни.

Вот так, много дней подряд, они поднимались вверх по реке: скрывались и отдыхали днем, а гребли по ночам. Тилла потеряла счет времени. Иногда ей казалось, что она живет один и тот же день по несколько раз, снова и снова. Разница была только в погоде – то солнечная, то дождливая, то ветреная, то спокойная, но день за днем становилось холоднее. Несмотря на все неудобства, Тилла ощущала огромное облегчение – она была на свободе, рядом с отцом и бабушкой. Ворох листьев на мокрой земле и тяжелый кожаный плащ, подбитый мехом, были для нее стократ мягче и уютнее, чем вышитый золотом бархат на кровати убитой королевы.

Наконец беглецы уверились, что они находятся далеко вне границ королевства Морских Ворот. Теперь им не надо было скрываться и они могли свободно двигаться в открытую днем. Так они миновали несколько деревень и добрались до большого города. Марен, готовясь к побегу, прихватил с собой в лодку значительную часть своего состояния. Теперь он взял несколько золотых монет и отправился в город, оставив остальных охранять лодку. Он вернулся назад с еще теплым, только что испеченным хлебом и новой одеждой для себя, Тиллы и Малиды. Он также купил лютню и маленькие серебряные бубенчики. Марен и Малида решили, что они продолжат свой путь как менестрели. Для предосторожности было решено, что Малида и Тилла и впредь будут носить мужскую одежду. Они приняли новые имена: Малида стала Махет, Марен – Мантер, а Тилла – Терн. Они даже дали новое имя Треуху и назвали его «Бубенец». Это для него Марен купил серебряные бубенчики, которые и привесил ему на ошейник.

Идея стать менестрелями оказалась удачной. Они дали свое первое представление тем же вечером в местной таверне, и оно прошло с большим успехом. Марен ходил по морям, когда в молодости был матросом на торговых судах. Он побывал в дальних странах и знал множество захватывающих историй. Малида была хорошей сказительницей волшебных сказок о животных, она также знала много старинных песен и баллад. Тилла играла на лютне. А Треух, конечно, танцевал.

Эта новая труппа менестрелей избегала выступлений перед знатью из замков и богатых домов, боясь, что эти люди могут быть связанными с королевским двором в Морских Воротах. Но они нашли многочисленных и доброжелательных зрителей в деревнях и тавернах. Очень скоро они стали зарабатывать достаточно денег, так что им не надо было разменивать золотые монеты, припасенные Мареном. Они смогли купить пару лошадей, и у них появилась крытая повозка, совсем как у цыган. Хотя в самые холодные и дождливые ночи они останавливались на постоялых дворах и у гостеприимных поселян, повозка стала их домом.

Поначалу Тилла смотрела со страхом на любой новый город и любую новую толпу людей. Ночами ее преследовали кошмарные сны, наполненные гнавшимися за ней сворами псов, видениями гневного лица короля, запахом пыльного воздуха спальни умершей королевы. Она просыпалась от ужаса. Но со временем новые впечатления и заботы, связанные с их кочевой жизнью, вытеснили страх перед королем и его местью. Воспоминания о прежней жизни в большом, богатом доме, о знакомых улицах, заполненных свежим морским дыханием, – все это осталось так далеко позади в пространстве и во времени, что она дивилась иногда, не было ли все это лишь игрой ее воображения. Только эта вот ее новая жизнь – Терн, играющий на лютне, – была неизменной, так же, как и ее окружение – отец, бабушка и медведь, и еще – неторопливый ритм перестука копыт, их бесконечное движение. И неизменно расстилалась перед ними дорога, то как поток грязи, то пыльная, то укрытая сверкающим снегом, ведущая мимо раздольных полей, теснящихся городских домов или сквозь темные леса, вечно бегущая, бегущая, бегущая вперед, в неизвестность.

6. Медвежье Логово

Однажды Малида, Тилла, Марен и медведь шли по городу и, по пути к рыночной площади, обогнали группу людей. Селяне по виду, одетые в серые и коричневые одежды из грубой домотканой ткани, те тоже шли к рыночной площади. Они несли за спинами большие плетеные корзины на широких лямках, наполненные товарами. Один из них, высокий, широкоплечий мужчина, приостановился и уставился на медведя, который трусил, позванивая звонкими бубенцами на нарядном ошейнике. «Треух!» – крикнул он. Медведь, услышав свое старое имя, повернул голову. Сердце Тиллы подскочило к горлу, как у человека, падающего в пропасть. Этот незнакомец распознал их и знал о них как о беглецах из Морских Ворот! Она попыталась ускорить свой шаг и тянула медведя за ошейник изо всех сил. «Подождите! Подождите! Треух!» – кричал крестьянин, проталкиваясь за ней. Марен решительно выступил вперед: «Незнакомец, почему ты преследуешь моего сына? И среди нас нет никого по имени Треух». Между тем, вокруг них стала собираться толпа.

Видно было, что крестьянин был готов к горячему спору, но вдруг его манера резко изменилась. «Простите меня за мою опрометчивость, но я умоляю Вас выслушать меня. Это касается моего сына!» Марен быстро сообразил, что будет гораздо лучше выслушать этого незнакомца где-нибудь в уединенном месте, чем вступать с ним в словесную перепалку здесь, среди толпы. Он попросил Тиллу и Малиду вернуться назад к повозке и увести с собой медведя, а сам спустился с незнакомцем в укромное место под каменным мостом. Там-то незнакомец и рассказал ему удивительную историю о потерянном медвежонке с порванным ухом и о своем сыне, Тростничке, который должен проводить большую часть года в горах и учиться, как жить медведем. «Вы утверждаете, что это не Треух, но его ухо точно так же порвано пополам, как было и у того медвежонка, когда Тростничок продал его цыганам. Я уверен, что это и есть тот самый, но теперь выросший, медвежонок. Я надеюсь, что если мы вернем его матери, то она отпустит моего сына!» Марен внимательно слушал, все еще не зная, что предпринять. Селянин продолжал: «Цыгане сказали мне, что они продали Треуха семье, которая спасается от своего короля. Если это вы, вы можете жить с нами в нашей деревне в горах. Там вы будете в безопасности. Я вас очень прошу, умоляю прийти с нами в нашу деревню. Я чувствую всем своим сердцем, что так мы освободим моего сына!»

«Я должен поговорить со своей семьей», – осторожно ответил Марен.

«Я буду на рыночной площади, на углу у колодца. Я прошу Вашего снисхождения, не оставьте без ответа мою мольбу, ведь и у Вас есть сын», – сказал крестьянин.

Марен пришел к повозке, где Тилла и Малида ждали его с нетерпением. Он рассказал им всю эту странную историю о мальчике, продавшем медвежонка с порванным ухом и теперь вынужденном жить с медведицей в лесу. «Ну что ж, видно, пришло время для Треуха вернуться туда, откуда он родом, – сказала Малида после некоторого раздумья. – И пришло время для нас поискать новое место для жилья. Тилла не сможет вечно представляться парнем. А я становлюсь слишком старой, чтобы трястись в повозке. Мне кажется, мы должны рискнуть и довериться этому незнакомцу». Тилла молча слушала, чувствуя печаль и тревогу. Она не могла представить новый дом, расположенный где-то в лесу, жизнь среди посторонних людей, которых она только и видела по дороге на ярмарку. А Треух не был для нее просто домашним животным, он был членом ее семьи, как будто бы братом. Но все же она доверяла мудрости своей бабушки.

Когда к вечеру поселяне отправились к Медвежьему Логову, семья менестрелей ушла с ними. На рассвете следующего дня Тилла, Марен и Треух последовали за Сандаром в горы. Целый день они поднимались выше и выше, туда, где Тростничок жил с медведицей. Почти всю дорогу Сандар шел впереди как проводник, но по мере приближения к предполагаемому месту берлоги медведицы было видно, что Треух узнавал эти места. Он более не следовал за людьми, а шел впереди. Время от времени он останавливался и обнюхивал стволы. Тилла заметила следы когтей на коре деревьев – это медведица помечала свою территорию.

К сумеркам они разыскали берлогу. Это была большая песчаная яма, на склоне горы, которая уходила под корни огромной ели. Чуть в стороне, у ручья, был лагерь Тростничка: навес, покрытый еловыми ветвями, углубление для костра, выложенное камнями, и кладка дров.

Тростничок и медведица отсутствовали, и вся компания расположилась в ожидании у костровой ямы. Но вот их окутала темнота, и они разожгли костер, чтобы согреться, отогнать роившихся комаров и заранее предупредить Тростничка о своем присутствии.

Тилла, изможденная долгим восхождением в горы, заснула, приткнувшись к теплому брюху Треуха. Она проснулась от странного ощущения, как будто кто-то звал ее издалека. Она села, испугано оглядываясь. Костер догорел, и только светили, потрескивая, угли. Марен и Сандар дремали рядом. А Треух был настороже и высоко поднял голову. Он сел совсем прямо и весь превратился в слух. И вот Тилла услышала это – отдаленную песню флейты, которая бежала, как серебряная струя небольшого ручья, сверкающая в отблеске отраженного лунного света. Музыка звучала громче, ее источник постепенно приближался. Тилла слушала, и все ее страхи куда-то отступили, ее пальцы стали тихонько шевелиться, как бы перебирая струны лютни, отвечая созвучными аккордами. И вдруг флейта неожиданно замолкла – возможно, медведица и юноша учуяли запах дыма костра. Марен и Сандар поднялись. На время тишина повисла над ними, и только настойчиво зудели комары, которые облаком вились над ними. Но вот Тилла услыхала мягкую, тяжелую поступь приближавшейся медведицы и торопливую поступь человека.

Наконец за деревьями показался огромный силуэт медведицы. Треух вскочил и игриво бросился к матери, как совсем маленький медвежонок. Когда медведица увидела почти взрослого медведя у своей берлоги, она угрожающе встала на задние лапы и зарычала. Но когда ноздри ее черного носа уловили его запах, она опустилась на четыре лапы и позволила ему приблизиться. Она всего его старательно обнюхала, в то время как он кротко распластался перед ней. Потом тщательно вылизала его нос, глаза и уши. Мягко урча, она двинулась к своей берлоге. Хотя Треух совсем вырос, он последовал за ней послушно, как будто он все еще был мохнатым малышом.

Тилла наблюдала за двумя медведями, почти не смея дохнуть. Когда медведица и следовавший за ней Треух скрылись в берлоге, Тилла заметила фигуру юноши, осторожно выступившего из-за деревьев. Он был приблизительно такого же возраста, как и она, высокий, со спутанной копной волос. «Тростничок! Сынок!» – вскрикнул Сандар, стоявший рядом с ней. И в следующий момент отец и сын сжимали друг друга в объятиях. Так, обнявшись, они простояли долго-долго. Наконец Сандар повернулся к Тилле и Марену. «Сынок, – сказал он, – мы в неоплатном долгу перед Мантером и Терном. Треух принадлежал им, и они согласились привести его сюда и отпустили его ради тебя». Сандар и Тростничок низко поклонились. Тростничок все еще выпрямлялся после своего поклона, глядя на Тиллу с изумлением, любопытством и благодарностью, а она уже успела при лунном свете рассмотреть его яркие голубые глаза. Тилла надеялась, что при лунном свете невозможно было заметить, как краска смущения залила ее лицо, когда глаза их встретились.

…Когда Сандар, Тростничок и двое менестрелей появились в Медвежьем Логове, вся деревня высыпала поприветствовать их. Три дня подряд в деревне стоял пир горой. Иногда во время всего этого шумного веселья чувство глубокой грусти вдруг охватывало Тиллу. Она тосковала о Треухе. Но Тростничок рассказал ей о весеннем и осеннем пирах, когда поселяне и медведи собирались вместе, так что она как-то успокоилась, в надежде на то, что ей удастся видеть Треуха хотя бы два раза в году.

Марен, Малида и Тилла решили принять приглашение всей деревни. Они остались жить там. Со временем они прониклись полным доверием к своим новым друзьям и соседям, раскрыли им свои настоящие имена и свое происхождение и рассказали им о том, как они спаслись бегством от короля.

Тилла и Тростничок очень подружились. Как же интересно им было друг с другом! Большую часть времени они проводили вместе, то помогая своим семьям по хозяйству, то беседуя о своих приключениях, а то – играя на своих инструментах или танцуя вокруг вечерних костров вместе со всей молодежью Медвежьего Логова. Тростничок очень удивился, узнав, что Тилла умеет читать. Ведь никто в деревне не имел доступа к грамоте. Он попросил, чтобы она научила его этой премудрости. Они сидели под тенистыми деревьями, и палец юноши сперва неловко и медленно, а потом все легче и быстрее, следовал по строчкам книги за пальцем его терпеливой учительницы. А Тростничок учил Тиллу читать лес – так, как когда-то учила его медведица.

Стоит ли удивляться, что они крепко полюбили друг друга?

Их семьи были счастливы благословить их, когда они объявили, что хотят пожениться. Тилла и Тростничок отпраздновали свою свадьбу в полнолуние после первого заморозка. Все жители деревни и все медведи пришли на этот пир. Сиан, учитель игры на флейте, был там тоже. Как прекрасно вместе играли на своих инструментах Тростничок и Тилла! А Треух все плясал, плясал, да отплясывал.

Евгений Любин – родился в Ленинграде, с 1978 года живет в Нью-Джерси. Автор десяти книг прозы и поэзии на русском (три последние изданы в Санкт-Петербурге) и двух книг на английском языке (изданы в США), многочисленных публикаций в газетах и журналах России, США, Венгрии, Израиля, Германии и Франции. С 1999 года печатается в альманахах и журналах России («Континент», «Нева», «Север», «День и ночь», «Северная Аврора», «Новосибирск»). Иностранный член Союза писателей Санкт-Петербурга, председатель Клуба русских писателей Нью-Йорка.

Русский детектив

(Литературный сценарий)

Участники:

П е р в ы й – офицер ГРУ большого ранга.

В т о р о й – офицер ГРУ, рангом пониже.

Сотрудники секретного института:

Н а т а Ш а р о в а – старая дева тридцати двух лет.

Л я л я К о р и н а – красивая брюнетка двадцати пяти лет.

В и л е н К о з л о в – высокий, юркий, двадцати лет.

В а г н е р Н и к о л а й Н и к о л а е в и ч – главный геолог, низкорослый, обрюзгший, пятидесяти пяти лет.

Г л у х о в, по прозвищу «Скафандр» – начальник отдела кадров, с квадратным черепом, совершенно лысый, пятидесяти лет.

Б е л о б р ы с ы й – без имени, стройный привлекательный блондин сорока лет.

Э к с п е р т пожарной охраны – мужчина тридцати лет.

М у ж ч и н а без лица.

В а х т е р – неопределенного возраста.

Место действия – Москва и Прибалтика, начало 70-х.

Москва. Поздний вечер.

Комната просторная, служебная. Длинный стол буквой «Т». Здесь бывают небольшие заседания. Сейчас в комнате два человека. Оба в гражданском, но по выправке и одинаковости костюмов, белых рубашек, серых галстуков видно, что оба служат. Их возраст и осанистость позволяют судить об их значительных должностях.

П е р в ы й – лет пятидесяти, главный. С лицом значительным и грубым, мужиковат, медлителен, основателен.

В т о р о й – лет сорока, глаза живые, подвижен, еле дожидается, пока П е р в ы й кончит говорить, сразу вставляет свои замечания.

Разговор продолжается.

П е р в ы й. Только что звонил Гаврилов. Примерно половина аэродромов и большинство ракетных установок нанесены правильно. Вот посмотри сюда. (Склоняются над газетой.) Объекты показаны схематично, но достаточно точно. Эти газеты знают, что делать. Перед самым началом переговоров.

В т о р о й. Хотят показать, что мы их здорово обогнали, и оправдать свою гонку.

П е р в ы й. Цели их ясны. Нас интересует, как попали к ним эти данные. Завтра, не позднее шестнадцати тридцати я буду докладывать в Комитете. Просто доложить нельзя. В шестнадцать ноль-ноль я должен знать, откуда могла произойти утечка информации. Большего сейчас я от тебя не требую, но слишком это серьезно, чтобы тянуть.

В т о р о й. Эта информация могла уйти только из центра, местная разведка такого огромного района невозможна.

П е р в ы й. Значит, стратегические планы?

В т о р о й (молчит, но видно, что готов сказать «да»).

П е р в ы й. Не торопись. Я это исключаю. (После паузы.) Пока...

В т о р о й. Тогда другой источник информации, но концентрированный. (Задумывается.) Не представляю.

П е р в ы й. Иди, докладывать будешь через каждые два часа.

Вестибюль закрытого военного института в Прибалтике, город Н-ск. Просторно. Слева и справа гардероб. Перемешаны гражданские и военные плащи и легкие пальто. Посередине проходная. За проходной секретная часть, где выдают железные тубусы с чертежами и чемоданы. За окном яркое солнце, пробивающаяся зелень. На окнах решетки. Возле секретной части заплаканная девица, ее успокаивает парень. С улицы входит девушка с чемоданчиком. В камере хранения сдает чемодан, идет к проходной. На часах над вахтером 8.35.

В а х т е р. Уже пять минут. Пропуск задерживаю.

К о р и н а (устало). Я из командировки, только что приехала.

В а х т е р. Командировочку покажите.

К о р и н а роется в сумочке, достает командировку и паспорт.

В а х т е р. Проходите. (Отдает пропуск.)

К о р и н а (подходит к секретке). Вилен, здравствуй. Наточка, что случилось?

Ш а р о в а всхлипывает, машет рукой.

К о з л о в. Печать потеряла, боится идти в отдел.

К о р и н а. Как же это ты, Натка? Что теперь делать?

К о з л о в. Ты пока секреты не бери, подождем до вечера, может быть, что придумаем. (Обнимает Н а т у за плечи.) Ну брось, брось. Все обойдется. Посмотри, какая погода – первый летний день. Я в плаще по привычке, чуть не испекся.

Ш а р о в а, размазывая платком тушь по лицу, продолжает всхлипывать.

К о з л о в. Ты посмотри на меня – хулиган и алкоголик – из милиции сообщение пришло. Представляешь, какой цирк будет, а я – ничего.

К о р и н а. Что еще случилось, Вилен, тебя же уволят? Ведь у нас такие штучки не проходят.

К о з л о в (неестественно улыбаясь). Проходят, не первый раз. А уволят, так уволят. Сам уйду.

В а х т е р. Долго вы тут трезвонить будете, что ли? (Ворчит про себя, поминает интеллигенцию.)

К о р и н а получает секреты, у В и л е н а тубус и чемоданчик уже в руках. Все трое медленно уходят, слышен голос В и л е н а.

Комната учреждения.

Яркое солнце в окошко, наискосок. Окно зарешечено. На окне два-три горшка с цветами, пузатый графин с водой. У окна, боком к нему, так, чтобы свет падал под левую руку, сидит толстый лысый мужчина с неуверенным взглядом и обвислыми щеками. Рядом три железных тубуса, чемоданчик. На столе кипа карт и чертежей, все аккуратно сложено для проверки. За другими столами К о з л о в и Л я л я К о р и н а вынимают чертежи и бумаги из тубусов и чемоданов, срывают печати. Тревожно поглядывают на Ш а р о в у и В а г н е р а.

В а г н е р. Не хватает карт Козлова и Шаровой. У вас последние квадраты. Прошу поторопиться. У меня материалы только до конца дня, а изменений Лариса Григорьевна привезла много.

К о з л о в. И как Вам столько материалов сразу дали? Не разрешается ведь это.

В а г н е р (испуганно повернувшись). Прошу заниматься своими делами. Карты готовьте, карты.

К о з л о в. Николай Николаевич, к обеду будут готовы.

В а г н е р. Не позже. За это время я разберусь с Кориной. (Не поворачивая головы.) Как ваши дела, Лариса Петровна?

К о р и н а (подходит к столу В а г н е р а. Говорит сухо, не очень любезно). На всех восьми объектах земляные работы закончены. Грунты правильные. Изыскания подтвердились. Очевидно, в квадратах 38к и 40к были заложены короткие шурфы.

В а г н е р (стараясь быть любезным). Как вы устраивались с жильем? На объектах или в соседних городках?

К о р и н а. Опять в гостиницах.

В а г н е р. За вами заезжали или сами добирались?

К о р и н а. Заезжали, вы же знаете, что там автобусы не ходят. (Помедлив.) Еще раз прошу вас, Николай Николаевич, не посылать меня каждый месяц в командировки.

В а г н е р. Это наша работа, Лариса Григорьевна, вы же геолог. Почти весь отдел по полгода в поле.

К о р и н а. Но у меня семья. Раньше я никогда не отказывалась.

В а г н е р. Я с этим считаюсь.

К о р и н а резко поворачивается, отходит к своему столу.

В а г н е р. Подготовьте мне быстро изменения и данные анализов.

Звонит местный телефон на столе у В а г н е р а. Он снимает трубку, слушает.

В а г н е р (не поворачивая головы). Корину к городскому телефону.

К о р и н а быстро выходит.

К о з л о в. Николай Николаевич, Ляля ведь второй месяц как замуж вышла. Вы бы посочувствовали.

В а г н е р (наливаясь кровью). Помолчите, Козлов, вам сейчас молчать надо. Говорить вы будете после работы, перед всем коллективом.

К о з л о в. При чем тут коллектив, коллектив-то при чем? Все коллектив, да коллектив, разобрались бы сначала.

В а г н е р. Коллектив разберется. А вы работайте, пока работаете.

Входит К о р и н а .

Ш а р о в а (прячась за кульманом). Роман звонил?

К о р и н а (кивает головой). Сердитый. (Улыбается грустно.) А я ему каждый день писала, куда ни приеду – сразу письмо.

Ш а р о в а. Там и почты-то нет.

К о р и н а. Почему, полевая, везде.

Ш а р о в а. Ты бы пораньше домой ушла, напиши увольнительную.

К о р и н а. А ну его, связываться!

Садится за свой стол. В а г н е р звонит по телефону.

В а г н е р. Иван Антонович, доброе утро, Вагнер беспокоит. Разрешите зайти? (Кладет трубку, поднимается грузно и мелкими шажками выходит.)

Открывается дверь. Появляется М у ж ч и н а , лица не видно. Прячась за кульманом, он показывает Ш а р о в о й несколько вещей. Можно понять, что это дефицитные тряпки. Они негромко разговаривают. Подходит К о з л о в . Тихо торгуются. К о з л о в прячет что-то в карман, Ш а р о в а рассматривает, прикладывает и убирает в сумочку купальник. Из-за кульмана видны части яркого лифчика и трусиков. М у ж ч и н а уходит.

Ш а р о в а. Вилен, миленький, что же ты придумаешь для меня? До часу надо карты достать, а то я погибла.

К о з л о в (небрежно прохаживается по комнате). Обманем толстопузого, обязательно обманем.

К о р и н а. Наточка, расскажи все Вагнеру, ей-богу, так будет лучше, а Вилену не до тебя, слышала, что ему готовят после работы?

К о з л о в (развязным тоном). А, плевать мне. Пусть увольняют. «Ты людям все расскажи на собрании». Хрен им. (Напевает.) А как вызвали меня, сник от робости, а из зала мне кричат: «давай подробности!» Так вот, красавицы, подробностей не будет. (Подходит к Ш а р о в о й, обнимает, она отталкивает его. Он ей что-то шепчет.)

Входит В а г н е р тяжело дышит, жарко. Достает из стола стакан, наливает из графина воду. Пьет, ставит графин обратно. Садится за стол.

В а г н е р (говорит, глядя перед собой). На трех старых заложениях поползли грунты. Изделия передислоцировали, но надо ехать, посмотреть, в чем дело.

К о р и н а. Oпять я? Одна только и езжу. Как раз старых мне и не хватало. Кто-то ошибся, а я должна разбираться. Не поеду, не могу больше.

В а г н е р. Ну, хорошо-хорошо, только не шумите. Я сам съезжу.

К о з л о в (ехидно). Сейчас тепло, можно и съездить...

Кабинет первой сцены. На часах 10.00.

П е р в ы й разговаривает по телефону, входит В т о р о й.

П е р в ы й (кладет трубку. Резко). Ни черта непонятно. Не хочется думать, но от «Пеньковcких» полной гарантии никогда нет. (Смотрит на часы.) Ты точен, докладывай.

В т о р о й. Первую версию, как я понял, вы взяли на себя.

П е р в ы й (нетерпеливо). Ну-ну.

В т о р о й. Возможен еще только один источник утечки информации в таком объеме.

П е р в ы й (нетерпеливо). Ну-ну.

В т о р о й. Есть в Н-ске большой военный институт, который разрабатывает и проектирует объекты всего северо-западного района. Институт построен таким образом, что собрать материал по всем объектам и привязать их «по месту» ни одно подразделение, и даже руководство института, не может. Но при Институте есть большой отдел геологов. Они занимаются изысканиями и разведкой площадок. Хотя они участвуют в работе на самой начальной стадии, у них есть карты, планы и привязки всех площадок.

П е р в ы й. А по размерам и расположению площадок даже идиот определит, для чего они предназначены.

В т о р о й. Но и здесь есть неясности. Отдел разбит на партии и на отряды. Каждый работает в одном, сравнительно небольшом районе. Хранение информации исключает возможность ознакомления с чужой работой. Да они почти не встречаются, так как большую часть года проводят в поле.

П е р в ы й. Остается начальник отдела, к которому все стекается.

В т о р о й. И главный геолог, его заместитель.

П е р в ы й. Они-то мне и нужны.

В т о р о й. Вот их дела. В институте сейчас только главный геолог. Начальник уже четвертый месяц в поле, возглавляет одну из изыскательских партий.

П е р в ы й. Тогда мне нужен этот. Все данные свежие.

В т о р о й. Вот он. (Подает папку П е р в о м у.)

П е р в ы й (открывает папку, читает вслух). Вагнер Николай Николаевич, пятьдесят девять лет. (Хмыкает, не поднимая головы.) И узнай, кто еще из геологов остался в институте, и что они делают, когда все в поле.

В т о р о й. Слушаюсь. (Поворачивается, идет к двери.)

П е р в ы й (ему вслед). Не забудь, в тринадцать ноль-ноль.

Комната 2-ой сцены в учреждении.

Все четверо сидят за столами. Ш а р о в а беспокойна, перебирает бумаги, поглядывает на К о з л о в а.

Ш а р о в а. Фу, какая духота, хоть бы окно открыть.

К о з л о в поднимается, подходит к окну.

В а г н е р (с испугом). Нельзя, вы же знаете – окно нельзя. Только фрамугу.

Ш а р о в а. Вилен, открой хоть фрамугу.

В и л е н дергает за веревку, потом вскакивает на подоконник, предварительно переставив графин ближе к столу В а г н е р а.

В и л е н (долго возится). Пока бумагу отдерешь. Черт.

В а г н е р (возмущенно). Пожалуйста, слезьте, Козлов. Этим надо заниматься в перерыв.

К о з л о в (еще немного возится, потом спрыгивает). Ладно, Ната, в обед открою. Я сегодня дежурю.

Ш а р о в а (К о з л о в у многозначительно). Виленчик, миленький, сделай, я на тебя очень надеюсь. (Достает чашку из стола, встает, проходит мимо В и л е н а, касаясь его грудью.)

К о з л о в. Будет сделано, ты ведь знаешь, что я тебе ни в чем отказать не могу....

Ш а р о в а подходит к окну, наливает воды, ставит графин еще ближе к В а г н е р у, затемняя ему стол. Уходит. В а г н е р кряхтит, поднимается, отодвигает графин от себя, садится.

В а г н е р. Козлов, вы сегодня дежурите. Я все же на вас полагаюсь. Из комнаты никуда не отлучаться. И не забудьте, что после обеда ваши карты и карты Натальи Ивановны должны быть у меня на столе.

К о р и н а (сердито). Мой отчет и перечень изменений по объектам готовы, вам их сейчас отдать или после обеда?

В а г н е р (встает, подходит к К о р и н о й). Давайте, давайте. (Забирает черную картонную папку, кладет на кипу карт возле окна, под графином.)

Ш а р о в а. Николай Николаевич, вы бы отпустили Ларису Григорьевну. Она прямо с аэродрома сюда.

К о р и н а (недовольно). Нечего за меня просить, пойдем в столовую, уже время.

Ш а р о в а. а ты имеешь право на полдня. День приезда, день отъезда – один день. (К В а г н е р у.) Николай Николаевич, это нарушение закона.

В а г н е р (испуганно). Какого еще закона? Если полагается, я не возражаю, пишите увольнительную.

К о р и н а молча садится, пишет увольнительную, подает В а г н е р у. Тот сидит и, глядя снизу вверх на высокую Лялю, полуутвердительно спрашивает.

В а г н е р. Полагается… (Подписывает.)

Звонок. Все торопливо выходят. Остается один В и л е н. Стоит лицом к окну, спиной к двери.

.

К о з л о в (потирая руки). Ох, и устрою же я этому толстопузому.

В это время дверь приоткрывается, в комнату заглядывает Б е л о б р ы с ы й , слышит, что говорит К о з л о в , и быстро уходит. Через минуту заходит тот же М у ж ч и н а , что приносил вещи, заглядывает в комнату, видит, что Н а т ы Ш а р о в о й нет, и осторожно прикрывает дверь. Лица его опять не видно.

Кабинет 1-ой сцены.

П е р в ы й ходит по комнате, внешне спокоен. В руках иностранная газета с опубликованной схемой. Резко входит В т о р о й. Сильно возбужден. Говорит на ходу.

В т о р о й. Только что сообщили из Н-ска. В институте произошел пожар. В геологическом отделе сгорели топографические карты всего северо-западного района.

П е р в ы й. Когда это случилось?

В т о р о й. В двенадцать двадцать, во время обеденного перерыва.

П е р в ы й. Что же, и никого при этом не было?

В т о р о й. Как всегда, оставался дежурный по помещению.

П е р в ы й. Кроме карт, что еще сгорело?

В т о р о й. Почти ничего, успели погасить.

П е р в ы й. Вы узнали, кто оставался в отделе, кроме главного геолога?

В т о р о й. Три человека: инженер Корина, старший техник Шарова и техник Козлов. Вот их дела.

П е р в ы й. Давай их сюда. Этого я уже посмотрел. Ты его видел?

В т о р о й. Да, сложная биография.

П е р в ы й. Обижали его много. В тридцать седьмом забрали, потому что немец. Заметь, наш, русский немец, только и есть, что фамилия немецкая, и вот что еще известно. Началась война, он шесть раз заявление подавал, просился на фронт. Не взяли. Всю войну в тяжелейших условиях проработал на Урале, вернулся в Н-ск, десять лет работал изыскателем, пока не взяли в институт – там и вырос до главного.

В т о р о й. Замкнут, недоверчив. Так? Может быть, озлобился. Но когда, откуда связи?

П е р в ы й. Давай посмотрим остальных. (Садится за стол. В т о р о й подает ему три папки, садится с боку. П е р в ы й открывает верхнюю папку, читает глазами, вслух повторяет не все – видимо, самое интересное.) Корина Лариса Григорьевна, сорок пятого года рождения, окончила Горный' институт, в том же году направлена в… по распределению. Мать – педагог, отец погиб на фронте. Ага, изменения: два месяца назад вышла замуж. Муж – инженер-дизелист, плавает на торговце «Краснокамск», ходит за границу.

В т о р о й. Сорок пятого года рождения, а отец погиб на фронте. Значит, он ее и не видел. Н-да.

П е р в ы й. Ты не о том сейчас. Запроси-ка ее мужа. Горицкий Роман Игоревич. Так, на всякий случай. (Открывает вторую папку, читает выборочно, так же, как первую.) Шарова Наталья Ивановна, тысяча девятьсот сорокового года, горный техникум. Нет… нет… нет... Ничего у нее нет, даже семьи. Из детского дома. Вот только с иностранцами часто знакомится, любит барахлишко импортное.

В т о р о й. Странная девица. Нет ли за ней кого-нибудь?

П е р в ы й. То-то и дело, что не странная. Чего ты странного-то увидел? Что не замужем или что барахлишко импортное любит? На то и девица. И язык, кто же теперь язык не знает. (Задумывается.) А ты язык знаешь?

В т о р о й. В школе учил и в Академии. Немецкий. (Помедлив.) Да нет, не знаю.

П е р в ы й (с сожалением). Вот и я не знаю. Странная, говоришь? Это мы с тобой теперь странные... (Подает В т о р о м у газету с картой.) Ты посмотри, сколько тут текста под картой, может, разберешь?

В т о р о й. (Берет газету, подносит к глазам, долго рассматривает.) По-моему, это французский. Могу отдать переводчикам. В момент сделают.

П е р в ы й. Ладно уж, это я могу и сам. Странная... Но все-таки выясни, нет ли за ней чего.

В т о р о й. Легко сказать, выясни. Вы же велели к шестнадцати, а сейчас двенадцать сорок. Пока запросишь, пока там разберутся... Правда, я убежден, что утечка оттуда, тем более этот пожар... Именно эти карты, и все сразу. Для доклада вопрос можно считать ясным, а расследование – своим порядком.

П е р в ы й. Больно ты быстрый. Я не вижу моста, по которому ушла информация. Не вижу.

В т о р о й. А пожар?

П е р в ы й. Пожар? Н-да, но зачем им пожар? Давай-ка посмотрим третьего.

В т о р о й. Козлов Вилен Сергеевич, тысяча девятьсот пятьдесят первого года, русский, отец – рабочий, мать – медсестра. В шестьдесят девятом окончил английскую школу, с пятого класса переписывался с канадским мальчиком, два месяца назад тот приезжал с отцом и они встречались. (Торжествующе.) Вот вам и мост!

П е р в ы й. Торопишься, опять торопишься. (Помедлив.) Сейчас двенадцать сорок пять, давай-ка, на самолет. В четырнадцать ноль-ноль, не позднее четырнадцати пятнадцати, будешь там. Если что, звони. Ну, а к шестнадцати – сам знаешь. Вот здесь твоя сноровка и пригодится.

В т о р о й. Слушаюсь.

П е р в ы й. Только, смотри, не ошибись. Дело здесь такое – ошибиться нельзя.

Обгоревшая комната 2-ой сцены.

На столе В а г н е р а груда обуглившейся бумаги. Закопченные стены у окна, стекла, графин и обуглившиеся цветы. Передняя часть комнаты у двери не тронута. В т о р о й разбирает сгоревшие чертежи, внимательно рассматривает все вокруг. Лупой, сантиметр за сантиметром обводит места, где мог возникнуть пожар. Стук в дверь. Не дожидаясь ответа, входит полный бритый наголо мужчина лет 56 – 57, начальник спецотдела Г л у х о в , по прозвищу «Скафандр».

Г л у х о в (заискивающе). В спецчасти остались только два квадрата в тубусе техника Шаровой. Она утром не взяла ни тубус, ни чемодан. Все остальные карты северо-западного района взял утром Вагнер по разрешению главного инженера. Я проверил, главный инженер разрешение не подписывал, там стоит какая-то закорючка, похожа на подпись самого Вагнера.

В т о р о й. И часто у вас так делается?

Г л у х о в. В таком количестве чертежи выдаются крайне редко, по специальному разрешению, и только для срочного внесения изменений.

В т о р о й. А по отдельности их можно взять все? Постепенно?

Г л у х о в. Нет, один человек не может. Исполнитель может взять только те материалы, над которыми он работает.

В т о р о й. Значит, чтобы получить представление обо всем районе, нужно собрать материалы пяти-шести человек?

Г л у х о в. Больше, человек десяти-двенадцати. Это всё старшие геологи, начальники партий и отрядов.

В т о р о й. Сколько всего человек в отделе?

Г л у х о в. Сорок три.

В т о р о й. Когда последний раз вносились изменения в карты, и кто их брал?

Г л у х о в. Можно проверить по записям в архиве.

В т о р о й. Пожалуйста, сделайте это побыстрее, а пока попросите ко мне главного геолога Вагнера.

Г л у х о в. Вагнера нет.

В т о р о й. Как нет, у вас перерыв кончился уже?

Г л у х о в (удивленно). Больше часа, как кончился. Вагнера нет.

В т о р о й. Он что, опаздывает или уехал куда-нибудь?

Г л у х о в. Никак нет. За те четырнадцать лет, что я здесь работаю, Вагнер ни разу не опоздал. Сейчас проверю. (Набирает номер местного телефона.) Охрана? Это Глухов. Вагнер с обеда приходил? (Кладет трубку.) Нет. (Снова набирает номер.) Иван Антонович, Глухов беспокоит. У вас Вагнер не отпрашивался перед обедом? (Кладет трубку.) Нет. (Снова набирает номер.) Клавдия Сергеевна, посмотрите в книге местных командировок, Вагнер не записывался? (Кладет трубку, после паузы.) Нет.

В т о р о й. Свяжитесь с милицией. Чтобы Вагнер через час был здесь. Остальные на месте?

Г л у х о в. Инженер Корина по увольнительной ушла с обеда. Она утром из командировки.

В т о р о й. Ее тоже быстро сюда, а пока попросите парня, который дежурил здесь.

Г л у х о в выходит. В т о р о й садится за стол, берет в руки командировку К о р и н о й, приколотую к отчету, внимательно читает, переворачивает, входит В и л е н, несколько развязно, но меньше, чем утром.

К о з л о в. Здравствуйте. (Подходит к столу, но не садится, а облокачивается на кульман.)

В т о р о й. Садитесь, рассказывайте.

К о з л о в медлит, не хочет садиться.

В т о р о й (тоном приказа). Садитесь. (В и л е н небрежно, как бы нехотя, садится. Пауза, весьма долгая.) Ну!

К о з л о в. А чего рассказывать? Прямо цирк какой-то. Фокус, и только.

В т о р о й (резко). Давайте по порядку.

К о з л о в. А чего по порядку-то?

В т о р о й (спокойнее). Начался обеденный перерыв, вы остались один, и что было дальше?

К о з л о в. Ну, Натка и Корина вылетели со звонком, а Вагнер еще пару минут копошился в столе, потом тоже уплелся. Я сразу на подоконник – фрамугу открыть, как Натке обещал. Дело плевое, однако, смотрю, все равно духота жуткая. Решил пока окно открыть, но в сквере Вагнера увидал, решил не связываться. Чуть приоткрытым оставил, потом в коридор вышел покурить. У двери стою, калякую кое с кем, да дело одно мозгую. За сигаретой, видно и дыма не почувствовал. Сигарета крепкая такая, кубинская, «ля корона» называется, может, попробуете?

Протягивает В т о р о м у пачку, ловким движением выгнав ему одну наружу. В т о р о й смотрит на него так, что тот быстро убирает пачку и пожимает плечами: «не хотите, мол, не надо».

К о з л о в. Сколько простоял так, не знаю. А только снизу прибежали: «дым у тебя из окна валит!» – кричат. Я в комнату, а там, как в испорченном телевизоре – трещит, шипит и кругом бело, ничего не видно. Кричу ребятам: «Воды тащите», а чего кричать-то. Нести ее не в чем. Про огнетушитель вовсе и позабыл. Но кто-то догадался, притащили с лестницы. Притащить-то притащили, а что с ним делать, никто не знает. Крутим, вертим. Об пол пару раз так дали, что вмятины, вон, на паркете. А он не работает. Рукоятку дергаем туда-сюда. В азарт вошли, совсем уж забыли, для чего он нужен, ручку, наконец, перекинули, а он в морду – струей! Ну, кое-что осталось и на стол вагнеровский полить. Да бумага-то вся пересушенная, фьють! – и готово.

В т о р о й. И что-же, сама она загорелась или как?

К о з л о в. Так я же говорю, цирк. Фокус какой-то. Сама – не сама, а загорелась.

В т о р о й. Может быть, вы закурили все-таки там, у стола?

К о з л о в. Ни боже мой. У меня зажигалка. Знаете, австрийский пистолетик. Испортилась. (Вытаскивает зажигалку из кармана, нажимает, она тут же загорается. Удивленно.) Надо же, заработала, стерва. (Убирает пистолетик, довольный.) А прикурил я уже в коридоре.

В т о р о й. У кого, не помните?

К о з л о в. Почему не помню? У Серегина из пятого отдела и закурил. Потом мы с ним еще минут десять трепались.

В т о р о й. Скажите, а почему в поле не поехали?

К о з л о в. В институт поступать собираюсь.

В т о р о й. И в какой, если не секрет?

К о з л о в. Еще не знаю, в технический куда-нибудь.

В т о р о й. А конфликтов у вас тут с кем-нибудь не было? Ну, с Вагнером, например. Может быть, он вам характеристику не давал?

К о з л о в. Нет, всё в порядке.

В т о р о й. А разбирать вас на собрании разве не собирались, вы ведь пошумели недавно в ресторане? Могли ведь и уволить.

К о з л о в. Плевать мне на собрания, я и сам уходить собирался, все равно готовиться надо.