Страницы Миллбурнского клуба, 2

17. Общее качество. Я давал оценку далеко не всем стихам, но только тем, которые мне нравились без всяких оговорок и исключений. Оценка давалась по шкале от 6 до 10. А именно, десять означает включение стихотворения в самый высший разряд шедевров; шесть – стихотворение достаточно высокого (выше среднего) качества из всего, что я вообще знаю. Вот несколько блестящих стихов (не указываю оценок, все они высокие).

Нежнее нежного

Лицо твое,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое –

От неизбежного.

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей.

***

Холодок щекочет темя,

И нельзя признаться вдруг,-

И меня срезает время,

Как скосило твой каблук.

Жизнь себя перемогает,

Понемногу тает звук,

Все чего-то не хватает,

Что-то вспомнить недосуг.

А ведь раньше лучше было,

И, пожалуй, не сравнишь,

Как ты прежде шелестила,

Кровь, как нынче шелестишь.

Видно, даром не проходит

Шевеленье этих губ,

И вершина колобродит,

Обреченная на сруб.

***

Нет, не спрятаться мне от великой муры

За извозчичью спину – Москву,

Я трамвайная вишенка страшной поры

И не знаю, зачем я живу.

Мы с тобою поедем на «А» и на «Б»

Посмотреть, кто скорее умрет,

А она то сжимается, как воробей,

То растет, как воздушный пирог.

И едва успевает грозить из угла –

Ты как хочешь, а я не рискну!

У кого под перчаткой не хватит тепла,

Чтоб объездить всю курву Москву.

Приведенных примеров, я думаю, достаточно, чтобы почувствовать, с каким сложным явлением природы мы имеем дело. Широк Осип Эмильевич, Федор Михайлович бы сузил…

Исходная «база данных» представляла собой около 14,000 строк, так как содержала все стихотворения. После того, как их пометили соответствующим образом, была построена таблица куда меньших размеров: 538 строк (стихотворений) на 17 столбцов (признаков, описанных выше), где на пересечении стоит либо единица (если данный стих имеет определенное свойство), либо ноль (если не имеет). Такая таблица и была предметом анализа.

2. Общая динамика творчества

Для удобства восприятия данных можно рассчитать, сколько, в среднем, слов О. М. писал в единицу времени – например, в неделю. В среднем за весь период времени на одно его слово приходилось 6.73 знаков (включая знаки препинания и пробелы), и эта константа использовалась для деления общего числа знаков за каждый год, чтобы получить «еженедельную выработку» в словах. Я выбрал неделю (а не день или месяц), потому что такой период как-то легче себе представить: вот сидит поэт, занимается всяким разными делами, иногда напишет стих, потом пять дней ничего не пишет и т.д.

Общие данные таковы: начиная с 1906 по 1937 год, то есть за тридцать два года поэтической деятельности, О. Мандельштам в среднем писал 25 слов в неделю. Это приблизительно соответствует объему вот такого стихотворения:

Один портной

С хорошей головой

Приговорен был к высшей мере.

И что ж? – портновской следуя манере,

С себя он мерку снял –

И до сих пор живой.

1 июня 1934

На вид, вроде, не так много, но в сравнении с другими поэтами, возможно, и ничего. Например, по моей оценке, Николай Олейников писал в среднем за неделю, в главный период своего творчества с 1926 до середины 1937 года (был арестован в июле) всего 17.6 слов, причем его слова были еще и короче (5.91 знаков на слово). Правда, он сам себя поэтом особенно и не считал, почти ничего не публиковал и к тому же все время служил. О. М., по контрасту, был признанным поэтом с дореволюционных времен, служил сравнительно мало и имел в результате больше времени. И вот, однако, как выясняется, достаточно написать стих типа приведенного выше – и «недельная норма» выполнена. Ясно, что само написание очень часто не тянется слишком долго (в данном случае даже дата стоит), а все остальное время уходит отнюдь не на сочинения. Любопытно все же осознать, насколько низка производительность человеческого труда в определенных сферах деятельности (я не говорю сейчас о качестве, естественно). В целом исследование такого рода по большому числу поэтов было бы интересно – и, возможно, уже проводилось – но это лежит несколько в стороне от темы.

Такого рода объемные показатели были рассчитаны по годам по каждому из признаков. Надо иметь в виду, что когда говорится, например, что в среднем О. М. писал 56 слов в неделю в 1931 году, из них 22 «лирических», а 14 – «удачных», эти цифры отнюдь не суммируются, чтобы образовать некое целое. Их интерпретация такова: общее количество слов в неделю было 56; из них общее количество слов в стихах, которые были отнесены к категории «Лирика» – 22, а общее количество слов в стихах, в которых были удачные строки (сами строки не считались!) – 14. То есть везде считался общий объем стиха, в котором что-то содержится. Поэтому, например, из-за пары хороших строк и очень длинные, и очень короткие стихи попадают в категорию «удачных», тем самым как бы нарушая «правильную пропорцию». Наверно, можно было считать точнее, но не уверен (если переходить на уровень строк, то тоже будут проблемы). Каждое из этих чисел можно делить на 56, чтобы посчитать долю лирических или удачных стихов, но эти доли не дадут в сумме 100%, поскольку один и тот же стих может быть и лирическим, и удачным. На рис. 1 показано, как распределяются объемы написанного по годам; чтобы не делать график слишком загруженным, я оставил только три наиболее значимые категории. Из графика можно сделать несколько выводов:

а) Бросается в глаза высокая неоднородность данных. Общее количество написанных слов – наиболее объективная метрика, не зависящая от моего произвола никоим образом – колеблется по годам от нуля или от одного – двух слов в неделю до 130 слов в неделю. Такая же картина и по всем другим показателям; коэффициенты вариации по ним колеблются от 100% до 112%, что говорит о том, что само понятие «средняя производительность труда поэта» здесь довольно бессмысленно (в «нормальной» однородной ситуации коэффициент вариации не превышает 30-35%). Словом, О. М. писал крайне неравномерно.

Рис. 1. Среднее количество слов в стихах, написанных О. Мандельштамом, за неделю по годам

б) Очевидны пики творческой активности: они приходятся на 1909-1910, 1913, 1920, 1925, 1931, 1935 и 1937-й, то есть интервалы между ними составляют от четырех до семи лет, кроме последнего. Делать из этого какие-то далеко идущие выводы (типа «каждые 5-6 лет О. М. испытывал по непонятной причине взрыв творческой активности, а в промежутках почти ничего не делал») я бы не стал. Но необходимо отметить безусловно нетипичный уровень 1937 года, в два с половиной раза превышающий самые высокие предыдущие достижения. Не исключено, что уже в следующем году эта активность пошла бы на спад – у меня нет данных о стихотворениях за первую часть 1938 года, перед арестом. Но все равно – при виде графика есть ясное ощущение прерванного полета. Оно усиливается тем, что повысилась доля стихов с хорошими строками (их количество выросло в три раза) и совсем резко поднялся уровень лирической поэзии (в четыре раза) – похоже, О. М. в самом деле переживал подъем.

в) Наблюдаются резкие подъемы и спады творческой активности. Рассмотренный график дает общее представление о динамике творческого процесса. Но можно также посмотреть на него с другой стороны: насколько резко менялась активность данного периода по сравнению с предыдущим или последующим периодом. Я рассчитал цепные темпы роста "производительности труда" поэта в текущем году по отношению к предыдущему. Если, например, в 1909 в среднем писалось 28.7 слов в неделю, а в 1908 - 7.1, то темп роста будет 28.7/4.1=4.08. График таких значений приведен на рис.2. Темп роста 10 есть условное значение, поставленное там, где в предыдущий год ничего не было написано (чтобы избежать деления на ноль).

Рис. 2. Подъемы и спады творческой активности О. Мандельштама

На рисунке ясно видны пять экстраординарных лет в эволюции О. Мандельштама – 1908, 1920, 1922, 1930 и 1937-й, – когда он работал во много раз интенсивнее, чем в предыдущем году. При этом нулевая производительность в 1929‑м и ранее – факт известный: О.М. вышел из неписания в Армении; сильным толчком, похоже, послужило знакомство с Б. Кузиным («Я дружбой был, как выстрелом, разбужен...»). А отсутствие стихов в 1907 году, вероятно, искусственное: они были, но не сохранились (устное сообщение Елены Алексеевой на заседании Миллбурнского клуба 29 апреля 2012). Про всплески в 1920, 1922 и 1937-м я ничего не встречал – может быть, на них не обращали внимания, а может, я плохо знаю литературу о поэте.

Было также два года, после которых наступала сильнейшая рецессия – 1920 и 1927-й, – когда он либо вообще не писал, либо с резко пониженной, примерно в 9 раз, производительностью. Год 1927-й в этом отношении известен – начало того самого длинного периода «застоя». Но уникален год 1920-й.

Можно посчитать «коэффициент локальной равномерности» как отношение написанного в текущем году к среднему за предыдущий и последующий годы. Такой коэффициент будет показывать, насколько данный год «типичен» в своем ближайшем окружении. Если все годы (включая текущий) похожи, он будет, очевидно, близок к единице. Такие значения характерны для психологически стабильных людей. О. М. к ним, как очевидно, не относится. Но даже для него ситуация получается весьма выразительная. На рис. 3. показаны значения этих коэффициентов.

Рис. 3. Коэффициенты локальной равномерности деятельности О. Мандельштама

Год 1920-й бросается в глаза, в нем писалось почти в девять раз больше, чем до и после (в среднем). Можно заметить, что общий вид рис. 3. резко отличается от двух предыдущих со многими пиками – графики отражают действительно разные аспекты динамики творчества.

Этот особый год, кажется, подлежит простому объяснению. Возможно, в 1919-м было не до стихов: время такое и, главное, встреча с Надеждой где-то в середине года. В результате в 1919-м не зафиксировано никакой любовной лирики, зато в следующем – около семи слов в неделю, примерно в семь раз больше, чем в среднем за все 32 года (максимум, с огромным отрывом от следующего значения). А потом – опять никакой любви вплоть до 1934 года. Видимо, именно эта любовь и была единственным мотиватором и других стихов 1920 года, после которого (после свадьбы?) стихов весь год было снова очень мало.

Вообще-то, как отмечалось во введении, я не собираюсь детально интерпретировать подобные взлеты и падения. При наличии гигантской мемуарной и исследовательской литературы о поэте, что бы я ни сказал, будет либо оспорено, либо заклеймено как противоречащее каким-то известным фактам, о которых я не знаю. Мне кажется, однако, что наличие подобных графиков может натолкнуть настоящих специалистов по О. Мандельштаму на какие-то новые идеи – по крайней мере, в них есть некая объективность, которая может ускользнуть при традиционном историко-филологическом анализе. Ну а рядовые читатели, типа меня, могут еще раз подивиться, как причудлива человеческая психика, соединенная с такими неувядающими силами, как талант и время. И это еще не все, что статистика может рассказать.

3. Что с чем связано – анализ корреляций

Короткий анализ, проделанный выше, насчет возможной связи между активностью в 1920 году и любовной лирикой, является аналогом установления корреляций. На его основе можно было бы предположить, что если бы, скажем, поэт сильно влюбился еще один раз, то снова была бы резкая активность в стихах. Но чего не было – того не было. Рассмотрим подробнее, что с чем связано, то есть проведем так называемый корреляционный анализ.

3.1. Динамические связи – какие стихи пишутся одновременно

В общем случае, чем чаще те или иные свойства встречаются в различных стихах, тем выше корреляция свойств между собой. Корреляция измеряется специальным коэффициентом, который близок к единице, когда какие-то свойства почти всегда встречаются вместе, и принимает отрицательные значения, когда они совместно встречаются редко. Например, если «Новая власть +» будет часто сопутствовать «Удачным строкам» – корреляция «Новая власть +» и «Удачные строки» будет положительной. Но если в одобряющих новую власть стихах «Евреи» встречаются реже обычного – корреляция «Новая власть +» и «Евреи» будет отрицательной.

Для лучшего уяснения этой концепции взгляните еще раз на рис.1. Там можно увидеть, что «пики» и «ямы» у признаков «Прочее» и «Удачные строки» часто (но не всегда) совпадают. Это и означает, что между ними довольно высокая корреляция – в данном случае 0.62. Те же совпадения еще более заметны между «Всеми стихами» и «Лирикой», что и отражается в более высоком коэффициенте (0.89). Такого рода связь можно назвать динамической - она показывает, как ведут себя различные свойств поэтики во времени, причем учитывается не только наличие, но и отсутствие этих свойств. Если, например, за многие годы не было ни Тревоги, ни Лирики, а потом в один год появилось и то и другое, - корреляция будет высокой. Этот эффект объясняет возможное недоумение: нельзя ожидать, что при наличии высокой корреляции почти все тревожные стихи лиричны, а почти все лиричные - тревожны. Можно лишь заключить, что количество лиричных стихов имело подъемы и спады в то же время, что и количество тревожных, то есть поэту свойственно выражать себя именно в этом сочетании.

Другой способ измерения связи может быть назван статическим или структурным. Если взять все 538 стихотворений и подсчитать, как часто среди них, например, «Тревога» встречалась вместе с «Лирикой» в одном и том же стихотворении - то динамика будет игнорирована. Но зато мы получим представление о том, насколько типично совмещение разных свойств в творчестве поэта на всем протяжении его деятельности. Статические (структурные) корреляции рассмотрены в 3.2.

Удобнее всего рассматривать отношения такого рода, используя корреляционную матрицу, из которой видно, как каждый признак связан с любым другим. Но еще более наглядный способ понять взаимосвязи – применить специальную технику (так называемое многомерное шкалирование), которая позволяет проецировать все признаки на плоскость таким образом, что, по возможности, тесно коррелированные признаки находятся близко друг к другу, а некоррелированные – далеко. Такая проекция приведена на рис. 4. Если сравнить матрицу корреляций и ее проекцию, то выводы будут практически одинаковы. Например, «Лирика» и «Темные строки» в матрице имеют значение корреляции 0.81, то есть весьма высокое (близкое к единице) – и на рис. 4 они находятся близко друг к другу; «Детские стихи» в матрице не коррелированы ни с одним признаком – на рисунке они расположены вдали от всех признаков и т.д. Рассмотрим теперь, какие выводы можно из всего этого сделать.

В первом, наиболее плотном ядре находится несколько тесно связанных признаков: «Лирика», «Новая власть +», «Удачные строки», «Темные строки» и «Все» (я также отношу сюда «Тревогу», у которой сильные связи со всеми перечисленными признаками). Этот последний признак – «Все» – интерпретируется следующим образом.

Рис. 4. Проекция различных свойств поэтики О. Мандельштама

(чем точки ближе друг к другу – тем выше динамическая корреляция между свойствами)

Общее число стихов менялось год от года (о чем подробно говорилось выше в разделе 3.1), и каждый раз соответствующим образом менялось количество, скажем, лирических стихотворений, что отражено высоким коэффициентом корреляции. Но такой эффект не обязателен для других характеристик: например, объем детских стихов совершенно не связан с общим объемом всех стихов (корреляция равна нулю). Так что «Все» в данной группе – это интересный индикатор того, какие именно темы (свойства) были характерны для поэта в периоды подъемов и спадов его общей активности. Выясняется, что увеличение (уменьшение) объема написанного у О. Мандельштама тесно связано с увеличением (уменьшением) личностного момента и тревожности. Кроме того, у него синхронно меняется количество как удачных, так и темных строк. То же самое верно для признака «Новая власть +». Но, поскольку эта власть появилась лишь во второй половине его жизни, корреляция несколько менее надежна. Остановимся на этом подробнее.

«Все стихи» и «Лирика» сильно пересекаются, около половины всех написанных строк принадлежат лирическим стихотворениям, поэтому не удивительно, что их динамическая корреляция высока. Вполне можно сказать, что О. М. – это по преимуществу лирический поэт, что не есть крупное научное открытие. Куда интереснее посмотреть на остальные тесно связанные свойства (рис. 5).

Рис. 5. Динамика тесно связанных показателей, количество слов в неделю

Этот график ясно иллюстрирует природу динамических корреляций. Если стихи с определенными свойствами (например, «Тревога» и «Новая власть +») интенсивно писались в одно время и не писались в другое – что-то в душе поэта соответствовало и тому и другому. Другой интересный взгляд на динамику творчества может дать наблюдение за долями стихов того или иного типа во времени. На рис. 6 приведен такой график для трех важных характеристик.

Рис.6. Доли стихов различных типов во времени, %

Из графика видно, в частности, что в некоторые годы (1921 и 1933‑й) доля удачных стихов поднимается до огромного уровня в 60-70%. Но надо иметь в виду, что в эти годы писалось сравнительно мало (особенно в 1921-м: 3.8 слов в неделю по сравнению со средним уровнем 25.3). Аналогично – с тревожными стихами. Характерно и довольно неожиданно, что доля тревожных стихов в последние годы жизни сравнительно мала: после всплеска тревожности в 1931-м (22.8% всех стихов) она падает до 2.4% в период с 1932 по 1937 год (среднее за все годы – 8%). А вот объем стихов с темными строками, наоборот, вырос: не только 1935 год является рекордным (28% всех стихов содержат темные строки), но и в среднем за годы с 1932-го по 1937-й их доля (15.3%) выше среднегодовой (7.5%) в два раза. Это наблюдение корреспондирует с другим: общая доля темных стихов в составе тревожных за весь период очень мала (4%), что противоречит некоему общему ощущению, что в тревожном состоянии «невнятица в мозгах» повышается (см. подробнее в разделе 3.3).

Прежде чем приводить конкретные примеры, поясняющие сказанное, лучше рассмотреть сначала, были ли прямые пересечения мотивов, то есть как много стихотворений, в которых непосредственно сочетаются различные свойства.

3.2. Статические корреляции – что происходит внутри стиха

Самый простой и наглядный способ посмотреть, как сочетаются признаки между собой – это найти так называемое пересечение двух признаков, то есть установить, сколько стихов содержат оба признака одновременно. Если, например, в стихах с удачными строками содержится 3,000 слов, а в тревожных стихах – 2,000 (то есть меньше, чем в хороших), причем в стихах и хороших, и тревожных имеется 500 слов, то коэффициент близости определяется как 500/min(2000,3000) = 500/2000 = 0.25. Интерпретация: «25% тревожных стихов являются хорошими». Коэффициент всегда не меньше нуля и не больше единицы. Получается, что такая мера связи не является симметричной, ибо если мерить пересечение иначе, результат будет 500/3000=16.7%. Значения некоторых коэффициентов такого рода приведены в табл. 2. Все признаки упорядочены: слева находятся наименьшие, размеры которых использовались в знаменателях дроби. Это облегчает чтение таблицы: процент всегда определяется как доля пересечения к объему того признака, который указан по строке. Приведен только небольшой фрагмент полной таблицы, в котором имеются достаточно высокие значения пересечения, интересные для комментариев, так как они подчеркивают неочевидные закономерности.

Таблица 2. Коэффициенты структурной связи

(доля пересечения двух признаков в процентах от объема признака, показанного по строке)

Признаки в пересечении

Темные строки

Удачные строки

Лирикa

Признаки в знаменателe

Kоличество слов

5,376

6,838

19,307

Новая власть –

1,559

34%

37%

21%

Новая власть +

1,927

56%

33%

32%

Тревога

3,073

5%

22%

60%

Темные строки

5,376

100%

34%

52%

Удачные строки

6,838

26%

100%

44%

Как видно, значения некоторых коэффициентов превышают 20, 30 или 40%, то есть значительный объем стихотворений обладает данной парой свойств (затененные значения): 32% темных стихов имеют удачные строки, 31% положительных стихов о советской власти (и 26% отрицательных) – тоже и т.д. Посмотрим теперь, что все эти и другие коэффициенты означают. Как будет показано, многие из них имеют тот же смысл, что рассмотренные ранее динамические корреляции.

Повторю еще раз: два типа корреляций – динамические и статические (структурные) – означают разные вещи. В первом случае исследователь может сопоставлять различные периоды и события в них, пытаясь понять, почему именно в эти годы был такой всплеск стихов двух или трех типов. Представим себе, что анализ проводится еще более детально и известны не только годы, но и месяцы написания стихов (что часто имеет место и на самом деле). Тогда можно вообще построить некоторую картину эмоционально-психологического развития поэта, что уже, наверно, сделано для личностей типа Пушкина или Блока, жизнь и творчество которых изучены очень досконально и без всякого статистического анализа. Но с ним изучать – много проще...

Во втором случае анализ выглядит куда более непосредственно, так как использует информацию внутри самих стихов на протяжении всего творчества: что чаще всего проявлялось вместе. Такой анализ дает богатую почву для нахождения устойчивых паттернов в поэзии. Если бы, к примеру, только тревожные стихи были бы удачными, а остальные – нет, вполне можно было бы назвать О. М. «поэтом тоски и тревоги», и это было бы правдой. И хотя, конечно, таких сильных связей не бывает, те, что есть, позволяют о многом задуматься.

По идее, можно было бы комментировать динамические и статические корреляции порознь, приводя примеры того и другого. Но в мою цель не входил детальный анализ творчества О. М. ни в том, ни в другом смысле. Как я уже отмечал, это скорее попытка показать новые способы анализа, чем дать картину его творчества. Поэтому я решил прокомментировать корреляции в обобщенном виде, используя по возможности статические примеры. На это есть еще одна причина: если статическая корреляция высока, то она наверняка будет усиливать и динамическую (обратное не обязательно). И, действительно, многие связи высоки и там и там.

Есть еще одна наглядная характеристика, показывающая относительную весомость пересечений – индекс. Если, например, известно, что «Удачных строк» в целом по всем стихам 16%, а в группе «Новая власть +» – 32%, то индекс 32/16 = 2 покажет, что удачные строки при данной тематике появляются в два раза больше обычного, и это весьма любопытно. Некоторые индексы приведены в табл. 3.

Таблица 3. Индексы: во сколько раз частота в пересечении выше средней частоты

(на диагонали – доля стихов с данным свойством в общем объеме)

Новая власть -

Любовь

Новая власть +

Темные строки

Удачные строки

Новая

власть -

3.7%

0.77

6.36

2.64

2.25

Любовь

4.3%

-

-

0.34

Новая

власть +

4.6%

4.35

2.00

Темные строки

12.8%

2.07

Удачные строки

16.3%

По диагонали показаны соответствующие проценты; индекс говорит о том, во сколько раз частота на диагонали выросла или уменьшилась при пересечении. Например, число на пресечении «Новая власть –» и «Темные строки», 2.24, говорит о том, что доля темных строк там в 2.24 раза выше, чем в среднем, то есть 12.8%*2.24=33.7%. Но что важно отметить – и доля стихов «Новая Власть –» тоже больше в то же количество раз: 3.7%*2.24=9.8%, то есть индекс работает как симметричная мера, в отличие от структурной корреляции. К тому же он обладает свойствами наглядности и простоты.

Для любителей более серьезной статистики могу добавить, что на самом деле я использовал еще несколько приемов: компонентный анализ (с вращением) на основе двух матриц исходных данных: с нулевыми значениями признаков и с пересечениями в форме количества общих знаков. В силу высокого количества нулей в таких матрицах корреляции между признаками в целом менее заметны, но некоторые высокие связи подтвердились и в этом виде. Это, в первую очередь, «Удачные строки» – «Темные строки» – «Новая власть +», а также «Тревога» – «Новая власть –». Все они будут ниже рассмотрены на примерах.

3.3. Связи между свойствами поэзии – как это выглядит

Рассмотрим некоторые пары взаимосвязанных показателей. Общее количество всех пар равно 17*16/2=136. Однако я вынужден ограничиться лишь некоторыми из тех, где структурных связи высоки, ориентируясь на табл. 2., но также приводя значение динамической корреляции. Первым в названии пары всегда идет признак с меньшим объемом – статическая корреляция дается как процент пересечения от этого объема.

1. «Тревога» – «Удачные строки» (динамическая корреляция 0.70; статическая – 0.22). Рассмотрим сначала динамический аспект. Два наиболее тревожных года, судя по графику, 1931 и 1937-й, и они же – годы с максимальным количеством прекрасных строк. Один пример (про трамвайную вишенку), где и то и то совместилось, я уже приводил в разделе 1. А вот один из самых пронзительных и сильных стихов 1931 года:

Неправда

Я с дымящей лучиной вхожу

К шестипалой неправде в избу:

– Дай-ка я на тебя погляжу,

Ведь лежать мне в сосновом гробу.

А она мне соленых грибков

Вынимает в горшке из-под нар,

А она из ребячьих пупков

Подает мне горячий отвар.

– Захочу, – говорит, дам еще... –

Ну, а я не дышу, сам не рад.

Шасть к порогу – куда там – в плечо

Уцепилась и тащит назад.

Вошь да глушь у нее, тишь да мша, –

Полуспаленка, полутюрьма...

– Ничего, хороша, хороша...

Я и сам ведь такой же, кума.

Похоже, О. М. был одним из очень немногих литераторов, кто понял весь кошмар «великого перелома» прямо в то самое переломное время (отсюда, наверно, «ребячьи пупки»). Но самое здесь удивительное – это последние строки, где он признает что «сам такой». Я не знаю, повлиял ли этот стих на « Чужой дом» В. Высоцкого, где

Кто ответит мне, что за дом такой,

Почему во тьме, как барак чумной?

Свет лампад погас, воздух вылился,

Али жить у вас разучилися?

Но очень характерна разница в финале: безнадежная у О. М. и вот такая у Высоцкого: «Я, башку очертя, шел, свободный от пут...»

А за 1937 год практически все тревожные стихи одновременно содержат очень сильные строки, как, например, вот это окончание «Стихов о неизвестном солдате»:

...Слышишь, мачеха звездного табора,

Ночь, что будет сейчас и потом?

Наливаются кровью аорты,

И звучит по рядам шепотком:

– Я рожден в девяносто четвертом,

Я рожден в девяносто втором... –

И в кулак зажимая истертый

Год рожденья – с гурьбой и гуртом

Я шепчу обескровленным ртом:

– Я рожден в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадежном году – и столетья

Окружают меня огнем.

В этом стихе есть что-то поразительное: так передать чувства не во время войны, а именно между войнами. Для нас 1937 – это символ, но для него – неужели чувствовал нечто? Похоже, что нет, это все в целом, «озирая жизнь свою». Уже в 1934-м были строки «Промчались дни мои – как бы оленей/ Косящий бег» (приводились выше).

Вот еще один удивительный образ (фрагмент), 1937 год:

В нищей памяти впервые

Чуешь вмятины слепые,

Медной полные воды, –

И идешь за ними следом,

Сам себе немил, неведом –

И слепой и поводырь...

Или вот еще, тоже 1937-й (окончание):

…И в яму, в бородавчатую темь

Скольжу к обледенелой водокачке

И, спотыкаясь, мертвый воздух ем,

И разлетаются грачи в горячке –

А я за ними ахаю, крича

В какой-то мерзлый деревянный короб:

– Читателя! советчика! врача!

На лестнице колючей разговора б!

2. «Тревога» – «Лирика» (динамическая корреляция 0.70, статическая – 0.60). Я остановился на этой паре, поскольку, вообще говоря, тревожные стихи могут быть и не связанными с личностным восприятием, посвящены «тревоге» как таковой (как мог бы писать, скажем, философ), – например, как здесь («Фаэтонщик», 1931, фрагменты):

На высоком перевале

В мусульманской стороне

Мы со смертью пировали –

Было страшно, как во сне.

Нам попался фаэтонщик,

Пропеченный, как изюм,

Словно дьявола погонщик,

Односложен и угрюм.

...

Так, в Нагорном Карабахе,

В хищном городе Шуше

Я изведал эти страхи,

Соприродные душе.

Сорок тысяч мертвых окон

Там видны со всех сторон

И труда бездушный кокон

На горах похоронен.

Здесь есть явная отстраненность, описательность. Но в подавляющем большинстве случаев тревога, печаль, страх ощущаются поэтом исключительно личностным образом, то есть вполне можно сказать, что подобные эмоции были для него очень характерны (все предыдущие примеры именно лиричны). При этом, как вспоминает Надежда Мандельштам, О. М. часто бывал очень весел и остроумен – он отнюдь не тосковал все время… Те щемящие строки о «ненадежном году рождения» были написаны в начале марта 1937-го, а вот такие – за одну-две недели до того, 24 февраля:

О, эта Лена, эта Нора,

О, эта Этна – И. Т. Р.

Эфир, Эсфирь, Элеонора –

Дух кисло-сладкий двух мегер.

3. «Удачные строки» – «Лирика» (динамическая корреляция 0.82, статическая – 0.43). Такое ощущение, что О. М., хотя и писал множество стихов на «прочие темы» (доля лирики в его творчестве составляет 46%), был в них далеко не так успешен (конечно, исходя из моего понимания «успешности»). Хорошие строки содержатся в 43% лирических стихов, в то время как во всех остальных – лишь в 7.5%, то есть почти в шесть раз меньше. О. М. хорош (велик, как многие думают) именно как лирический поэт – лишь констатирую очевидный факт. А вот примеры нескольких очень хороших, но не лирических строф, из тех самых 7.5%:

Ладья воздушная и мачта-недотрога,

Служа линейкою преемникам Петра,

Он учит: красота – не прихоть полубога,

А хищный глазомер простого столяра.

Две последние строки – блестящее и нетривиальное определение красоты, которое может войти (или уже вошло) в книги по эстетике. Или вот:

В пол-оборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

Это об Анне Андреевне, в 1914 году. Потом ей не раз припомнят «Ложноклассическую шаль», оценили современники и потомки удачный образ. Или вот – с политическим уклоном:

Европа цезарей! С тех пор, как в Бонапарта

Гусиное перо направил Меттерних, –

Впервые за сто лет и на глазах моих

Меняется твоя таинственная карта!

«Таинственная карта» – это абсолютно здорово. А уж на моих глазах как она менялась, и раз, и два, и три за 30 лет... И сколько еще там тайн, быть может. И вот последнее, хотя еще есть:

Эта ночь непоправима,

А у вас еще светло.

У ворот Ерусалима

Солнце черное взошло.

Непоправимая ночь – это нечто...

4. «Темные строки» – «Удачные строки» (динамическая корреляция 0.89, статическая – 0.34). Итак, наблюдается два феномена. Чем больше удачных стихов в каком-либо году, тем больше в этом году и темных строк. Но, что еще интереснее, примерно в трети стихотворений и сильные, и темные строки находятся одновременно. Содержание темных строк среди стихов с удачными строками в два с лишним раза выше среднего уровня (индекс 2,07, табл. 3). Такого рода комбинации были, конечно, замечены раньше и вызывали у различных авторов желание как-то примирить то и другое – обычно «темное» объяснить и сделать его тем самым «светлым», а сильные строки оставить как есть (а то и усилить далее за счет темных). Этот дух хорошо передается, например, следующими словами М. Гаспарова [3]:

«"Грифельная ода" (1923) – заведомо одно из самых трудных произведений Мандельштама. Она не переставала привлекать внимание исследователей: по числу работ, ей посвященных, она уступает разве что "Стихам о неизвестном солдате"... Во главе этих работ стои́т энциклопедия мандельштамовской поэтики – "Подступ к Мандельштаму" О. Ронена, где анализу "Грифельной оды", преимущественно со стороны контекстов и подтекстов, посвящена половина книги...»

Далее автор посвящает свою статью (и чуть позже другую, [4]) детальнейшему анализу сохранившихся черновиков «Оды» и расшифровке на этой основе ее многочисленных, воистину невнятных мест (другие авторы интерпретируют разные места «Оды» по-разному [2, 12]).

Б. Сарнов приводит несколько примеров, когда даже очевидные (не темные!) места интерпретируются авторитетными специалистами различно [10]. Прекрасные, уже цитированные строки насчет «девяносто первого ненадежного года» понимались М. Гаспаровым как готовность поэта подчиниться «перекличке» веков, в смысле – встать под знамена новой власти (то есть как «просоветские»). В то время как Н. Мандельштам, ближайший к автору человек, воспринимала их как отголосок необходимости «вохровской пeреклички» в ссылке (то есть как «антисоветские»). Сам Б. Сарнов рассматривает эти строки как свободные от политических аллюзий, связанные с общей трагичностью времени или даже с надмировыми силами (что также очевидно и для меня, хотя и без надмировых сил). Что же говорить о куда более невнятной «Грифельной оде» и других вещах!

Я абсолютно согласен с тем, что литературоведческие исследования способны многое прояснить (как и многое запутать, судя по приведенным и другим примерам). Я согласен также с тем, что деятельность по прояснению, интерпретации, комментированию и т.п. совершенно необходима или, по крайней мере, высоко востребована в человеческой культуре (скажем, интерпретации Шекспира или, тем более, Библии породили целые культуры сами по себе). Но позволю себе сделать одно общее замечание на этот счет.

Интуитивно ощущаемое очень давно, но получившее твердую прописку в искусствоведении понятие beholder share («доля созерцателя, зрителя») имеет фундаментальное значение для понимания нашего восприятия искусства. Фраза «Beauty is in the eye of the beholder» («Красота – в глазах созерцателя», в смысле – не в самом произведении художника), принадлежащая крупнейшему искусствоведу Э. Гомбричу (E. Gombrich, [15]), имеет очень глубокий смысл. Современные данные психологии и науки о мозге (neuroscience) по поводу наших способов восприятия искусства полностью подтверждают этот взгляд на вещи, что блестяще продемонстрировано в недавней монографии Нобелевского лауреата Э. Канделя [14]. Когда я смотрю на картину или читаю стихотворение, я, сплошь и рядом, понятия не имею об обстоятельствах жизни автора в этот момент времени или о его мыслях и чувствах, или о причинах, по каким он написал те или иные строки (если таковые причины вообще возможно разыскать) и т.д. Я вижу нечто, что он пытается донести до меня, и в меру своего разумения и эмоционального состояния либо воспринимаю это как что-то близкое, то есть эстетически значимое, либо нет.

Чем больше я знаю, однако, о каких-то частных обстоятельствах, тем сложнее мое восприятие предмета искусства, причем изменение может быть в любую сторону от того, которое было бы при моей полной девственности. «Я помню чудное мгновенье...» огромным количеством людей воспринимается уже почти двести лет как гениальный шедевр любовной лирики. Какая-то их часть знает об адресате (Анне Керн). Какая-то (меньшая) знает также и о более позднем письме Пушкина С. Соболевскому насчет того, что «...с помощию божией я на днях "…"» ту самую Анну. Еще какая-то часть знает даже о том, что «гений чистой красоты» заимствован автором (без ссылки, конечно) у В. Жуковского (с одной заменой: «чистый» на «чистой»). Как все эти «знания» влияют на восприятие стиха? Два последних обстоятельства должны работать, в принципе, на понижение впечатления, и, возможно, у некоторых так и происходит (то есть «цинизм и пошлость» Пушкина переносится на снижение романтического образа в стихотворении, а «плагиат» воспринимается как нечистоплотность). Другие игнорируют подобные факты или всячески не хотят их связывать с лирикой как таковой (по принципу «Я поэт – тем и интересен», а все остальное не имеет значения). У третьих само это знание переплетается с восприятием стиха и обогащает его. Вопрос о том, как именно всевозможные обстоятельства влияют на восприятие, насколько я знаю, изучен с количественной стороны очень слабо. Если следовать самой логике литературоведения, они (обстоятельства) играют исключительную роль, иначе люди бы не тратили свою жизнь на писание статей и книг о своих героях – писателях. С позиций же тех, кто эти труды никогда не берет в руки – « Я помню...» и так прекрасно.

Есть, однако, одно принципиальное обстоятельство. В примере со стихом Пушкина знания об обстоятельствах факультативны, ими можно обладать или нет. В темных же стихах Мандельштама (как и других поэтов), без каких-то знаний они просто неясны, то есть уже так просто не получится. Выходит, надо либо чего-то знать или воображать (как делает М. Гаспаров и другие) в надежде на прояснение, или остаться в полном неведении и, соответственно, быть эстетически глухим. Если встать на первый путь, – надо соглашаться с мнениями специалистов (которые, естественно, еще и расходятся между собой) или формировать собственное мнение (на основании чего?), – в любом случае вторичный эффект не идет ни в какое сравнение с первичным, ибо прямое эстетическое воздействие отсутствует из-за темноты. Это примерно как человеку с плохим слухом «напеть» кому-то мелодию оперы и удивляться потом, почему опера тому не нравится. Моя «доля читателя» в темных стихах остается близкой к нулю, и я не пытался ее расширить за счет чтения специальной литературы.

Вот несколько фрагментов, где сильные и неожиданные строки совершенно непосредственно сочетаются с невнятными, темными и ничем не обоснованными. Там, где нет нужды делать подробный разбор темных строк, я буду просто указывать на них.

Когда на площадях и в тишине келейной

Мы сходим медленно с ума,

Холодного и чистого рейнвейна

Предложит нам жестокая зима.

Две первые строки – сильные, две следующие – непонятны.

Что зубами мыши точат

Жизни тоненькое дно, –

Это ласточка и дочка

Отвязала мой челнок,

Что на крыше дождь бормочет –

Это черный шелк горит,

Но черемуха услышит

И на дне морском простит.

Две первые строки создают яркий образ, все последующее – совершенно невнятно (что за прощение черемухой на дне морском и пр.?).

А вот из «Оды» Сталину:

Художник, береги и охраняй бойца:

В рост окружи его сырым и синим бором

Вниманья влажного. Не огорчить отца

Недобрым образом иль мыслей недобором,

Вторая и третья строки совершенно неясны (синий бор вниманья влажного??). Далее:

Глазами Сталина раздвинута гора

И вдаль прищурилась равнина.

Как глаза могут раздвинуть гору? Это выходит за рамки любой метафорики. А как глазами щурится равнина? Это выходит за рамки самой восточной лести. И еще далее:

...

Уходят вдаль людских голов бугры:

Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,

Но в книгах ласковых и в играх детворы

Воскресну я сказать, что солнце светит.

Тут первые две – очень сильный и универсальный образ (по каковой причине стих и рассматривается в данном разделе), а две за ними – на грани пошлости. Так что в «Оде» не только темные строки сочетаются с сильными, но еще и с очень слабыми. Или вот еще фрагмент (из другого стихотворения):

Кому зима – арак и пунш голубоглазый,

Кому душистое с корицею вино,

Кому жестоких звезд соленые приказы

В избушку дымную перенести дано.

Немного теплого куриного помета

И бестолкового овечьего тепла;

Я все отдам за жизнь – мне там нужна забота, –

И спичка серная меня б согреть могла.

Пунш голубоглазый? Соленые приказы звезд? Приказы переносить в избушку? И наряду с этими невнятными возгласами – трогательнейшие две последние строки...

Высокая корреляция между темными строфами и яркими образами, на мой взгляд, свидетельствует об особом складе поэта. Я не знаю, как его назвать, – может быть, психологии это известно. Но в целом это льет воду на мельницу сторонников старинного тезиса о таинственной связи между гениальностью и безумием, хотя я не берусь всерьез рассуждать на данную тему.

5. «Новая власть +» – «Удачные строки» (динамическая корреляция 0.81, структурная – 0.33). Как следует из табл. 2, объем написанного «в пользу советской власти» примерно на четверть превышает объем написанного против. В стихах двух типов доли удачных строк примерно равны (33% и 37%), но динамические корреляции различны – 0.8 против 0.21. Очень характерно, что индекс равен двум (табл. 3), то есть доля «Удачных строк» в «одобрительных стихах» в два раза выше средней.

В целом, вопрос об отношении О. М. к новой власти очень сложен и запутан. С одной стороны, именно своими отчаянно смелыми антисталинскими стихами он в высшей степени поразил немногих знающих их современников и широкие массы потомков (их просто не с чем сравнить в советской литературе того времени). С другой стороны, вряд ли кто еще оставил столь нетривиальные и сильные строки о новом строе. Вот одно из удивительнейших стихотворений такого рода. Вначале – проникновенная и мощная лирика:

Если б меня наши враги взяли

И перестали со мной говорить люди,

Если б лишили меня всего в мире:

Права дышать и открывать двери

И утверждать, что бытие будет

И что народ, как судия, судит, –

Если б меня смели держать зверем,

Пищу мою на пол кидать стали б, –

Я не смолчу, не заглушу боли,

Но начерчу то, что чертить волен ...

Дальше ожидается, что будет начерчено все что угодно, но не это:

…

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

Я плохо себе представляю, как такое могло быть написано по принуждению или из страха. Если Б. Сарнов считает оду Сталину «вымученной» [10], то в ней есть, действительно, очень притянутые моменты, частично процитированные раньше (типа «Воскресну я сказать, что солнце светит» и др.). Но и в «Оде» проявляется неожиданное сближение между типичными для поэта мыслями и образом вождя, что придает элемент искренности при прочтении – например, здесь:

Пусть недостоин я еще иметь друзей,

Пусть не насыщен я и желчью и слезами,

Он все мне чудится в шинели, в картузе,

На чудной площади с счастливыми глазами.

Или вот еще из другого стиха:

Да, я лежу в земле, губами шевеля,

И то, что я скажу, заучит каждый школьник:

На Красной площади всего круглей земля

И скат ее твердеет добровольный.

Здесь первая строка – очень выразительный и характерный для О. М. образ, но все последующее – нечто совершенно другое. Поэт ухитрился в четырех строках соединить две противоположные идеи и выразить их в четырех стилях. Идея первая – мне очень плохо, я при смерти. Идея вторая – я живу в лучшем из миров и хочу об этом рассказать. Логической связки между ними нет (даже «но» вместо «и» во второй строке не поставлено). Каждая строка – свой стиль. Первая – трагичная и акмеистическая. Вторая – бравурно-советская в духе тех лет. Третья – пропагандистская в духе самых крайних восточных метафор. Четвертая – абсурдистская и темная (что такое «добровольный скат»?). Подобные строки есть порождение в высшей степени неординарного сознания.

Похоже, иногда он мог поломать в себе эту двойственность и надрыв и писать совсем уж по-советски, прямо как в «Правде»:

Из-за домов, из-за лесов,

Длинней товарных поездов,

Гуди за власть ночных трудов,

Садко заводов и садов.

Гуди, старик, дыши сладко'.

Как новгородский гость Садко

Под синим морем глубоко,

Гуди протяжно в глубь веков,

Гудок советских городов.

Или:

Много скрыто дел предстоящих

В наших летчиках и жнецах,

И в товарищах реках и чащах,

И в товарищах городах...

Иногда же его увлекали, как кажется, чисто звуковые игры, где на основе новой (просоветской) тематики он занимался чисто словесными упражнениями:

Необоримые кремлевские слова –

В них оборона обороны

И брони боевой – и бровь, и голова

Вместе с глазами полюбовно собраны.

Здесь явно его забавлял «бр» – необоримые, оборона, броня, бровь, собраны. Но выглядит вполне пристойно, по-советски (хотя налет знакомого абсурдизма налицо – что такое «оборона брони боевой»?).

6. «Новая власть +» – «Темные строки» (динамическая корреляция 0.90, структурная – 0.56). Я уже приводил примеры темных строк в процессе восхищения советской властью, но этот феномен все же весьма необычен – больше половины (56%) всех просоветских стихов содержит некую невнятность, а динамическая корреляция очень высока – оба коэффициента максимальные из всех такого рода, что соответствует более чем четырехкратному превышению типичного уровня «Темных строк» – индекс равен 4.35 (табл. 2, 3)! То есть степень невнятности и туманности достигала своего пика именно когда О. М. «хвалил»... Вот еще несколько примеров, в дополнение к приведенным в разделе 3.3.5 фрагментам из «Оды» (Сталину) и других известных вещей.

Мир начинался страшен и велик:

Зеленой ночью папоротник черный,

Пластами боли поднят большевик –

Единый, продолжающий, бесспорный,

Упорствующий, дышащий в стене.

Привет тебе, скрепитель добровольный

Трудящихся, твой каменноугольный

Могучий мозг, гори, гори стране!

Дышащий в стене? Каменноугольный мозг? Ладно «вместо сердца – пламенный мотор», но тут уж что-то запредельное. Вроде О. М. хотел «как все», супер-метафорично и призывно, но вышло, как только у него – таинственно и непонятно, чтобы не сказать комично. Или еще:

Мне кажется, мы говорить должны

О будущем советской старины,

Что ленинское-сталинское слово –

Воздушно-океанская подкова,

И лучше бросить тысячу поэзий,

Чем захлебнуться в родовом железе,

И пращуры нам больше не страшны:

Они у нас в крови растворены.

Что такое воздушно-океанская подкова? Что значит «захлебнуться в родовом железе»? Видимо, имеется в виду, что наплевать на поэзию, лишь бы роды (советской власти) прошли удачно, а рождается она «в железе». Но все равно – как можно в железе «захлебнуться»? В расплавленном, что ли? Или вот:

Ты должен мной повелевать,

А я обязан быть послушным.

На честь, на имя наплевать,

Я рос больным и стал тщедушным.

Так пробуй выдуманный метод

Напропалую, напрямик –

Я – беспартийный большевик,

Как все друзья, как недруг этот.

Идея здесь вроде ясна – поэт готов поступиться чем угодно, чтобы влиться в новую жизнь. Но что значит «как недруг этот»? В 1935 году уже было достаточно недругов вокруг, чтобы называть их «беспартийными большевиками» в прямом смысле. Сарказм? Не похоже. Далее – уж коли автор готов наплевать на честь и на имя (уже не первый раз – «Я лишился и чаши на пире отцов, /И веселья, и чести своей»), то при чем тут тщедушие? Оно подразумевает некое жалкое состояние, в то время как пафос отречения от собственной чести может быть компенсирован только гордым чувством обретения чего-то нового. В этом стихе, одном из немногих, при желании можно увидеть действительно «фигу в кармане», то есть при прямой констатации сверхсоветского желания быть беспартийным большевиком – искреннюю печаль о содеянном. Но для кого тогда стих? Явно не для печати. Для себя?.. Мне такие вещи непонятны...

В целом, конечно, высокий уровень невнятности в просоветских стихах говорит о мучительности этой темы для Мандельштама. Он не мог ни то, ни это. Не мог не признать, но не мог и принять. Он не был циником, чтобы писать просоветское в печать, а антисоветское в стол, как делали позднее столь многие. Он «выбрал» другую форму шизофрении – такой вот сумбур вместо лирики. На этом особом пути он тоже уникален.

Общее впечатление от «просоветской лирики» Осипа Мандельштама – такое же, как и вообще от его лирики. Если отвлечься от ее, так сказать, направленности, то там можно найти самые разнообразные мотивы и настроения, удачи и провалы, крайне изысканные строки и примитивные клише, прозрачные мысли и темные намеки, – приблизительно то же, что характерно для всего строя его творчества. Я думаю, там есть довольно значительный элемент принуждения. Время написания почти всех "советских" стихов - вторая половина тридцатых, когда ему казалось, что надо было "исправиться" и "замазать впечатление" от тех самоубийственных строк 1933 года, за которые власть дала ему баснословно мягкое (как казалось и ему, и окружающим) наказание в форме всего лишь ссылки. Его подталкивала к "покаянию" (пусть даже формальному) жена. Но нельзя забывать и другое: это именно те годы, когда культ стал всепронизывающим.

Есть тысячи каналов, по которым доминирующее общественное настроение проникает в душу даже самого независимого человека. Ты можешь ненавидеть строй (хотя этого у О. М. фактически никогда не было), но в какой-то момент понять, что в окружающей жизни, в конце концов, есть что-то хорошее. Зачем же тогда так «односторонне» смотреть на вещи? Может, какая-то правда и в нынешней власти существует? И не надо для демонстрации такого рода рассуждений пытаться вообразить тридцатые с их страхом, безумной подозрительностью и полным отсутствием альтернативной информации. Взгляните на нынешнюю Россию, в которой огромное количество вполне внятных и интеллигентных людей поддерживает режим Путина, несмотря на сверхубедительные доказательства его коррумпированности, анти-демократичности и т.д. Их внутренняя аргументация идет по разным каналам («стабильность», «другие будут еще хуже», «нужна сильная власть», «демократы развалили страну» и пр.), но она, безусловно, есть, люди не поддерживают его бездумно. Точно так же было и тогда, только аргументы были иными (хотя и не очень). И тогда и сейчас огромную роль играет влияние тех, кому доверяешь. И тогда и теперь они «подводили». Позволю себе длинную цитату из статьи Н. Ивановой [5], где она приводит и комментирует воспоминания о реакции О. М. на «сталинский» цикл стихов Б. Пастернака:

«Особенно приподнятое отношение Мандельштама к этому циклу зафиксировано Э. Герштейн. Сначала она приводит запись из дневника С. Рудакова от 30 мая 1936 года – тем более любопытную, что сам автор дневника настроен по отношению к новому циклу Пастернака, только что прочитанному им в № 4 "Знамени", более чем скептично… А у Мандельштама – по записи Рудакова – реакция совсем противоположная: "судороги от восторга («Гениально! Как хорош!» Сам он до того отрезвился, что принялся за стихи!"). И дальше говорит Мандельштам: "Я раскрыл то, что меня закупорило, запечатало. Какие теперь просторы. <...> Стихи у Пастернака глубочайшие, о языке особенно... Сколько мыслей..." Дневниковые записи Рудакова комментирует Э. Герштейн: "Осип Эмильевич радостно встречает у Пастернака родственные мысли… "»

Б. Пастернак, безусловно, входил в референтную группу Мандельштама, и когда тот видел, что Пастернак так пишет о Сталине, – это не могло на него не влиять. Не только потому, что «все прогнулись», но и потому, что «значит, в этом что-то есть». В том же 1936 году имел место ставший известным из воспоминаний К. Чуковского эпизод, когда он и Пастернак на каком-то собрании увидели Сталина и потом искренне и долго восторгались этой личностью друг перед другом [11]. То есть давление на психику шло не только по официальным, но и по личным каналам. Невозможно достоверно понять, что О. М. (как и Б. П.) на самом деле думал о советской власти и сказать, какие его стихи о ней и о Сталине «искренние», а какие – «по заказу», пусть и внутреннему. Похоже, что исключительная темнота стиля в таких стихах – некая природная реакция на насильственно внедряемую реальность, непроизвольный отказ смиряться с тем, с чем разум требует смириться, некий сложный трюк сознания, достойный внимания психоаналитика.

Но и с «ругательными стихами» картина не намного проще. Я не хочу специально комментировать связь «Новая власть –» – «Темные строки» (динамическая корреляция 0.25, структурная 0.34). Как видно, обе корреляции здесь куда более низкие, то есть отрицание власти у О. М. происходило в целом куда яснее, чем одобрение. Но, однако, более трети «антисоветских стихов» несут в себе те же невнятности (примеры приводились ранее – такие, как «Адмиралтейским лучиком зажгла», «Запихай меня лучше, как шапку, в рукав» и др.

7. «Новая власть –» – «Удачные строки» (динамическая корреляция 0.22, структурная 0.37). Удачные строки встречаются в «ругательных стихах» примерно так же часто, как и в «хвалительных» – 37% и 33%), хотя периоды «ругани» практически не совпадают с периодами удач (0.22 – невысокое значение). Сходство структурных корреляций объясняется еще и тем, что почти треть (29%) просоветских стихов одновременно содержит и антисоветские элементы, о чем частично говорилось и что породило самый большой индекс – 6.36. Уже отсюда видно, насколько, как принято говорить, амбивалентно отношение О. М. к данной власти – он слишком часто сбивается, даже внутри одного небольшого стиха. Например, здесь (фрагменты):

Я кружил в полях совхозных –

Полон воздуха был рот,

…

Трудодень земли знакомой

Я запомнил навсегда,

Воробьевского райкома

Не забуду никогда.

Где я? Что со мной дурного?

Степь беззимняя гола,

Это мачеха Кольцова,

Шутишь: родина щегла!

Здесь и что-то, вроде, родное в воздухе, и спохватывание, что уже тут не мать, а «мачеха», и одергивание себя – нет, все хорошо (я уж не говорю о нетипичной для О. М. изысканной рифме «никогда – всегда»). А вот примеры сильных антисоветских строк.

А стены проклятые тонки,

И некуда больше бежать,

А я как дурак на гребенке

Обязан кому-то играть.

Наглей комсомольской ячейки

И вузовской песни бойчей,

Присевших на школьной скамейке

Учить щебетать палачей.

Какой-нибудь изобразитель,

Чесатель колхозного льна,

Чернила и крови смеситель,

Достоин такого рожна...

Здесь и далее в этом стихе 1933 года О. М. очень точно передал какую-то неразрывную связь между «квартирным вопросом», кровью и «чернилами», то есть описанием всего происходящего. Вообще он, как и М. Булгаков – но кажется, еще сильнее, – чувствовал кровавую природу «писателей нового строя» (и ведь как в воду глядел, они его и сгубили, не дали ГПУ о нем забыть – см. выше о доносе Ставского). Или один из самых душераздирающих текстов, «Ленинград» (фрагменты):

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез...

…

Петербург! я еще не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

А самое отчаянное его стихотворение, содержащее бесподобно точные строки, которые, возможно, и спасли его от монаршего гнева:

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей...

Представляю, с какими чувствами могли читать такое сами «вожди»! Явно не с теми, с какими Вождь. И это не могло его не повеселить. Мне кажется вполне правдоподобной версия Ф. Искандера, который считал, что этот стих по ряду причин Сталину просто-напросто понравился (см. обсуждение в [11]).

А уже цитированное «За гремучую доблесть грядущих веков», где «Мне на плечи кидается век-волкодав»! А «Прославим, братья, сумерки свободы!»! В целом удачные строки в такого рода стихах качественно выше, чем в «просоветских»; в них нет половинчатости, они абсолютно искренни, ряд из них и есть вершина его творчества. Я бы ни один из «про» не поставил рядом, хотя процент удач там и такой же.

Детальнейший анализ взаимоотношений О. Мандельштама с властью и, в частности, со Сталиным, произвел Б. Сарнов в своем замечательном исследовании [11]. Многое из того, о чем я писал по этому поводу, там уже было замечено – например, тот факт, что у О. М. противоположные смыслы могут сталкиваться в одном стихотворении [11, с. 346]. Даже цитаты, как я обратил внимание после написания этого текста, у меня с Б. Сарновым часто совпадают. Это лишний раз подтверждает – от глаз опытного литературоведа ничего не скрыто. Но статистика может сказать, насколько существенно то, что литературоведение уже знает. В данном случае: то, что было отмечено в [11] на примере «Оды» (Сталину) имеет куда более широкое распространение, около 30% всех «про» и «контра» стихов содержат общую часть. Статистика может указать также на то, что в глаза не бросается. Например, про «темноту» в восприятии власти Мандельштамом Б. Сарнов практически не говорит, а ведь полезно ее, так сказать, высветить. То есть систематический анализ – вещь все же полезная.

Удивительным образом в его любовной лирике я не обнаружил «Темных строк», но и «Удачных строк» там в три раза ниже среднего (индекс 0.34). Тем не менее, именно некоторые стихи о любви являются абсолютными шедеврами, как «Нежнее нежного…», что я уже цитировал. Там, на мой взгляд, нельзя выделить какие-то «строки», там все настроение и ритмика создают чарующий эффект. Так происходит со многими лучшими стихами Пушкина, где «особых находок» вроде и нет. А отсутствие «Темных строк», может быть, проясняется самим поэтом:

Небо тусклое с отсветом странным –

Мировая туманная боль –

О, позволь мне быть также туманным

И тебя не любить мне позволь.

Это было сказано в 1935-м; О. М. разделяет туманность и любовь, а заодно и нелюбовь. Мировая туманная боль – это очень точное определение того, о чем я много говорил выше.

А это – в 1912-м, когда, казалось бы, любить и любить:

Или, свой путь и срок

Я, исчерпав, вернусь:

Там – я любить не мог,

Здесь – я любить боюсь...

И вот опять, в том же юном году:

Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» – сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди!

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади...

В этом есть что-то удивительное: похоже, он действительно забывает о «туманности» всегда, когда влюблен, его голос проясняется и слова находятся. У многих, вроде, наоборот...

И море, и Гомер – все движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Можно разбирать еще много комбинаций, но можно и перейти, так сказать, к организационным выводам.

4. Формальные заключения

Я попробую суммировать здесь несколько наиболее важных результатов.

1. Статистический анализ в предложенном стиле позволяет взглянуть на творчество поэта в целом, различая динамические и общеструктурные особенности его творчества.

2. Он может быть значительно объективизирован, если вместо оценок одного человека (автора в данном случае) используются оценки множества людей или даже оценки, полученные по интернетным ссылкам [7].

3. Анализ данных в динамике показывает очень высокую неравномерность «производительности труда» Осипа Мандельштама, когда в одном году может быть написано в десятки раз больше, чем в другом.

4. Отдельные темы или особенности творчества проявляются с высокой степенью синхронности, что приводит к высоким значениям динамических корреляций. Особо характерны тесные динамические связи между такими показателями как «Все стихи», «Лирика», «Новая власть +», «Удачные строки», «Темные строки» и «Тревога». То есть когда «писалось вообще» («Все»), то О. М. производил сравнительно много лирических стихов, в которых сочетались удачные, темные и тревожные строки. А после 1933-го взлеты производительности были также сопряжены с обильным воcхвалением советской власти.

5. Однако похвалы власти были по меньшей мере странными: в них чрезвычайно много темного и неясного, к тому же в ряде случаев либо в одно и то же время, либо в том же самом «хвалительном стихе» появляются отрицательные ноты, иногда очень сильные. Это и другое вскрывается структурным анализом, который показывает, насколько часто разные свойства встречаются в стихотворениях за весь период времени.

6. Совместное рассмотрение динамических и структурных связей позволило выявить несколько важных особенностей творчества О. Мандельштама.

а) В тревожные периоды жизни качество его поэзии в целом повышалось. Можно сказать и иначе: состояние тревоги, печали, тоски, ощущения опасности, страха передавались Осипом Мандельштамом часто в очень сильной форме. Здесь трудно оперировать терминами причинности: из высокой корреляции во времени «Тревоги» и «Удачных строк» не следует, строго говоря, что одно порождает другое. Но если все же и возможно вообще говорить о «причинах высокого качества поэзии» (оставляю этот вопрос профессионалам жанра), – то корреляция есть хороший сигнал, что тут что-то может быть (в конце концов, известно, что в минуты опасности человек может перепрыгнуть через забор, на который раньше и не забрался бы, так почему поэт не может найти особые реcурсы, когда ему плохо?).

б) Тревожность ощущалась им на очень личном уровне, это редко было рассуждением на тему, что «вот вокруг плохо»; куда чаще это было – «плохо мне». Тревожность практически никогда, однако, не была связана с любовными переживаниями, ревностью и т.п., – она всегда порождалась окружающей жизнью.

в) Наилучшее, что О. Мандельштам создал в своем творчестве, в огромной степени сконцентрировано в его лирике; доля удачных строк в ней превышает соответствующую долю в «не лирических» стихах почти в шесть раз (43% против 7%). То есть, несмотря на то, что лирика составляет не более половины им написанного, О. М. значим в первую очередь как лирический поэт.

г) Темные и невнятные места в поэзии О. Мандельштама не так уж часты, встречаются примерно в 13-15% его стихов. Но степень концентрации их в стихах разных типов может сильно варьироваться. Одна из наиболее интересных (и, я думаю, важных) особенностей его творчества – темные строки более чем в два раза чаще встречаются в сочетании с удачными по сравнению со средним уровнем. Другая очень интересная деталь – любовная лирика тонка, прозрачна и очень хороша, в ней нет темных мест вообще. И, наконец – темнота и неопределенность намного выше обычного уровня во всех стихах о советской власти, особенно в положительных.

д) Поэту свойственно в высшей степени амбивалентное отношение к советской власти, когда страстное неприятие и обличение умудряются сочетаться с признанием и одобрением, иногда – внутри одного и того же стихотворения. По сути, такая трагическая раздвоенность была, видимо, доминирующим направлением его сознания почти все тридцатые годы.

5. Неформальные спекуляции

О. М. жил жадной внутренней жизнью, которая лишь временами соприкасалась с жизнью внешней – тогда он пытался их как-то согласовать. Получалось это обычно плохо. Отсюда большое количество темных стихов и нелепых сравнений – не из желания эпатажа, как у футуристов, и не из-за сознательного (творчески обусловленного) нагнетания абсурда, как у заумников или обэриутов, а просто из-за несоответствия внутренних ощущений и слов, необходимых для их выражения, да еще и понятных вовне. Он самым настоящим образом имел свой внутренний язык. Отсюда «жужжание» в процессе писания стихов, о котором говорила Надежда Мандельштам, когда он их невнятно проговаривал вслух. Потом часть этой невнятицы, очевидно, так и оставалась на бумаге. Но так как он не только поэт, но и человек, язык этот должен был быть еще и адекватным, скажем, русскому. Он и был, хотя создавал иногда ощущение полубезумия. В его темных стихах нечего искать глубокого смысла и тайных многоступенчатых аллегорий (как делали очень многие), – я уверен, что всего этого не было, Мандельшам почти всегда открыт и непосредственен. Поэтому в большинстве случаев темные стихи так и есть никому, кроме него, не близкие ассоциации, которые иногда некоторыми воспринимаются как гениальные поэтические находки. Ибо он, не ведая ограничений, создавал метафоры из совершенно произвольного материала, как ребенок соединяет кубики, еще не понимая, подходят друг другу призма с кубом или нет.

Возможно, сознание Осипа Мандельштама имело некую дробную размерность, как у фрактала, и ходило часто по кругу, воспроизводя себя самого в похожих образах и никогда не добиваясь «последней определенности». Если Пастернаку хочется «дойти до самой сути», а обычному человеку – просто определиться с терминами и состояниями своего духа, то О. М. и не ставит таких задач. Он вглядывается в себя и находит все новые и новые обстоятельства; его стихи не кончаются, а извиваются.

Кто я? Не каменщик прямой,

Не кровельщик, не корабельщик, –

Двурушник я, с двойной душой,

Я ночи друг, я дня застрельщик.

При таком взгляде многое становится более понятным. Как нельзя точно измерить длину береговой линии Норвегии в силу ее фрактальности, так нельзя досконально разобраться, чего же поэт хотел сказать. Как фракталы при уменьшении шкалы никогда не повторяют свои узоры в точности, но и не отдаляются от первичных паттернов далеко – так О. М. плетет самоподобные кружева, но с различными оттенками. Как установлено, например, что полотна Д. Поллока имеют фрактальную структуру [15], так, возможно, удастся установить подобную компоненту в творчестве О. Мандельштама. Некоторые параллели с фракталами – повторяемость тем, но не полная; цикличность в разных шкалах (и в длительных периодах, и в отдельных стихах); «природность» в смысле неконтролируемости (отсюда – темные строки); «недифференцируемость» в каждой точке (проблематичность предсказания направленности стиха), – имеют место быть.

Больнее всего, похоже, он ощущал ограничение личной свободы. То есть он это ограничение понимал не столько как некую политическую реальность, сколько именно как прямое посягательство на его сущность, на что очень гневно, не думая о последствиях, откликался. Его ответ не был политически осмысленной ненавистью к коммунистам, как, скажем, у Бунина или Набокова, это была скорее спонтанная реакция типа «ну, достали!». Так, примерно, человек может ударить в гневе женщину, а потом горько пожалеть о содеянном и долго извиняться и оправдываться. Учитывая важность для О. М. таких понятий, как родина, Россия, народ и пр. (что шло от его демократической, а не какой-то иной юности), после любого наскока на «советскую власть» он тут же задумывался – на кого я, собственно, руку поднимаю? Власть народная? Безусловно. Сталин ее воплощает? Еще как! Не меньше чем Ленин. Тогда появлялись такие, местами вдохновенные (по-настоящему) стихи, как « Ода» Сталину или куда более сильное и искреннее «Если б меня наши враги взяли…».

О. М. резко отделяется от других поэтов своего (и не только) времени не столько своей «оппозиционностью» или политической прозорливостью, сколько поразительным сочетанием самоуглубленности и четко понимаемого личного достоинства. Вот эта внутренняя несгибаемость (при том, что он ее далеко не всегда применял внешне) и проявляется во всем строе его жизни и стихов. Л. Гинзбург оставила удивительное свидетельство – фразу К. Чуковского, брошенную ей: «Поразительно, как этот карманный вор так безукоризненно честен в стихах». Это так, но был он честен не только в стихах. О. М. считал возможным для себя недопустимое поведение (скажем, брать в долг, заведомо зная, что не отдаст), и часто был в жизни, равно как в поэзии, абсолютно перпендикулярен окружающему обществу. Сюда относится его пощечина А. Толстому, его открытое чтение стихов о Сталине (как «Мы живем…», так и противоположной по замыслу «Оды»), его огромные письма начинающим авторам – там, где надо было ограничиться двумя словами, и многое другое.

Такое ощущение, что единственное, чем он, при всей своей заполошности и неустроенности, при всех своих страхах и тревогах, неаккуратности и бесцеремонности не мог поступиться, – это отказ от свободы самовыражения. В этом отношении он просто беспрецедентен. Он рисковал неимоверно и заплатил по полной программе. Понятно, когда платит оппозиционер, куда менее понятно, когда платит поэт, движущая сила которого – не политическая оппозиция (ее не было), а «лишь» выражение самого себя, без всяких ограничений. В этом смысле О. М. – предельный случай раскрепощенного модернизма, но в условиях «страшной поры». Легко быть Тристаном Тзарой или Пикассо во Франции, трудно быть Мандельштамом или Филоновым в России; климаты уж больно различаются.

Привожу его, как мне кажется, программное стихотворение:

Вооруженный зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую все, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть и всуе.

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым:

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить – сон и смерть минуя –

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную...

Явно, когда оно писалось, тут не было ни какой особой идеи, кроме как случайной находки – связки «ось – оса». Но О. М. выжал из этого случая нечто особое. Пусть останется неясным, кто такие «могучие хитрые осы», но вот «слушание земной оси» – это, действительно, то, чем О. М. все время занимался. Ну, а все мы – чем-то иным?

Литература

1. М. Берг. Литературократия. Новое литературное обозрение, Москва, 2000.

2 . Т. Борисова. Анализ стихотворения Осипа Мандельштама «Грифельная ода», 2005. http://jgreenlamp.narod.ru/grifel.htm.

3. М. Гаспаров. «Грифельная ода» Мандельштама: история текста и история смысла. Philologica, 1995.

4. М. Гаспаров. Природа и культура в «Грифельной оде» Мандельштама. Арион, 2, 1996.

5. Н. Иванова. «Собеседник рощ» и вождь». К вопросу об одной рифме. Знамя, 10, 2001.

6. И. Мандель. Любовь и кровь Николая Олейникова. Страницы Миллбурнского клуба, Manhattan Academia, 234–265, 2011; Ироническая онтология Николая Олейникова в наши дни, 2011. http://7iskusstv.com/2011/Nomer9/Mandel1.php.

7. И. Мандель. Реквием по всему с последующим разоблачением. 2010, http://lebed.com/2010/art5677.htm.

8. О. Мандельштам. Собрание сочинений в двух томах. Сост. П. Нерлер и А. Никитаев. Москва, 1993. http://lib.ru/POEZIQ/MANDELSHTAM/stihi.txt.

9. П. Нерлер. Лютик из заресничной страны. 2011. http://7iskusstv.com/2011/Nomer8/Nerler1.php.

10. Б. Сарнов. И стать достояньем доцента... Вопросы литературы, 2006, 3.

11. Б. Сарнов. Сталин и писатели. Книга 1. , Эксмо, 2008.

12. М. Харитонов. Ночное, дневное. Знамя, 10, 2011.

13. E. Gombrich. Art and Illusion. Princeton University Press, 2000.

14. E. Kandel. The Age of Insight: The Quest to Understand the Unconscious in Art, Mind, and Brain, from Vienna 1900 to the Present, New York: Random House, 2012.

15. R. Taylor, A. Micolich and D. Jonas. Fractal Analysis of Pollock's Drip Paintings. Nature, 399, 422, 1999.

16. E. Wilson. Consilience: The unity of Knowledge. Vintage. New York, 1999.

Зоя Полевая – родилась в Киеве. Окончила Киевский институт инженеров гражданской авиации. По профессии авиаинженер. Работала на заводе в районе аэропорта Жуляны. Стихи писала с детства. В 90-е годы посещала поэтическую студию Леонида Николаевича Вышеславского «Зеркальная гостиная» и, в течение двадцати лет, была членом клуба «Экслибрис», руководимого Майей Марковной Потаповой, при Киевской городской библиотеке искусств. В 1999 году в Киеве вышел поэтический сборник «Отражение». С сентября 1999 года живет в США. Печатается в литературных журналах на Украине и в зарубежье. В 2002 году, продолжая киевские традиции, организовала в Нью-Джерси литературный клуб, которым руководит и поныне. Мать двоих сыновей.

Стихотворения

Нью-Йорк

Я не часто выбираюсь

В этот город многоликий.

Им невольно увлекаюсь:

Шум, движенье, звуки, блики.

Океаном отраженный,

Раскаленный от жары,

Беспокойный, напряженный,

Разделенный на миры.

В камне, стеклах и металле,

В мелкой солнечной пыли,

То он резко вертикален,

То распластан вдоль земли.

Там подземки лязг и скрежет,

Там машин безумный рой.

Он и строг, и безмятежен,

И обвешан мишурой.

Безразличный, но радушный,

Заключить всегда готов

Дерзких или простодушных

Он в объятия мостов.

Он огромный, яркий, разный,

Он и мелок, и велик,

И кругом звучит соблазном

Каждый сущий в нем язык.

Он закрутит и завертит:

Парки, дворики, дома,

Уморит почти до смерти

И почти сведет с ума.

И заставит нас влюбиться

В неповторный профиль свой,

Взмоет в небо хищной птицей –

И парит над головой.

Июль 2012

Дыни херсонские, вишни нежнейшие –

Темные, терпкие, солнцем прогретые.

С детства знакомые улицы здешние,

В ясное, росное утро одетые.

Воздух сладчайший и ветер, такой

Свежий, бодрящий, упругий, морской

Веет, меня за собой увлекая,

Хоть посредине материка я.

Это мой Киев, мой ласковый Киев,

Это в закате иду вдоль реки я,

Там, где при всех, не смущаясь нимало,

Счастье так юно меня обнимало.

Радость моя, я не помню усталость,

Много прошло или мало осталось –

Это не важно, а важно другое:

Жить и дышать, обретя дорогое.

Город магический, город нетленный,

Вот я – твой подданный, беглый и пленный.

Город мой, сердца и солнца слиянье,

Нет расставания – есть расстоянье.

* * *

Терпким летом, под полной луной,

Так легко говорить откровенно,

Но непросто связаться со мной

В переполненной гулом вселенной.

Шум и грохот, любой голосок

Различим в этом гаме едва ли.

Но вернемся туда на часок,

Где мы раньше нередко бывали.

Черный чай на веранде в ночи,

Вдоль забора гуляет собака.

Там в замке забывались ключи,

Мылись ноги водой из-под бака.

Это место уже в небесах

Кормит ангелов Белым наливом,

Мой отец ранним утром, в трусах,

Снова в сад свой выходит счастливым.

Солнце гладит его по спине,

Он свистит, отвечая синицам,

И привет посылается мне –

Если лунною ночью не спится.

И услышан уже позывной,

Он получен и принят мгновенно,

Хоть непросто связаться со мной

В переполненной гулом вселенной.

Раиса Сильвер – родилась в Москве. Окончила инженерно-экономический институт. В США с 1975 года. Много лет руководила еврейским центром для пожилых людей. Шесть лет была автором и ведущей программы «Неоткрытая Америка» на радиостанции WMNB (Нью-Йорк). С 1982 года ее рассказы, очерки и интервью регулярно публикуют русскоязычные газеты и журналы США. Очерк «Ох, уж эти старики!» был опубликован в американском журнале («Мetrosource», Нью-Джерси, 1990). Раиса Сильвер – автор четырех книг – сборников рассказов: «Правдивые истории с вымышленными именами» (Нью-Йорк – Иерусалим, 1987); «Опоздавшая любовь» (Москва, «Прометей», 1992); «Один билет до Нью-Йорка» («Мir Collection», Нью-Йорк, 1997); «Одинокий ребенок далеко от дома» («Мir Collection», Нью-Йорк, 2000). Она была соавтором сценариев четырех многосерийных телефильмов на телестудии WMNB (Нью-Йорк). Издательство «Wiley and Sons» (Нью-Йорк, 1996) включило рассказ «Памяти матери» в учебник русского языка для студентов американских вузов.

День матери

Он проснулся среди ночи со странным ощущением. Сел, достал из-под подушки часы, поднес к глазам светящийся циферблат. Три с минутами. На работу в восемь, спать бы еще, а он вскочил ни с того ни с сего.

– Что с тобой, тебе нехорошо? – сонным голосом спросила жена. Она чутко спала и всегда, если ей казалось, что с ним что-то не так (не так чихнул, кашлянул, прошел), встревоженно спрашивала: «Шурик, тебе нехорошо?»

Их близкие приятели (жена считала их друзьями, а он нет, какие же это друзья, если они от тебя, а ты от них скрываешь, какую получаешь зарплату) так ее и называли – Идочка-Тебе-Нехорошо, и она не обижалась. «Ребята, да что вы, не понимаете, что ли, он же очень подвержен...» Чему подвержен, она не говорила. Подвержен и все!

– Да нет, все в порядке. Выйду покурю.

– А может, не надо, ты ведь говорил, что бросаешь.

Он ничего не ответил, ощупью взял с тумбочки начатую пачку сигарет и вышел из комнаты.

Да что с ним такое творится? Весь день вчера было как-то не по себе. Да нет, он, в общем, парень крепкий. В бассейне плавает, зимой на лыжах бегает, каждое утро гантелями машет. Ну а то, что с детства был подвержен... А, черт, не хватало еще за женой повторять эту идиотскую фразу. Ничему он не подвержен. Нормальный человек, и все у него в порядке и дома, и на работе. Вон как сейчас людей увольняют! Солидные компании трещат по швам, у них фирма, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, крепко стоит. Его ценят. Не за красивые глаза, конечно. С его головой, да с его изобретениями... Как только его взяли, их тут же пустили в дело.

Конечно, и он намучился, прежде чем работу нашел. Чем только не занимался! В ресторане посуду мыл, на бензоколонке работал, цветы развозил. Мама, помнится, тогда шутила:

– Ты, сынок, уникум, второго такого нет – от тебя с утра бензином пахнет, а вечером розами.

Слабая улыбка, которая всегда появлялась на его лице, когда он вспоминал о том далеком времени, внезапно исчезла, лицо приобрело страдальческое выражение, он неожиданно закашлялся от табачного дыма, будто это была первая в его жизни затяжка.

Мама... Боже, какой же он болван! Вчера была годовщина со дня ее смерти, а он даже не вспомнил! Чем угодно занимался, о всякой чепухе думал, только не о матери. Ему вспомнилось вдруг, как однажды в мае в День Матери он приехал к ней, привез цветы, конфеты.

А перед этим недели три у нее не был: сначала в командировку летал, потом два выходных подряд гулял на свадьбе у знакомых. Она тогда положила его пышный букет на стол, посмотрела на сусальную открыточку с длинным, соответствующим случаю поздравлением на английском языке, где они с женой приписали по-русски свои имена, и взволнованно, каким-то не своим голосом сказала:

– Спасибо, дорогие! Давайте вместе чайку попьем. А открыток ты, Шурик, лучше мне не дари. Бездушные они какие-то, хотя, наверное, в них много красивого написано. Ты ведь знаешь, сынок, я только по-русски читать умею. И вообще – для меня их День Матери не праздник.

Никак я не привыкну праздники менять. Хоть и надо, наверное. Для меня праздник – это когда ты обо мне подумаешь, приедешь, ну хоть ненадолго, похлебаешь со мной моего постного супчика, наговоримся с тобой всласть, вот тогда у меня День Матери, самый мой лучший праздник!

Пять лет прошло с тех пор, как она умерла. А потом пройдет шесть, десять. А когда-нибудь и его не станет... У него вдруг тупо заныло в груди и остро, беспричинно, как когда-то в далеком детстве, захотелось плакать от острой жалости к самому себе. Будут стоять заросшие травой два одинаковых прямоугольных памятника, его и матери, с соответствующими надписями. А жена его переживет. Она на десять лет моложе. Да и вообще такие, как она, живут долго. Она не эгоистка, нет, но близко к сердцу ничего не принимает.

Такая уж уродилась. Преданная, послушная, как хорошая секретарша у требовательного начальника, очень хорошо поддалась воспитанию. Детей, жен и секретарш надо уметь воспитывать.

Он опять подумал о двух одиноких памятниках. А потом уже об одном, о своем. Да, конечно, с хорошей надписью. Ему вспомнились траурные объявления в русских газетах. Судя по ним, все покойники без исключения были мировые ребята, чуткие, преданные, все как один с большой душой. А кто ж тогда друзей предавал, законы нарушал, женам изменял?

Нет, это не они, это живые, те, до кого еще очередь не дошла!

Он невесело усмехнулся и потянулся за новой сигаретой. Может быть, есть смысл умереть, чтобы узнать, наконец, какой ты был замечательный, преданный и так далее?

Да нет, лучше уж жить, пока живется. «Живи, пока живется» говорила его мать, когда кто-нибудь при ней начинал жаловаться на жизнь. Интересно, что здесь, в Америке, люди жалуются куда чаще, чем там, в России. А вот мама никогда не жаловалась. Даже когда ей было совсем невмоготу.

Он, помнится, пришел к ней как-то, когда у нее был приступ печени. Она лежала.

– Так болит, чуть зубами не заскрипела, да протез плохо подогнали, снять пришлось, – со слезами в голосе сказала она и тут же, пересиливая боль, постаралась улыбнуться.

– Вон там на полочке желтый конверт. В нем старые семейные фотографии. Сейчас тебе не до них. Но может статься, мальчишки поумнеют, да и тебе самому захочется посмотреть, откуда вы пошли. (Как она почувствовала, неизвестно, только ему тогда действительно было ни до чего. Он собирался переходить на новую работу, такие деньги сулили, такие перспективы, у него голова кругом шла. А в результате врожденная осторожность пересилила, остался на старом месте.)

Мальчишки поумнеют... Сережка, старший, встречался тогда с девочкой – американкой из ортодоксальной еврейской семьи. Веселая, вежливая девочка. Но такая чужая, такая непонятная... Потом у них что-то разладилось и они расстались. Сережка, наверно, поумнел.

Женился на русской девочке. Живут, вроде, неплохо, ждут ребенка. А девочка слишком независимая. Такую не воспитаешь. Скорее, наоборот... Господи, до чего же он стал брюзга, самому противно!

А Андрей, младший, еще не женат. Присматривается. Живет через дорогу. К родителям заходит раз в неделю, а то и реже. Он наладчик сложного оборудования в большой фирме, ездит по всей стране и очень доволен. Они его уговаривали поступать в институт – не захотел. Выбрал то, к чему душа лежала – руки у него хорошие – и сейчас зарабатывает больше старшего брата, отличника с университетским дипломом. Хорошие у него ребята, только вот отдаляться стали, чаще звонят, чем приезжают.

Он сидел у открытого окна, поеживаясь от прохладного ночного воздуха и держал в руке толстый желтый конверт с фотографиями, тот самый, мамин. Он даже не заметил, как машинально достал его. В задумчивости отложив в сторону сигарету, вынул из конверта пачку фотографий. Годами у него даже не возникало мысли открыть этот конверт. Сколько же лет он его не открывал? Двадцать, не меньше.

Первым в пачке был снимок темноволосой красивой дамы в нарядном платье и большой шляпе. Ей не шло называться бабушкой. Да она и не успела ею стать. Умерла от воспаления легких в девятнадцатом году. Деда через год белые расстреляли. И остались сиротами трое – мама и два брата. Как они жили, в голодном, холодном Могилеве, маме десять, братьям тринадцать и четырнадцать – уму непостижимо! Но ведь выжили! Мама детей нянчила, братья на лесопилке работали. Странно, он ведь впервые подумал, как трудно, как тяжко ей, бедной, тогда жилось.

А на этом снимке мама совсем маленькая. Глазастая девчушка лет двух в светлом нарядном платьице с оборками, в крохотных ботиночках на кнопках. На обороте, в виньетке, кудрявая надпись: «И. Д. Иванов, Могилевская губерния. Негативы сохраняются». Он смотрел на маленькую нарядную девочку с пухлыми ручками и тщательно расчесанными кудряшками и старался проглотить ком в горле. «Милая ты моя, хорошая ты моя! »

Недетское выражение глаз, вздернутый носик. Она всегда была независимой. С людьми ладить умела, но всегда отстаивала свою точку зрения... Мамочка... Он никогда ее так не называл. Она его – и «сыночек», и «родненький», а он ее – «ма»...

А когда ей исполнилось шестнадцать, ее взяла к себе в Москву тетка, сестра отца.

Вот фотография – четыре девушки расположились в саду, в густой высокой траве. Вокруг зелень, на листве солнечные зайчики, а сзади высокий дощатый забор и в нем калитка.

Он впервые так внимательно рассматривал этот старый снимок, впервые замечал то, на что раньше не обращал внимания. И было у него странное ощущение, что вот сейчас калитка откроется и он сможет войти в тот прежний, тот мамин мир, сможет вдохнуть воздух того времени, почувствовать то, что чувствовала эта круглолицая хорошенькая девушка с мечтательными глазами, его мать.

А вот маме уже двадцать три. И опять она не одна, опять с друзьями. И надпись на обороте: «Другу, товарищу по работе, комсомольскому секретарю от актива. Mуха, Арон, Иван, Виктор. 1930 год».

Он долго смотрел на улыбающиеся, оживленные лица мамы и ее друзей. Наверно, фотографировались после какого-нибудь очередного собрания, а потом мать забегала в магазин купить чего-нибудь поесть или ела, как и все, бурду в рабочей столовой. Задерживалась допоздна на работе, она была стенографисткой, участвовала во всяческих субботниках и воскресниках, жила с отцом в крохотной комнатушке в коммуналке...

И он, ее сын, внезапно как бы заново прожил то, что прожила она, – сидел вместе с ней в прокуренной комнате на комсомольском собрании, учил по вечерам неграмотных строителей азам грамоты, чистил с вечера зубным порошком свои единственные полотняные туфли к завтрашней первомайской демонстрации, выходил ранним утром на вымытую теплым весенним дождем московскую улицу... Неповторимый запах весны, распускающихся тополей, а из репродукторов – оглушительная песня «Утро красит нежным светом...» И верил, вместе с ней, что все хорошо, а будет еще лучше – вот только достроят они свои магнитки, днепрогэсы, еще больше повысят производительность труда, добьются, наконец, таких небывалых урожаев, что...

Трудно сказать, «что», так как добиться не успели. А когда исчезали по ночам ее самые близкие друзья, он вместе с ней глухо рыдал в подушку (чтоб не услышали соседи) и повторял как заклинание: «Товарищ Сталин не знает, ему не сообщают!»

Затуманенными глазами смотрел он на веселого, не ведающего о своей близкой кончине отца на снимке, сделанном за две недели до начала войны. Отец, подтянутый, молодцеватый лейтенант (погиб в сорок первом под Рузой), мама, загорелая, смеющаяся, счастливая – они впервые всей семьей были в Крыму – и он, щекастый бутуз в матроске.

Господи, как ему хотелось взять за руку эту счастливую, уверенную в себе женщину и увести ее поскорей от всего, что ожидало ее в будущем: гибели в один год братьев и мужа, изнурительной работы в сборочном цехе военного завода, оттуда ее с тифом увезли в больницу, а он год жил в детском доме.

У него почему-то не сохранилось ее послевоенных фотографий. Осталась одна: сидит, улыбаясь, за своей пишущей машинкой. Она была отличной машинисткой, печатала грамотно, аккуратно, заказчики к ней в очередь выстраивались.

Он помнил ее пальцы, сначала маленькие, крепкие, а потом распухшие, искривленные артритом. «Не могу бросить работу, сынок, еще чуть-чуть потружусь. Пенсия-то ведь не бог весть какая».

А ему и в голову не приходило хоть немножко добавлять ей к пенсии, хотя он тогда очень прилично зарабатывал. На машину копил.

А мать, оказывается, все последние годы деньги посылала в Киев своей парализованной подруге, той самой Мухе с довоенной фотографии. Сиделку ей оплачивала.

Ох, господи, нет больше таких людей, как его мать. Только ведь всех голодных не накормишь и всех голых не оденешь…

Он снова и снова мысленно возвращался лет на двадцать назад в ее московскую комнату на Большой Бронной. Там всегда было людно, когда бы он ни пришел. Кто-то забежал на огонек чайку попить, кто-то с просьбой насчет пенсии похлопотать, у какого-то старика крыша протекла.

Он однажды не выдержал, взорвался:

– Ма, да ведь ты не СОБЕС и не ЖЭК! Я понимаю, людям помогать надо, но это же сверх всяких сил!

– Сынок, – с сожалением посмотрела она на него. – Ну в кого ты у меня такой? У тебя что, тут ничего нет?

И она показала на сердце своим коротеньким, с распухшими суставами пальцем.

– Раз идут ко мне, значит я их ЖЭК. А там такие, как ты, сидят. Понял? Ничего, починят, никуда не денутся. Не дай бог тебе быть старым и немощным – ни жены, ни детей. Хорошо, он ко мне догадался прийти… И вообще, мне надоели эти разговоры! Что значит «зачем я вожусь со стариками»? Что значит найти «более интересное занятие»? Для меня это и есть самый главный интерес – помочь тем, кому идти больше не к кому!

Она никогда не просила его ни о чем, всегда старалась сама справиться со своими проблемами. Он сердился, выговаривал: «Я что, чужой тебе, что ты ко мне в самую последнюю очередь обращаешься? »

Но, с другой стороны, надеяться, что раз ни о чем не просит, – значит, может сама, – было ему удобно. Да нет же, он очень любил мать. Но не любил тратить силы там, где можно их было сберечь.

Несколько лет назад, уже здесь, в Америке, она сломала руку. Он об этом узнал на третий день, был в командировке, мать не хотела его тревожить. Прямо с аэродрома они с женой поехали к матери. У нее были гости: одна приятельница комнату убирала, другая обед готовила, третья ее чаем поила.

– Сыночек, – просияла мать, увидев его. А в глазах было такое страдание. Бедная, она мучилась, а виду не подавала.

– Видишь, – указала она здоровой рукой на стенку, где висела какая-то бумага. – Это подруги мои график дежурства составили, кому когда ко мне приходить. Так что ты не волнуйся, я в порядке. Было, конечно, мне плоховато, но сейчас получше. Это же рука, а не сердце, плоховато, но сейчас получше. Это же рука, а не сердце.

Он поверил, что не сердце, посидел пару часов и уехал домой. А ночью ей стало плохо.

Ее и до больницы не успели довезти. Ох, если б он знал тогда, что больше ее не увидит, если бы он только знал!

Он смотрел на фотографию маленькой девочки в нарядном белом платьице с оборочками, повторял:

– Маленькая ты моя… Милая ты моя…

В соседней комнате жена включила радио, потом подошла к двери и тихо спросила: «Шура, тебе нехорошо?»

Юрий Солодкин – родился и всю жизнь до отъезда в Америку прожил в Новосибирске. Прошел все ступени научного сотрудника – от аспиранта до доктора технических наук, профессора. В Америке с 1996 года. Работает в метрологической лаборатории в Ньюарке. Рифмованные строчки любил писать всегда, но только в Америке стал заниматься этим серьезно. В итоге, в России вышло семь поэтических сборников. Проза, которая публикуется в настоящем сборнике, – его первый опыт.

Голограммы

Почему голограммы?

Как мы видим? Световую волну, рассеянную объектом, хрусталик глаза фокусирует на сетчатку, и мозг считывает изображение объекта. А нельзя ли зафиксировать не распределение яркости, как это делает сетчатка или фотография, а саму волну? Эта идея привела к изобретению голографии, которое двадцать пять лет спустя было удостоено Нобелевской премии. Не объясняя сути изобретения (это не популярная лекция по голографии), скажем только, что голограмма восстанавливает волну, которая шла от объекта при ее записи. Через голограмму, как через окно, мы видим объект, который ничем от реального не отличается. Более того, через любой кусочек окна-голограммы виден весь объект, но это эквивалентно наблюдению через замочную скважину – качество ухудшается, мелкие детали исчезают.

К чему я все это? Ион Деген назвал свои короткие рассказы-эпизоды голограммами. Замечательно, что это пришло ему в голову. Так может быть назван рассказ, который, как маленький кусочек голограммы, высвечивает картину в целом. Конечно, романы или повести дают больше деталей и подробностей. Читайте, если есть время, и получайте удовольствие. Но разве не чудо, что короткий рассказ, если он заслуживает быть названным голограммой, за пару минут позволяет в капле воды увидеть море?

Убойный градус

Наша ботаническая экспедиция, в которую я на время отпуска устроился рабочим, подъехала к Мариинску. Остановились у края города на берегу реки, разбили палатки. Одна из участниц была в этот день именинницей, и начальница попросила меня съездить в центр города и купить несколько бутылок сухого вина. Надоело, мол, пить спирт, который я каждый вечер с ее разрешения наливал в кружку из двадцатилитровой канистры и приносил к костру, вокруг которого был общий ужин.

Я сел в трамвай на ближайшей остановке и поехал в центр. Там зашел в гастроном, но на винной полке были только водка и портвейн. Решил на всякий случай спросить, нет ли сухого вина? Продавщица не поняла, о чем я. Как вино, которое пьют, может быть сухим? Пришлось объяснить. Тогда она позвала меня за прилавок и показала ящик вина. Это была болгарская Фетяска, хорошее вино, но почти все пробки были покрыты зеленой плесенью. Я с трудом выбрал несколько не успевших заплесневеть бутылок, сложил их в авоську и вернулся на остановку. На остановке никого не было. Только одна сгорбленная старуха с клюкой и лицом, смотрящим в землю. Ее взгляд, по-видимому, остановился на моей авоське. Она вскинула голову, чтобы увидеть меня. Глаза были подслеповатые и слезились.

– Ох, сынок, ну и надули же тебя!

– А что такое, бабуся?

– Ты знаешь, что ты купил?

– Знаю, вино. Фетяска называется.

– Да в нем же убойного градусу нет!

От сладкого тошнит

Он был способный научный сотрудник, уже кандидат наук. Но в личной жизни ему не везло. По этой причине или по другой он любил не просто выпить, а напиться. Встречаю его однажды вдупелину пьяного в автобусе. Ну, на хрена, говорю, тебе это надо. Завтра на работу. Башка будет раскалываться. И слышу в ответ: «Так это завтра!»

А потом началась борьба с пьянством. Если раньше на работе отмечали праздники и дни рождения непременно с бутылками, то теперь это было строго запрещено. Отмечать не перестали, но – только торты и чай. После очередного такого застолья встречаю его же, трезвого и грустного.

– Как дела? – задаю формальный вопрос.

– От сладкого тошнит!

Импровизация

Мой друг, актер и режиссер, организовал в Москве театр пластической импровизации. Просуществовал этот театр недолго, но я успел побывать на одном спектакле.

На сцене актеры, горой навален реквизит. Режиссер ведет спектакль, и актеры импровизируют, вступая друг с другом во взаимоотношения, возникающие по ходу. Вдруг режиссер обращается в зал и предлагает любому из зрителей принять участие в спектакле. Сначала гробовая тишина. Кому надо себя перед всеми демонстрировать? Но потом встает парень, на вид лет четырнадцать – пятнадцать, и поднимается на сцену.

– Что делать? – спрашивает он режиссера.

– Все, что хочешь.

– Как все, что хочу?

– Так. Все, что хочешь.

– Все-все, что хочу? – не может поверить парень.

– Все-все, что хочешь.

И парень начал рвать занавес.

Коттеджи

Мой приятель собрался в родную деревню, чтобы помочь родителям на покосе, и я попросил его взять меня с собой. Я с детства любил сенокосные работы. Пацаном верхом на коне возил копешки к стогу, а стал постарше – дали в руки косу. Вдыхать неповторимый аромат свежескошенного разнотравья – с этим не могут сравниться никакие шанели.

Приехали мы в деревню под вечер. Уже стемнело, и в избах светились окна. Мы шли по центральной улице, и я обратил внимание на ряд одинаковых двухэтажных коттеджей. Только в одном из них на втором этаже светилось единственное окошко. Я вопросительно посмотрел на приятеля, и он мне рассказал следующую историю.

Председатель колхоза решил для лучших работников вместо изб, в которых они жили, построить двухэтажные коттеджи в английском стиле с винтовыми лестницами на второй этаж. Чем мы хуже цивилизованной Европы? Благо, колхоз богатый, и деньги есть. И построили. Лучшим комбайнерам и трактористам торжественно вручили ключи, и начались новоселья. Несколько человек покалечилось, упав с винтовой лестницы, а один даже сломал позвоночник. На следующий день все дружно съехали в свои старые избы. А там, где светится окошко, живет библиотекарша. Она молодой специалист, недавно приехала по распределению и сразу для проживания получила коттедж.

Таймень

Из тувинского городка Ак-Довурак, снабжающего асбестом почти всю Россию, наша экспедиция отправилась к высокогорному озеру Карахоль. Дорога туда проезжая только летом. Обычный горный серпантин пробит в горах. Никакого дорожного покрытия. Горные речки надо проезжать вброд. На опасных участках мы покидали наш грузовик, а шофер шел вперед посмотреть, что его ждет. Когда ехали через речки, я вставал с шестом на передний бампер и определял глубину. Страху натерпелись, но до озера добрались.

Наш водитель был заядлым рыбаком. Он возил с собой сеть и надувную резиновую лодку, а по предварительным сведениям озеро кишело рыбой. Ловить ее было некому. Только два рыбака от соседнего колхоза ловили здесь хариусов, засаливали в бочках, и раз в неделю вертолет доставлял эти бочки в Ак-Довурак, где в местном ресторане всегда было фирменное блюдо – хариус с запашком.

Мы вышли на берег в том месте, где из озера вытекает единственная речка Алаш, и водила с видом непререкаемого знатока указал: «Перегородим сетью Алаш». Мы кинули сеть и пошли спать. Наутро вытащили. Ни одной рыбы! Водила, ничуть не смутившись, что-то объяснил сам себе, и мы поставили сеть вдоль, а не поперек. Целый день занимались своей ботанической работой, не рыбачить же приехали, а вечером поплыли проверять сеть. Ни одной рыбы!

Тут я вышел из подчинения водиле, наполнил кружку спиртом и пошел в юрту пастуха, которая была от нас в нескольких сотнях метров. Водила не смог побороть гордыню и со мной не пошел. Возле юрты никого не было. Я заглянул внутрь и отпрянул от густого запаха прокисшего молока. Вышел пастух с жидкой бородкой и длинными усами. Увидел меня, позвал кого-то из юрты. Вышел, как выяснилось, его сын, десятиклассник, приехавший на каникулы к родителям из Ак-Довурака. Сын был переводчиком, так как отец по-русски не говорил. Я показал на кружку со спиртом и объяснил суть дела. Мы все трое пошли на берег. «Вот тут», – пастух показал на место, которое водила сходу объявил непригодным. После этого взял кружку, сорвал травинку, брызнул ею из кружки во все четыре стороны, ублажив тувинских духов, и залпом выпил, зажевав той же травинкой.

Мы поставили сеть. Наутро она была полна рыбы. Когда мы затаскивали сеть в лодку, водила увидел через абсолютно прозрачную воду огромного тайменя. Он понял, отдадим ему должное, что такого размера таймень не мог запутаться в ячеях. Просто захлестнулись тросы, и таймень оказался спеленутым. Потащи мы сеть дальше, она бы развернулась, и таймень ушел. Уже выбранную часть сети вместе с рыбой мы снова бросили в воду, поплыли на берег, сделали копье с охотничьим ножом на конце, подплыли к тайменю, и водила, не щадя сеть, начал убивать рыбу. Когда она перестала биться, мы медленно подтащили ее к лодке. Я подцепил кайлом, которым мы выкапывали растения, под жабры, и мы доставили тайменя персонально на берег, а потом уже отправились за остальной рыбой. Все по очереди фотографировались с тайменем. В семейном альбоме храню фотографию, где я на кайле держу тайменя, голова у плеча, а хвост на земле.

Нашли кого дурить!

Мы занимались приложением голографических методов для решения технических задач. А для демонстрации гостям у нас были видовые голограммы. Я притащил хрустальный графин с рюмками, в рюмки налил воды, и мы получили очень эффектную голограмму этого объекта. Однажды к нам в гости приехал академик Прохоров, Нобелевский лауреат. Посмотрел он на восстановленное с голограммы изображение хрустального сервиза и спрашивает:

– А в рюмках-то что?

– Водка, – вру я, не моргнув глазом.

– Нашли кого дурить. Водка пузырьков не образует!

Вот академик так академик! Ведь и в самом деле не образует, а на нашем голографическом изображении пузырьки четко видны по стенкам рюмок.

Голубята

По весне на нашем балконе голубка высидела двух голубят. Балкон еще с зимы был запечатан, и я наблюдал за голубиным семейством через стекло. Голубка таскала птенцам червячков. Когда она подлетала к гнезду, один голубок тюкал другого в голову, тот ее втягивал, и мать вкладывала червячка в единственный открытый рот. Так повторялось каждый раз. Агрессивный птенец рос на глазах, а тихий и забитый тощал, жалобно пищал и умер голодной смертью.

В далеком детстве это было, но как часто жизнь заставляла меня вспоминать эту балконную историю.

Свой

Застолье было по-деревенски простым и обильным. Посредине стола на большом блюде высилась гора тушеного мяса. Рядом дымилась отварная картошка. И внавал только что сорванные изумрудные огурчики, зеленый лучок, веточки укропа. А пунцовые помидоры, еще хранившие аромат помидорного куста! Как тут без восклицательного знака.

По граненым стограммовым стаканчикам разлили водку. «Ну, за встречу!» – поднял стаканчик хозяин, колхозный шофер и школьный друг моего приятеля, с которым мы приглашены в гости. Не спеша выпить, он смотрел на нас. Мой приятель отпил до половины, закашлялся и поставил недопитый стаканчик на стол. «Совсем интеллигентом стал», – снисходительно и с сочувствием сказал хозяин, перекинув взгляд на меня. Тут-то чего ждать от городского фраера, да еще явно еврея.

Я выдержал паузу. Не торопясь, выпил до дна и не поспешил закусывать, а произнес: «Хороша!», и только после этого откусил перышко лука. Немая сцена... Когда расставались, хозяин тискал меня в объятьях: «Слушай, приезжай, можешь и без Валерки, сам приезжай».

Метод последовательных приближений

В садике, куда ходит мой трехлетний внук, есть живой уголок, где живет хомячок. Дети вместе с воспитательницей мисс Лиз любят смотреть на хомячка.

– Как дела в садике? – спрашиваю внука.

– Мисс Лиз рассердилась.

– А почему она рассердилась?

– Потому что мальчик плакал.

– А почему же он плакал?

– Потому что он упал.

– А почему же он упал?

– Потому что он мешал мне мышку смотреть.

День рождения

У внука день рождения. Ему исполнилось четыре. Он очень горд. Рассказывает мне, что мама купила красивый торт, на котором он будет задувать свечи, и спрашивает:

– Деда, а когда тебе будет четыре?

Живые предметы

Рассуждаем про живые и неживые предметы. Спрашиваю:

– Вот сейчас в комнате кто у нас живые предметы?

– Я и деда. Только я живее.

У костра

Мы с внуком любим разжигать костер. Картина пляшущих языков пламени завораживает и его, и меня. Может, причиной этому костры наших далеких предков, а может, вселенский огонь Солнца и звезд.

И вот костер уже полыхает. Я молча сижу и созерцаю это трепещущее чудо, а внук бегает вокруг, собирает сухие ветки и подбрасывает их в костер. Вдруг вижу, он сел напротив меня, затих и, как я, приник взглядом к огню.

Любопытствую:

– О чем ты думаешь сейчас своей головой?

– Я думаю ногами!

Пожалуйста, побыстрее!

С научным визитом к нам приехал шведский ученый с женой-американкой. В культурную программу входило посещение нашего оперного театра, который был одним из лучших в Союзе – огромный полукруглый зал с ярусами и ложами, с креслами, обитыми плюшем, со статуями римских и греческих богов и героев по кругу в нишах. Особенно славился наш балет, который по уровню шел вслед за Большим и Мариинкой. Мой шеф попросил сопроводить гостей и вручил три билета на «Лебединое озеро».

В театре все было замечательно. Шикарные места в первом ряду первого яруса. Гости не устают выражать восторги по поводу и театра, и артистов балета. После окончания нас ждет персональная директорская «Волга», и мы едем назад в Академгородок. Посреди дороги американка вдруг заявляет, что ей срочно надо в туалет. Говорю, что осталось минут десять-пятнадцать до гостиницы. В ответ – глаза круглые, и надо срочно. Ну, думаю, подействовало шампанское в буфете во время антракта.

Проезжаем мимо небольшой пригородной деревеньки, сворачиваем с шоссе и останавливаемся возле первого дома. Во дворе мужик в семейных трусах – то ли из дому, то ли в дом – вопросительно смотрит на нас. Объясняю, в чем дело. Улыбается. «Пожалте», – и показывает на беленый чертог под названием сортир в противоположном от дома конце двора. «Туда?» – недоверчиво спрашивает американка. «Туда», – подтверждаю я, понимая какой ужас ей предстоит. Она же к корточкам не приучена, а там в полу дырка над зловонной ямой. Ладно, если шибко приспичило, опростается.

Американка открыла скрипнувшую протяжно дверь, заглянула и отпрянула, как ошпаренная.

– Я потерплю, только, пожалуйста, побыстрее!

Судьба

Я должен был лететь в Семипалатинск-22 и провести испытание моего прибора для измерения ударного импульса в ближней зоне атомного взрыва. Для этого нужна была специальная среднемашевская форма допуска, и необходимые для этого бумаги были отправлены в министерство. К моему огромному огорчению, пришел отказ. Старшие товарищи объяснили – холост, беспартийный. Про национальность (куда ж без нее, а точнее, с ней) умолчали.

Полетел мой товарищ по аспирантуре, на семь лет старше меня, уже успевший поработать в «ящике», партийный, женатый, двое детей, русский. Всё в лузу! Короче, расстроился я ужасно. Так хотелось увидеть все собственными глазами.

А дальше был взрыв внутри скальной породы, и в каком-то месте порода оказалась слабой. Радиоактивная волна вырвалась наружу. Как бешеные, замигали дозиметры. Людей, обслуживающих аппаратуру на полигоне, срочно погрузили в машины и с большой скоростью начали удирать от волны.

Моего товарища после возвращения из командировки сразу положили в спецбольницу при одном из новосибирских «ящиков». Ему несколько раз полностью переливали кровь. Удар по его здоровью, слава Богу, был не смертельным, но очень серьезным.

Как мне после всего этого не благодарить особистов из Министерства среднего машиностроения?

Убийца

С нами в ботанической экспедиции было несколько девушек, студенток из Томского университета. Для них это была летняя практика.

Мы расположились на живописном – нет, никакая живопись не в состоянии отразить эту красоту – альпийском лугу в горах Алтая. Одна из девушек бродила среди изумительного многоцветья, нарвала букет цветов и поставила его в банку с водой в своей палатке. Это заметила начальница нашей экспедиции. Как она на нее кричала: «Ты убийца! Ты никогда не будешь ботаником!»

Через много лет я напишу строчки:

Цветок благоухал недаром,

Но расцветал он не для вас,

Не для могильных ваших ваз –

Для пчел, летящих за нектаром.

Математика

Так по жизни получилось, что вблизи от меня в разное время оказались два великих математика – Сергей Львович Соболев и Израиль Моисеевич Гельфанд. Первый – в Академгородке под Новосибирском, в то время, когда я был честолюбивым юношей, жаждущим славы. Второй – в маленьком городке Хайлэнд Парк, в штате Нью-Джерси, где Гельфанд жил свои последние годы, а я, уже далеко не юноша и с давно поутихшими амбициями, поселился в эмиграции. Ни с тем, ни с другим я лично не общался, но хорошо знал людей, которым общаться с ними посчастливилось.

Однажды хорошо знающий меня человек в разговоре с Сергеем Львовичем рассказал обо мне, молодом и способном, пытающемся решать задачи, которые не по зубам многим поколениям математиков. Тогда я мучился доказательством Великой теоремы Ферма.

– Вот и зря, – ответил великий математик, – пусть бы лучше решал задачи, которые могут быть решены. Их огромное множество, и пользы от этого будет гораздо больше.

А с Гельфандом общался мой американский приятель. Он и рассказал мне об одном разговоре с Израилем Моисеевичем. Гельфанд был не только великий математик, но и выдающийся профессор. На вопрос, как надо учить математике, он ответил:

– Обучение не сводится к тому, чтобы просто что-то втолковывать. Надо решать задачи. Не надо сразу пытаться все понять, нужно сформулировать какие-то задачи, достаточно интересные, и попробовать их решить. Так постепенно будете учиться правильно думать, находить выходы из каких-то ситуаций.

А разве не главное в жизни – научиться правильно думать?

Без еврея не обошлось

Смешная история случилась во время защиты моей докторской диссертации. В отзыве от Института математики СО АН был упомянут академик Виноградов, кажется, Иван Матвеевич, но не уверен. Он возглавлял Отделение математики АН СССР, был признанным специалистом в области теории чисел и очень не любил евреев. И вправду, разве можно смириться с тем, что среди выдающихся математиков они сплошняком. Помню, как я был удивлен, когда на защите кандидатской диссертации мой друг, аспирант Сергея Львовича Соболева, математика первой величины, получил два черных шара, хотя Сергей Львович назвал его работу незаурядной. Тогда академик Соболев не выдержал, вскочил с места и сказал, что он знает, почему эти черные шары, но он все равно будет гордиться тем, что его мама – еврейка.

Так вот Виноградов как-то обмолвился, что теория чисел никогда не будет иметь практических приложений. Профессор, зачитывавший отзыв, отступил от текста и пошутил, что академик Виноградов, должно быть, перевернулся в гробу, поскольку мы видим, что системы сравнений в остаточных классах явились удачной моделью, позволившей решить физическую задачу расшифровки интерферограмм. Большего он прилюдно сказать не мог, а лично мне после защиты добавил: «Бедный Виноградов! И тут опять без еврея не обошлось».

Думай сам

Когда я вышел из комсомольского возраста, мне предложили вступить в партию. Я был уже кандидатом наук, но еще младшим научным сотрудником. Секретарь парткома намекнул, что это может помочь карьере, хотя его меньше всего волновало желание мне помочь. Просто из райкома последовало указание увеличить число партийных научных сотрудников, так как сложилась ненормальная ситуация – в академическом институте большинство членов партийной организации составляют рабочие экспериментальной мастерской.

Что делать? Отказаться? Заподозрят в несогласии с политикой партии и правительства. А стать старшим научным сотрудником очень хочется. Принять предложение? Значит, согласиться с политикой партии и правительства. Не буду врать, я к тому времени еще не был противником системы, но в ответ на мой лепет, что система правильная, но люди дерьмовые, мои гораздо более проницательные друзья называли меня идиотом. Задним числом могу только признать их правоту.

За советом я пришел к мужу моей двоюродной сестры. Он с первого курса технического вуза ушел в артиллерийское училище, прошел войну, даже сподобился быть комендантом какого-то маленького немецкого городка. После победы не вернулся в технический вуз, а поступил в Ленинградский университет на исторический факультет. Говорит, захотелось разобраться, как живет человечество и почему возникают войны. После окончания университета возникла сильная обида. Молодых ребят, не нюхавших пороха, оставили в аспирантуре, а ему, с красным дипломом, члену партии сказали, что он уже вполне самостоятельный, сложившийся специалист, его не надо учить в аспирантуре, и отправили к черту на кулички – в Кемеровский педагогический институт.