Страницы Миллбурнского клуба, 2

Но знай нашего брата! Он стал и доктором наук, и профессором, и известным ученым в области истории культуры. Его основные труды – по советской культуре с 1917 по 1927 год. Этот период был выбран потому, что он, с одной стороны, насыщен интереснейшим материалом, с другой стороны, врать, конечно, надо, но не сильно.

Итак, я пришел к нему за советом.

– Знаешь, что я тебе скажу. Я бы на твоем месте этого не делал. Может, и получишь сиюминутную выгоду, которая единственная причина для этого шага, но стоит ли овчинка выделки? Думай сам.

Я подумал и не вступил. Огромная благодарность и низкий поклон тому, кто удержал меня от соблазна стать партийным.

Блядские сапоги

Когда нашим сыновьям-двойняшкам исполнилось по три года, мы их оформили в детский садик. С первого дня они начали активно осваивать великий и могучий. В домашних условиях их язык был не таким великим и не таким могучим. После первого дня в садике, подчеркиваю, после первого, веду мальчишек, держа за руки, домой, и Миша вдруг меня спрашивает:

– Папа, я еще долго буду носить эти блядские сапоги?

От неожиданности я проглотил язык, но что-то надо было отвечать, и пришлось вернуть язык на место.

– Сынок, сапоги, конечно, не очень. Они тебе достались от Ани (это их старшая сестра). Мы обязательно купим тебе новые сапоги.

Миша успокоился, а я нет. И на следующий день, приведя мальчишек в садик, рассказал воспитательнице эту историю, повторив много раз, что у меня нет никаких претензий и жалоб, а просто интересно, откуда появился этот новояз в еще непорочном детском лексиконе. Воспитательница Ася Григорьевна, хоть и старая дева, но очень добрая и умная, посмеялась и догадалась, откуда. Нянечка, которая раздевала детей после прогулки, долго не могла стянуть с Миши сапоги. Они были без молнии и с узким голенищем. Вот она и определила их коротко и самым исчерпывающим образом.

Хороший папа

Однажды наша дочь вдруг обращается к маме:

– Мама, можно, мы своего папу одолжим Асе Григорьевне?

Оказывается, в садике дети (шестилетние!) поинтересовались, почему у Аси Григорьевны нет своих детей. И та очень просто объяснила. Она стала спрашивать. – У тебя, Аня, хороший папа?

– Хороший.

– А у тебя, Таня?

– Хороший.

Спросив еще нескольких детей и получив те же ответы, Ася Григорьевна сказала:

– Вот видите, вы всех хороших пап разобрали, и мне не досталось.

Волейбол

Лет в одиннадцать – двенадцать наших мальчишек заприметил тренер по волейболу из детской спортивной школы и пригласил на тренировку. Владимир Дорофеевич оказался не только умелым тренером, но и хорошим педагогом. Ребята увлеклись и впоследствии стали неплохими волейболистами. Вряд ли я стал бы об этом писать, если бы не один случай.

Встречает меня однажды Владимир Дорофеевич и с хитрой такой улыбкой говорит:

– Юрий Наумыч, надо бы обратить внимание на воспитание сыновей.

– А что такое случилось, Владимир Дорофеич?

– В конце каждой тренировки мы обычно делимся для игры на две команды, и я попросил Мишу, как капитана, поделить ребят. И вдруг Миша говорит: «Давайте, сыграем... евреи против неевреев!» Я слегка оторопел, но согласился. Ребят было семь, и я восьмой. По одну сторону встали Миша с братом Сеней, Илюша и Рома, а по другую сторону три русских богатыря и я вместе с ними, чтобы было четверо на четверо. Про себя подумал – сейчас мы этим евреям покажем! Началась игра. Я смотрел на Мишу и видел, что для него ничего не существует, кроме этой игры. Он умело руководил своей командой. Он успевал во все уголки площадки, куда я отправлял мячи. Одолеть их не удалось.

– И как все закончилось?

– Я остановил игру при ничейном счете, чтобы не пострадала дружба народов.

– Это вы хорошо придумали, Владимир Дорофеич.

Во время соревнований я очень часто находился рядом с командой и слышал, как Дорофеич дает наставления перед игрой. Мише он всегда говорил:

– Миша, от тебя больше ничего не требуется, только сыграй, как евреи против неевреев!

Заветная десятка

Школа, в которой учились наши дети, была английской, и имела школу-побратима в американской Миннесоте. Каждый год на один месяц десять школьников из Америки приезжали к нам в Академгородок, а наши десять отправлялись в Миннесоту. При отборе десятки учитывались успеваемость, общественная работа, спортивные заслуги, уровень английского. По каждой позиции начислялись баллы, и по сумме определялось, кто заслуживает поездку в Америку.

Оба наших сына попали по баллам в заветную десятку. И тут началось. Как это так, из одной семьи двое! Меня просят отнестись с пониманием и выбрать одного из двух. Я, естественно, сделать этого не могу и предлагаю, если двоих из одной семьи нехорошо, отправить второго за свой счет. Не виноват же я в том, что оба парня достойны и заслуживают. Мне объясняют, что по договору американцы принимают только десять, и одиннадцать принять никак не могут.

Мальчишки пишут американским школьникам, которые уже побывали у нас и подружились с ними, что приехать сможет только один из них, второго могут взять только одиннадцатым. Из Америки приходит официальная бумага, что они в этот раз согласны принять одиннадцать. Ура! Казалось бы, дело сделано.

Ан, нет. Радость оказалась преждевременной. Из Министерства просвещения СССР сообщили, что коллективная виза на десять человек уже оформлена, и поздно что-либо менять. С Министерством просвещения, да еще СССР, выяснять отношения было бесполезно. Сеня просил нас сильно не переживать, Америка от него никуда не убежит. А Миша пожил месяц в Америке, поучился в американской школе и даже поиграл в американский футбол в школьной команде.

Чудо

Несколько раз я был в Израиле во время службы сыновей в армии. В один из приездов я входил в состав группы ученых, которых Сохнут пригласил из бывшего Советского Союза для двухнедельного знакомства с Израилем, его научными и техническими достижениями. Всего нас было сорок человек, и программа нам заранее не была известна. Я сообщил сыновьям, что прилетаю, но куда нас повезут из аэропорта, представления не имею. Поэтому позвоню из гостиницы. На том и договорились.

Прилетаем. Нас встречает шикарный автобус с представителем Сохнута и везет в гостиницу в Иерусалим. Оформляемся в гостинице. Поднимаюсь в свой номер. Едва успеваю переодеться, стук в дверь. Открываю, и... немая сцена. На пороге Мишка в форме и с автоматом на плече. Откуда узнал? Как отпустили? Что за чудеса на Земле обетованной?

Миша долго не стал меня томить и объяснил чудо. Он поделился со своим командиром, что прилетает отец по приглашению Сохнута, но где поселят гостей, неизвестно. Командир, родной дядька которого оказался каким-то чином в Эль-Але (израильская авиационная компания), позвонил тому и выяснил, каким рейсом прилетает наша группа, а в Сохнуте назвали забронированную для нас гостиницу в Иерусалиме.

– Ну ладно. Понимаю, что хочешь встретиться с отцом. Сегодня я тебя отпускаю, но завтра мы входим в Ливан. К десяти утра ты должен вернуться. Если опоздаешь, крепко меня подведешь.

– Спасибо, не подведу.

Мишка переночевал со мной в гостинице, а наутро мы прощались с ним перед нашим автобусом, и водитель спросил, что за парень. Я с гордостью ответил, что это мой сын, и он должен успеть на «тахану мерказит» (центральный автовокзал), чтобы во-время вернуться в часть. Тогда водитель обращается к нашему гиду и говорит, что это немного в сторону от нашего маршрута, но он думает, что не будет возражений, если мы довезем солдата до вокзала. Возражений не последовало, и Мишка был рад, поскольку уже начал волноваться, как бы не опоздать.

С прощанием у автобуса связана еще одна история, которая ярче любых слов говорит об отношении народа к Цахалу, своей армии. Я и жена до последней минуты стоим у автобуса, на котором должны уехать наши мальчишки, Миша и Сеня, чтобы вовремя вернуться каждому в свою часть. Вот уже водитель гудит, что пора садиться. Прощальные объятия, и оба в форме и с автоматами входят в автобус. А автобус уже заполнен пассажирами, и не осталось двух мест рядом. Тогда к нашему полному изумлению весь автобус встал, и только после того, как два солдата сели вместе, остальные заняли свободные места.

Ирушалаим

Семен, будучи студентом, подрабатывал репетиторством по математике и поделился с Мишей:

– У меня в группе есть студентка, очень красивая эфиопская девушка по имени Ирушалаим. Ты же собирался жениться на темнокожей девушке. Хочешь, познакомлю?

А Миша и в самом деле еще задолго до эмиграции вдруг за семейным столом заявил, что он женится на темнокожей девушке. Это вызвало полное недоумение. С чего вдруг? В близком окружении такие девушки отсутствовали, и все забыли об этом. А Сеня вспомнил. И познакомил.

Ирушалаим родилась в дороге. Эфиопские евреи, гонимые и преследуемые, четыре года пешком перемещались в сторону Израиля. Наконец они добрались до места, куда Израиль смог отправить за ними самолеты и привезти на обетованную землю. Дочь назвали по имени священного города, о котором они никогда не забывали.

Про необычную пару Михаэль-Ирушалаим узнал один журналист, и в газете появилась фотография, на которой Миша обнимает свою подругу за талию, а под ней подпись: Ирушалаим в его руках!

На свадьбе ее отец Абрахам (а мать зовут Эстер. Как вам нравятся эти эфиопские имена?!), сказал:

– Если Миха приехал сюда из Сибири, а Ирушалаим пришла из Эфиопии, и здесь они встретились, значит, их встреча – от Бога.

Под хупой мы все стояли вместе. Рабай говорил положенные речи, а когда Миша, в память о разрушенном храме, разбил стакан и произнес традиционное «Пусть отсохнет моя правая рука, если я забуду Ирушалаим», гости, а их было около четырехсот человек, дружно засмеялись двойному смыслу этих слов.

Осталось добавить, что Ирушалаим преподает математику в старших классах школы, и у них растут две потрясающие молочные шоколадки, нам на радость.

Виски

Вскоре после женитьбы я познакомился в Ленинграде с дядей жены, которого звали Нахим. Он был меломаном, почти не пропускал концерты в филармонии, играл на многих инструментах, а по молодости даже подрабатывал тапером в кинотеатре.

Однажды, в пижаме и тапочках, он пошел выносить мусор. Десять минут нет, полчаса нет. Жена начинает беспокоиться, спускается во двор. Мусорной машины нет, около подъезда стоит пустое мусорное ведро, а Нахима нет. Опросила соседок по подъезду. Видели, как выносил, а куда потом делся, не знают. Проходит час – нет Нахима. Тетка звонит по ближайшим больницам – такой не поступал.

Нахим явился через два с половиной часа.

– Нахим, где ты был?! – тихо спросила наглотавшаяся валерьянки тетка, у которой кричать не было сил.

– Галенька, – с виноватой улыбкой оправдывался Нахим, – понимаешь, я выбрасываю мусор вместе с нашей знакомой из соседнего подъезда, и она мне говорит, что у нее пропадает билет на концерт в филармонию, не хочу ли я пойти? Времени оставалось в обрез. Я уже не успевал вернуться домой.

– Господи, ты посмотри, в каком ты виде – пижама и тапочки!

– Галенька, ну и что, меня же там все знают.

В этом весь дядя Нахим. С первой встречи мы понравились друг другу, и он неожиданно прибежал проводить меня, заскочил в купе, достал бутылку виски, два бутерброда.

– «Белая лошадь», – с желанием поразить сказал он, откупоривая бутылку, и налил в стоящие на купейном столике стаканы. – Ну, за знакомство и счастливого пути!

Я еле допил до конца. Жидкость была до того противна, что я с трудом уговорил организм не вернуть ее обратно, спешно закусил бутербродом с докторской колбасой и от предложения повторить категорически отказался.

С той поры даже при упоминании виски внутри становилось нехорошо.

Много лет спустя, уже в Америке, мы зашли в гости к нашим друзьям, сын которых владел винным магазином и профессионально разбирался в спиртных напитках. Сын пришел с бутылкой виски в красивой картонной упаковке. Когда я отказался от виски в пользу водки, он сильно удивился и спросил, пробовал ли я когда-нибудь это виски? Пришлось рассказать ему о моем купейном опыте. Он с сочувствием посмотрел на меня.

– «Белую лошадь» можно сравнить только с самой дешевой водкой, которую в России называли «сучок» и получали из древесного спирта. Приходилось пробовать?

– Приходилось. Жуткая гадость.

– Вот и виски бывают разные. Рекомендую попробовать.

Попробовал. Да, слово то же самое – виски, а все определения по сравнению с «Белой лошадью» – сплошные антонимы. Спасибо, «Голубой ярлык», – кончилось заблуждение, длившееся много лет.

Хор

В школе решили создать хор. Добровольцев петь в хоре оказалось мало, и директор школы решил проблему просто. Целиком два класса, в которых он преподавал литературу, после уроков в принудительном порядке повели петь. Директор был очень жестким, даже грубоватым человеком и абсолютным хозяином в школе, которого боялись и ученики, и учителя. При этом он блестяще преподавал литературу и высоко ценил мою грамотность и мое отношение к своему предмету. Но тут нашла коса на камень. На мои слова, что у меня нет ни слуха, ни голоса, он реагировал, как мне казалось, с издевкой: «Запоешь – появятся».

Начался мой протест против насилия. Если не удавалось сбежать с репетиций, я громко фальшивил в заднем ряду. В итоге меня, к моей радости, удалили из хора. А дальше возникла совершенно непредвиденная ситуация.

Хор запел, причем, так, что стал побеждать на разных фестивалях. Его часто приглашали участвовать в концертах, а на следующий после очередного концерта день участников хора не спрашивали на уроках. Я был единственный в классе, который не пел, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я начал сопротивление. Директор вызывает меня к доске, а я отказываюсь отвечать. Он ставит мне кол и предупреждает, что я доиграюсь. В следующий раз упрямо повторяю то же самое, получаю второй кол и угрозу сделать припарки. Как быть? Я понял, что победить мне не удастся, и третий кол может привести к непоправимым последствиям. Поэтому на третий раз я решил очень хорошо подготовиться.

Темой была сатира Маяковского. Маяковский был любимым поэтом моего учителя, а мне он казался слишком громким и грубым. Помню, как я однажды уличил Маяковского в неграмотности. «Слабые, вы любовь на скрипки ложите, \ Любовь на литавры ложит грубый... – цитировал я учителю. – Да напиши я "ложите", вы бы тут же указали мне на ошибку».

– Да, тебе нельзя, а Маяковскому можно.

Я знал, что нравится моему учителю: он не любил, когда ему пересказывали учебник, ему надо было демонстрировать знание стихов с небольшими вкраплениями собственных комментариев. И я в поте лица листал тринадцатитомник собрания сочинений, выписывал, учил наизусть, придумывал связки, делающие изложение логичным и последовательным. До сих пор помню, как я начал со стиха, в котором «в темной комнате» поэт «и Ленин фотографией на белой стене»: «Когда "грудой дел, суматохой явлений день отошел, постепенно стемнев", Маяковский докладывал товарищу Ленину». И т. д.

Я был на подъеме, нигде не заикнулся и ничего не забыл. Глаза учителя светились. Это был результат его работы тоже. Когда я закончил, он два кола легко исправил на четверки и рядом поставил пять.

Через много лет на поминках по учителю я спросил у его сына, нет ли у него тетрадки с отцовскими стихами. Сын удивился. Оказалось, что кроме меня, никто не знает, что учитель писал стихи. А мне он читал их и даже рассказывал, что хотел стать поэтом, но вот стал директором школы, и ничуть об этом не жалеет. А я теперь думаю, что где-то в уголке души жалел, иначе зачем бы со мной, школьником, делился потаенным, тем, о чем даже с сыном не говорил.

Контр-адмирал

Удивительным человеком был Георгий Сергеевич Мигиренко. Он родился и вырос в Одессе, на Молдаванке. Русский по рождению, с украинской фамилией, он рос среди еврейских детей и научился свободно говорить на идише. Одаренный хорошим голосом, Георгий поступил в Одесскую консерваторию, но, проучившись три года, по комсомольскому призыву уехал в Ленинградскую морскую академию. На последнем курсе его вдруг вызвал секретарь парткома и напрямую спросил: «Курсант Мигиренко, это правда, будто вы скрываете, что вы еврей?» Как не усомниться, если черноволос и говорит на идише! И пришлось курсанту затребовать выписку из церковно-приходской книги о своем рождении.

Закончив Академию, молодой офицер начал службу. Одновременно, а любовь к пению его не оставляла, он стал солистом знаменитого хора Свешникова. Дальше этого певческая карьера не пошла, но всю жизнь Георгий Сергеевич пел то в кругу друзей, то на официальных и неофициальных встречах, а однажды его попросили даже спеть на королевском приеме в Вестминстерском дворце, где он оказался в составе советской делегации. Говорят, английская королева поинтересовалась, все ли советские адмиралы еще и оперные солисты? Мигиренко знал более семидесяти арий, множество романсов и даже мог подыграть себе немножко аккордами на гитаре.

Георгия Сергеевича обожали женщины. Он несколько раз был женат, расставался с женами достойно и благородно, уходя с одним чемоданом личных вещей. Правда, начинать с нуля ему было не так трудно. Он без проблем получал очередную квартиру, а дефицитная мебель доставлялась ему по первому звонку.

Профессиональная его работа была связана с защитой подводных лодок от торпед. Он стал доктором наук, получил звание контр-адмирала, а когда создалось Сибирское отделение АН СССР, первый председатель СО АН, академик Лаврентьев соблазнил Мигиренко переехать в Новосибирск. Г. С. стал секретарем парткома СО АН и правой рукой председателя. Лаврентьев шутил, что в Сибири было два адмирала, один – Колчак, другой – Мигиренко.

Когда Лаврентьеву надо было ехать в обком, чтобы решить какой-то непростой вопрос, он брал с собой Мигиренко, причем просил его для важности надеть парадный адмиральский мундир. Сам Лаврентьев любил сесть за руль персональной машины, одет был всегда очень просто, галстуки терпеть не мог. Как-то на подъезде к городу машину за превышение скорости останавливает гаишник. Лаврентьев выходит из машины, суетливо подбегает к гаишнику, показывает документы. Я, мол, Лаврентьев, спешу на совещание в обком. А Мигиренко сидит в шикарном мундире с кортиком на боку. Гаишник смотрит на документы, потом на Мигиренко: «Ну, ладно, Лаврентьев. Скажи спасибо, что адмирала возишь».

Мигиренко был выездной, в зарубежные командировки ездил довольно часто. Много раз он летал в США, возвращался под большим впечатлением и в узком кругу говорил, что коммунизм они раньше нас построят. Он был уверен в том, что коммунизм – это будущее человечества. Никакие гулаги, никакие культы личностей, ни даже развал СССР не заставили его усомниться в этом. Он был верен идее.

Мигиренко, одному из немногих, было разрешено выписывать журнал «Америка». Я очень благодарен ему за то, что имел возможность читать этот журнал. А однажды Георгий Сергеевич привез из Америки подаренный ему фильм о высадке американцев на луну. В широкой аудитории показывать этот фильм партийное руководство не разрешило, но на своей популярной лекции о развитии науки, которую Георгий Сергеевич назвал «Ленин и наука», он его показывал. Народ, который на лекцию с таким названием было и калачом не заманить, прослышал про фильм и забивал аудиторию до отказа.

Георгий Сергеевич выдвигался в членкоры АН СССР, но Лаврентьев уговорил его снять кандидатуру. «Зачем вам это, Георгий Сергеевич, мы вас сразу в академики». В результате Мигиренко так и не стал ни членкором, ни академиком.

В течение нескольких лет мы в одной служебной «Волге» ездили на работу в Технический университет, где последние годы своей жизни Г. С. заведовал кафедрой. Сколько замечательных историй услышал я от Георгия Сергеевича по дороге на работу, сорок минут туда и сорок минут обратно. Сколько поучительных противоречий уживалось в этом большом человеке. Патриот России, он видел, что все летит в тартарары, но переломить себя не мог и, будучи убежденным коммунистом, винил людей, но не систему.

Низкий поклон Вам и светлая память, Георгий Сергеевич!

Стена плача

Каждый раз, когда мы бываем в Израиле, мы приходим к Стене плача. Постоять около Стены, прижать к ней ладони, коснуться лбом, ощутить себя внутри необъяснимой ауры, внутри удивительной истории своего народа, которая сегодня продолжается в тебе.

Исходит поле от Стены

И от прижатых к ней ладоней.

Что выше этой вышины?

И этой бездны что бездонней?

На этот раз мы пришли к Стене с одним из сыновей и шестилетней внучкой. Внучка была у Стены впервые. Сын рассказал ей о разрушенном Храме, о святости этого места для евреев и обратил ее внимание на многочисленные бумажки, торчащие из расщелин между камнями.

– Это записки, в которых люди обращаются с просьбами к Богу в надежде, что Он им поможет. Хочешь, мы тоже можем написать записку. О чем бы ты хотела попросить Бога?

– Хочу, чтобы построили новый Храм.

Александр Углов – родился и вырос в Ленинграде. В настоящее время живет в Америке. Его пьеса «Билет в один конец» поставлена в Екатеринбурге и Риге. Детская пьеса «Тайна острова Монте Кристо» получила первое место на Втором международном конкурсе драматургии «Badenweiler».

При обращении к пьесе, персонажами которой являются реальные исторические фигуры, первый вопрос, возникающий обычно у читателя, таков: что здесь правда? Отвечаю: все правда, насколько слово «правда» вообще применимо к театральной истории, пытающейся в двухчасовом формате актерского существования на подмостках отразить реальные события, случившиеся 150 лет назад. Все три угла треугольника – Герцен, Тучкова и Огарев – оставили после себя ворох свидетельств: воспоминания, письма, дневники; автору оставалось только прочесть эти документы, определить для себя, в чем драма треугольника и записать эту драму в диалогах.

Лондонский треугольник

Драма в двух действиях

Действующие лица:

Н а т а л и Т у ч к о в а, 27 лет,

А л е к с а н д р Г е р ц е н, 45 лет,

Н и к о л а й О г а р е в, 44 года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Восьмое апреля 1856 года. Бедный гостиничный номер в бельгийском городке Ostend на берегу Северного моря. Два больших саквояжа. О г а р е в сидит за столом. Перед ним открытая бутылка вина и бокал. Рядом со столом еще пара пустых бутылок. Входит Н а т а л и с сумкой в руках.

Н а т а л и. Море неспокойно, но навигация открыта.

О г а р е в. Завтра, Бог даст, пересечем пролив, доедем до Лондона и разыщем Герцена. (Выпивает.)

Н а т а л и (вынимает из сумки игрушки). Я страстно хочу видеть его детей. Они теперь совсем другие. Ведь целых восемь лет прошло. И их бедная мать была жива. Прелестная Наташа... Этой ночью мне сон приснился: Наташа, как живая, предстала передо мной. Она шла под руку с Герценом, в черной бархатной мантилье, с белой шляпой на голове. Я вышла к ним навстречу. Герцен, такой веселый, вдруг подошел и поцеловал меня. Мне стало страшно. И я проснулась.

О г а р е в. Почему же страшно?

Н а т а л и (кокетливо). Потому что тогда, восемь лет назад, мне было девятнадцать лет и я была влюблена в Герцена до безумия. Но возле стояла Наташа. И она мне также дорога была. Мы встретились в Риме. Там шла демонстрация в защиту Ломбардии. Вдруг какой-то революционер вручил мне знамя. Я несла его, держа двумя руками, и очень гордилась собой. Демонстранты кричали итальянкам, глядевшим на нас с балконов: Vieni! Raggiungici! Присоединяйтесь! И указывали на меня.

О г а р е в (улыбается). По твоим рассказам, в тот год ты полюбила меня «до безумия».

Н а т а л и. Благодари за это Герцена.

О г а р е в. Герцена?

Н а т а л и. Он тебе целые дифирамбы пел. (Пародирует.) «Огарев – истинно великая личность. Поэт. Музыкант. Гуманист. У него надо учиться благородной широте и грации». (Смеется.) Я любила и тебя, и Герцена, и его жену – всех троих равно и глубоко и очень страдала от этого. Мой юный ум не мог постичь этой тройной любви. Потом я вернулась домой и сделала выбор. (Целует его.) Огарев, ты не боишься, что я опять влюблюсь в Герцена? И стану ближе к нему, чем ты.

О г а р е в. Ближе меня к Герцену быть невозможно. (Шутит.) Или отправить тебя назад в Россию, от греха подальше? А?

Н а т а л и (смеется). Отправь. Будешь сам его детей воспитывать. (Разглядывает игрушки.) Я Саше телескоп купила, а Тате и Оле платьица.

О г а р е в (целует ее). Мне тебя не хватать будет. Да и денег на обратный путь нет. Все на игрушки потрачено.

Н а т а л и. Скажи лучше – на вино. Посмотри вокруг! Как ты, никто не пьет.

О г а р е в. Что мне прикажешь – на бельгийцев равняться? (Наливает себе остатки вина.) За тихое море! Аминь! (Выпивает.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Гостиная в доме Г е р ц е н а. Обеденный стол. Сервант. На стене портрет покойной жены Г е р ц е н а – Натальи Александровны. В глубине находится рабочий кабинет Г е р ц е н а – книжный шкаф и два письменных стола: один – Г е р ц е н а, другой, впоследствии, О г а р е в а. Выход в детские и прочие комнаты – слева. Вход в дом – справа.

На сцене Г е р ц е н и О г а р е в . За сценой слышен детский смех.

Н а т а л и (за сценой). Покажите мне свои комнаты.

Г е р ц е н. Давай обнимемся еще раз.

Обнимаются.

Г е р ц е н. Я долго ждал тебя, Ник. Еще не верю, что ты рядом.

О г а р е в. Пять лет я к тебе рвался. Стена. Николай лично все прошения на выезд за границу визировал.

Г е р ц е н. Тюремщик пересчитывал заключенных.

О г а р е в. А как он помер – на радостях много народу поехало.

Г е р ц е н. Я возлагаю большие надежды на сына. На нем нет крови отца. Я ему открытое письмо написал: «Императору Александру Второму. Ваше царствование начинается под счастливым созвездием. Дайте свободу русскому слову, наша речь стонет в цензурных колодках. Смойте с России позорное пятно крепостничества. Вот вам два моих пожелания. Прислушайтесь к ним. Вы слышите голос свободного русского».

Входит Н а т а л и. Обнимает О г а р е в а.

Г е р ц е н. Как мы смотримся вместе?

Н а т а л и. Как два тома одной поэмы.

О г а р е в. Сделаны из одной массы...

Г е р ц е н. ... но в разной форме и с разной кристаллизацией.

Н а т а л и. У тебя чудесные дети, Герцен. Саша совсем большой. У него, наверное, уже есть сердечные тайны. Я знаю, мы с ним будем товарищами. Тата умненькая, серьезная. А маленькая Оля – просто прелесть. У меня сердце кровью обливается, когда я вспоминаю Наташу – она не видит их сейчас. Бедная моя подруга. Какие чудесные письма она мне писала! Я помню их всех до одного.

Г е р ц е н (смотрит на портрет). Четыре года прошло, как ее не стало, а я все каждую минуту ее вспоминаю. Высокая, святая женщина. Давайте возьмемся за руки и возблагодарим Бога, что судьба соединила нас.

Берутся за руки. Пауза.

Г е р ц е н. Аминь.

Н а т а л и. Александр, я приехала выполнить просьбу покойной и заменить детям мать.

Г е р ц е н. Сердечно тронут, милая Натали. (Понижает голос.) Их воспитательница Мальвида – прекрасный педагог, но немка. Русский элемент страдает. За Сашу я не беспокоюсь, а вот Тата и Оля...

Н а т а л и. Я завтра же начну с ними заниматься. Мы будем читать Пушкина, петь русские песни.

Пауза.

О г а р е в. Как тебе здесь живется, Герцен?

Г е р ц е н (отвечает не сразу, не зная что сказать). Открыл русскую типографию. Издаю «Полярную звезду». Детей вы видели. А еще – пишу «Былое и думы». Путешествую по прошлому. Еду от станции до станции своей жизни и сладкие и горькие картины встают перед глазами.

Н а т а л и (весело). И на какой станции ты остановился сейчас?

Г е р ц е н. На самой печальной. (Показывает на папку.) Я назвал ее «Кружение сердец». То была цепь ошибок, предательств, несчастий. Кстати, ты, Ник, привел эту цепь в движение.

О г а р е в. Я?

Г е р ц е н (полусерьезно). Ты во всем виноват! (Подсказывает.) Париж. Март сорок седьмого года. Записка: «Поэт русский рекомендует поэта немецкого».

О г а р е в. Георг Гервег?

Г е р ц е н. Он. Красавчик Гервег. Черным вороном каркнула тогда твоя записка, а я не услышал. Знаешь, как я теперь зову этого господина? «Цюрихский мерзавец». Я принял его как друга. Помогал, содержал семью его. В благодарность он за моей спиной начал атаку на Наташу. Он разбил мое счастье, замазал грязью, но разрушить наш союз ему не удалось. Наша любовь уцелела. Впрочем, цюрихский мерзавец «преуспел»: он укоротил ей жизнь. (Указывает на портрет.) Ее могила во Франции, в Ницце, а я здесь – на английском берегу.

Н а т а л и (про себя). Негодяй.

Г е р ц е н. Простите мои рефлексии. Живу отшельником, знакомых мало, близких – никого, душу излить некому.

О г а р е в. Герцен, давай выпьем за то, что мы, наконец, вместе.

Н а т а л и (укоризненно). Ага, угомонись.

О г а р е в (Н а т а л и ). Последняя.

Н a т а л и (иронично). Последняя?

Г е р ц е н. А как насчет «нарежемся до полного отчаяния»? (Н а т а л и.) Это мы так в студенческие годы выражались.

Н а т а л и. Пьет, как ненормальный. Александр, повлияй на него.

О г а р е в. Слово даю – последняя. Я ведь, Герцен, не просто так приехал. Хочется дело делать. «Полярная звезда» – вещь хорошая, но для аристократов. России нужно доступное демократическое слово, не придавленное царской цензурой.

Г е р ц е н. А может, и вправду затеять журнал и выпускать регулярно? И назвать «Колокол».

О г а р е в. Вот за это я готов нарезаться до полного отчаяния. (Выпивает.)

Г е р ц е н. Огарев, а можно мне поцеловать твою красавицу жену?

О г а р е в. Ее спрашивай. Я не плантатор.

Г е р ц е н целует Н а т а л и в щеку.

Г е р ц е н (Н а т а л и ). Я помню, как ты щеголяла по Риму в мужском костюме, подражая Жорж Санд.

Н а т а л и (кокетливо). Щеголяла.

Г е р ц е н уходит.

Г е р ц е н (за сценой). Francois, préparez les chambres pour mаdame et monsieur Ogareuve.

Н а т а л и и О г а р е в смотрят друг на друга.

Н а т а л и (почему-то оправдывается). Мне жалко Александра. Он такой сильный, блестящий. И такой ранимый.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Гостиная. Г е р ц е н за письменным столом. Входит Н а т а л и, держа в руке игрушечный кораблик.

Н а т а л и. Александр, так дальше продолжаться не может! Я купила Оле эту игрушку. Мальвида против. Я, видите ли, порчу детей. Je gate les enfants.

Г е р ц е н. Мальвида права. Чрезмерное число подарков приводит к их обесцениванию.

Н а т а л и. Просто она боится, что Оля будет любить меня больше, чем ее. Мы разучиваем сценки на русском. Она ничего не понимает и злится.

Г е р ц е н. Я с ней поговорю. Мальвида в чем-то ограниченна, как и все немцы, да не мне немцев ругать. Моя мать чистокровная немка из Штутгарта – Генриета-Вильгемина-Луиза Гааг.

Н а т а л и. Я совсем не уверена, что она любит детей, как это выставляет. (Со значением.) У нее могут быть другие мотивы.

Г е р ц е н. Какие мотивы?

Н а т а л и. Например... занять место Наташи.

Г е р ц е н. Место... (Смеется.) Чушь собачья! Она безнадежная идеалистка!

Н а т а л и. Я тоже безнадежная идеалистка.

Г е р ц е н. Мальвида – мой старый добрый друг. И только!

Н а т а л и. Какое облегчение. А то я начала бог весть что думать. И очень удивилась. С твоим утонченным вкусом – и эта особа. Бесцветные глаза, тяжелая челюсть, большой рот. Не смейся. У нее зловещая внешность.

Г е р ц е н. Прямо – зловещая?

Н а т а л и. (слегка обиженно). Как тебе угодно. Это твои дети.

Г е р ц е н (печально). Две умные образованные дамы, баронесса Мальвида фон Мейзенбуг и дочь предводителя пензенского дворянства Натали Тучкова, не в состоянии найти общий язык в воспитании двух глупых маленьких девиц.

Н а т а л и. Александр, дальше так продолжаться не может. Я стараюсь изо всех сил, и во всем упираюсь в стену. Мальвида мешает. Ты должен выбрать: или я, или она.

Пауза.

Г е р ц е н. Для меня нет никого на свете ближе, чем ты и Ник. Я попрошу Мальвиду дать русским урокам преференцию.

Н а т а л и (подскакивает и целует Г е р ц е н а). Герцен, я тебя люблю!

Оба чувствуют себя неловко.

Н а т а л и. Так я могу подарить Оле этот кораблик?

Г е р ц е н. Ну разумеется.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Гостиная. Н а т а л и читает письмо. В дом входит О г а р е в .

О г а р е в. Ты еще не готова? Все собрались. Мы едем в Ричмонд парк.

Н а т а л и. Я не хочу ехать. Я остаюсь.

О г а р е в. Сегодня твой день рождения! Герцен заказал экипаж. Будем обедать в ресторане. Что случилось?

Н а т а л и. Я не хочу видеть Герцена. И его подарок не хочу.

Поднимает со стола веер и бросает его на пол.

О г а р е в. Это веер покойной Наташи. (Поднимает веер.)

Н а т а л и. Веер и письмо. (Протягивает ему письмо.)

О г а р е в. Я не читаю чужих писем.

Н а т а л и. Прочти, я требую.

О г а р е в (читает). «Друг мой и сестра, сегодня твое рождение – дай мне право поблагодарить тебя за все родное и теплое, что ты ввела в мою жизнь. Ты разом представляешь мне и Огарева и Наташу – и сверх того, ты мне близка с тех пор, как я тебя короче узнал». (Смотрит на Н а т а л и .) Ну и что?

Н а т а л и. Он меня оскорбил.

О г а р е в. Оскорбил? Чем?

Н а т а л и. Я хочу уехать! Немедленно! Слышишь, Огарев! Я чувствую, точно меня запутывают в какие-то сети.

Пауза.

Н а т а л и. Я боюсь, Ага.

О г а р е в. Чего ты боишься?

Н а т а л и. Странное магнетическое чувство влечет меня к нему.

Пауза.

О г а р е в. Ты любишь его?

Н а т а л и. Я люблю тебя! Я не могу больше! Я погибаю! Как только мы приехали, с первой встречи, мне стало ужасно жалко его. Герцен – такой умный, гордый. Сколько он перестрадал. Но когда он первый раз поцеловал меня, я... я страшно испугалась. Больше полугода я молча борюсь, падаю духом, вновь выплываю, вновь падаю. Уедем отсюда!

О г а р е в. Я не могу. Я работаю. Скоро выйдет первый лист «Колокола».

Н а т а л и. Тогда я уеду одна!

О г а р е в. Куда? Куда ты уедешь?

Н а т а л и. В любой другой город. На континент!

О г а р е в. И что мы скажем Герцену? Он ничего не подозревает. Я должен признаться: «Моя жена в тебя влюбилась. Она боится искушения».

Н а т а л и. Отпусти меня в Россию. На время! Я хочу видеть сестру, maman, papa! Вот тебе причина!

О г а р е в. И кто будет заниматься детьми? Ты хотела заменить им мать. Ты поссорилась с Мальвидой. И Мальвида уехала! Ты знаешь, как страдал Герцен из-за вашего раздора, но он стал на твою сторону.

Н а т а л и. Я не отказываюсь от своего обещания. Дай мне перерыв. Мне надо справиться с собой! Я съезжу домой и вернусь!

О г а р е в. А вдруг не вернешься? Узнают там, что я работник Герцена – и не выпустят... Я боюсь тебя потерять, Натали. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше жизни!

Пауза.

Н а т а л и (подходит к О г а р е в у и целует его). Прости меня, Ага! Это была минута безумия. Я ее победила. Я справлюсь. Я никуда не поеду. Я счастлива. Раны вот-вот закроются. Дети будут на первом плане, потом ты, потом все остальные. Я буду крутиться, чтоб всем было хорошо, о себе я хочу перестать даже думать.

О г а р е в. Я давным-давно пить перестал. Примерный трезвенник. Заметила?

Н а т а л и. Заметила, милый. По случаю моего дня рождения мы будем играть в четыре руки. Я обожаю наши импровизации.

Г е р ц е н (за сценой). Огаревы! Мы вас ждем!

Н а т а л и. Герцен – солнце. Но на солнце есть одно маленькое пятнышко – он ничего не понимает в музыке.

О г а р е в и Н а т а л и уходят.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Гостиная. О г а р е в за письменным столом. В дом входят Г е р ц е н и Н а т а л и и останавливаются.

Н а т а л и (со значением). Ну, пожалуйста, пойдем в сад. Совсем на немножко.

Г е р ц е н. Не могу. Мне надо работать.

Н а т а л и. У вас с Огаревым есть дело, а у меня дела нет.

Г е р ц е н. Ты занимаешься детьми.

Н а т а л и. Мне мало. Я хочу чего-то еще. (Прислоняется к Г е р ц е н у.)

Г е р ц е н (отодвигается). Занятия должны проистекать из внутреннего запроса. Какие у тебя интересы?

Н а т а л и. Не знаю. Я не мужчина. Мне трудно сформулировать. Образования мне не дали. Музыка, французский – и все. Я хочу заняться своим развитием. Делать что-то важное, приносить общую пользу.

Г е р ц е н. Не бывает общей пользы. Польза всегда в частном.

Н а т а л и. Это клише. Ты обращаешься со мной, как с ребенком.

Г е р ц е н (улыбается). У тебя энергический ум и бурная фантазия. Может, тебе начать писать?

Н а т а л и (кокетливо). Почему нет? Возьму и начну... Но мне нужна помощь. (Тихо.) Вечером ты дашь мне первый урок.

Г е р ц е н пытается что-то сказать.

Н а т а л и. Пожалуйста, не возражай, не то я обижусь. (Проходит в гостиную. Громко.) Ага, дорогой, мы вернулись. Где мои милые дети? Я соскучилась. (Уходит.)

Г е р ц е н (подходит к О г а р е в у). С Натали невозможно ездить в город. Она не в силах обойти ни один магазин. Купила зачем-то Тате рельефные карты.

О г а р е в (не поднимая головы). Не давай ей денег.

Г е р ц е н. Не дать денег – значит унизить. (Садится за свой стол. Хочет что-то сказать, но не знает, как начать). Чем ты занят?

О г а р е в. Кончаю статью об эффективности крепостного труда.

Г е р ц е н. «Он был великий эконом, то есть умел судить о том...». (Встает.) Ник, давно я хотел посоветоваться с тобой, да все, жалея гармонию и тишину твоей жизни, молчал.

О г а р е в (поднимает голову). Слушаю тебя.

Г е р ц е н. Я заметил в дружбе Натали ко мне более страстности, нежели бы я хотел. Пойми меня правильно: я люблю ее от всей души, глубоко и горячо, но это вовсе не страсть. Сначала я отдалялся, она меня не поняла и была так этим огорчена, что я, разумеется, спешил утешить ее. К тому же я давно лишен женского элемента. И не мог не быть глубоко тронут ее братской дружбой. Я все считал это результатом ее пылкого характера и непривычкой владеть собой.

Пауза.

О г а р е в. Продолжай.

Г е р ц е н. Теперь я вижу: она... она увлеклась.

О г а р е в. Заметил, наконец. Для меня это давно не тайна.

Г е р ц е н. Объяснять, что ты для меня значишь, – смешно. Способен ли я нанести тебе удар, когда собственные раны не зажили. Сколько я ни ставил пределов, она ломала их. Доверие это я заслужил. Смело и чисто стою я перед тобой. Но еще шаг – и новая пропасть откроется под ногами.

О г а р е в. Мы уедем!

Г е р ц е н. Нет!

О г а р е в. Она уедет!

Г е р ц е н. Лишить тебя Натали?! Нет. Я хочу сохранить вас обоих.

Пауза.

О г а р е в. Давно хотел тебя спросить, да все повода не было. Как ты без женщины обходишься, Герцен?

Г е р ц е н. Было несколько встреч, и довольно. Сорок пять лет, старик почти.

О г а р е в. Завидую. Мне всего на год меньше, а кровь все бурлит.

Г е р ц е н. Воспоминания лучше новых интриг. Зачем мне новые страсти, когда прошлые в памяти так живо сидят. Безумства юности, падения в зрелости, любовь к Наташе. Все до последней ниточки в бусах, улыбки, губы, слезы, стук каблучков, – все перед глазами.

Пауза.

О г а р е в. Не много ли ты берешь на себя, Герцен?

Г е р ц е н. Дай мне твою руку, а главное – веру. Нет в мире силы, которая бы отторгла тебя от меня. Что Натали любит меня, так оно так и должно быть. Характер этой любви неприятен мне. Но устранить его можно лишь с чрезвычайным терпением.

Входит Н а т а л и.

Н а т а л и. Господа! Оторвитесь на минуту! Мы построили лодку и отправляемся в плавание по Волге. Нам не хватает гребцов.

Пауза. Н а т а л и видит, что здесь произошло объяснение. Она вызывающе смотрит на Огарева и уходит. За сценой, наперебой, голоса Таты и Оли: «Папа! Дядя Ага! Мы ждем!».

Г е р ц е н. Уважим патриотическое упражнение. (Уходит.) О г а р е в выходит из-за стола, останавливается. Слышны звуки фортепиано.

Н а т а л и (за сценой, поет). «Вниз по матушке по Волге. По широкому раздолью, по широкому раздолью поднималась непогода. Погодушка немалая. Немалая, волновая. Немалая, волновая. Ничего в волнах не видно. Ничего в волнах не видно. Одна лодочка чернеет...». О г а р е в вынимает из буфета бутылку вина, наливает бокал, разом выпивает и уходит.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Гостиная. Н а т а л и сидит за обеденным столом, обхватив голову руками. Входит О г а р е в .

Н а т а л и (поднимает голову). Я пропала, Ага. Герцен меня полюбил.

О г а р е в. Ты все выдумала!

Пауза.

Н а т а л и (грустно). Между нами все было. (Плачет.) Я хочу иметь детей! Своих детей!.. Зачем я была лишена улыбки счастья, что приносит такую радость в каждую семью? Вот где мое наказание! Вот где я чувствую тяжелую руку, как Дон Жуан – руку командора!

О г а р е в. Я тебя предупредил еще в самом начале, когда приехал к вам в ваше имение в Яхонтово.

Н а т а л и (зло). Ты тогда был женат! И всех другое волновало: как я с женатым человеком жить буду. Я помню, как испугался отец при одном только помышлении. А я безумно втайне желала узнать, выстрадать материнское чувство. Я готова была пережить порицание посторонних и упреки близких. Но ты всех «утешил»: не бойтесь, детей не будет. Ты, не ведая, нанес мне страшный удар. А я согласилась. Я любила тебя. Я сделала вид, что это не важно. Глупая гордость заставила меня молчать или говорить противное: «Ах, мне хорошо! Я счастлива!». (Вскрикивает.) Боже, я сделала что-то ужасное! Я плохая, порочная женщина. Я знаю, как ты страдаешь! Помоги мне, Ага! Дай мне руку!

О г а р е в. Я не хочу никаких жертв, Натали. А со своими чувствами позволь мне самому справиться.

Н а т а л и (успокаивается). Наверное, я схожу с ума! Я люблю его. И тебя люблю. Вчера во сне увидела, как Герцен положил голову на колени одной англичанке. И вдруг он стал говорить ей «ты». Как же так? Он ей никогда не говорил «ты». Мне стало смертельно больно. А потом я тебя во сне увидела. Как ты в дверях столкнулся с горничной и стал с ней шутить. А она стала наклонять и поднимать поднос с тарелками. И вдруг ты схватил ее и два раза поцеловал. Все в голове смешалось. Давай уедем отсюда! Уедем в Америку!

О г а р е в. Мы в чужой стране. Денег нет. Одна опора – Герцен.

Входит Г е р ц е н. Молча оглядывает обоих и понимает, что объяснение уже состоялось.

Н а т а л и (Г е р ц е н у). Я все сказала. Так принять, как Ага принял, так бесконечно благородно и широко понять – ни один человек во всем мире...

О г а р е в. Замолчи!

Пауза.

Г е р ц е н (О г а р е в у). Мы преступники, ты судья. Как ты решишь, так и будет.

О г а р е в. Не спешите. Проверьте свои чувства. Подождите год.

Н а т а л и. Это выше моих сил!

Пауза.

О г а р е в. Натали вольна в своем выборе. И я последний буду, кто унизит ее ограничением.

Н а т а л и подходит к Г е р ц е н у и берет его под руку.

О г а р е в. Ну что ж, не буду мешать. Будьте счастливы. (Хочет уйти.)

Г е р ц е н. Ник! Подожди! (О г а р е в останавливается.) Что ты задумал?

О г а р е в. Мне воздуха надо. И покурить. И чемодан собрать.

Г е р ц е н. Уехать хочешь?

О г а р е в. Не просто хочу, мечтаю! Только вот не знаю, куда.

Г е р ц е н. Я виноват. Прости, меня Ник, если можешь, прости.

На т а л и. Я! Я во всем виновата!

О г а р е в. Да полно вам. Что толку с извинений ваших?

Пауза.

Г е р ц е н. Мне одному «Колокол» не поднять. Без тебя никак, Ник. Ты знаешь, это не комплимент.

О г а р е в. Вспомнил?! (Невесело смеется.) Ты еще о вере нашей скажи! Об идеалах! О святом деле освобождения русского народа! О ссылках, арестах, о клятве нашей на Воробьевых горах!

Г е р ц е н. Я своих идеалов не предаю, Ник. И не предам. Это святое.

О г а р е в. Я предаю? Я за наши идеалы восемь месяцев в одиночной камере просидел! Только мне тогда, в каменном мешке, в сто раз легче дышать было!

Н а т а л и. Убей меня, Ник! Убей! Тебе легче станет!

Г е р ц е н. Натали, подожди!

Пауза.

Г е р ц е н. И как дальше быть?

О г а р е в. Работать.

Г е р ц е н (с облегчением). Верно! Работать.

О г а р е в. Только нам с Натали теперь в одной комнате тесно будет. Ты не находишь?

Г е р ц е н. Разумеется. Тебе отдельная комната нужна. Натали на втором этаже останется. А тебе на третьем выделим. Я сейчас же сделаю распоряжение. Ваше месячное содержание тебе пойдет. О Натали я сам позабочусь.

О г а р е в. Вот и договорились. А вы, господа, проверяйте свои чувства, не проверяйте, меня это теперь не касается.

Н а т а л и. Александр! А как же мое официальное положение?

Г е р ц е н. Потом. Потом обсудим. Кстати, Ник, ты мне статью должен. Поторопись. Завтра выпуск в типографию сдавать, а ты тянешь.

Пауза.

О г а р е в. Статья готова почти. Через два часа принесу. (Уходит.)

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Гостиная. Входят Г е р ц е н и Н а т а л и .

Г е р ц е н. Я решил взять еще двух слуг.

Н а т а л и. Мне кажется, одной служанки будет достаточно.

Г е р ц е н. Здесь это не в нравах. И времени у служанки не хватит.

Н а т а л и. Я не справляюсь?

Г е р ц е н. Я этого не сказал.

Н а т а л и (раздраженно). Мне все равно. Дом твой. Можешь брать хоть трех слуг.

Г е р ц е н. Зачем же этот тон? Мы говорим, чтоб сделать как всем лучше. А ты все принимаешь в обидную сторону. Что такое: «дом твой»? При нашем союзе нельзя так смотреть на вещи.

Н а т а л и. Что за рабство? Каждый имеет свое мнение. Я слышала – Саша уезжает в Женеву.

Г е р ц е н. Ему пора начать работать всерьез. В его годы мы с Огаревым посещали Московский университет. Я написал письмо известному натуралисту Карлу Фохту. Он Сашу ждет.

Н а т а л и. Саша мог бы прекрасно учиться в Лондоне. Нет, ты отправляешь его в Швейцарию. Боишься, он догадается о наших отношениях?

Г е р ц е н. Согласись, наш дом не совсем подходящее место для серьезных занятий.

Н а т а л и. Я виновата! Г е р ц е н. Натали, пожалуйста, не начинай все сначала. Что Саша видит дома? Вульгарную комедию домашних ссор.

Н а т а л и. Ты знаешь их причину. (С видимым безразличием.) Кто сообщит Огареву «радостную весть»?

Г е р ц е н. Лучше тебе.

Н а т а л и. Боишься?

Г е р ц е н. Не понимаю, к чему этот сарказм?

Н а т а л и. Огарев уже третий день после обеда пропадает, а потом приходит домой выпивши. Я боюсь за него. Ты должен с ним поговорить. Я не могу ругать его как прежде. Не имею права.

Г е р ц е н. Я постараюсь, хотя, сама понимаешь, мне это тоже не очень ловко.

В дом входит О г а р е в. В руке бутылка.

О г а р е в (заметно пьян). На Вестминстерском мосту пьяный босяк чуть в Темзу не прыгнул. Полицейский его схватил и держит. А тот брыкается. Народу собралось... целое представление. (Садится.)

Н а т а л и. Огарев, посмотри в каком ты виде. Так нельзя.

О г а р е в (с едва скрываемым упреком). Другим можно, а мне нельзя?

Г е р ц е н смотрит на О г а р е в а, хочет что-то сказать, но не решается и уходит.

Н а т а л и. Ага, ты стал раздражителен и сух со мной. Я знаю, тебе больно. Я виновата. Я кругом виновата. Саша в Женеву уезжает. Герцен уверяет – ему учиться надо. А я знаю: я – причина!

О г а р е в. Почему – ты? Пауза.

Н а т а л и. У меня будет ребенок, Ага.

О г а р е в (трезвеет). Ребенок!

Н а т а л и. Никем не приглашенный, никем не благословленный.

О г а р е в. Ты ведь так желала детей.

Н а т а л и. Желала – и разжелала. Герцен ребенка не хочет, а он (показывает на живот) и не знает. Не будет ему счастья на этом свете... Сегодня причесывалась и вдруг заметила, как похудела. И сердце по целым дням болит. Мне так весело стало – может недолго жить осталось. И вдруг представила – как меня похоронят, как недавно бедного поляка Ворцеля, на английский манер – чинно и холодно. И мне так жутко стало от одной мысли лежать так далеко от родных мест. Там, где милые сердцу деревья и поля кругом... О г а р е в. Натали, так нельзя. Так и заболеть недолго.Н а т а л и. Не утешай меня, Ага. Я совершила грех. Я не достойна утешения. Лучше было не садиться в ту почтовую карету, лучше было крепко обнять тебя и махнуть рукой. Смерть сошла на меня в Лондоне в виде мнимого возрождения к молодости. И все это в ту минуту, когда является на свет новое существо. Чем встречу его? Неужели одними горькими слезами? Так, как я встретила его первое движение? У нас в Яхонтове женщины исповедуются перед родами, готовясь на всякий случай предстать перед страшным судом. Я хочу исповедаться перед тобой. Мне скоро тридцать лет, я с ужасом смотрю на жизнь. Входит Г е р ц е н . Он видит, что объяснение уже состоялось. Пауза.

Н а т а л и (Г е р ц е н у). Я все сказала.

Пауза.

Г е р ц е н. Что будем делать? Сообщим миру правду?

Н а т а л и (вызывающе). Мне все равно.

Г е р ц е н (хочет что-то сказать, но сдерживается). Дети ничего не знают. Вы для них дядя Ага и Натали, муж и жена. И открываться сейчас перед ними – удар по детской психике, удар немыслимый.

Н а т а л и (холодно). Детей защитили. Похвально, благоразумно. (Г е р ц е н у.) А где я в твоих расчетах фигурирую?

Г е р ц е н. Зачем такой тон? Мы вместе решаем. Твой отец, Алексей Алексеевич, как он отнесется?

Н а т а л и (чуть не плачет). Ребенок не от мужа. Такая новость убьет его. Papa человек прогрессивных взглядов, но не по части семьи.

Г е р ц е н. Вот видишь.

Н а т а л и. Надо все по закону оформить: развод, новый брак.

Г е р ц е н. «Колокол» с каждым днем тиражи набирает, на всю Россию гремит. Станет известно – начнется собачий лай: у издателей «Колокола» общая жена! Петербургские подлецы не камнями бросаются, а навозом. Нас измажут и общее дело дискредитируют.

Н а т а л и. Я жду решения. Как мы ребенка запишем?

Г е р ц е н. Отец – Николай Платонович Огарев. Мать – Наталья Алексеевна Тучкова.

Н а т а л и (горько). Я так и знала!

Г е р ц е н. Ты не должна воспринимать это как оскорбление.

Н а т а л и (с горькой иронией). В самом деле – какое оскорбление?

Г е р ц е н. Натали, прошу тебя, не начинай. Сама видишь – тут столько обстоятельств намешано... Ник, что ты думаешь?

Пауза. О г а р е в (улыбается). Я всю сознательную жизнь мечтал стать отцом.

Конец первого действия.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

Гостиная. Г е р ц е н за письменным столом.

Н а т а л и (за сценой). Тата, иди заниматься рисованием. Оля, вернись к столу! (Входит в гостиную.) Я устала с ними воевать! У меня есть собственный ребенок! Лизе всего год. Меня не хватает.

Входит О г а р е в.

О г а р е в. Оля плачет. (Садится за стол.)

Н а т а л и (кричит). Оля! Немедленно вернись к столу! Она специально опрокинула чашку с кофе и теперь изображает страдание.

Г е р ц е н. Когда ребенок опрокидывает чашку, не стоит из-за этого делать сцены. Насилие вызывает отпор.

Н а т а л и. Ты всегда принимаешь сторону детей.

О г а р е в. Господа, давайте сменим тему. Вчера Лиза три раза сказала мне «папа Ага».

Г е р ц е н (улыбается). Она меня тоже узнает.

Н а т а л и (с подтекстом). И произносит «дядя».

Г е р ц е н (с вызовом). Ребенок развивается. Это главное.

Н а т а л и уходит.

Н а т а л и (за сценой). Иди делать уроки!

Олин голос за сценой: «Je ne veux pas!»

Н а т а л и (возвращается в гостиную). Оля не хочет заниматься. Александр, сделай что-нибудь. Или не обвиняй меня, что она ничего не знает.

Г е р ц е н (с плохо скрытым раздражением). Я обвиняю только себя. (Уходит.)

О г а р е в. Как тут работать? Нарезаться или отравиться? Умоляю тебя, Натали, опомнись!

Н а т а л и. Вспыльчивость моя виновата. На детей кричу. На прислугу кричу. На Герцена кричу.

О г а р е в. Если невмоготу, приходи ко мне в комнату и кричи.

Н а т а л и (улыбается). Неужели я такая плохая женщина, что и ты покинешь меня?

Пауза.

О г а р е в. Ну не получается у вас с Герценом. Возвращайся ко мне. Для всего света я твой муж. Обещаю ни одним словом не попрекнуть.

Н а т а л и. Милый, Ага! (Подходит и целует его.) Я тебя очень люблю. Но я и Герцена люблю. (Слегка кокетливо.) И не хочешь же ты, чтобы я, как распутная женщина, порхала между вами.

О г а р е в (угрюмо). Ты постоянно цепляешь Герцена во всем, что ему близко и дорого – в детях и общественной деятельности. Эта оппозиция должна улечься!

Н а т а л и. Я хочу быть равной ему.

О г а р е в. Равной Герцену? Зачем? Это невозможно. Будь сама собой.

Н а т а л и (вздыхает.) Я знаю – в моем поведении есть безумный эгоизм. Он меня убивает. Я изменюсь! Я буду совсем другой. У нас будет идеальная семья. Дети на первом месте. Никаких ссор с Герценом. Я буду заботиться обо всех. (Улыбается.) И о тебе, Ага. А о себе я даже не буду думать.

Входит Г е р ц е н с листком бумаги.

Г е р ц е н. Благодаря Оле русский язык прогрессирует. Вот, пожалуйста: «У нас есть кошка от дома». Раньше был только «генерал от артиллерии» и «ключи от дома», а теперь появилась кошка. (Протягивает листок Н а т а л и .) Русский, кажется, твоя епархия.

Н а т а л и берет листок и уходит.

Г е р ц е н. Не знаю что делать! После рождения Лизы все было хорошо. А теперь опять демон проснулся. Иррациональна и нетерпима. И только успокаивается в постели.

О г а р е в. Ты уверен, что я должен знать подробности?

Г е р ц е н. Прости... На днях жена наборщика в типографии выбросилась с третьего этажа на каменный двор. Смерть была немедленная. По всему очевидно, она страдала гипертрофией сердца и в тоске высунулась в окно. Я думаю: земной шар – сумасшедшая планета. Я устал от семейной какофонии, Ник.

О г а р е в. Я предложил Натали вернуться ко мне.

Г е р ц е н (с надеждой). И что?

О г а р е в. Она тебя любит.

Г е р ц е н. Я пропал.

О г а р е в. Она видит твое отношение.

Г е р ц е н. Мое отношение? Ну-ка, растолкуй.

О г а р е в. Скажи Герцен, только честно: ты готов взять официально в жены Наталью Алексеевну Тучкову?

Г е р ц е н. Не готов.

О г а р е в . Вот и ответ.

Г е р ц е н. Нет, только часть ответа. Ты знаешь все обстоятельства.

О г а р е в. Я их отметаю.

Г е р ц е н. Счастливый ты человек, Ник. На мне – дети, финансы, дело. А ты – ничего не имеешь, ни за что не отвечаешь. Было у тебя когда-то громадное состояние. Одно из самых больших в России. Четыре тысячи душ в Рязанской губернии ты отпустил на волю. Несчастных тут же поработили другие. Но ты поступил, по крайней мере, благородно. А куда остальное делось? Десятки тысяч душ и несметное количество земель? Размотал, спустил, упустил, раздарил. Все одно: состояния нет. И ответственности нет.

О г а р е в. А где твоя ответственность? Где твоя жертва? Ты ведешь себя, как турецкий султан.

Г е р ц е н. Турецкий султан? Благодарю.

О г а р е в. Сравнение не устраивает? Нельзя же видеть в себе только агнца непорочного, посланного спасти род человеческий. А тут всего одна женщина страдает – и ты пасуешь!

Г е р ц е н. Оставь, Ник! Я недостаточно жертвую? А позволь спросить – в чем твоя жертва? В чем доблесть? Мне стыдно сказать – в том чтобы пьянствовать в пятьдесят лет, да еще втихомолку!

О г а р е в. Натали мало – теперь ты меня будешь воспитывать? Я страдаю. Физически страдаю, видя ваши отношения.

Пауза.

Г е р ц е н (про себя). Странная натура. Ведь если б ума не было, я бы понял. А то и способности, и благородство, а внутри – словно демон сидит.

О г а р е в. Ты в состоянии не ругать Натали по любому поводу? И пропускать мимо ушей колкости? Да, она неправа. Она взбалмошна, истерична, но она любит тебя. Ты талантливей и образованнее ее стократ. Она чувствует это и страдает. Будь добрее, Герцен. Не унижай ее гордости. Сам подумай! Одно теплое слово с твоей стороны, один намек о любви – и вся жизнь была бы спасена. (Садится за свой стол).

Г е р ц е н (подумав). Хорошо. Я попробую.

Входит Н а т а л и.

Г е р ц е н (подходит к ней). Я виноват. Прости меня. Попробуем впредь общаться кротко и мягко. Так я могу слушать любые упреки.

Н а т а л и. Я согласна.

Г е р ц е н. Поедем в июле во Вьетнор? Солнце, море. Погоды чудесные.

Н а т а л и. Поедем! Втроем – я, ты и Лиза.

Г е р ц е н. А дети? Тата, Оля?

Н а т а л и. Первые две недели побудем втроем, а потом их заберем. (Тихо, со значением.) Я соскучилась по тебе.

Г е р ц е н (тихо). Я тоже. Только на две недели – мне никак невозможно типографию оставить.

Н а т а л и. Как хочешь. Не люби меня больше.

Г е р ц е н. Ну вот, опять.

Н а т а л и. Прости! Я больше этого слова не повторю как упрек или обвиненье. Помнишь, как русский поп, крестив ребенка, уронил его и сказал: «Бог дал. Бог и взял». Больше никаких требований. Никаких оскорблений. Буду тебя любить, как умею, не думая о взаимности. Да ее и не нужно. Все вздор. Будем растить детей и о них только думать.

Г е р ц е н. Вот и славно. А дочка наша будет украшением нашей старости. Лизонька ребенок ясный. (Улыбается.) Я за нею слежу. И по секрету докладываю. Она развивается так быстро и удивительно, как ни один из моих собственных.

Н а т а л и. Благословляю тебя за эти слова, Герцен. Ты должен поговорить с Олей. Вчера она ткнула этой игрушкой Лизе в лицо. (Машет корабликом.) Я так испугалась. Она это сделала специально – чтобы Лиза заплакала.

Г е р ц е н. С чего ты взяла? Она с Лизой играла. Ну взгляни на вещи разумно.

Н а т а л и. Ты сидишь у себя в кабинете и ничего не знаешь! Оторвись от своей всемирно-полезной деятельности и посмотри, что делается в доме! Оле семь лет. Взрослая девочка. Я давно заметила дурное направление ребенка. Тата немногим лучше. Капризная и равнодушная.

Г е р ц е н (холодно). Дети плохи. Хорошо, давай выбросим их в Темзу. Привяжем камень на шею... Или будем их воспитывать? Не заваливать подарками без меры, а потом без меры ругать, а воспитывать.

Н а т а л и. Опять на меня перешли! Я – причина! Не уважаешь ты, Герцен, нашего союза! Да и нет его! Есть снисходительная дружба! Мне не нужна твоя «дружба», Герцен! Мне она больнее худшей обиды!

О г а р е в. Гильотина все же лучше: раз – и готово. (Выходит из-за стола.) Вы оба жестоки – вот отчего не получается. Слушай, Герцен, я одного прошу: оставь меня работником при типографии, но отпусти жить в захолустье. Внутренне я связан с тобой неразрывно, но дышать в этом омуте затаенных эгоизмов я не могу. (Уходит из дома.)

Н а т а л и. Куда он пошел?

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

Гостиная. Входят Г е р ц е н и О г а р е в.

О г а р е в. Я был расстроен до полного отчаяния. Я не знал куда деваться. И чем жестче были отношения между тобой и Натали, тем сильнее мне хотелось хоть на минуту побыть в тишине. В кроткой мирной обстановке. Вздохнуть свободно... Г е р ц е н (весело). И ты отправился в публичный дом.О г а р е в (улыбается). Догадался!Г е р ц е н. Догадался.О г а р е в. И что ты думаешь, я, как дурак, врезался в погибшее, но милое создание. Г е р ц е н. Врезался?.. И как зовут сие милое создание?О г а р е в. Мэри Сазерленд. Я был у ней несколько раз. Платил половину соверена за визит. Последний раз спросил – сколько ей надо на жизнь в неделю. Она говорит, около тридцати шиллингов надо. Она хочет уехать куда-нибудь недалеко, в пригород. И взять к себе ребенка. А я буду их навещать.Г е р ц е н. У нее есть ребенок?О г а р е в. Мальчик шести лет. Зовут Генри. Г е р ц е н. А ей сколько?О г а р е в. Двадцать шесть. Родом из Шотландии. Говорит, тридцать шиллингов ей будет в самый раз. Ей хочется избавиться от прошлых знакомств и привычек. Бросить порочную жизнь. Г е р ц е н. Ты уверен, что хочется? О г а р е в. Черт его знает. Любить меня в мои лета существу неразвитому, а может, и хитрому – невозможно. Friendship to a good fellow, может, и есть в ней, да вряд ли. А у меня, должно быть, старческая страсть. Г е р ц е н. Веселое положение. О г а р е в. Ну, положим, я ошибаюсь. А все одно – попробовать возвысить женщину и ребенка, извини за напыщенный тон, такие коллизии не каждый день бывают.

Г е р ц е н. У тебя уже была подобная «коллизия». Помнится, ты сказывал, как встретил «погибшее создание» на ярмарке в Нижнем Новгороде, да привез ее к себе в поместье в Старый Акшен на перевоспитание. Жила она у тебя почти месяц. А потом обокрала и сбежала с цыганом.

О г а р е в (улыбается). Я был молод и глуп тогда.

Г е р ц е н. Прости Ник, но по части твоих способностей разбираться в женщинах – сомневаюсь. Твоя первая жена, Мария Львовна, бросила тебя и удрала в Париж. Жила там с любовником, и ее падение я наблюдал воочию. Как ни стараюсь, ни одного хорошего слова о ней сказать не могу. Недаром Тургенев прозвал ее «плешивая вакханка». Она выкачала из тебя целое состояние и умерла от пьянства. Что касается твоей второй жены... я от комментариев воздержусь.

О г а р е в. И правильно сделаешь.

Смеются. Пауза.

Г е р ц е н (серьезно). Твои похождения, Ник, – твое личное дело. Тебе содержание выделяется – ты его тратишь, как хочешь. Если надо тридцать шиллингов добавить, я готов. О г а р е в. Не надо. Управлюсь.Г е р ц е н. Одна просьба: не приводи ее к нам. Ты для детей – муж Натали. Дядя Ага. И так пусть оно и остается. О г а р е в хочет что-то сказать, но сдерживается. Г е р ц е н. Зачем Натали пошла к ней?О г а р е в. Женское любопытство неистребимо. Пристала, как банный лист: «Хочу видеть твою новую знакомую». За сценой слышны беспорядочные звуки фортепиано. Голоса Оли и Таты, наперебой: «Дядя Ага! Иди к нам! Мы ждем!» О г а р е в уходит. В дом входит Н а т а л и.

Г е р ц е н. Ну как? Видела?

Н а т а л и (садится и вдруг начинает плакать). Грубая кабацкая женщина... Неужели он променяет меня на это грязное существо?

Г е р ц е н (осторожно). Но ведь Ник... теперь один.

Н а т а л и (холодно). Он мой муж. Он меня позорит.

Г е р ц е н. Жалею, что бросил романы писать, а просится. Нечто в героическом стиле, а-ля Виктор Гюго: русский революционер-аристократ в объятьях шотландской проститутки. (Подходит к Н а т а л и.) Мы толкнули Ника в эту яму. Наша вина.

Н а т а л и. Зачем ты мне это говоришь? Я любила его страстно! Я отдала ему свою юность, пламень души, а что получила в награду? Бездарно растраченное состояние. Одиночество. Пьянство. Гору стихов и нищету! И разве я не страдала? Разве я не хотела уехать отсюда? Вы мне не дали! Побойся Бога, Герцен!

Г е р ц е н. Оставим это. Я с себя вины не снимаю.

Входит О г а р е в.

О г а р е в (Н а т а л и ). Познакомилась? Ну, как она тебе?

Пауза.

Н а т а л и (улыбается черед силу). Мила. Но ведь она не умеет читать. О г а р е в. Безграмотна вчистую. (Смеется.) Не беда. Обучим. Пауза. Г е р ц е н и Н а т а л и переглядываются. Г е р ц е н разводит руками.

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

Гостиная. Г е р ц е н за письменным столом. Входит Н а т а л и .

Н а т а л и. Я вышла в сад – какой чудный день впереди! На небе ни облачка и такая свежесть. (Подходит к Г е р ц е н у и целует его.) Александр, ты прочел мой рассказ?

Г е р ц е н. Прочел. (Берет в руку стопку бумаги.)

Н а т а л и. Ну? Г е р ц е н (не знает как начать, чтоб не обидеть). Как тебе сказать... Вот лучшее место: «Я иду зимней дорогой, клоки снега застилают от моих глаз, как саваном, прошедшее, сердце стынет, везде степь, везде снег, и только одно чувство, не давшее мне никакой горечи, живо во мне: маленькая девочка идет передо мной и улыбается. Жива ли она, или это сновидение? Но она не напрасно жила, много отрады дала она измученному, оскорбленному сердцу».Н а т а л и. Это мой сон. Г е р ц е н. Сон?Н а т а л и. Я ничего не выдумала!Г е р ц е н. Сон странный, но есть чувство, и возникает картина. А все остальное, прости, не впечатляет. Мораль – тебе лучше вспоминать, а не сочинять.Н а т а л и. Писать мемуары? Кому они интересны?Г е р ц е н. Я тоже давно не сочиняю. Вот сегодня задумался о вашем приезде... (Берет лист рукописи и читает.) «Наставало утро того дня, к которому стремился я с тринадцати лет, мальчиком в камлотовой куртке, сидя с таким же "злоумышленником", только годом моложе, в маленькой комнате старого дома, в университетской аудитории, окруженный горячим братством, в тюрьме и ссылке, на чужбине, проходя разгромом революций и реакций, на верху семейного счастья и разбитый, потерянный на английском берегу с моим печатным монологом. Солнце, садившееся, освещая Москву под Воробьевыми горами, и уносившее с собой отроческую клятву, выходило после двадцатилетней ночи».

Н а т а л и (со смесью ревности и восхищения). Я не могу писать, как Александр Герцен!

Г е р ц е н. Не надо, как Герцен. Пиши, как Натали Тучкова!

Н а т а л и. Мы скоро едем в Вьетнор. Ты заказал отель?

Г е р ц е н. Заказал. Но поехать никак не могу. Огарев свободен – он будет тебя сопровождать.

Н а т а л и. Спасибо! Ты очень любезен. Или ты полагаешь – он может заменить тебя?

Г е р ц е н. У меня типография и выпуск. Я постараюсь приехать позже. Натали, умоляю, не начинай...

Н а т а л и. А где Оля и Тата? Почему их не позвали?

Г е р ц е н. Я разрешил им завтракать в детской.

Н а т а л и. Спасаешь от моего дурного влияния?

Г е р ц е н. Пока так лучше: меньше конфронтаций. Кстати, Оля изъявила желание учиться на фортепиано. Вот тебе и путь к исправлению отношений.

Н а т а л и. Мы уже пробовали год назад. У нее тогда интереса не было. (Тихо.) И слуха тоже. (Громко.) Впрочем, я очень рада. Мы сегодня начнем заниматься.

Слышен бессмысленный стук по клавишам.

Н а т а л и. Ой! Она разбудит Лизу! (Убегает. За сценой). Прекрати сейчас же!

Фортепиано замолкает. Олин голос за сценой: «Ne me touché pas! Не трогай меня!»

Н а т а л и (возвращается в гостиную). Она знала, что Лиза спит.

Г е р ц е н. Забыла.

Н а т а л и. Забыла? Хочется верить. Хотя я ничему не удивлюсь. Кто ей Лиза Огарева? Лиза ей чужая. Нахлебница!

Г е р ц е н. Натали! Это бессмысленное оскорбление! Мои дети знают: семья Огарева – часть нашей семьи. И так вас и воспринимают. И любят как родных. Тебе лучше бы научиться с детьми ладить...

Н а т а л и. Опять на меня перескочили!

Оля и Тата за сценой, хором: «Злая Натали! Злая Натали!»

Г е р ц е н уходит.

Г е р ц е н (за сценой). Барышни! Какой стыд! Разве так можно!

Н а т а л и. Я всем испортила жизнь. И не осчастливила никого. Герцен меня больше не любит! Это была последняя вспышка усталого сердца. Вообще, для него любовь – дело второстепенное. Да я и не стою. Пишет воспоминания, обо мне – ни слова. Зачем я так мало его знала! Зачем я так много от него ждала!

В дом входит О г а р е в.

Н а т а л и. Огарев, я хочу вернуться в Россию!

О г а р е в. Россия закрыта для нас. Пензенская уголовная палата приговорила меня к лишению всех прав. Я – государственный преступник. А ты – жена преступника.

Входит Г е р ц е н.

Г е р ц е н. Ник, редкий гость! Как Мэри поживает?

О г а р е в. Представьте себе, освоила грамоту. (Достает из кармана листок.) Вот вам первое послание мадам Сазерленд. (Читает.) «Dear Mr. Herzen, I am happy to write you a few words about my son Henry. He is а smart boy. And he can read better than his mother». Каково? Хоть и неразвита, а талант и добрая душа.

Н а т а л и (про себя). Хвалит при мне эту грязную тварь и не замечает, как мне больно.

Г е р ц е н. Кстати, о талантах. Саша прочел открытую лекцию во Флоренции о физиологии человека. На итальянском языке. Полный успех и резонанс в прессе.

Г е р ц е н и О г а р е в уходят. Голоса Оли и Таты за сценой, наперебой: «Дядя Ага! Дядя Ага!»

Н а т а л и. Я не существую для них. Как дорого я за все заплатила! Какого сердца лишилась – и что взамен? Самонадеянная дурочка! Мечтала об идеале! И где он – идеал? Все кончено. Кончено! Я здесь никто. Чужая. И Лиза чужая. Проклятый Лондон! Ты своим вечным туманом окутал мою душу. А какая жажда тихого счастья была во мне!

О г а р е в и Г е р ц е н возвращаются.

О г а р е в. Лизка-то! Глазенки вытаращила и шепелявит: «Что нового, папа Ага?» Каково?!

Н а т а л и. Александр, мне нужен экипаж. Я с Лизой уезжаю.

Г е р ц е н. Куда? Зачем?

Н а т а л и. Прощай, Герцен! Пусть кротость сойдет в наши души! Пусть мы забудем обоюдные обиды и все невольное зло, сделанное друг другу. И пусть твои дети меня простят. Я виновата перед ними. Я слишком слабое существо.

Г е р ц е н. Натали! Остановись!

Н а т а л и. Прощай, Огарев! Я не забуду семь счастливых лет, прожитых вместе! Боже, зачем я не умерла в тот час, когда дилижанс двинулся по московской мостовой!

О г а р е в. Натали! Опомнись!

Н а т а л и. Лиза! Где моя дочь? (Уходит. За сценой.) Я уезжаю! Мне нужен экипаж! Francois, appelle-moi la caleche!

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ

Гостиная. Г е р ц е н за письменным столом. В дом входит О г а р е в .

О г а р е в. Почта была?

Г е р ц е н. Не принесли... И какая от почты польза? Натали мне пишет только, когда ей деньги нужны. Вот уже почти год она мечется по Европе. Дрезден, Гейдельберг, Франкфурт, Мец, Лозанна, Женева. Когда кончится это кружение?

О г а р е в (торжественно). А я получил! (Вынимает письмо.)

Г е р ц е н. Ну?

О г а р е в. Она в Берне. (Читает.) «Наконец я в Берне, Саша встретил меня на железной дороге. Лиза пресмешная, мадам Фохт зовет Фофка. О Саше плачет каждый день: "Дай мне Сашу, мама!" – "Он с друзьями". – "Дай мне Сашу с друзьями"».

Г е р ц е н. Светлое дитя.

О г а р е в (отрывается от письма). Приготовься: твой сын знает, кто отец Лизы.

Г е р ц е н (ахает). Натали открылась?

О г а р е в. Не угадал. (Протягивает ему письмо.)

Г е р ц е н (читает). «Мадам Фохт сказала: ваша сестра очень умна». Саша поразился: «моя сестра?.. » – «Разве вы не видите, – сказала мадам Фохт, – вы и Лиза – одно лицо». Боже! Саша должен знать! Никакой грязи, никакой лжи между нами не было. (Садится писать письмо.) Что делать – ума не приложу. Я просил Сашу подействовать на Натали. Я готов уступить во всем, лишь бы увидеть Лизу. Я хочу видеть Лизу. Я скучаю.

О г а р е в. И я скучаю. (Декламирует.) «Дитя мое, тебя увозят вдаль. Куда? Зачем? Что сделалось такое? Зачем еще тяжелую печаль мне вносит в жизнь безумие людское? Я так был рад, когда родилась ты! Чуть брезжил день. И детские черты, и эта ночь, и это расцветание – все врезалось в мое воспоминание».

Г е р ц е н. Я давно хотел тебе сказать, Ник... Прости меня за то, что я внес в твою жизнь горечь.

О г а р е в. Неправда! Я, я внес в твою жизнь горечь. Я виноват. Мешать вам – у меня духу не хватило. А надо было помешать, ибо видел – проку не будет. (Выглядывает в окно.) Почта. (Выходит из дома и тут же возвращается с ворохом писем.) Письмо от Саши. (Дает письмо Г е р ц е н у.)

Г е р ц е н (открывает конверт, читает). «Любезный папа. Натали приняла решение...» (Читает. Отрывается.) Она согласна вернуться! Боже! То, что мы не смогли сделать, сделал Саша!

Г е р ц е н и О г а р е в обнимаются и плачут.

Г е р ц е н. Я должен ему написать!

О г а р е в выходит из дома. Г е р ц е н садится за стол и пишет.

Г е р ц е н. «Саша, дай мне руку – я тебя благодарю за юное прекрасное письмо. Святое полное примирение с Натали, и начнем со свежими силами новую жизнь. Натали, я тебя зову от чистого сердца. Все забыто. Не поминай и ты. Я и Огарев, мы рыдали над Сашиным письмом, да, рыдали. Огарев вышел на воздух, я схватил перо тебе написать. Умоляю тебя, прошу именем Лизы: возвратись в свою семью. Если нянюшка хороша, ради Бога, не отпускайте».

О г а р е в (за сценой). Лиза! Лиза!

В дом входит Н а т а л и .

Н а т а л и. Я специально без предупреждения. Получился сюрприз. (Подходит к Г е р ц е н у и целует его в губы.)

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Гостиная. За столом О г а р е в и Н а т а л и . Она в положении. В дом входит Г е р ц е н .

Г е р ц е н. Московские ведомости! Манифест! Александр Второй объявил об отмене крепостного права!

Целует Н а т а л и .

О г а р е в. Свершилось!

Н а т а л и. Какое счастье!

Г е р ц е н. Обнимемся, Ник. Это наша борьба и наша победа!

Обнимаются.

Г е р ц е н. Солнце выходит после долгой ночи! Быть может, это самый светлый день нашей жизни. Давайте закатим грандиозный праздник. И пригласим всех русских эмигрантов Лондона.

О г а р е в (открывает бутылку вина). Не только русских. Всех, кто нам сочувствовал.

Г е р ц е н. Обед с тостами! Газовые фонари, оркестр на улице, салют!

О г а р е в. Вечером музыка, танцы, дамы.

Г е р ц е н. По случаю великой даты предлагаю всем вместе отправиться в путешествие! Куда желаете?

О г а р е в. Франция! Вино – в пять раз дешевле. Погоды – в сто раз лучше.

Г е р ц е н. Добавь еще разницу в характерах. Французы с жаром съедают свою холодную телятину. Англичане хладнокровно уплетают свою горячую говядину.

О г а р е в. Или в Берн к Саше? Он там, в медицинской школе, скучает.

Г е р ц е н. Процветает! Режет прошлое поколение, и доволен.

О г а р е в. Будем вдыхать горный воздух Гельветической республики...

Г е р ц е н. ... и лопать местный сыр – плачущее рябое дитя Швейцарии.

Н а т а л и. Поедем в Россию.

Пауза.

Г е р ц е н. Россия закрыта для нас.

О г а р е в (пытается спасти настроение). Есть еще Италия, Бельгия, Германия.

Г е р ц е н (потухшим голосом). Везде, в сущности, гадко и тщедушно. Да и где ж нам хорошо-то будет?

О г а р е в (поет). «Ямщик, не гони лошадей! Мне некуда больше спешить. Мне некого больше любить. Ямщик, не гони лошадей».

Н а т а л и. Подадим прошение. Государь смилостивится и простит вас.

Г е р ц е н (язвительно). Разумеется. На нас наденут кандалы прямо на границе. Свободы в России не было и нет. Зверь не убит. Он только ошеломлен.

Н а т а л и. Я тоскую по родным местам.

О г а р е в. Жаль картин детства и юности. До слез жаль. Степи, тройки, березы, снеговые поляны. Их я нигде не найду. Мир вам, деды мои. Аминь. А свобода все равно дороже. (Выпивает.)

Г е р ц е н. Россия пространна, устройство власти в ней смутно задумано и беспорядочно выполнено. А то без преувеличения могу сказать: в России нельзя было бы жить ни одному человеку, понимающему сколько-нибудь свое достоинство.

Н а т а л и. Мой отец живет.

О г а р е в. Алексей Алексеевич был два раза арестован и, по счастью, избежал Сибири.

Г е р ц е н. А мы с Огаревым точно бы там были. Да за одно письмо в «Колокол» ссылают на каторгу. Вот Лев Толстой пишет: «Я, как Герцен, прятаться не стану. Я громко заявлю, что продаю имение, чтобы уехать из России, где нельзя знать минутой вперед, что меня, и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут, – и уеду».

Н а т а л и. Пишет, а сам в России сидит. А мы здесь. Бросили поместья, родных, друзей. Эмигранты... никому не нужные в холодном лондонском тумане. Ты, Герцен, жалуешься, что твой сын Саша жениться собрался на девице из Флоренции. А она мещанка, необразованна, без манер, и только о деньгах и думает. А на ком ему жениться, когда ты выдернул его из его круга? Из круга, к которому твой сын принадлежал по рождению.

Г е р ц е н. Привилегии противны моим убеждениям... Я не мог дышать тамошним воздухом, оставаться рядом с тем, что я ненавидел. Мне нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы отсюда, из самой дали, сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил определенное имя. Враг этот был – крепостничество!

Н а т а л и (Г е р ц е н у). И чего ты добился? Кто тебе благодарен? Крепостные? Они тебя не знают. Помещики? Они тебя ненавидят.

Г е р ц е н. Я делал то, во что верил. Я первый дал России свободное печатное слово.

Н а т а л и. Тургенев, Достоевский, Толстой, – они тебя ругают.

О г а р е в. И восхищаются. И гордятся.

Н а т а л и (Г е р ц е н у). Ты принес себя и семью в жертву своим амбициям. Зачем? Государь отменил бы крепостное право и без твоей помощи!

Г е р ц е н хочет что-то сказать, машет рукой и уходит.

О г а р е в. Лев Толстой недавно заметил: «Герцен не уступит Пушкину, где хотите, откройте, везде превосходно».

Н а т а л и (раздраженно). Знаю! А еще Толстой сказал: «Герцен – человек выдающийся по силе, уму, искренности. Изумительный писатель».

О г а р е в. Я хочу тебя спросить, Натали...

Н а т а л и. Наслышана! «Грандиозный ум! Великий талант! Автор бессмертных мемуаров! Мыслящая Россия обожает! Прогрессивная Европа аплодирует!»…

О г а р е в. Не то, Натали, не то…

Н а т а л и. …блестящий, отзывчивый, добрый и богат, как Монте-Кристо.

О г а р е в. Я хочу спросить: почему ты не хочешь быть счастливой?

Пауза.

Н а т а л и (тихо). Какое тут счастье? Я беременна. Родится маленький. Опять врать будем? The child of Nicolas Ogareff, editor of the Bell, the Russian newspaper and Natalie Tuchkoff. Как жить прикажешь, Ага?

О г а р е в. Жить каждым днем и радоваться.

Пауза.

Н а т а л и. Он не любит меня. У него было в жизни два апостола – ты и Наташа. Он думал, я стану третьим. А у меня не вышло. Я тебя несчастным сделала. И его, и себя погубила. Вот где моя трагедия.

О г а р е в. Да ты своим поведением меня и его в тысячу раз больше страдать заставляешь! И не произноси слово «трагедия»! Ты не знаешь, что такое трагедия! И не дай Бог узнать!

Пауза.

Н а т а л и (кричит). Александр! Александр! (Убегает. За сценой.) Прости меня!

СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ

Гостиная. Входит Н а т а л и и останавливается перед портретом покойной жены Г е р ц е н а.

Н а т а л и. Ну, милая моя, признавайся, что у тебя было с Гервегом? Думаешь, я глупенькая и не догадываюсь? Я твои письма наизусть помню. «Живи сегодняшним днем, другого не будет». Так, Наташенька, а?

Входит Г е р ц е н.

Г е р ц е н. Добрый день, дорогая.

Н а т а л и. Герцен, я устала повторять: мне нужна вторая детская комната. Оля большая девочка. Она вполне может жить в мансарде. Я только об этом заикнулась – она в слезы. «Там тепло. Там холодно. Там сыро». Настаивать мне неловко. Приказывать я не могу. Сделай что-нибудь.

Г е р ц е н. Я надеялся, рождение двойняшек внесет мир и покой в наш дом. Им уже скоро три года, а в нашем доме нет ни того ни другого.

Н а т а л и. Пустая болтовня. Лучше разберись с Олей.

Г е р ц е н. Пришло письмо от Мальвиды. Она едет в Италию и предлагает взять Олю с собой.

Н а т а л и. Вот как! Интересно.

Г е р ц е н. Тата узнала – и тоже просится. Она хочет всерьез изучать живопись.

Н а т а л и. И что ты решил?

Пауза.

Г е р ц е н. У меня нет выхода.

Н а т а л и. Когда они уезжают?

Г е р ц е н. Завтра.

Н а т а л и (с вызовом). Я очень рада. У Мальвиды своих детей нет. Ей будет чем заняться.

Г е р ц е н (скрывая негодование). Надеюсь, когда они уедут, тебе станет легче.

Н а т а л и. Представь себе. На мне трое маленьких. Мне тяжело. (Неожиданно чему-то смеется.) Сегодня утром вдруг вспомнила, как ты совсем молодым человеком приезжал читать свой роман papa. А мы с сестрой, совсем крошки, слышали звук твоих дрожек и выбегали навстречу в коротеньких платьицах с черными фартучками. И каждый раз что-то влекло меня встретиться с тобой глазами, сконфузиться и убежать. Ах, Герцен, если б кто-то тогда шепнул мне: вот отец твоих детей. Как странно и чудно это… (Прижимается к нему.) Вот увидишь: без Таты и Оли нам не надо будет сдерживаться, притворяться. У нас начнется свободная жизнь.

Г е р ц е н. Я принимаю это решение с тяжелым сердцем. Оля, раз уехав, уже не вернется. Она и так почти не говорит по-русски. Тата тоже будет отдаляться. А Саша – давно отрезанный ломоть. Ему только самолюбие мешает, а так он уже давно бы отвернулся от всего русского. Прикажешь смириться, что мои дети стали швейцарскими немцами? Так я должен и свою натурализацию принять всерьез.

Н а т а л и. В твоих словах слышится упрек. Я его не принимаю. Все, о чем я мечтаю, – это иметь свой дом, растить детей, любить мужа, и быть уважаемой им. Вот мой идеал. Неужели я так много требую?

Г е р ц е н. Натали, помилуй, что ты еще хочешь? Я люблю и уважаю тебя. Ты желала быть хозяйкой в доме? Он давно твой. Твой дом! И пусть он хоть чем-то напомнит мне прошлый. В доме Наташи мы не знали, что такое ссоры, крики, вражда.

Н а т а л и (зло). Опять запел про «святую»! (Машет рукой на портрет).

Г е р ц е н (резко). Остановись! Сейчас же остановись, Натали! Ты знаешь те струны, которых касаться нельзя. Не касайся их.

Н а т а л и (вызывающе). У твоей «святой» был муж, а у ее детей – отец. Мои дети зовут Огарева «папа Ага», а тебя «дядя». Я не могу это вынести! Я с ужасом думаю, что будет с Лизой, когда она узнает правду!

Г е р ц е н. Ты прикрываешься своим положением, как щитом, в надежде, что оно дает тебе право быть безжалостной и черствой. Разве не так? Ты вошла в мой дом, и он раскололся. Сначала уехал Саша. Теперь очередь Оли и Таты. Ты обещала заменить детям Наташи мать. И что из этого вышло?

Н а т а л и. Я плохой воспитатель. Я старалась. У меня не получилось.

Г е р ц е н. Воспитание начинается с любви. Мальвида любит Тату и Олю, как своих собственных. Поэтому у нее получается. Признайся сама себе: ты не любишь никого, кроме себя и своих детей! И это с наивностью эгоизма, без меры и предела!

Н а т а л и. Я и тебя люблю! (Рыдает.)

Пауза.

Г е р ц е н (жалеет, что не сдержался). Успокойся, Натали. Я виновен во всем не меньше, чем ты, а скорее больше. (Смотрит в зал.) Тата пришла. Садись, Тата.

Н а т а л и уходит.

Г е р ц е н. Послушай, дорогая Тата. Я хочу, чтоб вы в Италию ехали через Ниццу. Я хочу, чтоб, вступая в новый этап жизни, вы посетили могилу и поклонились земле, в которой схоронена ваша мать, цветам, растущим на ней. Ольга не знала ее совсем, и ты не много знала.

Входит Н а т а л и.

Г е р ц е н. Это была великая женщина – и по мысли, и по сердцу, и по бесконечной поэзии всего бытия ее. Я прочту тебе самую интимную главу из моих воспоминаний. Она называется «Кружение сердец». (Берет в руки рукопись.) Эта история о том, как в нашем доме появился немецкий господин Георг Гервег.

Н а т а л и. Франсуа едет на рынок. Ему нужны деньги.

Г е р ц е н. Я предупредил: нас не отвлекать. (Ищет в столе деньги.)

Н а т а л и (Тате). Для твоего папочки главное – покорность. Вот твоя мамочка сидела тихой мышкой и молчала. Недаром ее мать – крепостная, из дворовых. Молчать она умела. Зато теперь она на пьедестале. Она «святая», а я строптивая. Плохая.

Г е р ц е н. Замолчи, Натали! Немедленно замолчи!

Н а т а л и (Г е р ц е н у). А твоя «святая» была из мяса и костей! Уж я-то хорошо знаю! Она все о великой любви мечтала, а-ля Жорж Санд! Гервег-красавчик подвернулся, Наташенька не растерялась! Покойная поэзию очень любила!

Г е р ц е н. Ложь!

Н а т а л и. Она Гервега у тебя под носом соблазнила и два года подряд с ним изменяла!

Г е р ц е н. Ложь! Ложь! Ложь!

Н а т а л и. Не она, а я должна на пьедестале стоять! Я родила тебе троих! Не меньше чем она! И мои куда как способнее. Да, милая Таточка, Лиза твоя сестра! И Лелечка и Лешенька…

Г е р ц е н. Уйди! Ты оскорбила меня и память о ней! (Указывает на портрет.)

Н а т а л и (кричит). Я увезу детей! И ты не увидишь их больше!

Г е р ц е н. Чего ты хочешь? Наказать меня судьбой детей своих? Наказать за что? Пусть все последствия безумий твоих падут на твою голову!

Н а т а л и. Были бы у меня деньги, я бы тебе еще не то показала! (Уходит.)

Г е р ц е н. И этот день отравлен! А как весело ждал я его. Вот она, плата за мою слабость. (Тате). Да, Тата, это правда. Лиза, Леля, Алеша – это мои дети. Твои сестры и брат.

Входит О г а р е в .

О г а р е в. Натали заявила, что уезжает в Париж.

Г е р ц е н. Париж! Туда нельзя! Там эпидемия!

О г а р е в уходит.

Г е р ц е н. Какое плоское несчастье!

СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Гостиница в Париже. Кровать. Кресло. Н а т а л и в черном платке сидит на кровати. Входит Г е р ц е н.

Н а т а л и (говорит сама с собой, бесстрастно и монотонно). Сначала Лиза заболела, потом Леля, потом Леша. Жар сильный. Думали, ангина дурного свойства. Оказалась дифтерия. Круп все забил – дышать нечем. Леле разрезали горло. Я держала ее головку и не смотрела. Все равно не спасли. В двенадцать часов ночи она скончалась. Через час умер Леша.

Г е р ц е н. Что с Лизой?

Н а т а л и. Лиза там. Спит. (Машет рукой.) Она вне опасности.

Г е р ц е н уходит.

Н а т а л и. Когда родились мои дорогие утешители, я была безумно счастлива. И как недолго. Зачем я поехала в Париж? Герцен возражал, а я поехала. Вот теперь жизнь и давит, как свинец.

Г е р ц е н возвращается.

Н а т а л и. Мне хочется идти босиком, с веревкой на шее. И чтоб толпа кричала мне: убийца, убийца! Вот бы так дойти до эшафота, взойти на него спокойной поступью, крепко пожать руку палача-избавителя, положить голову на плаху. Тогда я успокоюсь. Помоги мне, научи, как дойти до конца.

Г е р ц е н. Ты должна жить во имя Лизы. Лучшей тризны ты не можешь совершить над гробиками.

Н а т а л и (продолжает говорить сама с собой). Болезнь Лизы окончилась. Сильный кашель с лихорадкой прошел. Остались только распухшие железы. В болезни она не ела и пила только воду. Лиза так и сказала: «Теперь хочу воду, а когда выздоровлю, буду пить одно шампанское».

Г е р ц е н. Я пришел к заключению, что время сообщить Ольге и Лизе пришло. Меня теснит ложь старых предрассудков. Пора объявить всему свету правду. Лиза должна объединить оба наших имени и называться Герцен-Огаревой.

Н а т а л и. Я уже сказала. Лиза все знает.

На сцене появляется О г а р е в . Все трое подходят к авансцене. Только сейчас видно, как сильно они постарели.

Г е р ц е н (О г а р е в у). Натали и здесь поперек сделала.

О г а р е в (Г е р ц е н у). Я Лизе все равно письмо написал. Вот оно. (Протягивает Г е р ц е н у письмо.)

Г е р ц е н. Сам прочти.

О г а р е в (читает). «Я хочу сказать тебе, дорогая Лиза, что у меня на сердце. Я люблю и всегда любил твоего отца, как родного брата, оттого и вас, его детей, всегда считал своими. Я любил тебя, как собственного ребенка, так как ты дочь Натали, которая мне – как сестра. Прошу тебя, моя добрая Лиза, любить Сашу, Олю и Тату, как родных, и всегда оставаться единой семьей».

Г е р ц е н (О г а р е в у). Натали бессмысленно мечется по странам. Не дает мне видеть Лизу. Мучает меня и ее. Губит Лизу мне назло, и ничего поделать нельзя.

Н а т а л и (Г е р ц е н у). Твой дом – не мой дом. Или полный разрыв, или официальное признание брака. Ты спрашиваешь – как Лиза? Она растет, как цветок на кладбище. Квартирку нашли очень маленькую. Тридцать пять франков в месяц.

Г е р ц е н (Н а т а л и ). Я согласен. (О г а р е в у.) Ради Лизы я на все согласен.

Н а т а л и (О г а р е в у). Милый Ага, поздравь меня. Теперь я – Наталья Алексеевна Герцен.

Г е р ц е н (О г а р е в у). От диких порывов любви до свирепых слов ненависти – все сумбур. Сегодня ужас и желание, чтобы я спас ее и Лизу. А завтра – неуважение ко мне, обвинение во всем меня, тебя. Через час – слезы и оттепель. Ни одной записочки, ни одного слова без яда. Внутри – и страх, и боль, и злоба. Я за полгода тихой одинокой жизни отдал бы пять лет.

О г а р е в (кричит). Нет у тебя пяти лет! Один год всего!

Г е р ц е н. Не кричи. Первый раз слышу, как ты кричишь. (Уходит.)

О г а р е в. Он умрет в Париже. (Н а т а л и .) Помнишь, ты мне телеграмму выслала – Герцен совсем плох. А я не успел.

Н а т а л и (подходит к О г а р е в у). Я специально приехала. Я должна тебя спасти.

О г а р е в. Меня не надо спасать. Я живу с Мэри пятнадцать лет. Она никогда меня не оскорбляла, ухаживала за мной, не мешала выпивать, любила меня.

Н а т а л и. Твоя Мэри – грубая грязная женщина. Она недостойна тебя.

О г а р е в (кому-то за занавесом.) Natalie says you are a dirty woman. (Н а т а л и .) Мэри просит тебя выйти вон.

Н а т а л и. Как ты опустился. Ну и оставайся прозябать с этим ничтожеством. (Отходит от О г а р е в а.) Он умрет в своей деревне под Лондоном. (Начинает плакать.) А за два года до кончины получит письмо.

О г а р е в. Письмо? (Берет в руку письмо.) Я не хочу никаких писем. (Разглядывает.) От Тургенева? (Читает.) «Дочь Герцена и Огаревой Лиза десять дней тому назад отравилась хлороформом – после ссоры с матерью и чтобы досадить ей. Это был умный, злой и исковерканный ребенок, семнадцать лет всего! Да и как ей было быть иной, происходя от такой матери». (Бросает письмо.) Лизу жалко. Слава Богу, Герцен не дожил. (Уходит.)

Н а т а л и (одна на сцене). Двадцатый век давно на дворе. А я все живу. Вернулась в Россию, в Яхонтово. Основала маленькую библиотеку, учу крестьян грамоте, помогаю советом, пишу прошения, ухаживаю за больными. Я всю жизнь мечтала приносить пользу... Затеяла вот мемуары писать. Как Герцен учил. (Смеется.) Дни идут, не ранят. А вот с ночами плохо. Сны – моя мука. И мое счастье. Закрываю глаза и качаю на руках Лелю. Или вижу Лизу. На днях я спросила Лизу: Лизонька, ты меня любишь? А она губки надула и молчит. Вчера Герцен приснился. Он возвращался из поездки домой, такой оживленный, светлый. Ой, чуть не забыла!.. (Вытаскивает чемодан.) Это его чемодан. (Открывает чемодан.) Вот его последняя шляпа, белье, подтяжки. А это – зимняя шапка Огарева. А вот это – Олин кораблик. Тот самый. Она его Лизе подарила. Я ведь так стремилась к идеалу. Я так хотела счастья. Я так их любила – Огарева, Герцена, Лизу, Лелю, Лешу. Боже, за что ты караешь чад своих?

ЗАНАВЕС

Бен-Эф, по жизни Ёся Коган, – родился и всю жизнь прожил в Москве, пока не переехал в 1992 году в Штаты. По образованию математик, кончил мехмат МГУ, защитил кандидатскую диссертацию. Приехав в Нью-Йорк, читал вводные курсы лекций по статистике в Курантовском институте, потом работал в Чикагском и Иллинойском университетах, в последнее время – статистиком в фармацевтических компаниях. В начале 70-х посещал поэтическую студию «Луч» Игоря Волгина при МГУ. Имеет свою страницу на сайте stihi.ru.

Стихотворения

Свет от еврейской свечи

Mr. Pipiskin

с Madam Sisyulevich

счастливо прожили жизнь:

манная каша

на ужин из миски,

свет потушили –

держись!

– Милый Арон,

ты храпишь, как из пушки!..

– Сарочка, ты не права!

Попа холодная,

как у лягушки,

дай я согрею тебя!..

Пятницы вечер –

Зажженные свечи,

Хала, бутылка вина,

ах, до чего

эта жизнь скоротечна:

выпита рюмка до дна...

Жизнь замирает,

Звезда догорает –

Смерть подбирает ключи...

Бьется,

горит

и нас всех согревает...

Бьется,

горит

и

не умирает

Свет

от

Еврейской свечи.

За старою дверью

За старою дверью за узким окном

горит огонечек и ночью и днем

горит огонечек любви по ночам

его никому никогда не отдам

с тобою одною его разделю

тебя как лучиночку им опалю

и в пламени жарком любви до конца

замерзшие наши оттают сердца

и губы почувствуют горечь любя

ну как же скажи мне я жил без тебя

в пустыне холодной сквозь снег и песок

как волк обезумевший душу волок

придушенной ланью надежду свою

вдруг губы твои мне шепнули люблю

Самое хорошее...

Место ниже живота,

волосом поросшее...

Из всего, что знал когда –

самое хорошее!

Змий лукавый искусил,

иль Господь сподвинул? –

Целиком, что было сил,

сдвинул половины:

стали плотью мы одной,

как Адам и Хава, –

как велел Отец родной, –

Честь Ему и Слава!

На улице Просторной

С.Л.

В Черкизово,

на улице Просторной,

тот дом под снос,

еврейская семья:

сестра и брат –

забытая история

опять мне лезет

в голову

сама.

Нам было с ней тогда по девятнадцать,

весна пылила из-за всех углов

и до смерти

хотелось целоваться –

скрипит калитка:

Первая Любовь!

...Дом деревянный,

да диван скрипучий, –

ее тогда я так и не узнал:

– За стенкой мама,

ты меня не мучай...

а я не помню, что в ответ сказал.

Нет!

Ничего

у нас не получилось, –

ее братишка стал Авторитет,

после журфака, –

вот опять приснилась

(...хотя воров

среди евреев нет!)

Она была худой и некрасивой,

но

Свет Небесный

плыл

в ее глазах...

(моим не нравилась –

«семьи еврейской Сила!»)

...молчала в трубку,

год потом звонила,

и десять лет являлась ко мне

в снах.

Всех кого я любил и убил

Всех, кого я любил...

и убил,

с кем навеки я распрощался,

никогда я не расставался, –

с ними вместе всегда я был.

Всех забыл я их,

вспомнил снова –

голоса и движение губ.

Тонет в памяти –

не утонет

дней ушедших колодезный сруб.

Наклонюсь, и из давней замяти

выплываешь из глубины...

Брошусь вниз! –

и в забытой памяти,

наконец

мы с тобою –

одни!

Ситец неба

Этот ситец июньского неба,

отчего он такой голубой?

Облака, как буханки хлеба,

над моею плывут головой.

Он прохладный такой, синий-синий,

всеми дождиками промыт –

ах, конечно беда всех минет,

кто на небо сейчас глядит.

...над моей головою чертовой

только тучи который год,

полосою идут они черною,

что за ветер ко мне их несет?

Что за ветер такой тоскливый,

завладел вдруг моей душой?

В день ли солнечный, в день дождливый

все гудит над моей головой.

Брестская крепость

По расписанию встречи –

кому они,

к черту,

нужны? –

...сквозь тьму к ней ползешь,

как разведчик,

из прифронтовой стороны:

«овраги – холмы – перелески» –

все знаешь,

как эти вот пять...

Защитница

Крепости Брестской –

тебе ведь не устоять!

Три ночи валялся контуженный,

под утро очнулся опять,

гранатой, своею натруженной,

пошел ее доставать...

Десантник морской пехоты,

Гвардеец – готов к броску,

другой не желает льготы,

как с песней

войти в...

Москву!

И миг тот, всегда лучезарный,

когда за последним: «Пли!»,

из «Брянских болот» партизаны

на приступ последний пошли,

и будущим поколениям

твоим салютуют в крови, –

ты в миг этот – просто

Гений

в той

Крепости Брестской

Любви!

...пока твои руки слушались,

пока твой язык говорил,

просвечивали душами

тела – ты ее любил...

Без меня...

Уходила,

убегала,

уплывала

Жизнь веселая,

дурацкая моя –

та, которая

со мной одним играла,

с кем играть

ты будешь без меня?

Без меня

ну, кто тeбя сыграет,

сыщется ли

где такой дурак?

Роль мою,

он сроду не узнает,

даже пусть

нацепит мой колпак...

Старое искусство

бабки Енты,

из Хасидских микв

и синагог...

Дураки –

все метят в Президенты,

все Идиоты...

Ну, а ты

не смог.

Полудетская любовь

Чем опечалена, девочка, ты?

В поле цветут золотые цветы,

в небе висят расписные мосты,

плещутся в море дельфины – мечты,

все голубые, как утро, чисты:

чем опечалена, девочка, ты?

– Только жалеют – никто ведь не любит!

Я некрасивой на свет родилась,

хочется так, целовали чтоб в губы...

ну, а в губах – только жалость и страсть.

Бани Усачевские

Еще ты помнишь

Времена Хрущевские

и Сталинские

помнишь Времена,

а я вот помню:

«бани усачевские» –

нам с мамой шайка

на двоих одна.

Мне не до шайки:

тетьки вокруг голые! –

без мамы мне до душа не дойти, –

не старые,

а что-то невеселые,

друг дружке мылят

всё подряд почти...

– Закрой глаза,

чтоб мыло не попало…

(в пять лет могла быть подлинней,

она их вовсе не смущала:

ведь ихние куда были видней).

Глаза закрою –

вижу эти попы

и сиськи,

как… СОКРОВИЩА СТРАНЫ,

а где же их

все Вани и все Степы,

любить их не пришедшие

с Войны?

...забуду «времена хрущевские»

и «сталинские, к черту, времена»,

но не забуду

БАНИ УСАЧЕВСКИЕ!

... всего семь лет

как кончилась

ВОЙНА.

Русско-еврейская грамматика

Еврей – это существительное,

а Русский – всегда прилагательное.

Союз их такой мучительный,

залог – пассивно-страдательный.

Один – в падеже винительном,

другой – в падеже дательном,

во времени мнительном,

в склонении матерном.

...и слыша одни междометия,

и разные прочие «русиксы»

скажи мне,

какое столетие

твои не сбываются чаянья?

Во всем виноваты суффиксы,

приставки и окончания...

В тебя уплыть

Сломать слова и строчки

И логику убить

Все запятые точки

Дыханьем заменить

Твоим как Море

Под сердца перестук

Без всяких: «I am sorry...»

Наук – разлук

Чтоб никакого смысла

Без мудрых «Если – то...»

Чтоб горстью бросить числа

Играющим в лото

Абсурд пусть правит праздник

(Тебя как воду пить)

И старой страстью дразнит

В тебя уплыть

Перовская ведьма

Она была,

скажу я вам,

как ведьма!

Осатаневшая в Перово

без Любви.

Ее девчонкой

обманул

какой-то Эдька, –

беги за ним,

ищи его,

лови!..

Упала,

подбородок весь разбила...

Зачем девчонку

водкою поить?

Он был женат –

она его любила!..

швы наложили,

чтобы кровь остановить.

… в той коммуналке

за стеной молодожены,

как рыбки две,

плескались по любви…

Лежать одной,

курить

как прокаженной,

с обидой,

горько булькавшей

в крови.

Ну, как ее,

такую вот,

растопишь?

Всю злющую, –

совсем не загуби!..

Обманешь –

ничего тогда

не стоишь!

Со всем, что есть, –

со шрамиком

Люби!

* Первая часть этой статьи была опубликована в предыдущем выпуске «Страниц Милбурнского клуба» в 2011 году.

* Честное слово (здесь и дальше – нем.).

* Военные трофеи.

* Основания.

* Блажен, кто верует.

* Ложное воспоминание.

* Петр Великий.

* Папочка, Стену открыли!

* Ворота в Стене по-прежнему остаются открытыми (известная фраза немецкого тележурналиста, сказанная 9 ноября 1989 года в прямом эфире).