Страницы Миллбурнского клуба, 5

Оценку потерь дивизии за первые месяцы войны нетрудно получить с помощью упомянутого выше политдонесения, согласно которому 7 июля численность 11-й СД была меньше 4000. А в конце июля дивизия попала в окружение, откуда вырвалась с большими потерями. Выходит, зарегистрированные в ОБД без малого три тысячи потерь соответствуют положению не на конец года, а в лучшем случае на конец июля 1941 года.

На рис. 2 представлены потери первых месяцев войны. Обратите внимание, что в общем числе безвозвратных потерь лета 1941 года пропавшие без вести составляют огромное число (до 65% в месяц!), а умершие от ран – нереалистично малый процент по сравнению с последующими осенью и зимой. Очевидно, что первое является следствием главным образом массовой сдачи в плен, а второе – что при отступлении 11-я СД бросала раненых и убитых на произвол судьбы.

Вышеупомянутые 4000 военнослужащих, находившихся в строю в начале июля 1941 года, плюс 1000 зарегистрированных в ОБД безвозвратных потерь, минус численность стрелковой дивизии РККА (более 11000), получаем баланс с дефицитом более 6000 военнослужащих. Число безвозвратных потерь мы можем откорректировать (см. рис. 2), опираясь на процент умерших от ран и принимая соотношение погибшие : раненые = 1 :3. Дефицит уменьшается до 5000, и это все. Полагаю, 5000 человек – таков minimum minimorum числа попавших в плен в первые недели войны.

Рис. 2. Помесячные потери 11-й СД

с июня 1941-го по апрель 1942 года

Констатируем: в первые две недели войны 11-я стрелковая дивизия потеряла более половины своего состава. Потери эти были безвозвратными, поскольку включали военнослужащих, попавших в плен или брошенных на вражеской территории. Еще через месяц ситуация ухудшилась катастрофически. Вернемся ненадолго к тому фрагменту письма старшего сержанта Шилова, где речь идет о нехватке патронов в бою 7 августа. После того боя в его роте осталась четверть штатной численности.

Таким образом, 11-я стрелковая дивизия в том составе, в каком она приняла удар немцев 22 июня, перестала существовать к сентябрю 1941 года. От трети до половины этого состава попали в плен. Как мы знаем, большинство из них в плену сгинули.

До конца 1941 года 11-я СД пропустила через себя еще один полный штатный состав. К концу 1941 года 11-я СД подошла полностью обескровленной, причем не только боями, но и голодом, который она терпела в Ленинграде.

В первых числах января 1942 года 11-я СД перешла по льду через Ладогу из Ленинграда на Большую землю. 10 января мы видим ее у станции Погостье, где части дивизии вводятся в бой с марша. «С марша в бой» – это страшная формула, эвфемизм неподготовленных боевых действий, сиречь заваливания противника нагромождением трупов своих солдат.

Боям за Погостье посвящена глава в великой книге Н. Н. Никулина.[4] Ссылаясь на некоего ветерана тыловой службы, Н. Н. Никулин пишет, что ежедневно в тыловом формировочном подразделении сколачивалась маршевая рота в полторы тысячи солдат – не считая пополнений, которые поступали из нескольких запасных полков. Была лютая зима, раненые, которые не могли передвигаться самостоятельно, замерзали. Можно с уверенностью утверждать, что все эти новобранцы нашли в Погостье свою смерть.

Обратим внимание на январь, февраль и март 1942 года на рис. 2. Огромная высота этих трех столбиков – результат наложения тупого армейского упрямства, которое гнало несчастных под пули без счета, и жестокой зимы, которая вымораживала раненых до смерти.

Весной из-под снега выступили многослойные штабеля трупов. Свидетельство Н. Н. Никулина: «У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании — в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев 1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках («клешах»). Выше — сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе–феврале сорок второго. Еще выше — политбойцы в ватниках и тряпичных шапках. На них — тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них…».

Наконец, послушаем рассказ самого командира 11-й СД [5] о январских боях под Погостьем: «На 15 января в полках 11СД оставалось от 60 до 150 активных штыков. [6] (...) Каждый день с утра начинался жиденькой артподготовкой, потом давался залп "Катюшами". Затем пехота поднималась и шла в атаку. Так повторялось изо дня в день. (...) К исходу 20 января в полках осталось совсем мало людей. В 163 СП было 60 активных штыков, в 320-м – 32…»

До июня 1942 года 11-я СД участвовала в попытках деблокировать 2-ю ударную армию А. А. Власова. Те ее подразделения, которым удалось вырваться из окружения, были переформированы и к осени возвращены на фонт. 11-я стрелковая дивизия вошла в состав обновленной 2-й ударной армии в конце декабря 1942 года.

Согласно ОБД, в 1942 году в рядах 11-й СД погибло более 9500 человек. К сожалению, даже это огромное число не соответствует действительности. Столько или почти столько солдат погибло не за весь год, а за зимне-весенние месяцы 1942 года. Вряд ли мы ошибемся, если погибшими в 1942 году назовем не 9.5, а 17-18 тысяч. Их имена останутся неизвестными, так назовем хотя бы их численность.

Почти весь 1943 год, с января по конец октября, дивизия вела «непрекращающиеся бои» под Синявино. Синявинские высоты, Синявинские болота – эти ландшафты к югу от Ладожского озера знамениты бездарным командованием и грандиозными потерями РККА.

Называются общие потери – до 350 тысяч военнослужащих из всех воинских частей, положенных в упрямых попытках одолеть противника, завалив его трупами своих солдат. «Непрекращающиеся бои» – это еще один эвфемизм таких попыток. Говорят, по сей день там лежат не захороненные десятки тысяч солдат.

Под конец «непрекращающихся боев» под Синявино, с 28 сентября по 5 октября, 11-я стрелковая дивизия с двумя приданными ей отдельными штрафными ротами «безуспешно пыталась овладеть» шоссейной дорогой на Синявино. После чего, истощенная, покинула Синявинский участок и отправилась на переформирование.

Если исходить из данных ОБД, в 1943 году 11-я СД перемалывала живую силу вдвое менее энергично по сравнению с 1942 годом. По официальным данным, в ней погибло меньше 5000 человек. К этому числу следует прибавить также тысячи солдат из состава маршевых рот и штрафных рот, которые под Синявино не прошли по документам, но прошли физически через 11-ю СД.

Подведем итоги. В 1941–43 гг. за 11-й СД официально числится около 18 тысяч погибших солдат. К сожалению, ближе к правде другая оценка – никак не меньше 35 тысяч.

В 1944–45 годах Красная Армия расходовала живую силу более умеренно, потери занижены, но не в два раза, как раньше, а процентов на 20. Поэтому правильно считать, что за всю войну в 11‑й СД погибло не около 23, а не меньше 40–45 тысяч.

Б/В 1944

В 1944 году Давид Каргер выучился на пехотного офицера, родил сына, прибыл на фронт в 11-ю СД и быстро погиб – в соответствии с солдатской пословицей: «Взводный живет полторы атаки». Формально – пропал без вести, и вместе с ним – множество его однополчан. «Б/В» в заголовке – сокращение «без вести пропавшие» в таблицах людских потерь времен войны.

Я никогда его не видел, но всю мою сознательную жизнь о нем горевал горем, переданным мне мамой. При том, что послевоенная мирная жизнь не обделила ее мужьями, он оставался для нее первым и единственным. А я силился понять, каково это – жить с ясным пониманием, что погибнешь («почти 100%, что я не вернусь», – писал он родным). Какие чувства в себе он подавлял и каким давал волю? И в каких закоулках души таил страх смерти?

До последнего времени ответов на эти вопросы я не находил ни в его письмах, ни в биографии, ни в воспоминаниях о нем. Туман рассеялся после того, как из ОБД я извлек каждодневные потери 11‑й СД в 1944 году, совместил их с победно-трескучими описаниями боевого пути дивизии из посвященного ей веб-сайта [7] и на эту «стрелу времени» нанизал его письма.

Рис. 3. Безвозвратные потери 11-й стрелковой дивизии

по дням 1944 года

На рис. 3 вычерчены «смертные кривые» каждодневных потерь: общее число погибших, число погибших лейтенантов всех трех рангов и процент пропавших без вести среди всех погибших. Локальные максимумы кривых всех погибших и погибших лейтенантов соответствуют дням фронтальных атак с массовой гибелью атакующих во главе с командирами взводов и рот. Некоторые важные боевые события такого рода пронумерованы на графике и в тексте. Фрагмент графика вокруг события (6) показан в увеличенном масштабе, чтобы объяснить некоторые особенности пропажи людей без вести.

Ниже я привожу и комментирую отрывки его писем из училища и с фронта на фоне «летописи боевого пути» 11-й СД в 1944 году. Некий армейский Пимен, сочиняющий летописи воинских частей, факты приукрашивает, но не слишком. Если, допустим, противник нас разгромил, и мы в панике бежали, он не пишет, что мы победили, но что планомерно отступили в ожесточенных боях. Ниже речь Пимена передана мелким шрифтом. Зачины, в которых Пимен возводит каждую операцию к мудрости Верховного Главнокомандования, опущены.

Я разделил 1944 год на четыре периода. Отдавая дань Пимену, сообщу, что первый период (14 января – 3 февраля) относится к Ленинградско-Новгородской операции, а последний (после 12 сентября) – к Прибалтийской операции.

14 января – 3 февраля

Вот что об этом периоде рассказывает летописец.

(1) 14 января 1944 года в 9 часов 35 минут на Ораниенбаумском плацдарме началась 65-минутная артиллерийская подготовка… К концу дня … начала вводить в бой свои части 11-я стрелковая дивизия, наступая вдоль дороги Порожки – Петровская.

К исходу 17 января части дивизии овладели совхозом «Балтика», деревней Коровино и вышли на западную окраину Прозоловских болот в 3 км севернее города Ропши. <…> С выходом в тыл противника 3-й стрелковый батальон 320-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии первым перерезал дорогу Петергоф – Ропша в районе деревни Олики.

(2) В ночь на 20 января произошла встреча воинов 163-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии и 309-го стрелкового полка 291-й стрелковой дивизии со стороны Пулково. Войска 2-й Ударной армии повели наступление в общем направлении на Кингисепп – Нарву. Для 11-й стрелковой дивизии путь наступления пролегал через Волосовский район.

(3) Преодолев реки Луга и Плюса, части дивизии освободили поселок Сланцы, деревню Большие Поля и (4) к исходу 3 февраля вышли к реке Нарва в районах Макреди – Ольгин Крест – Омути.

С 14 января по 3 февраля дивизия потеряла убитыми 982 человека, включая 72 командира взводов и рот. То есть за три недели боев дивизия потеряла около трех тысяч человек убитыми и ранеными, или треть штатного состава дивизии, то есть. полк.

Говорили, что роль пехотного командира на передовой состояла исключительно в том, чтобы, выскочив из окопа, поднять солдат в атаку и принять первый залп противника. Если повезет, отделаешься легким ранением.

Вот как эта закономерность проявилась в статистике зимних боев 11-й стрелковой дивизии: один убитый лейтенант на 13 убитых рядовых и сержантов. Это при том, что штатная численность взвода РККА составляла 50 человек. Пожалуй, есть смысл исчислять наступательный порыв в лейтенантах и измерять отношением 50 к числу убитых на одного лейтенанта. В случае зимних боев 1944 года этот наш показатель «наступательного порыва» равен 3.8 лейтенанта.

К 1944 году мой будущий отец Каргер Давид находился в армии четыре года, с ноября 1939-го. Бывал ранен, попадал в окружение. Под Сталинградом был контужен так, что на какое-то время оглох и заикался.

В начале 1944 года он проходил обучение в Орджоникидзе (совр. Владикавказ) в пехотном училище. До того был в сержантском звании. Теперь же, как и тысячи образованных технарей, он должен был стать пехотным офицером.

К тому времени его родители были убиты. И родители его жены были убиты, и вообще вся ее семья уничтожена подчистую. «Я мстил этим гадам и еще буду мстить», – писал он своему брату в письме-треугольнике.

Он был рожден на Украине в 1913 году и всю Первую войну оставался единственным ребенком в семье. По семейным преданиям, в Гражданскую они пережили несколько погромов, а в 1920-х годах его отец отсидел несколько месяцев в тюрьме НКВД в кампанию по экспроприации буржуев.

Он ходил в хедер, но недолго. Ветры высвобождения из принудительной оседлости вынесли его в общую школу, а затем в Москву, в институт. Но в 1930 году, чтобы заслужить право на поступление в институт, молодому человеку, происходящему из мелких собственников, пришлось год или два трудиться на черных работах.

Его довоенные друзья рассказывали, что хотя он сторонился публичности, но имел амбиции сочинителя и где-то как-то публиковал свои писания. Своей жене наказал «сохранять письма и записи» с фронта; вероятно, замышлял что-то писать. Еще одну черту отмечали знавшие его – редкостное упорство. Да, были в его личности обещавшие стороны, которым не суждено было развиться.

Опасливость в отношении властей, которым он сознавал себя классово чуждым, соседствовала в нем с верой в коммунизм. И, вероятно, с вынесенной из детства религиозностью. В общем, сложная фигура. Но война все предельно упростила. Как и многие, он сделался членом ВКП(б) в 1941 году. А гибель родных и ненависть к убийцам, вероятно, окончательно примирили его с советской системой.

4 февраля – 15 июля

(5) 11 февраля 1944 года подразделения 163-го и 219-го стрелковых полков 11-й стрелковой дивизии предприняли форсирование реки Нарва в районе деревни Скорьятина Гора. Под сильным огнем противника нескольким лодкам 219-го стрелкового полка удалось достичь противоположного берега, куда высадились 18 человек. Они отвоевали и удерживали плацдарм до прихода основных сил дивизии.

(6) 15 февраля дивизия <…> форсированным маршем перешла на плацдарм в районе деревень Метсакюла – Митрестки <…>. Начались трудные и долгие бои в условиях лесисто-болотистой местности по расширению Нарвского плацдарма в районах канала Липаку – Краав, деревни Ууснова, в районе железнодорожной станции Аувере и попытка прорыва к печально известному Мерекюласкому десанту Краснознаменного Балтийского флота.

Число погибших за три недели февральских боев (с 4 по 27 февраля) – 881 человек. Помножив на три, получаем убыль еще одного полка. Не будем пересказывать историю Мерекюлаского десанта. Скорее всего, 17 февраля не было никакой попытки прорыва на выручку к нему. Лишь в первых числах марта 11-я дивизия заняла место гибели десанта – цифра (6) на рис. 3. Неделя боев с 1-го по 7 марта стоила 11-й дивизии 433 убитых и умерших от ран.

«Трудные и долгие бои в условиях лесисто-болотистой местности…» На фронте он попадет в лесисто-болотистую местность и будет сетовать на то, что в училище их не обучали действиям в этих условиях. Но пока что он продолжает учиться.

Читаем выдержки из писем брату. [8]

1/IV 44 Добрый день, дорогой брат Яша! Разреши тебя поздравить с освобождением нашего родного города – Дунаевцы. 13/VII 41 г. наша дивизия последняя оставила этот город, а 14/VII 41 наша разведка сообщила, что в Дунаевцах уже находится усиленная танками немецкая разведка. Представь себе мое настроение тогда…21/IХ 41 наша часть была окружена, и мы вынуждены были пробиться боем. И я тогда впервые убил 1-го немца и 2-х поранил. Я мстил этим гадам и еще буду мстить.

28/IV 44<…> Спешу ответить на открытки, отправленные тобою 12/IV. Они очень быстро дошли – за 14 дней, что редко бывает. <…> Я должен тебя предупредить, чтобы ты не внушил себе ни на одну долю, что родители живы. Никакой надежды не питаю и ожидать добра от варваров-людоедов 20-го века – гитлеровцев – нечего. Я много видел и слышал, и поверь мне, что спешить тебе некуда. Воздержись от своего нетерпения, сиди на месте…

15/VI 44<…>Сегодня кончились у нас госэкзамены, и сейчас будем ждать приказ и назначение. <…> Я получил письмо из Дунаевец, где сообщается мне о гибели наших родителей. Горе очень велико, но я себя подготовил к нему. Когда буду на фронте, я буду уничтожать этих гадов – насколько у меня хватит сил.

11/VII 44 г. <…>О родителях я узнал следующие подробности. <…> 8/V 1942 они были взорваны с сотнями таких же несчастных в Демьянковских шахтах. <…>Чудом уцелели<…> 6 человек. О себе могу сообщить, что я уже получил звание офицера и со дня на день жду назначение. Ханочка получила уже декретный отпуск, но она остается здесь одна, среди чужих, незнакомых и нетрудоспособных людей и беременная. Я себе не представляю, как она здесь жить будет. Очень тяжело от этих известий. <…> Мстить немецким гадам можно и в тыле. Честно, преданно и самоотверженно трудиться.

Его младший брат был забронирован от призыва в армию на каком-то военном предприятии в Гурьеве, но рвался на фронт, «чтобы мстить». Давид почти в каждом письме уговаривает его этого не делать, успокаивает, объясняет, что уже мстит и за себя, и за него, и за всех. Что трудиться «в тыле» – тоже нужное дело.

Отметим учительский тон, старательность пунктуации и канцеляризмы «разреши поздравить... спешу ответить... о себе могу сообщить». Он явно адресуется не только к брату, но и к военному цензору в училище, который будет читать его письма.

Тошно, но придется прокомментировать упомянутый в письме эпизод Холокоста. В Демьянковских каменоломнях неподалеку от г. Дунаевцы загублено от полутора до трех тысяч евреев. Несколько тысяч расстреляны в специально для этого выкопанных рвах. Но родители Давида были «просто» застрелены на пороге собственного дома. Считается, что акции в Дунаевцах выполнял Буковинский курень ОУН или его дочерние формирования. Перед тем курень участвовал в казнях в Бабьем Яре.

15 июля – 28 августа

(7) В летних боях 24 – 30 июля, наступая в районе Путки, части 11-й стрелковой дивизии отвлекали на себя значительные силы противника и тем самым помогли войскам Ленинградского фронта овладеть городом Нарва.

(8) 26 августа, сдав боевой участок частям 131-й стрелковой дивизии и совершив марш в город Нарву, части дивизии эшелонами по железной дороге были переброшены в южную Эстонию на железнодорожную станцию Орава, где дивизия вошла в состав 1-й Ударной армии 3-го Прибалтийского фронта.

15 июля несколько десятков свежих выпускников пехотного училища выехали из Орджоникидзе и через две недели прибыли в Эстонию в расположение 11-й стрелковой дивизии.

Начался короткий период его бурной переписки с беременной женой, которая пока что оставалась в Орджоникидзе работником санчасти пехотного училища. Пора вас с нею познакомить.

Ее звали Хана, или Аня. До войны она закончила медучилище, поступила в мединститут и два года проработала больничной медсестрой в Виннице. Мобилизована в армию на второй день войны, получила «кубари» старшего лейтенанта. Она служила старшей медсестрой во множестве полковых, эвакуационных, хирургических, инфекционных и каких-то других госпиталей, названия которых нам сегодня уже ничего не скажут. Спустя десятилетия в ее рассказах о том времени доминировали ужасы войны и тяжелая изнурительная работа. И никаких побед.

Она вспоминала, как они «драпали-драпали». Вспоминала массовые измены. И как страшно было переправляться с ранеными через Днепр и через Дон под бомбами. Вспоминала хирургию без анестезии, гангрены и сепсисы без антисептиков, периоды полного отсутствия медикаментов и перевязочных материалов. И какое это было счастье, когда в 1943 году появился сульфидин.

В августе 1943-го, после контузии и после туляремии, которой она переболела при ликвидации эпидемии в Калмыкии, она стала вольнонаемной. И, наконец, перевелась в Орджоникидзе, в училище к своему довоенному жениху. Этому предшествовала романтическая предыстория с клятвами верности, розысками полевых почт и т.п.

Перевод в Орджоникидзе занял месяцы на хождение бумаг и несколько недель кружного пути по Военно-Сухумской дороге через Большой Кавказ, в Тбилиси, Цхинвали, снова через Большой Кавказ и, наконец, въезд в Орджоникидзе с юга в конце ноября 1943 года. Вскоре после этого я и был зачат.

Первые письма жене написаны короткими фразами, скорописью, почти без знаков препинания – так он писал, когда нервничал. Он тоскует и внушает себе и ей, что надо «жить надеждами».

29/VII 44 Добрый день родной мой друг! 2 недели что мы расстались с тобою<…> О себе могу писать, что живу в лесу. Пойдем сегодня в кино. Кино бывает здесь ежедневно.

31/VII 44 года Добрый день родная моя Ханочка! Сейчас я очень аккуратен: ежедневно пишу тебе письма. Пока у меня все без изменений. Сидеть без дела скучно но вероятно скоро тоже поедем в часть. Нас осталось уже мало. Остальные уже по частям разъехались. Остались со мной Агабекян, Гефт, Емельянов и некоторые другие. <…> Природа по сравнению с югом бедная: лес и лес. Нас отделяет расстояние в несколько тысяч километров. Часто снишься мне. <…> Остается только жить надеждами, что в скором будущем разгромим ненавистного врага и тогда заживем вместе и больше никогда не разлучимся. <…>

Он в резерве, в запасном полку. Место дислокации – северо-западный угол Эстонии, в 5 км южнее Силламяэ. С ним однокашники по училищу.

Легко себе представить, как выглядели те палаточные казармы. Большие армейские палатки, раскиданные по лесу. Внутри каждой – десяток дощатых топчанов вместо кроватей и снарядные ящики вместо тумбочек. Поверх топчанов – набитые соломой мешки и чиненные-перечиненные одеяла. Поверх одеял – плащ-палатки от сырости.

Постояльцы – кто сидит, кто лежит, курят, разговаривают. Атмосфера уплотнена табачным дымом и несвежими портянками. Разговаривают про размер аттестата[9], про то, что будет на обед, какое кино сегодня покажут. Среди актуальных тем должны быть также клопы и вездесущие мыши. И, натурально, женщины. Общий восторг вызвала молоденькая связистка при штабе полка.

Из писем проглядывают темы недавних однокашников. Очкалов рассказывал о немецкой оккупации, в которой он пробыл полгода. Агабекян – про их однокурсника Дубовицкого, который не на фронт поехал, а оставлен в училище преподавателем. Почему? Потому что приезжала в училище его мать и подкупила начальников.

Они прислушиваются к звукам отдаленного боя. Где-то там на передовой сейчас ранен или убит комвзвода. Может, это освободилось место для тебя. Молодые возбужденно-веселы. Люди зрелые молчат. Нет-нет да и проскользнет надежда: хорошо бы отделаться ранением и инвалидностью. Оторвет, допустим, руку, и ты через месяц дома.

Они обменялись адресами родных – на всякий случай. Очкалов обещал позаботиться о жене Каргера, если что, а тот – о матери Очкалова, в случае чего. Сидоров Иван Никитич из подмосковного города Рошаль, ближайший друг, тоже слово дал…

И всем им суждено погибнуть. Гефт и Печкуров погибнут в первых числах августа, Емельянов и Каргер – в один день, 17 сентября. Очкалова 14 сентября сочтут убитым, потом он воскреснет в госпитале после тяжелого ранения, потом погибнет безвозвратно. Остальные упомянутые будут убиты в 1945 году кто где – в Латвии, в Польше, в Венгрии. И Дубовицкий тоже.

1 августа полтора десятка лейтенантов переведены в 163-й стрелковый полк. Один из них тотчас подорвался на мине. Давид отнесся к этому отрешенно: мол, «судьба». Они пока еще замечают гибель товарищей. Но свои чувствительные струны они уже повыдергивали. Оставив лишь то, с чем жить легче, – сосредоточенность на деле и что-то вроде фаталистической веры в предначертанное.

3/VIII 44 Добрый день родная моя! Наконец-то мы прибыли в часть. Из нашей группы, выехавшей из училища, попали в этот полк человек 15. Как-то приятнее когда видишь знакомые лица. <…>Здесь здорово бьют фрица. Он отчаянно сопротивляется. Иногда попадаются власовцы – изменники Родины. <…> Печкурова наверно помнишь; он вчера погиб от мины. Он на передовой еще не был. Видишь судьба: если суждено и в тылу человек погибает.

4/VIII 44 Добрый день родной мой друг! <…> Жаль – в училище нас мало учили тактике боев в лесах. И как нарочно половина батальона попала в лесистые места. <…> Ближе к северу сейчас белые ночи. Здесь, если можно так выразиться– полубелые ночи. <…>Но наш полк сейчас прославился. Он выполнил задачу по прорыву немецкой обороны с большим успехом. <…>

Фраза насчет власовцев – результат политической накачки. В действительности же РОА Власова в Эстонии не было. В Эстонии на стороне противника воевали эстонцы, легионеры из скандинавских стран, а также военнослужащие из Восточных легионов, некоторые из них говорили по-русски. Нарицательными «власовцами» пропаганда маскировала факт массового перехода совграждан на сторону врага.

«Наш полк» прорвал немецкую оборону, подняв пик смертей 1‑3 августа. Давид в каком-то качестве уже участвует в боях. Исходя из своего нового опыта, он озабочен тактикой боев в лесах, которая не преподавалась в училище. Выговаривает Куликову Дмитрию, преподавателю училища, за плохую науку; опять пишет почти без запятых, короткими фразами:

4/VIII 44 Добрый день ув. Дмитрий! Как будто недавно мы расстались. Я успел узнать много нового чему нас в училище не учили. В училище занимаются многословием а навыков к кратким решениям и быстрой ориентировке мало вырабатывают. И это основное, что нужно на фронте. <…> Это потому что командиры взводов в училище не были или почти не были на фронте. Поэтому они в основном придерживаются буквы устава.

Далее потянулись бои без серьезных потерь. Две с лишним недели затишья, после которых его часть отвели в тыл. Он принялся обучать своих солдат. По-видимому, за эти тихие недели на передовой они со взводом сжились. Спустя месяцы после его гибели о нем в полку еще помнили.

21/VIII 44 год. Здравствуй дорогая моя Хануся! Имею возможность писать тебе письмо в тыловой обстановке: отдыхаю сейчас. Сегодня первый день, что занимался со своим подразделением и готовлю их к грядущим схваткам. Несколько дней позаймемся, еще лучше сколочу свое подразделение, а потом – в бой...

Учеба закончилась 26 августа (значок (8) на рис. 3). 11-я СД оставила свои позиции на северо-западе Эстонии и кружным путем, через Псков, перебазировалась на эстонский юг. Вот письмо, написанное в дороге:

28/VIII 44Добрый день родной мой друг! Я все пишу, а ответа от тебя никак не получаю. Очень беспокоюсь и не знаю о чем уже думать…Очкалов получает уже письма из дому – из Ростова, а я лишен пока этой радости. Вчера я был в Нарве. [Город]весь разрушен. Подъезжаем к Пскову. Точно куда направление – еще неизвестно. <…> Поезд тронулся. Трудно писать...

29 августа они заняли позиции где-то на правом берегу р. Вяйке-Эмайыги. Готовилась Прибалтийская операция. Ее начало для 11-й СД помечено на рис. 3 значком (9).

30/VIII 44 Добрый день родной друг! Вчерашнее письмо мое ты вероятно уже получила. Сейчас есть возможность часто писать. Времени свободного хоть отбавь. Я решил использовать его на разные игры и письма. <…>Мой оклад будет 750 р. Аттестат, по словам знающих, можно высылать таким, как я, только 400 р. Но это неважно. Главное уничтожить фашистскую гадину и побыстрее домой вернуться. Вчера смотрел картину «Леди Гамильтон». Сегодня тоже будет картина.

Зарплаты 750 руб. в тылу едва хватало на нескольких буханок хлеба и кусков мыла. Вместе с полевым довольствием его жалование составляло около тысячи рублей. Для сравнения: 1 тыс. руб. – таковой была премия за подбитый немецкий танк.

Они уже знают, что вот-вот начнется большое наступление. Артиллерия на подходе, понтонный батальон почти развернут, штрафные роты одна за другой бредут к переднему краю, конвоируемые голубыми петлицами. Штрафникам предстоит форсировать реку и удерживать плацдарм.

163-й полк находится во втором эшелоне – судя по тому, что «времени хоть отбавь», что они смотрят кино и играют в игры. Они войдут в прорыв на второй день наступления. Друг-однокашник Очкалов сразу будет ранен. Давид повоюет еще три дня.

Заметим, что вопросы жалования он выяснил только что, то есть спустя месяц участия в боях. Значит, кое-кто из его товарищей, кто за это время погиб, так и остался без жалования. Уж не мертвые ли это красноармейские души? А ведь народ шептался о вороватых начфинах и интендантах …

После 12 сентября

(9) 13 сентября 219-й стрелковый полк под покровом ночи форсировал реку Вяйке-Эмайыги, а утром отвоевал плацдарм, на который 14 сентября были введены основные силы дивизии. Преодолевая упорное сопротивление и контратаки противника, дивизия вышла к реке Ыхне и городу Тырва. В ночь на 19 сентября глубоким обходным маневром с севера части дивизии, преодолев реку Ыхне, вышли на западную окраину Тырва и штурмом овладели городом. Совершив прорыв на всю тактическую глубину обороны противника, заняв 21 населенный пункт, дивизия оказала существенное содействие войскам 1-й Ударной армии, наступающим на город Валга.

(0) [Латвия]…После перехода в район Тошани, а затем Вецаскала дивизия перешла в наступление и через Тирали вышла на дорогу Дзинтари – Губени.

Три дня боев 13-15 сентября унесли жизни 358 человек из 11‑й СД. Среди них 30 лейтенантов и капитанов, командиры взводов, рот и командир батальона. Погиб и сам командир 163-го СП. Судя по номерам воинских частей в похоронных сводках этого времени и этих мест, в этих атаках было задействовано не меньше 5 штрафных рот, то есть. до тысячи смертников-штрафников.

Как при всяком наступлении РККА, в эти дни там творилась кровавая каша. К пятому дню боев «наступательный порыв» равен 4.6. Это самое высокое значение нашего индикатора за весь 1944 год. Дело шло к тому, что резерв запасных взводных должен был к 16 сентября исчерпаться до дна. Скоро из дивизии уйдет наверх новая заявка на свежих лейтенантов.

Последнее письмо жене.

12/IX-44. Доброе утро, родной мой друг! Вчера вечером наконец-то я получил от тебя долгожданные письма, и даже не одно, а целых 4: за 16, 19, 23, 24 и письмо от Ф. за 28/VIII, где она мне сообщает о рождении сына. Письма эти я читал вечером при костре и сейчас еще темновато, но я не могу оторваться от них и по несколько раз прочитываю каждое. <...> Хануся, ты сейчас стала матерью. Как тяжело, что не могу сейчас посмотреть на вас обоих. Ладно, сейчас не до личных <нрзб>.

Это единственное письмо с упоминанием бытовой детали: «читал при костре». Пять драгоценных писем он наверняка взял с собой, сунул в нагрудный карман. Вместе с ним они и растворились где-то там в кислой торфяно-подзолистой почве эстонской лесисто-болотистой местности.

Две речки, Вяйке-Эмайыги (Väike Emajõgi) и Ыхнэ (Õhne jõgi), протяженностью по 80-90 км, текут на север параллельно на расстоянии 4-5 км и впадают в оз. Выртсъярв (Võrtsjärv). Город Тырва (Tõrva) расположен на юге этого междуречья, вблизи границы с Латвией. Чтобы атаковать город с запада, надо было двигаться на северо-запад, потом резко на юг вдоль правого берега Ыхнэ, проделав таким образом крюк протяженностью километров десять.

Участвуй мы с вами в том обходном маневре, хлюпали бы, наверно, где-нибудь под дождем ротной колонной. В роте осталась от силы треть, и хорошо слышно, о чем говорят ротный и взводные в голове колонны. Наш взводный как раз втолковывал ротному насчет охранения, когда с того берега из рощи заработал пулемет. И миномет – жжах! Так мы проморгали немца, без охранения-то! А нашему живот разворотило. Ползком втянул его в свежую воронку, бинтовать не стал...

Маневр в глубине противника выполняется быстро, в отрыве от своих тылов. В таких условиях, где ты упал, там и помирай. Где убит, там тебе и лежать вечно. К ночи старшина привезет на новые позиции вещмешки. Твой, оставшийся невостребованным, распатронят. Письма выкинут, табак и еду разберут.

С начала 1944 года в 11-й СД применяли новую наступательную тактику. Похожую на немецкую, но с тем отличием, что пехоту не экономили. В первый день наступления рвем оборону фронтальными атаками пехоты. Пехоту не жалеем. Во второй и последующие дни углубляем прорыв, не задерживаясь на убитых и раненых.

Эта тактика легко читается в увеличенном фрагменте на рис. 3: в первый день всякого наступления подскакивает число погибших при нулевом количестве пропавших без вести; на второй день вспухает пик без вести пропавших... Так и лежат эти Б/В не погребенными до тех пор, пока местные жители не озаботятся.

Семь месяцев длилась розыскная переписка жены Каргера с дивизией, полком и госпиталями. Из полка писали, что он был ранен и эвакуирован в госпиталь, из госпиталя – что нет, таковой к ним не поступал. На самом деле, как я понимаю, был он оставлен на месте ранения или брошен где-то на полпути между полем боя и госпиталем, как и десятки его однополчан. Красноречивы цифры без вести пропавших в эти дни – до 20% от общего числа погибших 14 сентября и до 11%– 18 сентября.

Заметим, что в 1944 году случались цифры Б/В и пострашнее –например, 24 ноября этот показатель подскочил до 42% (значок (0) на рис. 3). Но нет ни слова о боях 23-25 ноября у нашего летописца, хотя при этом погибли несколько полковых и батальонных командиров. Боюсь, здесь случилась паника а-ля 1941 год: контратака немцев и паническое бегство наших.

В начале мая 1945 года она наконец получила официальную бумагу о том, что ее муж пропал без вести 17 сентября 1944 года. Она не верила этой дате. Говорила, что ей хорошо известно, как пропадают без вести. И как пишутся похоронки, она знает. «Найти пропавшего в мясорубке полгода спустя – чушь!» – это ее слова.

Но с этой даты ей стали выплачивать сиротскую пенсию на ребенка в размере 180 (дореформенных) рублей в месяц. Ничтожно мало, но все же привесок при тогдашней голодухе. Помню, из скопленной за несколько лет пенсии она купила платяной шкаф, которому очень радовалась.

Из писем друзей-однополчан Давида его жене я выбрал последнее письмо трогательного П. Г. Очкалова. Он был призван в армию 19-летним в 1943 году, сразу после освобождения от оккупации. Однокашники в училище, они с Давидом оказались также соседями в 163-м полку. Душевный, хоть и не шибко грамотный, он обещал «Димусе» позаботиться о его жене и сыне в случае чего. Некоторое время он считался убитым в бою 14 сентября. Очкалова Домна Ивановна, его мать, получила похоронку. Но оказалось, он жив, в госпитале. В строй вернулся в январе 1945 года и вскоре погиб.

15.1.45 года. Здравствуйте уважаемая Аня!!! Спешу Вам сообщить, что я жив и благополучно возвратился из Ленинградского госпиталя. <…>Пишу Я – друг Вашего мужа, с которым пришлось вместе делить многие жизненные вопросы – Очкалов Павел Герасимович.

Анечка! Прежде временно чем я прибыл в часть сейчас-же стал узнавать о Димуси; но никто точно не мог ответить о судьбе его. Многие говорят что он ранен был после меня. Но увидев Вашу открытку я очень и очень обрадовался. Решил Вам написать письмецо и очень желаю иметь с Вами перепись, ибо я много обещал Вашему мужу в качестве Вашей жизни. Я надеюсь, что Вы вполне разбираетесь в моих строках.

Будем иметь перепись, больше узнаем друг друга. Аня не в чем не сомневайтесь. <нрзб> так как я все знаю из слов Димуся. Аня пока досвидание. Желаю Вам нийлучших успехов и счастья с Вашим сыном.

Diagnosis brevis

В довоенное время герой этих записок писал своим братьям про семейные дела, наставлял в учебе, читал мораль, но никогда не писал о событиях в большом мире. Ни слова о политике внешней или внутренней. Он не доверял эмоции письмам, был осторожен сугубой осторожностью много повидавшего человека. Лишь однажды он вскипел, когда узнал, что один из его братьев выпивает на работе, как все. «Не будь как все, сторонись толпы, думай своей головой, – орал он в письме. – Будь в коллективе, но оставайся самим собой».

В военных письмах он и подавно не раскрывался. Еда, курево, военный быт – такие темы были под запретом. Можно было хвалиться, но без деталей, военными успехами и выражать уверенность в скором окончании войны. Как мы видели, этим правилам он следовал; почти все свои письма он писал так, как будто они надиктованы военным цензором.

Нет сомнения, в войну, на фронте дышать ему стало легче. Близость смерти сняла все напряженности жизни, кроме элементарных. Он жил стиснув зубы, имея единственную цель – убивать немцев и единственную заботу – чтобы его семья выжила. И он подготовил себя к худшему, смирился. Так же, как верящие в загробное существование люди готовятся к переходу в мир иной, – он направлялся туда обстоятельно и без надрыва.

Второй наш герой – коллективный герой, 11-я стрелковая дивизия РККА, одна из старейших в СССР. Не на виду, но на добром счету у начальства, крепкий середнячок.

Личный состав, с которым 11-я СД встретила 22 июня 1941 года, перестал существовать к сентябрю: от трети до половины попали в плен, остальные были убиты, ранены или пропали без вести. В 1942–1943 гг. 11-я СД участвовала в большинстве операций Ленинградского фронта, прославленных в истории войн как едва ли не самые людоедские, – в боях под Погостьем и в боях под Синявино. В течение всей войны 11-я СД от трех до четырех раз в год полностью растрачивала свою численность.

В ОБД«Мемориал» хранятся данные о почти 23 тысячах военнослужащих 11-й СД, погибших за всю войну. Но это далеко не все погибшие, значительное количество осталось вне ОБД. Более правдоподобное количество погибших получается из анализа потерь во времени с разбивкой их по категориям потерь. Погибших в 11-й СД никак не меньше 40–45 тысяч. Среди них 22 процента составляли совсем молодые люди 17–18 лет. К нынешнему времени их не рожденное потомство могло бы составить 90–100 тысяч человек – областной российский город средней величины, которого никогда не будет. Вот такой след 11-я стрелковая дивизия оставила в области демографии.

Теперь отойдем чуть назад и рассмотрим панораму целиком. Перед нами Красная Армия, изначально возникшая как военная отрасль общества идеалистов, исповедующих отказ от личности во имя великой цели.

Дважды, в 1941 и 1942 годах, Красная Армия подверглась полному разгрому. К концу 1942 года на ее месте возникла под тем же названием другая армия. Эта другая армия могла воевать исключительно под страхом репрессий. Солдат этой новой армии не считал гибель в бою наихудшим злом.

Основным руководящим принципом того государства было свирепое безразличие к людским потерям. Спроецированный в военную область, этот принцип породил армейский организм под водительством бездарного командования, которое способно решать военные задачи не иначе как путем массового заклания собственных военнослужащих.

Так она и катится по стране поныне, эта сцепка кровавой бесчеловечности и тупой бездарности.

Если помножить потери 11-й СД на число стрелковых дивизий, задействованных в РККА в течение всей войны, то можно проверить оценку погибших в 11-й СД – 40-45 тысяч – и еще раз взглянуть на общие потери РККА в войне. Предоставляю читателю самостоятельно выполнить указанное действие и найти это число. Уверен, что полученное произведение будет близко к 19 млн.

Мартиролог

Вот что я узнал о каждом из упомянутых лейтенантов (перечислены по алфавиту).

Агабекян Сурен Аганесович, 1922 г.р., из Кировабада (совр. Гянджа, Азербайджан). Мл. лейтенант, ком. стрелкового взвода. Убит 13 марта 1945 г. в Польше. Похоронен (согласно ОБД): «сев. Окраина дер. Струмень, Катовицкого воеводства, в 200 м. от костела».

Гефт Аркадий Самойлович, 1918 г.р., из Нижнего Тагила. Мл. лейтенант, ком. стрелкового взвода. Убит в бою в Эстонии 6 августа 1944 года. Похоронен в дер. Апсаре, «у дороги, в 50 м от кладбища».

Дубовицкий Василий Иванович, 1925 г.р., из Чкаловской (совр. Оренбургской) обл. Мл. лейтенант, ком. стрелкового взвода. Убит 16 марта 1945 года в Венгрии. Похоронен: «с. Борошка, Марцальского уезда, в саду помещика».

Емельянов Николай Максимович, 1918 г.р., из-под Куйбышева (совр. Самара). Мл. лейтенант, ком. стрелкового взвода. Убит 17 сентября 1944 года. Похоронен в Эстонии, «мыза Коркула, у реки Охнэ».

Очкалов Павел Герасимович, 1924 г.р., из г. Каменск-Шахтинский Ростовской обл. Мл. лейтенант, ком. стрелкового взвода. Был тяжело ранен 14 сентября 1944 года. Был вновь тяжело ранен 29 января 1945 г. («тяжелое ранение в череп» – написано в Книге умерших эвакогоспиталя № 1175) и умер 2 февраля 1945 г. Похоронен: «гор. Рига, ул. Крестановская, песчаный бугор в 140 м от водокачки».

Печкуров Николай Васильевич, 1920 г.р., из-под Витебска. Мл. лейтенант, ком. стрелкового взвода. Не быв в бою, он подорвался на мине 2 августа 1944 года. Официально, он погиб в бою. Похоронен в Эстонии, «м[ыза] Путки, севернее 1 км». Он числится среди 14000+ имен братской могилы №2 воинского кладбища в Синимяэ (Эстония).

Сидоров Иван Никитович, 1913 г.р., из г. Рошаль Московской обл. Мл. лейтенант, ком. стрелкового взвода. Сверстник и друг Давида по военному училищу. 2 февраля 1945г. был ранен, из полевого госпиталя эвакуирован. Вероятно, вскоре умер, так как до своего дома он не доехал.

Евгений Любин – родился в Ленинграде, с 1978 года живет в Нью-Джерси. Автор десяти книг прозы и поэзии на русском (три последние изданы в Санкт-Петербурге) и двух книг на английском языке (изданы в США), многочисленных публикаций в газетах и журналах России, США, Венгрии, Израиля, Германии и Франции. С 1999 года печатается в альманахах и журналах России («Континент», «Нева», «Север», «День и ночь», «Северная Аврора», «Новосибирск»). Иностранный член Союза писателей Санкт-Петербурга, председатель Клуба русских писателей Нью-Йорка.

Великое вторжение с Альдебарана

(Неавторизованное продолжение

рассказа Станислава Лема)*

Это наполнило прибывших надеждой, что

на планете обитает высокоразвитая раса.

Станислав Лем,

«Вторжение с Альдебарана»

Селяне из Мычисек, утопившие альдебаранцев в местном пруду, не знали, что для этих членистоногих тварей вода была родной стихией. Еще они не позаботились о том, чтобы бросить их в пруд подальше друг от друга. А Негтракс и Певдрак не только дышали растворенным в воде кислородом, но и находились там в невесомости. Они протянули друг к другу свои щупальца и отвязали камни, тянувшие их на дно, затем выбрались на берег пруда, который мог быть вырыт искусственно или же образовался от взрыва ракеты или снаряда. Покрытые зеленой вонючей тиной, они были неприятны даже самим себе. Показываться двуногим они не решались, потому что не знали, чего от них ожидать; не было у них теперь ни могучего альдолихо, ни телепата, ни полизиатора. Каракатицеобразная голова и шестипалые конечности могли вызвать у двуногих неожиданную реакцию, похожую на ту, которая привела к провалу вторжения.

А было это так:

... Обитатель планеты, ухватив обеими руками подгнивший столб, вырвал его с чудовищным треском из земли и наотмашь ударил по голове двуногую куклу. Пластефолиевая броня не выдержала страшного удара. Манекен рухнул лицом в черную грязь... «Атакует!» – простонал Певдрак и, собрав последние силы, нацелил во мрак альдолихо. Его щупальца тряслись, когда он нажал спусковой отросток, и рой тихо воющих саргов помчался в ночь, неся гибель и уничтожение. Вдруг он услышал, что сарги возвращаются и, яростно кружась, вползают в зарядную полость альдолихо. Певдрак втянул воздух и задрожал. Он понял, что существо поставило защитную непробиваемую завесу из паров этилового спирта. Он был безоружен.

Так закончилось вторжение с Альдебарана.

Однако у Негтракса сохранилась способность к гиперпространственной телекоммуникации с универсальным супермозгом на Альдебаране. Связь была очень слабой, достаточной только для цифрового кода в ограниченном диапазоне. Негтракс сообщил о провале вторжения, о гибели их спутников и ракеты. Ответ был коротким: «Организуем спасательную операцию, которая может стать частью великого вторжения, если ваши изыскания на планете подтвердят наличие на ней цивилизации». Ответ вселил надежду на спасение, особенно если разведчики обнаружат следы разумных обитателей.

Окончательная ассамблея Альдебарана, которая покорила сотни планет, охотнее всего атаковала планеты с разумной биосферой. Колонизация незаселенных планет требовала огромных капиталовложений в строительство, промышленность и весьма неохотно рассматривалась планетарным собранием.

Негтракс и Певдрак решили продолжить свою шпионскую миссию. Но они понимали, что в таком виде они долго не продержатся.

Из-за отсутствия Теремтака, который обладал специальной имитационной железой, они не могли сделать копию местного двуногого, чтобы укрыться в ней. Синтектарическая ткань пошла на костюм Еласа, и вернуть ее было трудно. Они решили создать еще более концентрированную форму, чем ту, которую приняли сразу после прибытия на планету. Оба стали похожи на еже-черепах, под панцирем которых прятались щупальца, а шипы из молибденокерамики обеспечивали пассивную защиту от любопытных туземцев.

Согласно начальному плану, они решили продолжать наблюдение за населением Мычисек, чтобы сообщить в ассамблею Альдебарана о наличии цивилизации на планете. Но делать это осторожно, не приближаясь к зоне паров этилового спирта, которые извергали из коммуникационного отверстия двуногие.

Наутро все обитатели Мычисек собрались на перекрестке двух смрадных полужидких полос. Сначала разобрались, кто чем разжился у этих мерзких тварей.

Сплавом анамаргопратексина старый Елас отремонтировал крышу хлева; из шкуры альдолихо, дубленой домашним способом, у Франека вышло восемнадцать пар крепких подметок; телепата универсального межпланетного словокоммуникатора Юзек Гусковяк скормил свиньям; из ультрапенетронового двигателя астромата Ендрек Барчох сделал перегонный аппарат.

Только Анка, сестра Юзека, склеившая яичным белком разбитую голову куклы, осталась ни с чем. Она отнесла куклу в местечко возле леса, всего в двух километрах от деревни. В большом бревенчатом доме помещалась закладная лавка, единственная на всю округу.

Анка запросила за куклу три тысячи злотых, но продавец лавки не согласился на эту цену – трещина на голове была видна.

Рассказывая об этом, Анка визжала, кричала, размахивала кулаками, призывала Юзека отомстить за ее унижение, за напрасно потраченный труд по ремонту куклы. Мужики без лишних слов двинулись к местечку. В толпе были и Франек Елас, и Франек Пайдурак, и Юзек Гусковяк, и Ендрек Барчох, и еще много других, защищенных парами этилового спирта. Всю группу возглавляла Анка, сестра Юзека, который шел по синусоидальной кривой и кричал:

«А, мать вашу сучью, дышлом крещенную...»

Вдохновленные возгласом Юзека, мужики по дороге выламывали из плетней жерди и колья, тащили со дворов вилы и топоры и, выкрикивая «Пся крев!», продолжали путь.

Шли зигзагами, спотыкались, падали, ползли на четвереньках, но упорно приближались к местечку. Из первых же утлых хижин они выгоняли таких же двуногих, как они сами, но те не шатались, не падали, а стояли прямо, немного сутулясь.

Негтракс и Певдрак прятались в ближнем лесу и ничего не понимали. Они видели, как обитатели планеты подошли к закладной лавке. Певдрак мгновенно подсчитал, что количество изгнанных из жилищ перевалило за тысячу. Франек и Анкин брат Юзек разгорячились до крайности. Они вытащили из лавки старого тощего поселенца и начали бить его жердями, потом они разграбили закладную лавку, с ожесточением деля между собой старинные вещи и одежду. Заведясь еще сильнее, они загнали в избу всю толпу обитателей местечка, подгоняя их жердями и вилами. Потом заколотили окна нестругаными досками, подперли единственную дверь кольями, облили бревна, запаклеванные высохшим мхом, горючим углеводородным раствором, пахнущим ракетным топливом их астромата, и подожгли лавку. Треск пожара и восторженные крики обитателей Мычисек не заглушали страшных звуков, несущихся из охваченного пламенем сооружения.

Кибернетик Негтракс связался телепатически с межпространственным супермозгом на Альдебаране. Связь была слабой, но кибернетик понял, что на Альдебаране готовится великое вторжение на эту планету – в расчете на то, что там есть разумная цивилизация, и, самое главное, для спасения альдебаранцев‑разведчиков. Кибернетик передал информацию Певдраку, они долго говорили на своем странном лягушачьем языке, потом Негтракс вернулся на связь и передал межпространственному мозгу: «На этой планете нет разумной цивилизации, это садистоидальная система, которая удовлетворяет свои инстинкты, истязая себе подобных. Отмените великое вторжение». – «А как же вы?» – запросили с Альдебарана. – «Прощайте. После того что мы здесь видели, наше существование не имеет смысла. Мы аннигилируемся»

Сентябрь 2015

Юрий Магаршак – почетный профессор, академик Российской академии естественных наук (РАЕН). Окончил кафедру теоретической физики Ленинградского университета. Автор более ста научных работ, около двухсот научно-популярных статей и нескольких сот публикаций в журналах, газетах и интернет-сайтах. Автор романов, повестей, новелл, памфлетов, фельетонов, юморесок, сказок, мюзиклов и пьес. Президент Между-народного комитета интеллектуального сотрудничества. Главный редактор Newconcepts Journal.

Театральная федерация Путина – наследница сталинских театральных процессов*

Федерация Путина превращена в пьесу, которой манипулирует Президент. В театр, в котором автором пьесы и постановщиком является Глава Государства. Все остальные граждане – либо персонажи, которым поручено играть роли, либо зрители, которым дозволяется сидеть молча (большинство населения), аплодировать (организуемые властью митинги в поддержку самой себя; сцена Государственной Думы с якобы «оппозицией»; прокуратура, которая обвиняет кого прикажут; суды, которые принимают решения, продиктованные Постановщиком и его Вертикалью; многочисленные телевизионные политические литургии) и даже позволено улюлюкать (митинги оппозиции, Валерия Новодворская, телеканал «Дождь» и радиостанция «Эхо Москвы»). Стирается различие между зрительным залом и сценой, персонажем и человеком.

Основателем и создателем социальной системы театрализма (не социализма, капитализма, «прихвативизма» или феодализма, а театрализма, то есть превращения происходящего на политической сцене жизни миллионов людей в пьесу, которую пишет Властитель и ставит Властитель) был Сталин. Судебные процессы над «врагами народа» были не вершиной айсберга, а всего лишь чуточку видимым проявлением того, что происходящее – театральная постановка. Все обвиняемые сознавались в содеянном, которого не совершали! Да так натурально, что не только Запад, но и присутствовавший на Втором Московском процессе «Параллельного антисоветского троцкистского центра» Леон Фейхтвангер, проницательнейший писатель и драматург, понимавший, что то, что перед ним разворачивается, возможно, является театральной инсценировкой, писал: «Людей, стоявших перед судом, ни в коем случае нельзя было считать замученными, отчаявшимися существами. Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты… По общему виду это походило больше на дискуссию… которую ведут в тоне беседы образованные люди. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной степенью точности все происшедшее. Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет, немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности…», то есть он был обманут мастерством постановщика.

Из всего человечества один только Лев Троцкий отчетливо понимал, что перед миром разыгрывается кровавый спектакль: детально анализировал нестыковки, пытался хотя бы немного открыть человечеству глаза и хоть немножечко пробудить от гипноза. Остальному же человечеству, впадающему в коллективное ослепление так же охотно, как в коллективные прозрения, для понимания того, что Сталин – не только кровавый тиран, но и гениальный автор и одновременно постановщик пьесы под названием «Советская жизнь», в которой люди не более чем персонажи (которые обвиняют, восхваляют, убивают и умирают, не отклоняясь ни на йоту от написанного сценария), а процессы над «врагами народа» – фарс (один из самых веселых театральных жанров – театральных, подчеркиваю), понадобился 20-й съезд КПСС, то есть десятки лет.

Происходящее в России сегодня является театральными постановками, которые ставит Путин. «Позвонковое право» – театрализация Правосудия. Прокуратура, полиция и следственный комитет, выполняющие задания Власти (кого арестовывать, кого миловать, кого отпускать, кому взломать двери, кем заняться, кого охранять, а кого отдубасить, кого не заметить или же обелить), – ведомства опереточные. Телевидение, на котором занятия политическим гипнотизмом чередуются с голосистыми подтанцовывающими красотками, – «Мюзик-холл Зомби». Присвоение фаворитами Постановщика общественной собственности происходит в два этапа: сначала сами себе дарят муниципальный дворец (или завод, или имение, или нефтегазовую компанию, или квартиру стоимостью не меньше миллиона евро – в «доверительное управление» или в «служебное помещение»), а потом приватизируют подаренное самим же себе «в соответствии с законом о приватизации» – бурлеск жульничества с участием законодательной и исполнительной ветвей власти в качестве лицедеев. То, что депутаты от разных якобы оппозиционных партий выполняют задания Власти (о чем говорится во всеуслышание), означает, что Дума – подмостки, на которых разыгрывается хеппининг якобы законодательной власти. То, что запевалой Думы является лучший остроумец страны шоумен Жириновский, не случайно, а закономерно: а как же еще в театре-то может и быть?

«Весь мир – театр...» Эти слова Шекспира все знают. Но они диаметрально меняют смысл, если их процитировать не полностью, так что можно подумать, что Сталин-Андропов-Путин являются исполнителями «Божественного предназначения». «Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы. И каждый не одну играет роль», – вот что сказал Шекспир. То есть у пьесы под названием «Человечество» и соавтором, и сопостановщиком, и соперсонажем является каждый человек. Так же, как в «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака. В отличие от театра Сталина-Андропова-Путина, в котором и автор, и постановщик один.

В реальности, в которой все российские граждане – персонажи комедии, описание происходящего день за днем (которое замечательно делает «Эхо Москвы» и другие демократические издания) и даже самые обличающие власть филиппики относительно той или иной мизансцены спектакля Власти не нарушают его хода. В спектакле, в котором режиссер и автор Путин, непримиримая критика с демонстрациями на Болотной является частью фабулы: без них пьеса стала бы пресной и неинтересной для ее автора. Без осмысления скрытых пружин того, что происходит на сцене российской жизни, даже самые желчные критики власти останутся персонажами спектакля, который пишет и режиссирует ВВП, – спектакль продолжит идти своим чередом, как корабль, сами понимаете, дураков (в которых поневоле превращаются даже самые умные) – плыть. Куда ж НАМ плыть? Об этом даже кормчий, для которого процесс режиссирования неизмеримо важнее не только конечной цели, но даже направления плавания, не помышляет.

Осмысление происходящего (включая историческую ретроспективу) является необходимым условием освобождения граждан России от пребывания в состоянии персонажей. Чтобы из играющих написанные для них роли хотя бы попытаться превратиться в людей.

По новым правилам (которые продиктованы средствам массовой информации, включая «Эхо Москвы», после Второго Пришествия Путина), осмысливать разрешается только происходящее в данной сцене спектакля, то есть сегодня. ПРОСТРАНСТВО ОТ ВРЕМЕНИ В ПРОСТРАНСТВЕ – ВРЕМЕНИ ПУТИНА ПРИКАЗАНО ОТДЕЛИТЬ. Все, что происходило до разыгрываемой правительством в данный момент мизансцены, августейше приказано считать «историей», а стало быть, не относящимся ни к общественно-политической жизни, ни к общественно-политическим сайтам («Эху Москвы» как самому популярному, в первую очередь), и обсуждаться ОБЯЗАНО только на сайтах, посвященных Истории (так же, как в бытность Андропова разрешалось осмысливать ужасающее происходящее в курилках и в кухнях – но не там, где должно обсуждаться: на митингах, в гостиных, по телевидению...). То есть умозрительно, теоретически, исторически, как якобы не имеющее отношения к тому, что происходит в данный момент, – «исторически» и «научно», а не как часть вопиющего сущего. Это является требованием сценария, который, забавляясь, как король в драме Гюго «Король забавляется», диктует все тот же Автор.

Отрыв времени от пространства в мире пространства-времени (трех измерений и времени) хуже, чем даже нонсенс: это насилие над Природой, Вселенной и Жизнью в ней. Объявление исторического анализа (каковым объявляется все, что власть совершала ранее, чем сегодня) не имеющим отношения к общественной жизни является принудительной амнезией, одной из страшнейших болезней мозга, заражение которой общества Власть стала считать панацеей для сохранения своей власти. А это более чем абсурд, чем цинизм, жульничество и даже чем ложь: это принудительная эвтаназия государства.

Историческая ретроспектива является не наукой историей, а неотъемлемой частью жизни. Потому что жизнь, в которой отсутствует время, – смерть.

Федерация Путина превращена в спектакль, которым манипулирует Президент. Россия превращена в театр, в котором и автором пьесы, и ее постановщиком является Глава Государства. Это надо отчетливо понимать. И осмысливать, не отрывая пространство от времени, а содержание пьесы – от происходящего в данный момент. Отрыв превращает жизнь в похороны, общество – в труп, осмысление – в путешествие в шорах, а человеческую трагедию – в забавные мизансцены.

Послесловие

Прошло совсем немного времени с момента написания и обнародования на «Эхе Москвы» статьи «Театральная федерация Путина – наследница сталинских театральных процессов», а ее приходится воспринимать как пророчество. Скандёж болельщиков «Россия, вперед!» на следующий же день после театрализованного закрытия Сочинской Олимпиады распространился со спортивных арен на просторы всей России и сопредельные государства. Призыв «Россия, вперед!» стал пониматься как «Россия, вперед по карте и глобусу!». Сначала стремительно, как татарский набег, был присоединен Крым, но с имитацией демократии. (С использованием опыта Сталинских голосований в Прибалтике сразу после присоединения, когда процент голосовавших за воссоединение с СССР был еще выше, чем в присутствии вежливых человечков в российской военной форме, но без опознавательных знаков, в Крыму в правление Путина: девяносто восемь и больше процентов при «демократическом голосовании», организованном Сталиным: так стремительно «полюбили» Советский Союз эстонцы, литовцы и латыши.) Потом Луганда, с перспективой распространения на Новороссию, и далее – куда? На Киев? На Таллин, Ригу и Вильнюс? На Варшаву, как при освобождении Польши от Гитлера? При этом в «освобождении» от Украины Луганской и Донецкой областей «вежливые человечки» перестали быть вежливыми.

Кровь полилась ручьями и реками. Напоминая театр времен Нерона. При котором, как, возможно, забыли, если кого-то убивали по ходу пьесы, то артиста на сцене убивали на самом деле. Одновременно с этим в театр был превращен весь город Рим. По приказу Нерона (полное имя которого Нерон Клавдий Цезарь Август Германик) улицы Столицы Империи начали освещать вместо факелов поджигаемыми людьми (христианами, муки и стоицизм которых немало способствовали популяризации Христианства. Так что в своем усердии искоренить христианство и садистском желании позабавиться Нерон достиг абсолютно обратного результата: поскольку мучения христиан могли наблюдать все жители Рима, сочувствие к христианам, а затем и к распространяемому ими учению, в результате чрезмерно жестоких преследований выросло, а интерес к учению Иисуса стал массовым: таков был результат чрезмерно жестокой антирекламы).

Таким образом, устраиваемый в Российской Федерации театр, в первое десятилетие 21-го века сравнительно безобидный, превратился в жестокий театр, распространенный на всю страну. Как в Третьем Риме при Сталине, а в Риме без номера, просто Риме, – при Нероне. Гибридные войны, наличие и в то же время отсутствие российских войск и вооружений в войне с Украиной, отрицание очевидного и театральный психоз, индуцируемый телевидением и перекинувшийся на миллионы российских граждан, – все это театр. Который по аналогии с учением Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина можно назвать театром Нерона-Сталина-Путина. Нравится это кому-либо или нет...

Колосс *

Вот Люди. Все держат друг друга.

Всяк равенъ. Державенъ. И пьянъ.

А издали глянешь – по лугу,

Ступая по соснам – сквозь вьюгу

Неспешно бредет великан.

Лица не видать – только ноги:

Чело в облаках он таит.

Но каждая мышца – и ноготь! –

Сего рукотворного бога

Из сотен людей состоит.

О! Как он велик! Как шагает!

(А может, не он, а она?)

Бродить никогда не устанет!

Живет одновременно странник

Вчера – и во все времена.

Есть имя колоссу: «Россия»,

Коль герб на заплатке не врет.

В нем каждый член тела – мессия,

И каждый член члена – мессия,

И каждый член ногтя – мессия,

Влекущая

прочих

в

перед.

Дискуссия на «Эхе Москвы», возникшая после опубликования статьи «Театральная федерация Путина – наследница сталинских театральных процессов», как и большинство обсуждений после статей этого автора (до тех пор, пока в России он не превратился в персону «нон печата»), была бурной. Эту «полемику» саму по себе можно воспринимать как визитную карточку и коллективную фотографию Русского Времени эпохи правления Путина. А также как театр – если не забывать, что от трети до половины реплик подали находящиеся на работе по найму правительства тролли, то есть театральные персонажи Хеппининга Народного Ликования «РОССИЯ, ВПЕРЕД ПО ГЛОБУСУ», заказчиком и постановщиком которого является Глава Государства. Те, кто хотел бы погрузиться в человеческую комедию «Театральная Федерация» в качестве персонажей, могут отправиться на «ЭХО Москвы» по адресу: http://echo.msk.ru/blog/ym4/1136682-echo/.

Анна Мазурова – закончила институт иностранных языков им. Мориса Тореза в Москве. В 1989 г. опубликовала словарь молодежного сленга, один из первых опытов такого рода в России. С 1991 г. живет в Нью-Джерси, работает переводчиком-синхронистом. Прозаик: рассказы печатались в журналах «Октябрь», «Знамя», «Новый мир», «Антологии странного рассказа». В 2011 г. вошла в шорт-лист конкурса детской литературы «Книгуру». В 2014 г. вышел роман «Транскрипт». Переводы: «Морской конек» Грэма Питри, «Хрюизмы» Мари Даррьессек, «Дикие сыщики» Роберто Боланьо.

Записная книжка

С тех пор как стал писать умозрительно, прослыл лучшим дистрибьютером в регионе, поскольку все это перестало волновать. Писал по дороге к клиенту (главное избавиться от иллюзий быстрой езды, когда текст не создается, а только подразумевается, – расплачиваться приходится в пробках и на светофорах, когда, взвешивая на руках ткань написанного, замечаешь: ползет во все стороны и распускается на глазах), писал, объясняясь на проходной, разматывая шарф, доставая лэптоп, писал во время презентаций, которые, по словам многих, оттого и имели коммерческий успех, что он как будто не стремился никого сагитировать, равнодушно излагал цифры и факты, поэтому клиенты ему верили, не подозревая, что на полях и между строк он вычеркивает, правит, отходит на шаг, чтобы рассмотреть текст, – эту его внимательность и серьезность ценили особо, – и возвращается к первому варианту. Выбирал всегда самый мелкий шрифт – чтобы видеть больше, чтобы реже переворачивать страницы (опасно, когда руки заняты рулем, а рот презентацией), но, главное, в чем неприятно признаться – наверняка это можно как-то короче, без рассусоливаний, скажем сразу про записную книжку, поэтому старался хотя бы визуально сократить объем.

Когда накануне обнаруживал, что сам чего-нибудь не понимает, равнодушно садился к компьютеру, листал цветные диаграммы, не пытаясь ни запомнить, ни вникнуть, тем временем писал, не прикасаясь к клавишам, осторожно проникая взглядом меж ребер таблицы, за диаграммы, поверх, по бокам – везде, где оставалось свободное пространство, которое можно заполнить буквами. И, наконец, вставал, закрывал диаграммы и больше к ним не возвращался. Но в минуту необходимости, по малейшему зову, они являлись и сами стаскивали с себя все, как женщины, которых чем меньше любишь. В машине, между рулем и грудиной, создал пространство такой безжалостной дисциплины, что никогда не опаздывал к клиенту, и это тоже нравилось. Никогда ничего не забывал, потому что голова была занята, и в повседневном функционировании полагался не на голову, а на память пальцев, привычек, рефлексов и отправлял свои служебные обязанности так, как причесываются, чистят зубы, снимают ногу с тормоза, когда меняется свет, шнуруют ботинки и выключают чайник, лишь бы не сбиться с ритма. Генерировал ценные идеи, потому что никогда больше не заходил на ту часть сознания, где эти идеи произрастают, он не культивировал ее, и там, вместо огурцов и помидоров, которые принято подавать к столу в его бизнесе, росли теперь неведомые злаки, занесенные ветром. Когда регион ругали за пассивность, лень и недостаток инициативы, он вдруг открывал рот, наполняясь тишиной и довольством – вот еще десять никем не потревоженных минут, чтобы заняться делом: он не отличал своего голоса от чужих, слыша только, что кто-то выступает, освобождая его от тягостной необходимости участвовать в обсуждении объема продаж.

Ценная мысль писать без бумаги пришла в голову вовремя. Что бы ему посоветовал какой-нибудь умный человек, какой-нибудь Леша? Он сказал бы: не тушуйся, пиши – эссе, анекдоты, мысли обо всем, письма к другу, ищи свои формы, рассчитанные на сорок пять минут чистого времени между самолетом и поездом. Он что, коммивояжер? Да пожалуй, что и коммивояжер, а свет с той стороны бьет по глазам, он защищает глаза рукой, но руку приходится и отрывать – далеко ли уползешь, не видя? Ползком же передвигался потому, что навстречу хлестал поток несказанного, несказуемого, и он не мог устоять на ногах, как в упор расстреливаемый из шланга. Оттуда, с той стороны, на него обрушивалась косная масса словесности, и сколько бы он ни пытался отрезать себе кусок любой произвольной величины, он влипал ногами, руками, терял равновесие, падал и плыл, захлебываясь в тошном меду. Какое дело можно обделать на коленке в таких условиях? Но он говорил себе: ничего, я сделаю, что могу. И спохватывался: ничто одушевленное не создается по частям. Может, лучше и вправду – анекдоты, эссе, афоризмы, заморить червячка, не закусить, так хотя бы занюхать, но его волокло по туннелю: туннель – узкий грот? подземный лаз? сталактиты? склизкие стены? заброшенные рельсы? – снаружи производил впечатление кокона, настолько покойного и бессобытийного, что в миру его, умиляясь, называли куколкой. Знали бы, что творится внутри этой куколки, с каким тупым, полураздавленным упорством, без глаз, без ушей, без ног, без рук, в нем движется незаморенный червячок. Несказуемое, тогда какое? Подлежащее ему, как камень под животом, и там, дальше, под камнем, подземных гадов ход, чьи вибрации он, животом сквозь камень, ощущает. Не сказуемое и даже не предлежащее, какое утешение в том, что туннель кончается парой крыльев, – все, что можно сделать, можно сделать только здесь, и камень у него под животом – единственная реальность, с которой он когда-либо соприкоснется.

Вернувшись с полевых работ, уселся за письменный стол заполнять бумаги, и тут же на этот стол плюхнулся задом Костя, совсем еще молодой человек на испытательном сроке, из тех, что садятся в самолет, а выходят из поезда, и – прищурился, соображая, пока Костя рассказывал анекдот про Австралию – да, вот как: Костя снимает комнату в квартире с коридором, оклеенным под кирпич. Дверь в Костину комнату тоже оклеена под кирпич, совершенно сливаясь со стеной. У двери нет ручки, и, не зная наверняка, можно пройти коридор пять раз и не заметить ни двери, ни комнаты. Костя любит пугать этим девушек. Ведет их в кухню и ставит чайник: сейчас мы попьем чаю, и я тебя провожу, только свитер надену. Уходит надевать свитер, а девушка сидит и ждет. Потом ей надоедает, она отправляется за Костей, но там, где только что была комната, оказывается гладкая стена, оклеенная под кирпич. Девушки вообще народ невнимательный, и ей проще поверить, что лифчик она обронила где-нибудь в метро, тем более что это за ней водится. И что Костя, его содрогания на распоротом спальнике и квартира в переулках – все это ей только пригрезилось. Что водится за ними тоже. Девушка уходит. Костя свободен.

Костя все балакал и страшно мешал сосредоточиться на отчете. Невероятно, что кто-то помнит такое количество анекдотов. Успел даже сварить себе в микроволновке супу из пакетика. Из мести чуть не рассказал Косте его будущее – не снимай ты себе на вокзалах девушек, даже очень чистеньких. Одна из них будет не в себе – а точней, чересчур в себе, – будет искать комнату, метаться по квартире и выйдет в окно. Придется тебе, Костя, жениться на этой девушке, а это, знаешь ли, страшно... Воодушевляясь – а не рассказать ли, действительно, Косте, как все будет? Царский подарок! Однажды придет домой и сам не сможет найти своей комнаты. Обшарит стену вдоль и поперек, исшагает пальцами, как бабушка, надумавшая шить занавески, будет бегать от угла к углу, как пес, – напрасно! Вот комната семейной пары, сильно стебанутой семейной пары, которая тоже там живет, вот вешалка, вот сортир – а Костиной комнаты нет! Смертельно обидится: все это не что иное, как шутка его сожителей. Поражает мысль, что если прямо спросить кого-нибудь из них, чем он их так достал, они искренне удивятся. Скажут, что у него паранойя, что никто не хотел его выжить. Но после случая с девушкой, сами того не зная, желают избавиться от Кости и вот проговорились шуткой. Посидит в кухне, подождет. Правда, вход в комнату могла замуровать и старушка, хозяйка квартиры. Они безнадежно ей задолжали. Может быть, это предупреждение. Но невозможно себе представить, чтобы старушка так удачно выгадала момент, привела мастера, да еще заплатила ему – не сама же она замазывала дверь цементом. И зачем? Чтобы поразить их воображение сходством мести с любой произвольно выбранной цитатой из тех книжек, что валяются у них в сортире на полу? Нет, это работа товарищей, больше некому, и теперь он, как дурак, должен сидеть в кухне и ждать их прихода, чтобы впустили в свою же комнату.

Ладно, не буду я ничего рассказывать, пусть живет. Разберется. Что у него в этой комнате? Консервная банка с бычками? Вонючий спальник? Свитер – на нем. Поднимется и уйдет, и никогда больше в эту квартиру не вернется. Вздохнул и смешал ложкой эту историю, записанную на поверхности супа, начал есть. Вдогонку буквам, оседающим на дно, только и успел подумать: имя ему смени! Однажды писал рассказ про человека по имени Глеб и, увлекшись, немного шептал. Дочь, тогда лет семи, остановилась и прислушалась, спросила: «Ты действительно думаешь, что Глеб – идиот?»; поначалу не понял, но постепенно припомнил, что у него есть племянник Глеб, ее двоюродный брат, мальчик пяти лет, содрогнулся и ответил: «Нет, это другой Глеб, взрослый». «Я его знаю?» – упорствовала дочь, непрощающим взглядом уставившись в лицо; ему стало неудобно: кто бы ни был тот Глеб, не пристало называть его идиотом, какой пример он подает дочери; он сказал ей: «Иди-иди, поиграй там во что-нибудь», но сам остался сидеть, пораженный стыдом: почему он такой злой? После длительного пребывания в местах большого скопления людей тяготел к сатире, сатиру ненавидя, – как раз, зайдя в туалет, прочитал объявление: «Уважаемые пользователи санузла! Уважайте себя и своих коллег. Хотелось бы, чтобы в нашем туалете было чисто и опрятно, как в недавнем прошлом».

Вернулся. Зашла тетка-художница, занесла новые визитные карточки. Эти ребра таблиц, между которыми он пишет, – тоже ее ребра, она мастер на все руки, или, как сама об этом говорит, волка ноги кормят. Объявление-то, не ее ли работы? Представил себе ее чистое, опрятное прошлое – спущено и протерто, только запах выдает. Действительно, злой. Беда с этой сатирой. Невозможно писать иначе, чем анонимку: штампами, вырезанными из газет, объявлениями со стены сортира, – любой коллаж, лишь бы не выдать себя почерком. Надо отчет писать, но невольно следил за ней взглядом. Живет с человеком, которого ни разу в глаза не видела. Сначала сгоряча не рассмотрела, а теперь уже и не рассмотрит – то поздно приходит он, то она, заползают в постель, когда уже темно, по утрам на постели кокон – вроде бы там, в этом коконе, что-то есть, а там черт его знает. Догадываться о том, какой он, ее муж, можно только по Васе – на нее Вася совсем не похож, значит, в отца. Ладно, хватит, так я никогда отсюда не уйду. И чуть не застонал, вспомнив – надо же еще встретиться с мальчиком из другого офиса, он должен бумаги подвезти!

Сделав все звонки, начал собираться. Не совсем украдкой, но с осторожностью, чтобы не перехватили; но вроде бы все в порядке, никто его не видел, разве что одна бледная, анемичная девушка, имени которой не знал, но однажды подвез до дому и понял, что готов жизнь за нее отдать. Назовем ее Метафора. Однако пришел в себя. Забавно, когда говорят «пришел в себя», – ведь это означает ровно обратное: вышел из себя, запер дверь и начал движение навстречу остальным, обернулся... Ведь не то страшно, что вернешься и застанешь застолье семерых злейших бесов, – страшно вернуться и вообще не обнаружить дома на прежнем месте и не узнать местности. Каждый раз, разложившись – обрезки цветной бумаги, нитки, в иголку уже заправленные, клей (канцелярский, а надо бы столярный), затвердевшие кисточки, – все это выглядело скорее как сапожная мастерская, чем как письменный стол (как мы уже договорились, умозрительный), потому что никак не удается писать по прямой, в выбранном порядке – хронологическом, сюжетном – и дело, казалось бы совершенно чистое, опрятное (белая бумага, карандаш), превращалось у него в свинство: тут подклеить, там замазать, здесь перешить, и концы вечно не сходились с концами. Но, главное, каждый раз, разложившись, в тоске ужасной знал, что сейчас отзовут, и когда снова появится возможность вернуться к рукоделью, лоскутки разлетятся по полу, клей подсохнет (забыл крышечку завинтить), и все драгоценное время уйдет на поиски иголки в стоге сена, с такими вещами не шутят, вопьется в зад, побежит по венам, долбанет клювом в сердце, и придет кто-нибудь уже посторонний и выметет несостоявшуюся аппликацию веником. Сейчас, например, больше всего мучило то, что если Додик перепишет код в записной книжке, то как Боб откроет ее на следующий день, чтобы третье лицо внесло туда номер банковского счета? Проблема решения не имела. Самое обидное: имела решение, но где-то в тех областях, где я могу сесть и заткнуть уши, – непозволительная роскошь. Так что лучше смирюсь, пусть останется проблема, не имеющая решения, ты лучше следи за собой – клади все на место и имей терпение. На что он, в конце концов, жалуется? Стыдно капризничать, как первокласснику на уроке труда: не хочу стежки, хочу платье! Не хочу галочки, хочу скворечник! Надо же набивать руку. Как там говорилось? Чтобы создавать произведения искусства, надо уметь это делать.

А тут еще Боб вернулся и позвал всех в гости. Как это будет? Бобсик, старый, желтый, больной, откопал на какой-то помойке Веру (Вера, – говорил Леха, – нужна нам для игры). Она лежит у него на плечах, как драная горжетка, и мурлычет от удовольствия. Боб ничего не видит, не замечает: потянул в рассеянности за хвост – ба! Вера! – стряхнул пыль, пудру, клопиный порошок, накинул, так и пошел (о чем он теперь думает? тогда, помнится, изобретал схемы, как денег наворовать). Дома, глядь – что за дрянь? ну ладно, пусть лежит. Она, кажется, и живет у него. Страшно подумать, он вернулся и снял ту же квартиру. Чуть не спросил: «Ну как, наворовал?». Это было бы жестоко – достаточно одного взгляда вокруг. Боб тоже кое-чего не спросил, хотя примеривался; и не было бы Додика, ностальгировали бы о Додике как о покойнике, за отсутствием общих тем – как он нажирался и блевал, – это благодарная тема, легкая, но живописная. Но поскольку Додик там был – более того, нажрался и блевал, будто не было всех этих лет, – других общих воспоминаний не оказалось. Да, не спросил... Неужели то, что он так и не написал ни строки, видно в его лице так же отчетливо, как нищета в квартире у Бобсика?

Только Додик остался молодцом – нажрался и приставал к Вере, до ее наружности ему было не больше дела, чем если бы он был кошкой, которой Вера вынесла на лестницу остатки консервов. За столом шумел больше всех, блевать же ушел тихо, без помпы – по тому только и догадались, как он долго сидел в ванной и под конец попросил «полотенчико»... А Леша просто не пришел.

Мальчик из офиса стоял на перекрестке как штык. Обязательный мальчик. Даже странно. Впрочем... Могу попробовать так: часы на руке у мальчика идут в другую сторону. Не стоят, не спешат, не отстают – просто идут в другую сторону. Понесет в починку, починки хватит до ближайшего угла, а там все по-старому. Поначалу не верили, смеялись – посмотрев, разводили руками. Постепенно он так привык, что, глядя на нормальные часы, с ходу не может сообразить, сколько времени. Ему надо представить их зеркальное отражение. Но справляется прекрасно. Когда ему говорят: «Давай-ка мухой! Чтоб не позже, чем через час!», неважно, в какую сторону движутся стрелки, – через полный оборот он стоит в назначенном месте. Но вот беда: этим пользуются, чтоб его кинуть. Говорят: за тобой заходили, тебя не было, это ты, наверное, по своим часам был дома в девять. И круче: как это ты берешь по двадцать, когда вчера в семь договаривались по двадцать пять? Смеются в лицо. Дошло до того, что из всех своих сожителей он единственный платит за квартиру, потому что последнее число месяца наступает у него одного (не Костя же будет за нее, за эту квартиру, платить!). Иногда всерьез задумывается, не сменить ли тайком от всех часы, представляя себе их рожи, когда в ответ на очередное кидалово сунет им под нос циферблат – такой же, как у всех. Но и страшновато: сможет ли приспособиться?

Забирая бумаги, благодарил с особой сердечностью – жалел.

И уже на последнем перегоне домой писал за рулем Лешин текст: вообрази, мне нельзя – ведь обернувшись, превращу все это в камень, в соляной столб. Я теперь хожу только по прямой: по проспектам, по шоссе, когда на даче – то по бетонке. Если б он хотел, чтоб я к нему приехал, снял бы квартиру в другом районе. Переулки иносказаний больше не для меня, причем забочусь не о себе, а о них. Глухая стена, слепое оконце, одноногое дерево, парализованные качели – я слишком долго прожил среди этого сброда городских оборотней, подвижных, как ударение в русском языке. А ну как возьму и обернусь? И каждый навеки замрет тем, чем промышляет при лунном свете? Привыкли, избаловались – там стена прошмыгнет кошкой, тут проходной двор разомкнет уста, и мусорный бак вывозить не надо, само разбредется по свету на поиски состояния. А возьму и всех заморожу! Ни пройти, ни проехать, сам же Бобсик горько пожалеет, когда пойдет позвонить на угол, – вернется дня через три, и на месте, где у него была арка, упрется в глухую стену (слепое оконце, одноногое дерево, парализованные качели). Я это чувство отлично знаю, сам там был – а у меня, между прочим, внутри оставалась любимая женщина и масса проектов, причем я уже серьезно продвинулся. И все пропало. Так что сам понимаешь. Взглядом могу вырубать леса. Вырубать леса и обкрадывать люльки – там у Бобсика не ремонт? А то, представляешь, придут с утра маляры – ни лесов, ни краски...

Оставалось признать, что Леша кругом прав. Начиная с того, что Бобсик снял старую квартиру и разыскал старую Веру (чего он хочет? что пытается повторить? даже жаль, что Леха играет в благородство – надо было прийти и все разрушить), и кончая тем, что времени жизни осталось в лучшем случае на самый прямой путь из пункта А в пункт Б, и нельзя, оторвавшись от повествования, гнаться за каждой Метафорой, польстившись на смазливое личико: «Девушка-девушка, можно я вас провожу?». А у нее дома грязь, нищета и брат – алкоголик. Ну и что? Ничего, привык, втянулся. С шурином в отличных отношениях. Забыл даже, куда шел... Руку надо набивать, руку, китайскую каратистскую мозоль – и доску пополам, но, кажется, я опять опережаю события: прежде чем пополам, она должна сошлифоваться в полированную щепку, которую можно носить в кармане; ничто не сравнится с прелестью музыкального инструмента, который можно носить в кармане, пусть в нем всего три ноты. Главное – не унывать. А девушку я подселю к Косте, к мальчику с часами, там как раз вакантное место – в окне.

А меня теперь и семейная жизнь устраивает. Раньше протекала в ежеминутном ожидании оплошности со стороны тюремщика: оброненная спичка, невостребованная ложка, щель в стене, отстающий камень – свободен! Уйдут же они куда-нибудь! Он старался сделаться маленьким и незаметным или вовремя пожаловаться, что болит голова, и когда закрывалась дверь, трепеща бросался к столу и обнаруживал, что все забыл и что у него действительно болит голова. Что он патологически не может сосредоточиться. Что единственное чувство, владеющее им, – это страх поимки, как будто он долго бежал и к их возвращению едва успевал отдышаться. Все это было давно, еще когда он зависел от блокнотов или от клавиш, как последний наркоман. Когда пристраивался писать в самых непристойных позах, в очереди или в гриппу. «Почему ты такой злой?» И что он скажет? Что она позвала его пылесосить на грани найденного слова, и он не удержался, соскользнул в бездну? По вечерам ели и пили, ворковали и ссорились, и в пылу любой ссоры и страсти выжидал только одного: пока все уснут – как в некоторых щекотливых ситуациях юности, когда интим приходилось осуществлять в помещении, полном посторонних людей. И вот, когда уже практически дождался, жена со скучающим видом, с зевком, раздирающим рот, говорила: «Ну что, ты спать сегодня собираешься?». А его трясло весь вечер, и он готов был вцепиться ей в волосы и шмякнуть башкой об стену, но так нельзя, а надо по-умному. Потому что если заявить: «Нет, я еще немножко посижу», она может вздохнуть и сказать: «Ну давай посидим», а если с вызовом: «Да не хочу я спать! Что ты ко мне пристала?» – то может взъяриться: «А завтра у тебя весь день будет голова болеть, ни бачок починить, ни за картошкой?». Слабый вообще агрессивен; сделавшись воином абсолютно неуязвимым, – бачок так бачок, – он стал благосклонно взирать на домашних.

И снова принялся за работу, пропалывая текст от игры слов (он ненавидел эту игру слов и себя в ней ненавидел, как похотливого гамадрила, играющего со своими гениталиями на глазах у детей, и ни одна зоопарковая сволочь не догадается его унять), высвобождая прямой, как стрела, путь из пункта А в пункт Б – вдруг получится? Но с досадой, как вспоминают, что записался на прием к зубному, что мальчик ушел с перекрестка, а он не проверил конверт, что гости в эту самую минуту уже бьются у двери в подъезд, не в силах разгадать код, – вспоминал, что завтра умирать и что кроме того, что получилось, уже ничего и не получится. У них все всегда получается, как из пятнышка на зародыше глаз. А если не глаз? А если не глаз! Бывают же такие случаи. Был зародыш, все вроде нормально, ну пятнышко ультразвук показал, мало ли пятнышко – глаз! А потом родился – и бац! Трисома-18. Им легко рассуждать. Сидят за столом и рассуждают, не справившись со своей задачей, даже не пытаясь, – код им подсказала жена, вот так всегда, никто не смотрит, что честно, что нечестно: открыли дверь да вошли, и, судя по теме разговора – вероятность случайного образования органической клетки – сидят уже давно, напились, наелись – равняется вероятности того, что обезьяна пятьсот раз подряд без единой ошибки перепишет Библию. Вот-вот, – поспешно стаскивая ботинки под недовольным взглядом жены (что я обещал? соль? майонез? водку?), – у меня нет шансов: во-первых, надо уметь; во-вторых, отсутствие питательной среды, я не могу размножаться прямо тут, при гостях, – и, весело подняв рюмку, принялся увлеченно талдычить про органическую клетку и жизнь неживотную, хотя прекрасно знал, что врет, и в жизни не испытывал ничего более животного, ничего более из области живота и тупой природы, которую никакими аргументами не проймешь. Рационально, если встречаться с Костей, то за водкой уже не успеть, смотрю на часы и вижу – не успеваю. Если рационально, то надо выбирать: либо каторга, импотенция, насмешки окружающих, либо сидеть тут за столом со всеми, и на первый взгляд это нежелание страдать может показаться эгоизмом, но на поверку – нехватка времени, я не могу разорваться, и умирать молодым не хочу не по капризу (мне лично все равно и даже проще), а по соображениям порядочности: я как мальчик с часами, никогда никого не подвожу, и о полном унынии можно только мечтать, оно избавляет. И, стало быть, не дождешься – природа не допускает уныния, уныние дает только разум, ползти же на свет – дело не разума, а живота, как было сказано выше, чище, раньше, еще когда утром нырнул, идиот, в туннель, а там авария – ехал бы поверху, сэкономил бы минут двадцать, успел бы за водкой, жена не смотрела бы волком.

Когда пиршество перешло в заключительную фазу и остался лишь стол, заваленный объедками, и три-четыре лица, шатающихся на распяленных локтях – неужели я когда-нибудь останусь один? – понял, что никогда не останется один, как сапожник, ставящий набойки в подвале. В подвальном окошке не переставая мелькают и шаркают ноги, я вижу в людях лишь то, в чем разбираюсь – каблуки, подметки, – и хотел бы видеть реже, но это бойкое место, они все идут и идут. Я сплю под шарканье ног, ем под шарканье ног, шью и клею под шарканье ног, и никто не смог бы упрекнуть меня в одиночестве. Дочери этого ассирийца Бори, унаследовавшие Борины богатства, решили: достаточно! хватит! – вынули его в один прекрасный день из подвала и отвезли к морю; но и у моря бедный сапожник продолжал видеть и слышать движение ног, а вы говорите – нет среды! Коллективный подряд: спешно обучив держать в руке карандаш, миллион обезьян посадили переписывать Библию, и каждый раз, когда лотерейный шар плюхается в лузу, обезьяна вздрагивает и смотрит в рукопись, не совпал ли номер, – и в этом великом множестве соседей по переписке нету среды?!

Когда – невероятно! – но все ушли ... Нет, вот этот будет спать на твоем диване, да приди ж ты в себя! возьми постель! – он послушно взял, как Лазарь, несчастный зомби, шел, прижимая к груди, рассмотрел – не постель, а шкурка тела, которую предстояло еще натянуть на ходу, как водолазный костюм, торопясь, стесняясь, не попадая ногой в штанину, но по свистку последней молнии (о боже! сколько же их здесь!) стоит навытяжку, живой и собранный, готовый к погружению, а за спиной, в тумане, выпавшем, как пот, растворяется дом ассирийца Бори. Хорошо бы получить поручение, ни к чему не обязывающее – подмести, перемыть посуду, – хотел дописать дочерей в идентичных цветастых платьях и золотых сережках, ассирийские матрешки от сорока до двух лет, но, видимо, до другого раза – тот, на диване, хотел общаться, и это еще при том, что я не успел докупить водки.

Хорошо же! Слушай! Был один политзаключенный – кажется, китаец – пианист, и вот однажды о нем вспомнили и затребовали на международный конкурс, скорее в политическую пику, чем по музыкальным каким-нибудь причинам. Пианиста приходилось предъявить, и вот, спустя годы, его вывели из камеры и повезли на конкурс. По всем расчетам он должен был ударить в грязь лицом, мордой о клавиши: столько лет лишенный инструмента, он должен был предстать перед музыкальной общественностью во всей своей красе – плохой гражданин и плохой пианист. Было б о чем хлопотать. Вся щекотливая ситуация могла еще обернуться поучительно: обратите внимание, господа, сомнение и измена разъедают не только душу, они впиваются в лучезапястный сустав и высасывают из него талант, как костный мозг. Однако китаец сел к роялю и сыграл. Оказалось, что в тюрьме он добыл доску и ежедневно упражнялся на воображаемых клавишах. Со временем эта доска должна была стесаться в полированную щепку, которую можно носить в кармане. Понимаешь ли, как здорово – всегда иметь инструмент при себе?! Теперь было безопасно обращать к гостю любые, самые патетические вопросы – пьяный додик давно заснул на диване, на моем диване, выговоренном вместо супружеского, двуспального ложа за то, что я храплю. Маленькие победы! Вот этот диван (продуктивней всего я пишу во сне) или то, что, выползши из туннеля и будучи призван к ответу, я не растеряюсь, а встану на задние лапы и станцую собачий вальс. Ты скажешь, фигня, но мне достаточно – тоже музыка.

– Ты спать сегодня собираешься?

– Я еще чуть-чуть посижу.

И ушел на кухню. Закурил сигарету. Припомнил, на чем остановился. Боб вернулся. Первым делом получил у адвоката свою записную книжку, ту самую. В свое время он тщательно выбрал электронику, наиболее чувствительную к тембру голоса, чтобы эта книжка никогда, ни при каких обстоятельствах, ни при каких совпадениях, не открылась на пароль, произнесенный не его голосом. Да и пароля, кроме него, не знал никто. Адвокат смотрел на него с ужасом и сочувствием, как на собственное порождение, но оправдывал себя тем, что он сам не мог тогда предвидеть, насколько мелкой и жалкой, не вызвавшей самого ничтожного любопытства, окажется эта история, и, следовательно, в столь радикальной высылке Боба не будет нужды. Он искренне пытался Боба разыскать и вызвать назад, но Боб выполнял договор не просто честно, а фанатично, благодаря чему разыскать его не удалось. Поэтому сейчас адвокату было не по себе. Но чем больше он вглядывался в этого худого, желчного старика с кожей, обтягивающей череп, как барабан (а Боб ничего не замечал, увлеченный книжкой), тем меньше видел в нем хрупкого, фарфорового авантюриста с античным телом мальчика, вынимающего занозу, и с горящими, глубоко посаженными глазами другого мальчика, изгрызаемого лисенком, так что, в конце концов, перестал винить себя в чем бы то ни было. Пусть порождение, но с тех пор это порождение совершенно самостоятельно передвигалось по свету, и чем бы оно ни занималось все эти годы – резало проезжающих на большой дороге или служило библиотекарем в сельской библиотеке, – ему самому теперь платить по счетам этих подвигов, к которым он, адвокат, уже не имеет ни малейшего отношения. Так что попрощался он довольно холодно – что Боб, действительно ожесточившийся в скитаниях, приписал его нежеланию расставаться с деньгами. Денег этих адвокат не увидел бы как своих ушей, даже если бы Боб пропал навсегда, – таковы были условия контракта и технические предосторожности, принятые Бобом, – но не может быть, чтобы все эти годы адвокат не надеялся на сумасшедшую, не поддающуюся никаким предосторожностям удачу.

Казалось глупым, уже столько вытерпев, сейчас же сесть на скамейку в сквере, произнести: «Ты мне веришь?» и открыть книжку. Это было неромантично, небезопасно, несподручно, но необходимо. Потому что он сразу, с вокзала, отправился к адвокату, он не ел, не пил, не задумывался о жилье, и способ решения этих проблем заключался теперь в книжке, которую он убрал во внутренний карман пиджака. Еще глупее было бы бежать куда-то и временно, на скорую руку, есть, пить, спать, искать какой-то угол, где он сможет надежно проделать то, что можно проделать и сейчас, сидя на скамейке в сквере, – и сразу же есть, пить и спать набело. Как белый человек. Он сел на скамейку, и ему стало страшней, чем много лет назад, когда он подписывал фальшивые документы, приготовленные адвокатом, но, как и тогда, он превозмог себя. «Доступ закрыт», – старомодным металлическим голосом объявила книжка. Еще бы! Конечно, доступ закрыт! Безусловно, было бы много удобней, если бы книжка открылась по первому зову, но – и тут вместо разочарования он испытал прилив гордости, как железобетонно он все тогда организовал, да, он мог по праву рассчитывать, что эта книжка так просто не выдаст чужих секретов, не польстится на первый попавшийся голос человека взволнованного, слегка простуженного, всю ночь не спавшего в поезде и... что еще? – небритого. Он провел рукой по щеке. Действительно, все это придется устранить, прежде чем книжка его узнает. Он попробовал еще пару раз, уже из какой-то бесшабашной веселости (успех был бы даже слегка оскорбителен), потом встал и направился к автомату. Как ни хотелось ему избежать – навсегда избежать – контактов со старыми знакомыми, надо было найти место, где он сможет привести себя в порядок.

Он стал впадать в уныние не раньше, чем через месяц. К этому времени он оценил всю непосильность задачи: потасканный, без копейки денег, кочующий от знакомых к знакомым, он должен заговорить голосом, которым говорил, когда был молод и счастлив. Счастлив? Ну, неважно, как это сформулировать, но во всяком случае, он был полон сил, энергии... Энергии? Ну что придираться к словам! Какая разница, понятно же, о чем идет речь.

Он останавливался у совершенно маргинальных людей, которые почти не скрывали удивления, что он обратился именно к ним. К кому ему было идти? К Леше? Он не встречался ни с кем из старой компании. Ему претила мысль, что когда он, наконец, откроет книжку, узнает номер счета и возьмет свои деньги – действительно, без дураков, большие деньги, – ему претила мысль объясняться тогда со старыми друзьями, что же, собственно, произошло. Он ни перед кем не хотел отчитываться, особенно перед Лешей. Этим – чужим, посторонним людям – он мог ничего не объяснять, он мог сунуть им что-нибудь в зубы за постой, проявив небрежную щедрость, и навсегда забыть о том, как звонил им в дверь, жалкий, вонючий, охреневший от уличных шашлыков. А между тем он все отчетливее понимал, что встреча с друзьями неизбежна. Кто знает, насколько старое окружение способствует восстановлению юного голоса, но, во всяком случае, этой возможностью не следует пренебрегать.

В последнее время ему вообще стало казаться, что он должен сесть и методично, минута за минутой, вспомнить день, когда его внесло в квартиру на волне счастливого возбуждения. Он нес домой только что купленную электронную книжку, чтобы записать свой голос, магический сим-сим, и почти не верил, что завтра – уже завтра! – он принесет эту книжку к адвокату, и там какой-то человек, десятое лицо от третьих лиц, вдунет в нее жизнь, сообщит драгоценную память. Правда, по условиям договора книжку надо будет тут же закрыть и – временно – оставить на хранение в адвокатской конторе, а самому – тоже временно – лечь на дно; но в том-то и дело, что тогда он ни во что это почти не верил и был свободен и счастлив (тогда – точно счастлив) сознанием, что, наконец, сделал что-то реальное; что он никогда еще не подходил так близко; что, конечно, завтра (уже завтра) все это окажется полной фигней, в лучшем случае – розыгрышем, в худшем – подставой, и из всего из этого надо будет еще выпутываться, разгребая неприятности, но ко всему этому он был готов: ничего страшного! зато он действует! он полон сил и энергии, не выгорит здесь – выгорит где-нибудь еще!

Надо было подробно вспомнить тот день – как минимум, для того, чтобы исключить фоновые шумы. Может быть, он записывал голос на кухне – льется вода из крана, шипит масло на сковородке, и, крадучись, со спины подходит Вера и говорит... Стоп! Веру сюда, Веру! Вдруг она действительно что-нибудь сказала, и голос ее, на заднем плане, нечаянно сделался неотъемлемой частью кода?!

К тому времени, как он решился добыть Веру, он вообще отрезвился и понял, что нахрапом этого дела не возьмешь. Иногда его посещали губительные мысли о том, что он напрасно прожил столько лет с уверенностью в завтрашнем дне – нет, книжка-то, конечно, рано или поздно откроется, куда она денется, и в этом смысле завтрашний день ему обеспечен, но если б он не жил так временно и так небрежно, ничего не создавая, он давно бы уже достиг цели. Когда строишь, надо строить на века, запоздало понимал он. Не из трусости и расчета, что, возможно, здесь и придется умереть, не для страховки – а вдруг ничего другого мне не дано? – нет, это низменные соображения и с ними далеко не уедешь. Строить надо на века, потому что, строя, строишь прежде всего самого себя, а он себя запустил и зиял теперь выбитыми окнами и ободранными боками, хоть возвращайся обратно в Сословецк, нанимайся назад на работу и колдуй над книжкой по ночам, не засиживаясь допоздна, чтобы не проспать: уволят.

С помощью одного из знакомых он нашел работу, препаршивейшую, но с вариантами (которыми раньше пренебрег бы, но теперь хватался за всякую попытку искусственно взбодрить и отвлечь себя, называя это «строительством»), и наудачу отправился в ту старую квартиру, где когда-то жил – искушала неопределенная идея следственного эксперимента по месту записи голоса. Все та же старушка, ничуть не изменившаяся, жила там и с радостью, доходящей почти до слез, согласилась немедленно съехать к племяннице в пригород и сдать ему опять эту квартиру, и когда он рассмотрел квартиру получше, то понял ее радость и недоверие и слезы. Но ему это, конечно, было все равно; он не удержался и тут же, почти при хозяйке, испробовал разные места кухни с их непередаваемой коммунальной акустикой. В каждом из этих мест – у окна, у плиты, на пороге – машинка равнодушно изрекала «Доступ закрыт», но это ничего не доказывало. Он убрал книжку и окончательно сговорился с хозяйкой.

Вычистить квартиру он не смог – самое забавное, что пытался, все в тех же настроениях домостроительства. Складывалось впечатление, что все эти годы тут держали лошадей, естественные отходы со временем превращались в окаменевшие напластования, и все углы в квартире заросли так, что комнаты казались круглыми. Напластований этих он не мог ни выскрести, ни отбить, ни растворить моющими средствами. Он не смог отмыть ни раковину, ни ванну – правда, купил сиденье на унитаз. И вообще, постепенно устроился. По ночам он сидел за столом, под лампой, в свитере или майке, пил крепкий чай, в точности соответствуя и месту, и тому времени, в которое желал возвратиться голосом, и рассматривал старые фотографии. Еще он читал старые дневники. И вот тут его жертвенная готовность к терпению, самообладанию и строительству начинала сбоить. В дневниках он так раздражал себя, что иногда подскакивал к рассохшемуся зеркальному шкафу и начинал сам себе вырывать волосы (почему-то для этого ему требовалось зеркало).

Поначалу, когда он вспомнил о дневниках (это было еще когда он жил у одного из знакомых), он возликовал так неудержимо, что наговорил за ужином кучу дерзостей – в мыслях он уже стоял одной ногой в новой жизни, – и его оттуда практически выставили. Записи он вел с необыкновенной педантичностью, не пропуская почти ни дня, но что это были за записи! Вот что он записал ни много ни мало в исторический день приобретения электронной книжки: «Неизбежно, как восход солнца, хотя они потешаются, что и восхода солнца лучше все-таки ждать не на Северном полюсе. А почему? Почему? В ком сомневаются – в солнце? Или в себе?». Конечно, юношу отчасти извинял возраст, самой природой отведенный для претенциозной банальности, но распускать на бумаге сопли в такой ответственный момент!

Из дневников было невозможно установить, на что он жил, на что смотрел из окна, – только мерно, как море, дышал гормональный фон, и бились о берег однообразные, рокочущие переживания типового молодого человека, и лежал песок, как бланк, не заполненный никакой информацией. Он сам чуть не начал вести дневник в назидание этому молодому человеку, и он вел бы его очень хорошо, не замахиваясь ни на какие северные полюса, где ни разу не был, а лучше подробно описав квартиру, в которой живет, не обойдя вниманием ни одну трещину на потолке, ни один хвост провода, свисающий на месте люстры. Отмечая, что когда подметаешь пол, от него отламываются щепки, он теперь не сказал бы «размером с байдарку», он проставил бы: 45 сантиметров длиной и 10–15 шириной. Не написал бы, что такие комнаты, в сущности, очень гуманны, так как приучают стариков к мысли о загробной жизни, а указал бы только, что в этих комнатах площадь потолка намного превышает площадь пола. Так то, что он считал несущественным задником, оказалось единственно важной деталью пьесы, а там зиял лишь нерасписанный картон, и только на переднем плане изгалялась сейчас уже никого не интересующая истеричная прима.

В дневнике важность Веры определялась умолчанием. И вот, почувствовав, что из квартиры выбран максимум информации, он решил, что пора подключать Веру. Он принес ей охапку сирени, чуть не свалив к ногам, как дрова, чтобы, освободив руки и совесть (Боб полагал, что сбежал, не объяснившись), сразу перейти к делу. Разговор не клеился. Он говорил: «А помнишь...», а Вера смотрела на него как на идиота и спрашивала, чем он занимается, где побывал, в какой связи приехал. Он понял, что напластования памяти в ней окаменели, как углы у него в доме, и это предприятие окажется таким же затяжным, как и все остальное. Но он не сдавался. Помнить о нем столько, сколько помнила Вера, не мог никто. Он догадывался, что когда-то очень ее любил. Думал ли он вернуться и составить Верино счастье? Наверное. На всякий случай, он извинился – мало ли как они расстались, но Вера и на это не обратила внимания.

Он приходил снова и снова, он поджидал ее у школы, где Вера преподавала черчение, и встречал с других многочисленных работ. «Волка ноги кормят, – говорила Вера и вела какую-то студию, делала мозаику в клубе. – К сожалению, мне не дали развернуться. Как ты понимаешь, я хотела вселенский оргазм, а получилось, как в рабочей столовой, – снопы и комбайны». Он видел эту мозаику – ни снопов, ни комбайнов, ни других опознаваемых предметов в ней не было, но что-то убогое и буквальное, действительно, сквозило. Вера не велась на воспоминания: его букетам она явно предпочитала посидеть в ресторане, и домой она хотела ехать на такси, вместо того чтобы бродить по бульварам и переулкам. Он заманил ее и в квартиру, и Вера хохотала до упаду: несмотря на всю затрапезность его одежды, на постоянное уклонение от походов в ресторан, Вера упорно продолжала считать его эксцентричным богачом, вернувшимся из заточения графом Монте-Кристо; она ходила по квартире, весело крича: «Бобсик! Вот эти стены надо снести, здесь пропадает пространство! Если б я здесь жила, я устроила бы студию... А нельзя докупить и верхний этаж?».

И все-таки, несмотря на двумерность нынешней Веры, что-то в ней начинало подаваться, приоткрываться, и иногда, бросив чай, она смотрела на него, распустив губы, и, избавляясь от наваждения, как от мухи, махала рукой: «Как странно! Ты все тот же старый романтик!»; еще же скорее – просто старая, одинокая баба, которой некуда больше податься, и они продолжали дружить, Вера иногда оставалась ночевать, хотя тут приходилось уламывать, как ни одну женщину в своей жизни он не уламывал никогда: ночевать у него она ненавидела, утверждая, что потом целый день не может избавиться от запаха подвала, но охотно забегала по дороге из студии, удивляясь, что ремонт никуда не движется. Так она и вселилась, чтоб не бегать туда-сюда за вещами, не дразнить гусей поздними вылазками, но в постель они легли много позже – Вера боялась контактов с собственным, давно позабытым телом еще больше, чем боялась Боба.

В серых предрассветных сумерках он проснулся, подбежал к окну и нетерпеливо крикнул в книжку: «Ты мне веришь?». «Я тебе верю, – сонно отозвалась она с постели. – Зачем ты вскочил?» «Доступ закрыт», – механически проговорила книжка, и он застыл у окна, как громом пораженный. Еще ни одна отвергнутая книжкой попытка не вызвала у него такого разочарования. Господи, какие надежды возлагал он на эту ночь! Только задним числом, глядя на томную, пряную массу Веры, раскинувшуюся в его постели и вызывающую одно желание – сделаться гомосексуалистом, – он понял, что, совершенно противоположное по направлению, его чувство к Вере по размерам ставки было сродни настоящей любви. У Веры не хватало одной груди.

Он подавил искушение немедленно ее выгнать. Что ж, строительства требовало и это. После той ночи Вера вздумала относиться к нему по-матерински: она кормила его, следила за его гардеробом, напоминала о домашних делах. Казалось, она совершенно забыла и о ремонте, и о том, за кого приняла его сгоряча, смирилась с его нищенскими привычками, скребла и мыла квартиру и всеми средствами и способами избегала секса, как инцеста. Однако он был непреклонен – два раза в неделю, иначе нелепое сожительство теряло смысл.

Они пригласили к себе старых друзей. Все напрасно. Вера боролась с квартирой, перевезла от себя часть мебели, он юлил и шел на компромиссы – кое-что разрешал, чтобы в нужный момент воспротивиться двуспальной кровати, его угнетало нашествие мягкой мебели, непоправимо разрушавшей оригинальную акустику. Она грустно качала головой, все чаще втягивая его в старческие разговоры о том, что с возрастом следует менять образ жизни: что молодому хорошо, то нам с тобой ... нехорошо, надо уметь меняться, нельзя же всю жизнь жить с вывернутой шеей, почему мы никогда не сходим в театр, почему не купим видео, как все люди...

– Но у нас же тогда не было видео, и ничего, как-то жили, – упрямо говорил он, а она вздыхала и начинала по новой: что тогда – это тогда, а теперь – это теперь, что она никогда так не ощущала своего одиночества, как живя с ним.

И в один прекрасный день она все-таки притащила не видео, так телевизор, распорядившись внесшим мужикам поставить в своей комнате, и вернувшись с работы, он устроил скандал – даже под угрозой разрыва он не мог допустить телевизор, между квартирами с телевизором и квартирами без телевизора пролегает не звуковая – экзистенциальная – пропасть. Он визжал и брызгал слюной, топал ногами, она жалко оправдывалась: «Но я же в своей комнате! Ты что же, считаешь, что у меня здесь нет ничего своего?». Он так пыхтел и топал ногами, что ей показалось, что сейчас у него будет инфаркт, и она испуганно добавила: «Я не буду тебе мешать. Я буду тихонько-тихонько смотреть у себя в комнате». Это завело его еще больше, и размахивая пальцем у нее перед носом, он принялся читать оскорбительные нотации, что заботится о ее благе не меньше, чем о своем, не постеснявшись указать, что она прокакала все возможности как скульптор, и все почему? – потому же. Потому что вместо труда и медитации... труда и медитации... «Я не подписывалась жить в монастыре, – прошептала она, – и никто не давал тебе права судить. Я ухожу». Остаток вечера он проплакал на оставшейся груди, она никуда не ушла и телевизор был вынесен.

Но с тех пор что-то изменилось. Услышав знакомое слово «тогда», она не бросалась больше с умилительной детской наивностью доказывать, что у природы нет плохой погоды, и у них еще чуть ли не полжизни впереди, – она смотрела на него вполоборота, молча и нехорошо осклабившись. Что-то варилось у нее в голове. Бог с ней, он сократился до одного раза в неделю и даже реже, тут уже не до жиру, а только б ноги унести.

Однажды Вера вошла в его комнату, и напомнив ему, что он обещал прибить на двери в туалет щеколду, с присущим ей теперь сарказмом отметила, что хорошо хоть квартира не коммунальная, как бывало.

– А вот я как раз думаю, – произнес он, на ходу подхватывая идею, – что нам надо кого-нибудь подселить.

Тут она просто повалилась на постель и завыла – в целом беззвучно, но с отдельными прорывающимися нотами.

– Потому что тогда кроме нас в квартире жили еще и другие люди, – уточнил он свою мысль.

– Что ты знаешь о других людях?! – зло сказала она с постели (в голосе не осталось ни слезинки). – Где вы все были, когда Додик куролесил в белой горячке? А? Я тебя спрашиваю! Я одна осталась с невменяемым Додиком на руках, я да еще та девка, не помню, как ее звали... Она везла его в диспансер, а он топал на нее ногами и кричал: «Сатана, изыди» ... Хватит. Я ухожу.

Он не обратил внимания. Подобные сцены стали нередки и не новы. А вот именно, не позвать ли Додика? Все-таки лучше, чем совсем посторонний человек. Обдумав все, он пришел к выводу, что с Додиком легче всего сговориться, именно потому, что Додик – алкаш. Только спустя некоторое время он заметил, что она выложила на кровати лифчики (она постоянно носилась с лифчиками, покупая все новые и новые – по понятным причинам, ни один из них ее не устраивал) и рылась в книгах, нахально изымая из полки свои.

– В чем дело? – строго спросил он.

– Я не могу так жить, – сказала она и села на кровать. – С тех пор как ты снова появился в моей жизни, она превратилась в дурной сон. Мне не нужна такая любовь.

Какая любовь? – недоуменно подумал он. – Ну конечно, теперь, когда все устраивается, и Додик считай что переехал (а там пойдет и пойдет), именно сейчас эта стерва должна начать мутить воду.

– Вернешься к маме? – насмешливо сказал он и сейчас же понял, что сказал что-то не то.

Он автоматически, не думая, произнес фразу, которую всегда произносил Леша, когда между Бобом и Верой что-то не ладилось и она угрожала уйти. Эффект был всегда потрясающий. Вера плакала до икоты, заламывала руки, слабым голосом говорила: «Оставь меня», распечатывала таблетки, пила воду из стакана, сидя у окна, безучастно смотрела во двор – и оставалась. Вместо ожидаемой реакции, бурных слез и заламыванья рук она очень тихо повернула к нему голову, а тело осталось сидеть на кровати в той же позе, как каменное.

– Маму похоронили год назад. Разве ты этого не заметил?

Что-то подсказывало ему, что на этот раз она действительно уйдет. И он решился. Почему бы хоть раз не поговорить с ней, как со взрослым человеком, тем более у нее умерла мама, – на какие бὸльшие поводы для взросления может рассчитывать обыкновенный человек?

– Прости, Вера, – сказал он. – Нам надо поговорить.

Вера долго сидела молча.

– Но почему же ты не узнаешь у адвоката? Неужели не скажет? Ведь он стольким тебе обязан! – было первое, что она закричала, придя в себя.

– Адвокат не знает ни номера счета, ни кодового слова. Пойми, узнав, какой это пройдоха, я не мог ему доверять, – устало объяснил он и горько усмехнулся, мысленно подставив в ее фразу цифру на место невыразительного «стольким». – А вдруг он решил бы проделать со мной то же самое? Я не доехал бы и до первой станции.

– Но тот, кто открыл для тебя этот счет...

– Не знал ни меня, ни его. Я все продумал и все учел.

– Как же ты внес этот номер в записную книжку, если ты его не знаешь?

У него возникло ощущение, что он завел в доме попугая, который не способен сконструировать ни одной собственной фразы, а может только повторять то, что когда-то от него же и слышал. Ему захотелось ударить ее по голове – видали вы попугая, которому вы обязаны отвечать на свои же, заученные им, вопросы? Я НЕ ЗНАЮ ЭТОГО НОМЕРА. По нашей договоренности, номера не должны были знать ни он, ни я, это было единственное возможное решение, при котором другой мог чувствовать себя спокойно. А она причитала: