Страницы Миллбурнского клуба, 5

* * *

Я перевернул последнюю страницу материалов Бланш, и озноб пробежал по моей спине, как тогда в лаборатории, когда Сол сказал о разговоре Берлекемпа с Богом. Я сопоставлял прочитанное с тем, что уже знал и видел, и вдруг... невероятная, дикая догадка осенила меня. Воистину на меня снизошло озарение... Пришла идея, достаточно сумасшедшая, чтобы претендовать на кардинальный поворот всего дела, идея, мгновенно нанизавшая на общую нить и связавшая воедино весь этот конгломерат разрозненных и неправдоподобных фактов, фантазий, феерий и фикций: фантастический НЛО над австралийской пустыней, загадочные янтарные бусинки, специальная экспедиция за ними, открытие Берлекемпом молекулярного механизма памяти, изнурительная работа по расшифровке клеточного кода, сотня желтых томов под красным шифром АВ с тайной янтарных бусинок, намеки Берлекемпа на прорыв в проблеме связи с иными мирами, его нервное напряжение в предчувствии большого открытия, бессонные, почти безумные ночи с томами АВ у терминала ЭВМ, странные то ли юродства, то ли откровения на тему контакта с Богом, трагический финал с написанным словно в саркастической конвульсии предсмертным письмом...

Неужели, неужели?! Я не смел поверить, что нашел решение, подлинный ключ к правде, дающий твердый стержень всему расследованию. В моем сыщицком ремесле очень важно нащупать этот стержень всего дела; без него – сплошное шатание и неопределенность типа броуновского движения, с ним – энергичный поиск, вектор которого направлен к ясной цели. Без стержня – унылое неверие в себя, с ним – радостное ощущение скорой победы.

Я бросился в работу и через час уже гнал свой любимый Шевролет-Каприз к дому Берлекемпа с драгоценным грузом на переднем сиденье – мисс Стаурсон сидела рядом со мной. Бланш была ошеломлена моим напором и только испуганно вскрикивала на поворотах, которые я проходил со скоростью под сто миль в час. Ей передались моя новая энергетика и радостное ощущение ясности бытия. Воспользовавшись этим, я завел с нею несколько фривольный разговор с некоторым, однако, серьезным подтекстом:

– Не томите меня, Бланш, раскройте секрет – Рэй ухаживал за вами?

– Вы думаете, что настоящий мужчина может устоять передо мной? – приняла она мою игру.

– Я так, конечно, не думаю, но поставим вопрос иначе – добился ли Рэй успеха?

– Не было случая, чтобы Рэй не добивался того, чего желал... Впрочем, это все было давно, в мои аспирантские годы, поэтому расслабьтесь, Клайд, – мою печальную любовную историю к делу подшить не удастся...

– Да, нерадостная история... Я знаю, Бланш, что Сол Гусман холост и одиноко живет в доме с престарелой матерью. Почему вы не выходите за него замуж?

– Я думала, что сыщики более проницательны ... Сол, сколько я его знаю, влюблен только в одну женщину – Алису Берлекемп. Неужели это не понятно?

– Тогда, может быть, вы выйдете замуж за меня?

– Однако, Клайд, вы – коварный соблазнитель...

Машину слегка занесло на последнем повороте, мы приближались к усадьбе Берлекемпа, и я сменил тему:

– Бланш, у нас сейчас, к сожалению, очень мало времени... Объясните мне, почему именно Берлекемп заинтересовался янтарными бусинками?

– Потому что он первым понял, что они живые.

– Как живые?

– Под оболочкой, которая придавала бусинкам сходство с янтарем, находился клубок живых клеток.

– Что значит «клубок»?

– Представьте себе крошечный плотный клубок очень тонкой нити, состоящей из цепочки взаимосвязанных клеток, – это и будет ядро янтарной бусинки.

– Вы научились разматывать этот клубок?

– Да, Рэй научил нас этому.

– Почему он считал возможным записать содержание этих клубков с помощью кода?

– Он увидел повторяющиеся молекулярные комбинации в последовательности клеток и предположил, что это какая-то информация, записанная определенным кодом.

– Вы хотите сказать – «неземная информация»?

– Не знаю... Во всяком случае, в ней не было ничего земного.

– Но ведь бусинки были земного происхождения?

– Из материалов, похожих на земные.

– Бланш, не увиливайте от моего вопроса.

– Человек, я думаю, не мог их сделать ... никто, кроме Рэя.

– Всего было 142 бусинки?

– Да.

– Где они сейчас?

– К сожалению, доступный нам метод расшифровки кодов приводит к необратимому разрушению бусинок.

– Следовательно, янтарные бусинки остались лишь в виде переводов в желтых томах на полках вашей лаборатории? Почему тома начинаются с 41-го номера?

– Первые 40 бусинок мы разрушили, еще не научившись их расшифровывать.

– Какие тома профессор брал для работы домой?

– Том АВ-114 всегда находился у него дома, а АВ-115 он взял за два дня до...

– Чем отличались эти тома от остальных?

– АВ-115, кажется, ничем не отличался, он был составлен компьютером по нашей стандартной методике, но АВ-114 Рэй составлял сам, вручную.

– Почему?

– Я не смогла ввести данные 114-й бусинки в компьютер, там были совсем необычные молекулярно-клеточные сочетания – они были похожи на рисунки и не декодировались по нашей стандартной методике.

– И тогда Берлекемп начал разгадывать эти рисунки сам. Он преуспел в этом?

– Вероятно да, если появился том АВ-114.

– И что же там обнаружил Рэй?

– Он сказал, что расскажет об этом, когда закончит исследование и убедится в правильности своей гипотезы.

Мы подъехали к воротам усадьбы Берлекемпов. Выходя из машины, Бланш спросила:

– Почему вы интересуетесь АВ-114 и АВ-115?

– Потому что они убили профессора Берлекемпа.

– Каким образом?

– Это мы с вами сейчас идем выяснять...

* * *

Миссис Берлекемп встретила нас в холле и проводила в кабинет мужа. Она смирилась с моим неожиданным набегом, ибо я уверил ее по телефону в своей готовности поставить точку в этом деле, да и звучал я убедительнее, чем прежде. Ей, как мне показалось, не понравилось появление в доме Бланш Стаурсон, но я придал этому визиту весьма деловую окраску, и все уладилось без осложнений. Алиса разрешила нам порыться в бумагах профессора и ушла.

Озираясь и сгорая от нетерпения, я высматривал желтый том АВ-114, в котором, по моей версии, был ключ к разгадке трагедии, но его нигде не было видно. Мы с Бланш перерыли все столы и шкафы, мы искали черновики или части этого тома, но ничего не нашли. АВ-115 по-прежнему лежал на подставке компьютерного терминала, но АВ-114 нигде не было. Отчаявшись, я попросил Алису вернуться в кабинет и помочь в наших поисках, но она сразу же рассеяла наши надежды – указывая на камин, Алиса сказала: «Я думаю, то, что вы ищете, находится там. Рэй сжег что-то в ту ночь...» Это было похоже на истину – испепеленные бумажные лоскутья покрывали поддон камина. Я был в отчаянии... «Миссис Берлекемп и мисс Стаурсон, – обратился я к моим невольным помощницам почти торжественно, – в желтом томе с красным шифром АВ-114 скрывался ключ к разгадке тайны смерти Рэя Берлекемпа, ключ к загадке янтарных бусинок и, опасаюсь, еще одной тайны, которую нам никогда не удастся узнать, потому что этот ключ безвозвратно утерян».

Я не мог скрыть разочарования, но мне показалось, что обе женщины рады моей неудаче – они по-женски интуитивно опасались последствий раскрытия истины.

Мне не спалось в ту ночь. В моей совершенно безумной, но вполне аргументированной гипотезе недоставало одного звена, и этим звеном был исчезнувший том АВ-114. Почему Берлекемп выделил его из всех томов? Что он в нем обнаружил? Я мучительно искал какую-то подсказку – может быть, Сол Гусман даст мне ее. Решив завтра же встретиться с ним, я начал было засыпать, но в это время раздался телефонный звонок, заставивший меня вскочить с постели и, едва сполоснув глаза, выбежать из гостиницы, сесть за руль и помчаться в темноту, направляя события этой ночи по банальному детективному руслу.

Поднявший меня звонок был от моего агента, дежурившего в эту ночь у дома Берлекемпа. Он кратко сообщил, что около двух часов ночи к дому подъехала машина, из нее вышел высокий мужчина в джинсах, темной куртке и глубокой кепке, со складной лестницей в руках. Воспользовавшись лестницей, он бесшумно проник в дом прямо через окно второго этажа... Около трех ночи я уже был на месте, отпустил своего агента, поставил автомобиль фарами в сторону машины незнакомца, который, я был уверен, таковым не окажется, выключил свет и стал ждать...

* * *

Вокруг была темнота и тишина, на безоблачном небе ясно выделялись знакомые созвездия и светился Млечный путь – красота и гармония Вселенной окружали меня. Бесконечная и непостижимая звездная бездна вокруг нас и столь же непостижимая совесть внутри нас – каким образом это все связано в едином замысле Создателя? Лихорадочное возбуждение этого дня и этой ночи обострили все мои чувства. Эта загадочная история с профессором Берлекемпом сейчас представлялась мне звеном, связующим нас, ничтожных мыслящих созданий природы, с огромным и всемогущим звездным миром. Мне теперь казалось, что путь звездных лучей прошел через кабинет Рэймонда Берлекемпа, через его непосильно нагруженный мозг, не выдержавший этого напряжения, и замкнулся на мне – случайном свидетеле, который пытается понять ему недоступное...

Прошло около часа, прежде чем мои философские размышления были прерваны звуком тихих шагов и появлением темной фигуры. Когда она приблизилась к стоявшему в нескольких десятках шагов от меня автомобилю, я включил яркий свет фар. Человек резко развернулся и от неожиданности пошатнулся...

– Доброе утро, мистер Гусман, – по-дружески приветствовал я Сола, выйдя из автомобиля. – Какая прекрасная погода, не правда ли? Не разрешите ли вы мне участвовать в вашей прелестной прогулке. Например, я бы мог помочь вам держать складную лестницу.

– Идите к черту! – ответил Сол и повернулся ко мне спиной, явно намереваясь сесть за руль.

Это меня ни в коей мере не устраивало, мне нужно было разозлить его так, чтобы вызвать на откровенность, хотя бы и грубую. Я подошел к Солу почти вплотную и быстро заговорил:

– Прежде чем вы уедете, я бы хотел поделиться с вами одной банальной и пошлой историей. Любимый ученик одного известного профессора соблазняет его любимую жену. Профессор случайно узнает об этом и кончает жизнь самоубийством. Вдова убита горем и никого не принимает, не делая исключения даже для любимого ученика своего обожаемого мужа. Тем не менее, по ночам она все же позволяет ему тайно посещать себя через окно второго этажа. Любимый же ученик покойного с удовольствием это проделывает, не пренебрегая возможностью закрепить за собой очарованную им даму вместе с доставшимся ей имуществом покойного. Случаются же в наше время романтические истории, не правда ли, Сол?

В предрассветных сумерках было видно, как передернулось лицо Сола – кажется, я достиг своей цели. Он буркнул: «Цыплячьи мозги!», резко откинулся и ударил меня кулаком в скулу. «Переборщил!» – подумал я, сначала падая, а затем быстро вставая, чтобы задержать доктора. Он, впрочем, не собирался бежать и по-рыцарски ждал моего ответа. Я без особого энтузиазма ударил его, и мы сцепились... Против профессионала Сол, конечно, не мог устоять, и вскоре мне удалось прижать его лопатками к земле.

– Отпустите, идиот, вы задушите меня, – прохрипел Сол.

– Не раньше, чем вы, показавший себя полным кретином, расскажете, что искали в кабинете профессора.

– Вы все равно ничего не поймете.

– Тогда я сам расскажу – вы искали отчет АВ-114.

Доктор вдруг с неожиданной силой отбросил меня, и через мгновение я оказался прижатым к земле.

– Отчет у вас... вы украли его! – вскричал Сол, с какой-то звериной силой пытаясь схватить меня за горло.

– Да... у меня, отпустите... – прохрипел я, вынужденный прибегнуть к обману.

– Не раньше, чем вы пообещаете немедленно вернуть его...

– Хорошо, – согласился я.

Слегка оправившись и отряхнув одежду, мы уселись на каменный парапет подъездной дороги и молча закурили. Драка как будто сблизила нас. Я был рад подтверждению своей догадки о ключевой роли АВ-114 в деле, а Сол, оценив это и поняв, что я не такой уж дурак, как ему представлялось прежде, начал проявлять ко мне определенный интерес. Мне легко удалось уговорить его немедленно поехать ко мне в гостиницу, где якобы находится том АВ-114. В обмен он обещал рассказать все известное об этом томе. Так и случилось, что два малознакомых человека оказались очень нужными друг другу и поэтому через полтора часа, сняв грязную и изодранную одежду, промыв и кое-как подлечив ссадины и синяки, полученные ими друг от друга, при свете неяркого утра сидели в моих халатах у низкого столика и снимали нервное напряжение с помощью французского коньяка. Сол выполнил свое обещание и рассказал об истории книги с шифром АВ-114...

* * *

Сол подтвердил, что объект АВ-114 отличался от всех остальных янтарных бусинок:

– Рэй специально искал АВ-114. Он считал, что для расшифровки информации, записанной в бусинках, нужна какая-то зацепка, какая-то аномалия в кодовом строении клеточного клубка. Когда Бланш сказала о невозможности использования стандартной методики для расшифровки АВ-114, Рэй буквально расцвел и после этого работал только с этим образцом. На расшифровку АВ-114 у него ушло полгода.

– Что профессор хотел найти там?

– Он хотел... как вам сказать... он хотел прочитать, что там записано.

– Кем записано?

– Клайд, – впервые обратился ко мне по имени Сол, – вы помните сообщения о внеземном происхождении бусинок?

– Да, я читал какие-то домыслы на эту тему.

– Так вот, Клайд, это, по-видимому, не домыслы... Мы с Рэймондом доказали, что на Земле такие образования не могли появиться ни в естественных, ни в искусственных условиях. Вы понимаете, Клайд, что это значит?

– Это значит, что бусинки попали на Землю из Космоса.

– Нет, Клайд, это значит несравненно больше, но у нас с вами не хватает фантазии и размаха мысли, чтобы понять это «больше», а у Рэя всего этого было в избытке, и он первым понял: в бусинках – послание нам оттуда, – Сол указал наверх, – от тех, кто считает нас способными понять их... Покажите, Клайд, АВ-114, там должен быть ключ от двери в иной мир...

– Сол, скажите еще только одно... Почему вы с Берлекемпом скрывали от всех подлинную суть ваших работ?

– Почему? – лицо доктора Гусмана стало злым, он был взволнован и говорил словно с одышкой. – Потому что все только симулируют интерес к иному миру, а на самом деле... боятся этого «иного мира», боятся за свое спокойствие и незыблемость своих представлений о жизни и ее ценностях... Боятся, что там... у них... все устроено иначе, и может быть, не дай Бог, лучше, чем у нас. Наш президент – тоже мещанин в науке. Если бы он узнал, что Берлекемп готовится открыть дверь в другой мир, он помешал бы его работе... Он и сейчас боится правды о смерти Рэя, он нанял вас, чтобы скрыть правду... Впрочем, хватит разговоров, верните мне АВ-114...

– Сол, – я пытался смягчить удар, – простите меня за обман... за вынужденный обман: у меня нет АВ-114, Берлекемп сжег его в ночь самоубийства.

Сол вскрикнул, вскочил на ноги, как-то неестественно, захлебываясь, засмеялся, а потом тяжело опустился в кресло и обреченно затих. Мы долго молча сидели, переживая каждый по-своему случившееся.

– Я хочу сказать вам, Сол, про ту дверь, – прервал молчание я, – про дверь в другой мир. Я думаю, Берлекемп открыл ее той ночью...

– Вероятно, открыл, – согласился он, – но теперь она захлопнулась навсегда, для нас с вами реально навсегда захлопнулась.

– Может быть, это хорошо, что мы не можем туда заглянуть?

– Почему, Клайд?

– Потому что Рэй туда заглянул ... и умер, – сказал я и вытащил свою догадку. – Мне кажется, Сол, что Рэй не увидел за приоткрытой им дверью иного мира, он увидел совсем другое...

– Что же, по-вашему, он увидел?

– Я думаю, он увидел за дверью зеркало!

– Теперь я перестаю вас понимать, Клайд.

– Я думаю, он увидел за дверью ужасное зеркало, в котором отражались все мы, но это отражение было каким-то необычным, может быть чудовищным, таким, что его не способна выдержать психика человека. Это отражение как-то по-новому, возможно мрачно и оскорбительно, представило профессору истинное положение людей...

– Откуда вы это все взяли, Клайд?

– Я просто внимательно перечитал предсмертное письмо Рэя. Из него следует, что он действительно открыл, как вы говорите, дверь в иной мир, но не захотел рассказать, что там увидел, а, напротив, сжег ключ от той двери, а потом еще убил себя – единственного свидетеля...

– Я не уверен, что вы правы, – прервал меня Сол. – Думаю, Рэй столкнулся с чем-то, что он счел божественным, он упоминает в письме богов ...

– Это верно, но всесильные боги не показали ему себя, они показали ему нас...

Мы опять долго молчали, привыкая к реальности сделанных догадок. Первым заговорил Сол:

– Теперь, когда вы поделились со мной своими догадками, я тоже хотел бы быть с вами совершенно откровенным. Дело вот в чем – я точно знаю, что было в АВ-114. Однажды – это было за несколько месяцев до трагедии – Рэй сказал мне, что АВ-114 есть Розеттский камень. Вы знаете что-нибудь о Розеттском камне?

– Помню смутно, – признался я.

– Ученые длительное время не могли расшифровать древнеегипетские надписи, сделанные иероглифами. Однако в 1799 году близ городка Розетта в Египте солдаты армии Наполеона случайно откопали каменную плиту, на которой один и тот же текст был воспроизведен египетскими иероглифами и алфавитным письмом на греческом языке. С помощью этих надписей французский филолог Шампильон расшифровал египетские иероглифы. Теперь вы понимаете, чем была бусинка АВ-114?

– Она была словарем для перевода с внеземного на земной язык! – воскликнул я.

– Да, вы ухватили главное: в ней нашим понятиям и словам, воспроизведенным в виде клеточных рисунков, соответствовали кодовые комбинации, отражающие аналогичные понятия оттуда...

Вот оно, последнее звено всей моей конструкции, – с восторгом подумал я. – Теперь полностью ясен смысл утверждений Берлекемпа о том, что он умеет говорить с Богом.

День уже наступил, когда Сол Гусман собрался уходить. «Рад был познакомиться с вами поближе», – искренне сказал я, поглаживая разбитую скулу. «Взаимно», – ответил он, прикрывая ладонью синяк под глазом. Уже на пороге Сол обернулся и заключил: «Вы знаете, Клайд, может быть, это хорошо, что нам не дано заглянуть туда, куда проник Рэй, – жить надо легче! Впрочем, с нами ничего бы не случилось – у нас с вами не такая высокая организация души, как у Рэя, мы с вами толстокожие». Я промолчал...

* * *

Оставшись наконец один, я тут же подумал про Сола Гусмана: «Он отнюдь не “толстокожий”, и его ни в коем случае нельзя допускать к информации, которая убила Берлекемпа, – будет тот же результат!»

Я чувствовал страшную усталость – шли вторые сутки непрерывной работы, – но не мог заснуть. Мне непременно следует найти дверь, в которую заглянул Берлекемп, мне непременно следует выдержать все, что бы ни обнаружилось там. Я должен немедленно найти и прочитать материалы Берлекемпа, то, что перевел ему компьютер со страниц АВ-115 со словарем из АВ-114. Эта задача не является безнадежной, есть идея, как ее решить, но идея лежит на поверхности, и Сол Гусман, отоспавшись, сам дойдет до нее и сделает все сам раньше меня – такого развития событий нельзя допустить. Лихорадочное волнение открыло во мне второе дыхание. Немедленно за работу – либо я сегодня же узнаю, что случилось с Берлекемпом, либо это навсегда останется загадкой в ореоле фантастических предположений.

Первым делом я связался с Калифорнийским центром обслуживания региональной компьютерной системы. Соединившись с менеджером по эксплуатации, я предупредил, что оплачу консультацию в любом размере. Впрочем, мои вопросы, по-видимому, были столь элементарными, что центр в итоге вообще не взял с меня плату. Вот краткое изложение моего разговора со специалистом:

– Сохраняются ли в памяти центральной ЭВМ результаты пользователей, полученные ими при работе с домашних терминалов?

– Если пользователь не подал команду на стирание, полученные результаты автоматически переводятся в банк данных и хранятся там три месяца бесплатно, однако за хранение сверх трех месяцев взимается дополнительная плата.

– Каким образом можно запросить и получить информацию из банка данных?

– Это можно сделать только с терминала пользователя, набрав на нем шифр терминала и шифр интересующего массива данных. После этого данные можно прочитать или распечатать.

– Как узнать шифры, если я их забыл?

– Шифры вашего терминала и всех команд связи с ЭВМ находятся в паспорте терминала, а шифры данных – в памяти терминала.

Получив эту консультацию, я снова помчался в дом Берлекемпа, чтобы просить у Алисы разрешения еще раз поработать в кабинете мужа. Свои шансы я расценивал так: один к десяти, что профессор, уничтожив АВ-114 и все распечатки машинного перевода информации из АВ-115, забыл стереть хотя бы что-нибудь в памяти ЭВМ. Алиса отнеслась к моей просьбе спокойно, почти безразлично, проводила меня в кабинет и оставила одного...

Два часа напряженной работы, в успех которой я едва ли смел верить, потребовалось для нахождения шифров команд, необходимых для вызова информации из памяти компьютерной системы. По этим шифрам и названиям программ, которыми пользовался Берлекемп в ту ночь, удалось установить, что в памяти ЭВМ должны сохраняться два массива данных. Один из них, довольно большой, судя по всему, был машинной копией АВ-114, а другой, поменьше, по-видимому, содержал фрагмент АВ-115 и результат его расшифровки. Разобравшись с этим, я выписал шифры необходимых мне команд, ввел вручную шифр поиска того массива, который соответствовал, по моим представлениям, содержанию книги АВ-114, и приготовился нажать клавишу «Ввод».

Я медлил, меня бил озноб и пальцы не слушались... С трудом прикурив от зажигалки, я отошел к окну и заставил себя не торопясь выкурить сигарету до конца. Затем, преодолевая мистический ужас, нажал «Ввод»... Мигнули сигнальные светодиоды, включился мотор вентилятора, щелкнуло печатающее устройство, на белой ленте бумаги появились шифры вызываемого массива данных, печатающее устройство еще раз щелкнуло и... замерло – на пульте загорелась надпись «Конец»... Следовательно, по данному шифру информация в памяти машины стерта, а это, в свою очередь, действительно означает конец – конец янтарной бусинки АВ-114, исчезнувшей навсегда...

Я нетерпеливо ввел новые команды, на поиск данных из АВ-115 – может быть, Берлекемп оставил их в памяти? Заново щелкнуло печатающее устройство, появились новые шифры, а затем без заметного перерыва на бумаге начали выстраиваться однообразные колонки цифр. У меня перехватило дыхание – Берлекемп забыл стереть фрагмент АВ-115, а значит... и его расшифровку, которая должна следовать сразу же за самим цифровым фрагментом, если только расшифровка состоялась...

Мне стало жутко... Вот сейчас, на выползающей из принтера бумаге, появится текст, который видел только Рэймонд Берлекемп. Я представил профессора у этого самого терминала после нескольких бессонных ночей, одинокого и беззащитного перед тем, что сейчас выползет... Нет, мне не выдержать всего этого одному, рядом со мной должен быть живой человек, которого тогда рядом с профессором не было. Я выбежал из кабинета и едва не столкнулся с Алисой.

– У вас все в порядке, мистер Ньюмэн, вы так долго не появляетесь? – обеспокоенно сказала она.

– Миссис Берлекемп, пожалуйста, побудьте со мной. Вероятно, это жестоко с моей стороны – беспокоить вас тяжелыми воспоминаниями, но я не могу и не имею права скрыть от вас то, что здесь происходит... Этот текст-убийца появится вскоре из принтера. Мы должны вместе увидеть его, мы с вами вдвоем должны решить, как поступить, что делать... с этим...

Алиса обхватила руками шею, словно пытаясь оторвать что-то душившее ее, но покорно пошла за мной... Из принтера по-прежнему струились однообразные колонки цифр, но внезапно ритм печати изменился, и машина начала буднично и монотонно выстукивать текст, который стал для Рэя Берлекемпа смертным приговором...

* * *

Поначалу довольно долго мы с Алисой просто ничего не понимали, ибо в тексте сухим, очень казенным и корявым языком, словно при плохом переводе с иностранного, да еще с большими пропусками, излагалось содержание некоего научного эксперимента с какими-то биороботами, завезенными на некую планету RQ-2468 из какой-то планетарной системы GS-07.

Постепенно, однако, жуткий смысл того, что печатает машина, начал доходить до нас. И хотя разум наш яростно противился этому смыслу, души наши, содрогаясь от горечи и цепенея от ужаса, жадно впитывали слова отравы. Это было отнюдь не послание нам, землянам, это был отчет тех, кто посетил RQ-2468, по-видимому, по заданию GS-07.

Теперь, по прошествии нескольких лет, я могу относительно спокойно, без излишних эмоций, пересказать содержание того отчета по своим записям, ибо тогда мы с Алисой немедленно уничтожили его и на бумаге, и в памяти машины – нам казалось немыслимым жить дальше, если существуют какие-то материальные следы открывшегося нам. Этот очень схематичный и упрощенный пересказ, конечно, отражает мой личный уровень понимания проблемы и воспроизводится в доступных мне терминах и словесных оборотах, потому что многие технические описания и мне, и Алисе были просто непонятны. Тем не менее основной смысл отчета мои записи, надеюсь, передают...

Сначала в отчете указывалось и довольно пространно объяснялось, что целью эксперимента на планете RQ-2468 является проверка возможности автономного развития цивилизации самоорганизующихся биороботов, а также определение их способности к «позитивной эволюции от уровня самоорганизующихся до уровня превращающихся автоматов». Далее с массой подробностей описывались условия эксперимента: на планету было доставлено достаточное количество (число было пропущено) биороботов с незначительными внешними отличиями (в этом месте Берлекемпом были вставлены слова: цвет, размеры, черты лица, и т.д.), они были размещены среди развитого растительного и животного мира (давалось абсолютно непонятное описание того мира), были приняты строгие меры для предотвращения любых внешних, в том числе информационных, влияний на жизнь и совершенствование биороботов.

Затем описывалась история эволюции объектов исследования за довольно продолжительное время. Судя по моим записям, в этих описаниях внимание акцентировалось на двух факторах – отсутствии у роботов заметной тенденции к самосовершенствованию и их стремлении к взаимному уничтожению. Подчеркивалось, что последнее не было вызвано какой-либо естественной потребностью или условиями среды. В связи с этим подробно анализировались, честно говоря малопонятные мне, внутренние системы биороботов, «цепи управления и обратной связи», и делался вывод: несмотря на наличие отдельных конструктивных недостатков, в целом стремление биороботов к убийству себе подобных представляет собой непонятный и малоизученный феномен. Более определенно говорилось об отсутствии заметного самосовершенствования биороботов – здесь прямо указывались какие-то недостатки и даже ошибки в исходной конструкции. Вследствие этих конструктивных недоработок «развитие данной цивилизации биороботов пошло не по биологическому, а по технологическому пути», и вместо приспособления к окружающей среде, как было первоначально задумано, они упорно стремятся приспособить среду к себе. В результате не обнаружено ни малейших признаков движения от самоорганизующихся автоматов в направлении превращающихся существ. В качестве одного из примеров указывалось следующее: вместо совершенствования своей способности функционировать в любых условиях среды биороботы приспособились окружать себя замкнутыми конструкциями, в которых путем разрушения природных образований планеты поддерживаются необходимые температура и другие внешние параметры. В отчете было много других малопонятных негативных оценок процессов самосовершенствования биороботов – например, созданные ими технические средства передвижения оценивались крайне отрицательно, ибо, по мнению авторов, эти средства «полностью блокировали заложенный в первоначальную конструкцию потенциал перемещения на основе биоинформационных превращений»...

Большой раздел отчета был посвящен неоправданно быстрому и неожиданному для создателей размножению биороботов, вследствие чего происходит «катастрофическое ухудшение и разрушение среды обитания». Здесь определенно указывалось на недостатки при программировании рефлексов и конструировании органов размножения. Я тогда не сумел понять суть этих недостатков, да к тому же они излагались с большими пропусками, по-видимому, на месте тех понятий, которым не нашлось земного эквивалента (пропуски были заполнены в основном абракадаброй, но иногда – короткими пометками Берлекемпа). В целом тут делался вывод об опасности дальнейшего размножения биороботов для существования животного и растительного мира, для всей среды обитания планеты.

Специальный раздел отчета описывал элементы общественной организации биороботов. Отмечалось их непредусмотренное замыслом стремление группироваться по непонятным признакам на ограниченных территориях («участках суши»), обособленных друг от друга во всех сферах жизнедеятельности, что приводило к агрессивной взаимной неприязни групп и стремлению подчинить или уничтожить друг друга. Внутри каждого «участка», в свою очередь, имело место подчинение большинства биороботов меньшинству, что объяснялось низким уровнем их «внутренней самодостаточности», вызванной... (далее с большими пропусками анализировались непонятные конструктивные погрешности биороботов). В моих записях сохранилось такое утверждение составителей отчета: не удалось найти ясных причин патологического стремления биороботов к массовому подчинению и преклонению перед отдельными особями, отличавшимися наиболее низким уровнем «внутренней организации» (интеллекта и нравственности – было дописано Берлекемпом).

В смежном разделе рассматривалась выходящая за рамки «программы самосовершенствования» значительная дифференциация биороботов по некоторому свойству «внутренней организации», названному каким-то непонятным термином и переведенному Берлекемпом как «креативный интеллект». Отмечались совершенно поразительные отклонения этого свойства у отдельных биороботов, приводившие к «мощным внепрограммным выбросам» («достижениям» – в переводе Берлекемпа) в направлениях, не «охваченных основным контуром биологического существования» («изобретения, наука, искусство» – в интерпретации Берлекемпа).

Под заголовком, который можно перевести как «Домыслы о происхождении», указывалось, что биороботы не догадываются о своем истинном происхождении. Большая часть полагает, что они сформировались путем естественной эволюции из других животных и являются высшим достижением этого процесса. Другие считают, что все создано неким высшим существом, которому следует поклоняться. Общепринятым является представление о себе как об уникальных созданиях природы самого высокого уровня сложности.

В конце фрагмента из АВ-115, дешифрованного машиной, выдавалось нечто вроде выводов и рекомендаций. Вот их краткая формулировка.

Эксперимент с биороботами характеризовался в целом как неудачный – вследствие допущенных в проекте ошибок и упущений биороботы в условиях планеты RQ-2468 оказались неспособными к биологическому самосовершенствованию, а их внутренняя организация, определяющая мотивы поведения, подвергалась непрерывным колебаниям в позитивном и негативном направлениях с общей тенденцией к деградации. Дальнейшее продолжение эксперимента, с учетом овладения биороботами разрушительных средств достаточно большой силы, грозит уничтожением богатой и плодоносной среды RQ-2468, а впоследствии и других ближайших планет. Поэтому предлагались для обсуждения три варианта решения.

Вариант первый – прекращение эксперимента и ликвидация цивилизации биороботов путем «дистанционного отключения регуляторов кодов», определяющих их функционирование, а также путем... (дальше шел обширный пропуск, вызванный, по-видимому, отсутствием адекватных понятий).

Вариант второй – продолжение эксперимента без вмешательства и отсрочка принятия решения до появления дополнительных катастрофических признаков, таких как чрезмерное размножение биороботов, самоистребление биороботов с помощью усовершенствованных ими средств уничтожения, разрушение биороботами среды обитания сверх допустимых пределов.

Вариант третий – вмешательство в ход эксперимента с принудительным внесением необходимых системных изменений в конструкцию биороботов, в первую очередь в «области мозговых и половых регуляторов», с предпочтительным использованием метода «кодового перепрограммирования», не исключая, однако, и более жесткие...

На этом отчет обрывался, и мы с Алисой так и не узнали окончательного приговора... Существовал ли он – окончательный приговор? Если да, то узнал ли его Берлекемп? И если узнал, то зачем стер, уничтожил соответствующий отрывок в дешифрованном материале?

«Быть или не быть – вот в чем вопрос». Вопрос без ответа... Рэймонд Берлекемп нашел для себя ответ...

* * *

Тайны самоубийства профессора Берлекемпа больше не существовало. Мы были потрясены той ценой, которую заплатил Рэй за раскрытие загадки янтарных бусинок, мы были подавлены и сломлены открывшейся нам тайной нечеловеческого, космического масштаба, мы сжались и согнулись под грузом ответственности за наше невольное открытие. Алиса и я некоторое время безмолвствовали; обсуждать прочитанное было невозможно, у нас не было подходящих слов, хотелось заменить их отсутствие каким-то действием, движением, и мы не сговариваясь, молча и лихорадочно начали сжигать те ужасные листки бумаги в камине. Мы тогда сожгли всю распечатку и стерли текст в памяти машины – словно уничтожили следы преступления, словно очистились от скверны... Я не знал, что делать дальше и как объяснять все это президенту, сотрудникам Берлекемпа и жаждущей сенсации публике. Ведь Рэй не хотел разглашения своего открытия. Имею ли я право нарушить его негласный запрет? Поняв мое состояние, Алиса, тонкая и мудрая женщина, первой нарушила молчание и подсказала решение:

– Вам, Клайд, – она впервые назвала меня по имени, – нужно сказать президенту, что его версия оказалась правильной, что смерть профессора Берлекемпа – семейная драма с моим роковым участием...

– Никогда не позволю себе оговаривать вас, Алиса, лучше признаюсь в своей профессиональной несостоятельности.

– Не возражайте, Клайд! Версия «профессиональной несостоятельности» никого не убедит, напротив – вызовет подозрения в утаивании правды. Хочу признаться вам первому – я ухожу в католический монастырь, ухожу от светской жизни навсегда. Не пытайтесь отговаривать меня, я приняла такое решение еще до сегодняшнего прозрения. Это не жертва, это для меня единственное решение. А для вас единственное решение в данном положении – все свалить на меня, и я настаиваю на этом.

– Я не могу нанести вам такой предательский удар, это непорядочно. И потом – как я буду смотреть в глаза вашим детям?

– Не сомневаюсь, вы сможете сделать это в самом мягком и деликатном виде. Мое покаяние и уход в монастырь убедят всех в правильности вашего с президентом заключения. Поймите, Клайд, это единственная возможность закрыть вопрос и погасить нездоровый интерес к работе Рэя. Его уже не вернуть. Мы с вами обязаны выдать версию «семейной драмы» ради светлой памяти Рэя. А о моей репутации не беспокойтесь, детям я сумею все объяснить, они уже не маленькие, а мнение остальных меня не интересует.

Алиса словно сбросила давящий груз и как-то даже озорно заключила: «Когда мы с вами, Клайд, предстанем перед судом Всевышнего, вы, надеюсь, скажете нужные слова в мое оправдание...» Мы расстались друзьями–заговорщиками... Мне потребовалось два дня, чтобы оправиться от потрясения и морально приготовиться к своей фальсификаторской роли.

Президент Стэнфордского центра Дональд Граунхилл принял меня настороженно, явно опасаясь, что я раскопал истину, которую он на самом деле не знал, но которой интуитивно и, признаться, небезосновательно опасался. Как мне хотелось раскрыть все карты и поставить его на место – усмири гордыню, шеф, ты просчитался, а я нашел истину, недоступную тебе, она глубока и величественна, держись покрепче за подлокотники твоего кресла... Но я обещал Алисе другое и, смирив свою собственную гордыню и прикинувшись побитым ничтожеством, проблеял, что, мол, вы, шеф, оказались, как и следовало ожидать, правы – эта семейная драма произошла по вине миссис Берлекемп, она во всем призналась, но, дескать, не следует ее слишком строго судить, ибо она уже сама покаялась и, более того, отказавшись от светской жизни, решила уйти навсегда в католический монастырь... Я был себе самому противен, но иногда нужно иметь мужество быть самому себе отвратительным. Мистер Граунхилл, напротив, обрадовался такому повороту событий, оживился и попытался выведать у меня подробности, но здесь я оказался на высоте и твердо отказал ему – мол, подробности в данном случае не имеют никакого значения, не говоря уже о том, что они являются тайной частного сыска и не подлежат разглашению. В конце концов мы составили краткое официальное сообщение для прессы – казенную формулировку моего «блеяния» на тему о «семейной трагедии профессора Р. Берлекемпа». Я настоял, чтобы слово «измена» не фигурировало в тексте, и расставил акценты на «покаянии» и «католическом монастыре». Сообщение было составлено таким образом, чтобы раз и навсегда погасить интерес к делу профессора Берлекемпа. По-видимому, нам с Алисой это удалось, а Дональду больше ничего и нужно не было...

Перед своим поспешным отъездом в Нью-Йорк я с огромным трудом добился свидания с Бланш. Наша встреча началась с того, что она влепила мне мощную пощечину и заявила: «Это вам, мерзавцу, от всей лаборатории Рэя!» Я не хотел выглядеть «мерзавцем», особенно в глазах Бланш, но и рассказать ей правду не был готов. Невероятных усилий стоило мне оправдаться перед Бланш, ничего по сути не объяснив и сославшись только на настоятельное требование Алисы Берлекемп. Бланш поверила мне – она тогда уже не хотела, чтобы я был мерзавцем...

* * *

Прошло несколько лет...

C Алисой Берлекемп мы регулярно переписываемся. Она живет жизнью религиозной отшельницы в отрогах Скалистых гор близ города Пуэбло в штате Колорадо, присылает мне поздравительные открытки на День Благодарения, Рождество и Пасху, обычно добавляя несколько слов о себе и детях. Дети, кстати, переехали на Восточное побережье и учатся в хороших тамошних университетах. Я не знаю, в каком виде она пересказала им суть нашего открытия, но судя по всему, они ни в чем не винят ее.

Сол Гусман стал директором бывшей лаборатории Рэя Берлекемпа. Говорят, что он женился, но о его жене я ничего не знаю. После той истории с публикацией моего фальшивого заключения о причине самоубийства профессора Берлекемпа Сол написал мне резкое письмо с сожалениями, что пожимал мне руку, но не «успел дать по морде еще раз», и, кроме того, с настоятельной рекомендацией не появляться вблизи него «в радиусе одной мили».

Что касается меня самого, то я, наконец, переехал в Калифорнию, а главное – женился на Бланш Стаурсон. Мы были вынуждены принести жертвы ради этого брака: я пожертвовал неразглашаемостью своей тайны, а Бланш – своей работой в лаборатории у Гусмана. У нас растут дети – девочка и мальчик, и мы не уверены, что им в жизни пригодится знание тайны янтарных бусинок, раскрытой профессором Рэймондом Берлекемпом.

Впрочем, это все уже не имеет почти никакого отношения к рассказанной здесь истории...

Июнь – сентябрь, 1978,

Усть-Нарва – Ленинград

Зоя Полевая – родилась в Киеве. Окончила Киевский институт инженеров гражданской авиации. По профессии авиаинженер. Работала на заводе в районе аэропорта Жуляны. Стихи писала с детства. В 90-е годы посещала поэтическую студию Леонида Николаевича Вышеславского «Зеркальная гостиная» и в течение двадцати лет была членом клуба «Экслибрис», руководимого Майей Марковной Потаповой, при Киевской городской библиотеке искусств. В 1999 году в Киеве вышел поэтический сборник «Отражение». С сентября 1999 года живет в США. Печатается в литературных журналах на Украине и в зарубежье. В 2002 году, продолжая киевские традиции, организовала в Нью-Джерси литературный клуб, которым руководит и поныне. Мать двоих сыновей.

Стихотворения

Киев. Сентябрь 2014

Между аэропортами время,

Скользнув, упало на дно.

Разберут и разнесут по свету

Его почтальоны.

Послушайте, я хочу сказать:

Мне не все равно,

Кто населять будет завтра

Эти горы и склоны.

Мой город остановился и замер

Недалеко от войны.

Но его переулки и дворики

Еще подметают,

Продают горячие

Пирожки и блины.

И живут в этом городе те,

Кого мне так не хватает.

Возьмусь за горло,

И междометия заменят слова.

Захлебнется сердце,

Под ребром завозится остро.

Господи,

Только бы Вера была жива –

Моя тетя Верочка,

Мой непотопляемый остров.

И эта девочка –

Не ведает, что творит – влюблена.

Разве я ей советчик?

Сама ломает и строит.

И эта женщина –

Неужели она

Узнаёт меня

И зовет сестрою?

Провожанье в предместье.

Поздний вечер. Слух

Доминирует

Над беспомощным зрением.

Мы идем вдвоем,

Я считаю до двух,

Перебирая

Свои впечатления.

Был день,

Неожиданный, как кино:

Дворняги, река,

Мой попутчик с посохом;

И мысль:

Увидимся ль, суждено

Добраться сюда –

По воде ли, посуху?

А после – аэропорт.

И эти полдня

Пуповиной оборванной

Бессмысленно будут болтаться.

Вроде я еще здесь,

Только жизнь обтекает меня.

Нелегко улететь,

Но еще тяжелее остаться.

А дальше – время,

Как в прорезь почтового ящика ускользнет,

Когда, вспыхнув крыльями,

Отражая солнце,

Повиснет игрушкою

Самолет

В облаках –

Белоснежных небесных соснах.

Сентябрь 2014, NJ

Я знала об этом в самом начале,

Когда даже сажа была бела,

Когда в ореоле чужой печали

Моя молодая любовь цвела.

Я знала всегда: и тогда, и после –

Неважно, сбудется ль наяву –

В дверях он появится поздним гостем,

И я до этого доживу.

Все едино: химерам ночным являться,

Иль ангелам лелеять рассвет, –

Жалеть ни к чему, ни к чему бояться –

Больше в будущем прошлого нет.

Пусть каждый из нас бредет по пустыне,

Натыкаясь на след свой из века в век, –

Встретимся, в это верю поныне,

Когда в черных пятнах мартовский снег.

10 марта 2014, NJ

М.Р.

Чертит дождь диагонали

И сползает со стекла.

За окном в оригинале

День без рода и числа.

Серо, сыро и туманно,

Свет двоится и косит.

Погруженный как в нирвану,

Город призраком висит.

Как непросто разобщаться,

Дождь в окне, в глазах, в груди.

Если хочешь распрощаться,

То сегодня уходи.

Серо, сыро и туманно,

Свет двоится и косит.

Погруженный как в нирвану,

Город призраком висит.

6 декабря 2014, NY

Юрий Солодкин – родился и всю жизнь до отъезда в Америку прожил в Новосибирске. Прошел все ступени научного сотрудника – от аспиранта до доктора технических наук, профессора. В Америке с 1996 года. Работает в метрологической лаборатории в Ньюарке. Рифмованные строчки любил писать всегда, но только в Америке стал зани­маться этим серьезно. В итоге, в России вышло семь поэтических сборников. Кроме того, в интернетных журналах Берковича и в журнале "Время и Место" опубликованы несколько очерков и эссе.

Гаон

Он родился в местечке под Вильно в декабре 1922 года. По семейному преданию, услышанному от матери, они были потомками Виленского Гаона, одного из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального иудаизма. Гаон в переводе с иврита означает гений. Не знаю, был или не был на самом деле знаменитый раввин его предком, но Семен Владимирович с гордостью показал мне портрет Гаона, висевший у него в кабинете. Сам он никогда не был религиозным человеком, но со временем удостоился газетной публикации, озаглавленной «Гений среди нас», что в обратном переводе на иврит прозвучало бы как «Гаон среди нас». Однако до этого «со временем» был долгий путь, полный удивительных событий и свершений.

Семья Скурковичей едва сводила концы с концами. Шесть детей, мал мала меньше, мать, с утра до вечера хлопотавшая по дому, и отец – сельский счетовод, получавший мизерную зарплату. Жили впроголодь, и когда представилась возможность по вызову родственника эмигрировать из буржуазной Литвы в новую страну под названием СССР, сулившую всем обездоленным счастливую жизнь, семья, ни минуты не раздумывая, переехала в Москву. Ютились в одной комнате в коммунальной квартире. Семен вспоминает, как в раннем детстве все время хотелось есть. Он подружился с соседским мальчишкой, и его мать иногда угощала супом худющего приятеля своего сына. Вкус этого супа Семен помнит всю жизнь и признаётся, что ничего более вкусного никогда не ел.

Нужда заставила отдать Семена и его старшего брата в детский дом.

– Это был еврейский детский дом, – сказал Семен Владимирович.

– Неужели детей делили на евреев и неевреев? – с недоумением спросил я и услышал удивительную историю.

Отмена черты оседлости, гражданская война и жилищные трудности в Москве вызвали волну еврейского переселения в Подмосковье. Уникальное еврейское местечко образовалось в Малаховке, и там в 1919 году была организована трудовая школа-колония для беспризорных еврейских детей. Некоторое время в Малаховке жил Марк Шагал и преподавал рисование в школе-колонии. Об этом времени он вспоминает в книге «Моя жизнь»: «Несчастные дети, сироты, забитые, запуганные погромами, ослепленные сверканием ножей, которыми резали их родителей, и вот их-то я учил живописи».

Таких детей оказалось довольно много, и для них выделили дополнительно в самой Москве старинный особняк, брошенный хозяевами после революции. В этом детском доме и оказался Семен Скуркович со старшим братом.

В большой гостиной, в которой играли дети, стоял рояль. Шестилетний Семен подошел к нему, поднял крышку и начал нажимать на черно-белые клавиши. Звуки заворожили его. Каждая клавиша звучала по-своему, а некоторая их последовательность напоминала мелодии слышанных песен. Семен каждую свободную минуту бежал к роялю. Не зная нот, не имея представления о диезах и бемолях, Семен подбирал музыку, которую слышал. Пальцы послушно перебирали клавиши, а дети и воспитатели с изумлением слушали знакомые мелодии в исполнении малыша-самоучки. А малыш мог часами завороженно слушать фортепианные концерты великих композиторов. Особенно его восхищала музыка Бетховена, любовь к которой он сохранил на всю жизнь. В семь лет, вспоминает Семен Владимирович, он играл по слуху отрывки из Первого концерта Бетховена для фортепиано с оркестром.

В детском доме были в основном еврейские дети, и их нередко водили на спектакли в ГОСЕТ – Государственный Еврейский театр. Эти посещения врезались в мальчишескую память на всю жизнь. После спектакля к детям выходил сам Михоэлс и беседовал с ними. Ему представили талантливого малыша. Великий актер взял его на колени и спросил, кем он хочет быть. Малыш растерялся. «Музыкантом?» – помог ему Михоэлс. «Да!» – выпалил малыш, и Михоэлс, вспоминает Семен, что-то еще сказал про открытые перед ним все дороги и пожелал исполнения его мечты.

Семья потихоньку обустраивалась. Отец теперь назывался не счетоводом, а бухгалтером. Мать тоже окончила бухгалтерские курсы и начала работать. Они забрали детей из детского дома. Семен к этому времени уже приобрел репутацию музыкального вундеркинда. Он выступал на детских праздниках, а однажды его даже пригласили в Радиокомитет, где он играл в какой-то музыкальной передаче. Редактором этой передачи оказалась ученица Елены Фабиановны Гнесиной, известной пианистки и не менее известного педагога, одной из знаменитых сестер Гнесиных. У редактора возникло желание показать одаренного мальчика своему педагогу.

Елена Фабиановна сыграла небольшой пассаж и попросила Семена повторить сыгранное. Тот без труда повторил. «Неплохо, – похвалила педагог. – А попробуй повторить еще такую композицию», – и она сыграла более сложную и длинную музыкальную пьесу. И ее Семен повторил, продемонстрировав не только удивительную музыкальную память, но и технику исполнения, которой его никто не обучал. Талант был несомненный, и Елена Фабиановна сказала, что мальчика необходимо учить музыке, что у него есть все данные для того, чтобы стать выдающимся музыкантом.

Сказать легко, но дома у них не было и быть не могло инструмента, а в школу надо было ездить на двух трамваях с пересадкой. Родителям пришлось смириться с тем, что нет возможности обучать сына у знаменитого педагога. Но в музыкальную школу неподалеку от дома он поступил и приходил туда не только на занятия, но и просто поиграть для души на школьном пианино, в чем ему, спасибо большое, не отказывали. А когда семья, наконец, смогла взять напрокат пианино с небольшой помесячной оплатой, счастью мальчика не было предела.

Завод, на котором работали родители Семена, имел свой клуб с различными кружками художественной самодеятельности. Семена, о музыкальных способностях которого было хорошо известно, часто включали в концертные программы. Он исполнял популярную музыку на фортепиано и радовался бурным аплодисментам зала. Память сохранила, как в клубе в связи с каким-то событием принимали Председателя ВЦИК М. И. Калинина, и Семен сыграл для высокого гостя «Интернационал», чем до слез умилил «всесоюзного старосту».

В клубе был духовой оркестр. Семену почти в шутку предложили, не хочет ли он научиться играть на трубе. Семен попробовал. Ему понравилось, и он довольно быстро освоил трубу, став полноправным оркестрантом. Он не только играл туш при вручении наград и марши на демонстрациях, но и участвовал с оркестром в похоронных процессиях, за что получал небольшую плату. Подрабатывал он также в соседнем кинотеатре, куда его приглашали в качестве тапера, когда демонстрировали немые фильмы. Заработок хоть и небольшой, но все-таки вклад в худой семейный бюджет.

Наступила пора решать, куда пойти учиться после школы. Казалось бы, явные музыкальные способности – какие могут быть сомнения! Очень хотелось самому сочинять музыку, стать композитором. Но у Семена была еще одна мечта.

Однажды в журнале «Пионер» он прочитал популярную статью об ожоговой болезни. В ней говорилось о том, что после ожога в коже возникают ядовитые вещества – токсины, от которых, если ожоги значительные, человек погибает. И у Семена родилось честолюбивое желание найти, когда он вырастет, способ лечения ожогов, победить токсины и заслужить благодарность всего человечества. Это желание не исчезло к моменту окончания средней школы. Некоторое время Семен колебался в выборе между музыкой и медициной. Но в итоге юное дарование самонадеянно решило, что композитором, не обучаясь специально, стать можно, а вот врачом наверняка нет.

Войну Семен встретил студентом Второго Московского медицинского института. Учился он неистово и отлично успевал по всем предметам. После занятий вместе с однокурсниками работал санитаром в госпитале, а ночью дежурил на крышах домов и тушил зажигательные бомбы, которыми немцы забрасывали столицу. Тогда Семен и получил свою первую награду – медаль «За оборону Москвы».

В 1943 году, закончив институт по ускоренной программе, лейтенант медицинской службы Скуркович получил назначение старшим врачом 366-го танкового полка 3-го Украинского фронта. «Старший врач» – это звучало условно, поскольку в ПМП (передвижном медицинском пункте) он был единственным врачом и в его подчинении было несколько санитаров.

Однажды Семен уговорил – отваги было через край – автоматчиков, сопровождавших танки, чтобы они взяли его с собой в атаку. Ему выдали автомат, и он вместе с другими автоматчиками ринулся в бой. Из боя вышел целым и невредимым, даже получил за этот бой орден Красной Звезды, но при этом – и строгий нагоняй от командира полка за непозволительную самодеятельность. Как можно бросить ПМП? А раненые?

В танковом полку к Семену в ПМП после каждого боя приносили обожженных танкистов. Они выскакивали (если успевали) из горящих машин, объятые пламенем, и катались по земле, пытаясь затушить огонь. Они дико кричали от боли. Прикосновение к обгоревшей коже приводило к болевому шоку. Обгоревшие лица вызывали глубочайшее сострадание, а он бессилен был им помочь. Семен помнил, как в далеком детстве он мечтал найти способ лечения ожогов. Эта мечта привела его в медицину. Теперь она становилась осознанной целью. Он уже врач и многое понимает, но придется подождать, когда кончится война.

А что музыка? Оставила ли она, наконец, врача Семена Скурковича в покое?

– Музыка не оставляла меня ни на минуту, – признаётся он. – В голове постоянно звучали какие-то мелодии, услышанные или вдруг возникавшие как бы сами по себе.

– По ходу наступления, – продолжает вспоминать Семен, – мы часто останавливались в домах, где был рояль или пианино. О моем умении играть всем было известно, и меня тут же тащили к инструменту. Набивался полный дом, и я часами играл, импровизировал, аккомпанировал нестройному хору голосов, поющему полюбившиеся песни. Мои друзья Гоша Беленький и Миша Вилькин написали стихи, а я – музыку нашей полковой песни «Гвардейское знамя».

Сейчас, когда я вспоминаю об этом на 92-м году жизни, мне очевидно, что слова и музыка очень примитивны, но в то время они отражали наши мысли и чувства.

Пожелтевший листок фронтовой газеты со словами песни сохранился в бумагах Семена Владимировича как память о прошлом, и он протянул его мне:

– Можете прочитать, но не судите строго.

Песня начиналась со строк:

Мы стояли насмерть за страну родную,

По приказу Сталина мы в атаку шли.

И заканчивалась на мажорной ноте словами о светлом послевоенном будущем:

На своих знаменах мы несем народам

Счастье и свободу, дружбу и любовь.

Отгремят, промчатся огневые годы,

Солнце мирной жизни засияет вновь.

Как эти слова были созвучны мыслям и надеждам однополчан! Песню пели, и Семен был этому по-авторски рад.

Скуркович дважды был ранен. Первый раз – на австро-венгерской границе. Снаряд разорвался рядом с ним. Его нашли на краю воронки, без сознания, присыпанного жуткой смесью земли и крови. Санитары отложили его в к убитым. Но неподалеку оказались два ангела-спасителя, два офицера – украинец и русский.

– Дывысь-ка, у нього ще кров бижить струмком.

– Слушай, так если мертвый, кровь вроде бы не должна бежать.

Контузия была тяжелейшей, но обошлось без серьезных ран. Подлечившись в госпитале, Семен вернулся в свой полк.

Второе ранение случилось под Веной. На этот раз пуля пробила мягкие ткани бедра, не задев кость. Повезло! Даже госпиталь не понадобился. Несколько перевязок, немного похромал – и все.

Кроме упомянутого ордена Красной Звезды военврач Семен Скуркович получил еще орден Отечественной войны II степени. К медали «За оборону Москвы» прибавились медали «За освобождение Белграда», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены» и, наконец, долгожданная медаль «За победу над Германией».

После окончания войны Семен – уже в чине капитана медицинской службы – почти два года прослужил в оккупационных войсках в румынском городе Констанца.

В 1947 году капитан Скуркович демобилизовался и вернулся в Москву, имея удостоверение инвалида войны. Москва произвела на него тяжелейшее впечатление. Она еще не оправилась от войны. Пенсии, которую он получил по инвалидности, едва хватало на полуголодное существование. Ему было трудно понять, почему в побежденной Румынии люди жили лучше, чем в победившей России.

Еще не устроившись на работу, он решил написать письмо знаменитому композитору Сергею Прокофьеву. Музыка всегда звучала в нем. Он записывал ее с надеждой, что его музыку оценят профессионалы. И вот он пишет письмо признанному музыкальному авторитету, вкладывает в это письмо ноты сочиненной им скрипичной пьесы и с наивностью, свойственной творчески одаренным людям, ждет ответа маэстро с оценкой своего «шедевра».

Случилось почти невероятное – знаменитый композитор не просто ответил ему, а пригласил в гости. В назначенный день и час Семен явился по указанному адресу.

После взаимного «здравствуйте» Сергей Прокофьев без лишних слов предложил гостю пройти к роялю и сыграть что-то из его сочинений. Семен сыграл и с нетерпением ждал, что же скажет мастер. А тот, никак не выразив своего отношения, предложил выпить по чашке чая. На столе уже стояли красивые чайные чашки, а рядом – печенье, конфеты и еще какие-то сладости. После недолгой паузы Прокофьев отечески улыбнулся:

– Ну что ж, у вас явный музыкальный талант и вполне обоснованная тяга к сочинительству. А чем занимались до армии?

– Я врач, закончил Второй медицинский.

– Замечательная профессия. Но нельзя быть кем-то и еще композитором. Это требует полной самоотдачи. Более того, если вы долго не сочиняете музыку, дар сочинительства может ослабеть и даже совсем исчезнуть. Поэтому решайте. Но если выберете музыку, приходите, и я возьму вас в свои ученики.

Семену было очень лестно получить высокую оценку всемирно известного композитора, но медицина опять взяла верх. Однако Семена Скурковича не привлекала карьера практического врача. Он хотел заниматься только научно-исследовательской работой, но получить ее было не так просто. Еще не определившись, Семен много времени проводил в Медицинской научной библиотеке. Он следил за последними новинками в медицине, генерировал собственные идеи, и мысль найти такое место, где он придется ко двору со своими идеями, не оставляла его.

И... да здравствует Его Величество Случай! В большом фойе библиотеки, где на короткий отдых от изучения научной литературы собирались медики, Семен разговорился с молодым хирургом, бывшим фронтовиком.

В разговоре Семен поделился, что ищет работу, и новый знакомый сказал, что в Институте гематологии и переливания крови профессор Н. А. Федоров ищет молодых и перспективных сотрудников. Семен тут же вспомнил, что этот профессор был ассистентом кафедры, когда Семен, еще учась в институте, занимался на этой кафедре студенческой научной работой.

Профессор Н. А. Федоров принял Семена Скурковича очень радушно. В его лаборатории трудились в основном пожилые женщины – прямое следствие войны, – и он нуждался в молодом энергичном сотруднике. Семен Скуркович начал работать врачом-лаборантом. Зарплата, конечно, – одно название, но плюс пенсия по инвалидности и пока отсутствие семьи позволяли вести относительно сносное существование. Главное – у него теперь интересная и увлекательная работа.

Через короткое время он получил тему кандидатской диссертации. Работая с утра до вечера с полной отдачей, он после успешной защиты диссертации в 1950 году становится кандидатом медицинских наук.

Интенсивная работа продолжается, и пять лет спустя (ему всего 33-й год) Семен Скуркович завершает работу над докторской диссертацией. Молодой и перспективный доктор наук получает звание профессора. Через некоторое время его группа выходит из-под крыла профессора Федорова и получает самостоятельный статус лаборатории иммунологии.

Известный рентгенолог, профессор Э. Новикова в автобиографической книге «Рентген моей жизни» тепло вспоминает «советы молодого, талантливого и очень смелого, искреннего, независимого ученого, проф. Скурковича Семена Владимировича». Один из таких советов последовал от него, когда она подыскивала сотрудника в свою группу: «Сотрудников надо выбирать очень осторожно, узнать все о них. С женой или мужем можно разойтись, если они не подошли друг другу, а от плохого, склочного сотрудника в условиях советской власти избавиться очень трудно».

Хорошо понимал Семен Владимирович окружающую действительность. Знал он и то, что отсутствие партбилета является серьезным препятствием для успешной карьеры. Тем не менее, каждый раз, когда ему предлагали вступить в партию, он искренне и убежденно объяснял, что очень серьезно к этому относится и должен еще работать над собой, чтобы быть достойным. Так и не стал никогда членом КПСС.

Что же это были за научные исследования, в которых Семен Скуркович получил выдающиеся результаты и мировое признание?

Помните вопрос, который мучил Семена еще в детстве? Почему при небольших ожогах организм справляется с бедой, а большие обожженные поверхности кожи приводят к гибели? Есть ли возможность помочь организму в борьбе за жизнь?

Семен Владимирович начинает меня просвещать:

– Охраной нашего здоровья занимается иммунная система. Она производит лимфоциты и некоторые другие клетки, которые циркулируют в крови и готовы сразиться с инфекцией в любом месте организма. Это врожденный иммунитет. После иммунизации антигеном...

– Стоп, – прерываю я, услышав новое для себя слово «антиген». – Не забывайте, Семен Владимирович, что я не иммунолог и не врач, и мои познания в иммунологии носят самый общий характер.

– Поясню. Вы наверняка знаете про микробы, вирусы, грибки, опухолевые клетки. Добавим еще трансплантаты, которые сейчас сплошь и рядом пересаживают от одних людей к другим. Все это носители чужеродных для нашего организма веществ, названных антигенами. Попадая в наш организм, они вызывают иммунную реакцию. Если иммунная система побеждает, организм продолжает здравствовать, если нет – увы... Ясно?

– Пока да.

– Тогда продолжаю. После иммунизации чужеродным антигеном победившая иммунная система сохраняет о нем память. Это уже приобретенный иммунитет, и при повторной атаке тем же антигеном иммунная система уже имеет готовые антитела, чтобы отразить атаку без промедления. Болезнь может не возникнуть вообще или будет протекать не так тяжело.

Доктор Скуркович обратил внимание на то, что люди, перенесшие первый ожог, повторный переносят намного легче. Это означает, что после первого ожога возникает приобретенный иммунитет. Кровь уже содержит антитела послеожогового токсина. Если такую кровь использовать для приготовления сыворотки и вводить эту сыворотку больному, впервые получившему сильные ожоги, то следует ожидать лечебный эффект. Клиническая проверка показала, что все обстоит именно таким образом. Результаты были опубликованы и сразу привлекли внимание. Их повторили во многих ожоговых центрах, и сообщения об этом в медицинских журналах свидетельствовали о высокой эффективности сыворотки Скурковича.

В 1956 году профессор Н. А. Федоров полетел в США, в Бостон, на Всемирный ожоговый конгресс с докладом по иммунотерапии ожогов. У научного сотрудника его лаборатории Семена Скурковича и вопроса не возникало, почему не он летит на конгресс докладывать о результатах своей работы. Молодой, беспартийный, да еще с «пятой графой» в паспорте. Какая может быть заграница, тем более США!

Доклад Федорова вызвал восторженную реакцию коллег, и Семен Скуркович искренне радовался тому, что о его работе узнали ученые и врачи из разных стран.

Приведем один из ярких примеров успешного использования противоожоговой сыворотки. Семен Владимирович получил из Штатов оттиск статьи с описанием лечения детей, получивших ожоги во время пожара в детском приюте. В статье были фотографии обожженных детей до и после лечения. Лечебный эффект был убедителен, а ссылка на то, что это достижение советских ученых, вызывала законную гордость.

Сейчас, много лет спустя, Семен Владимирович говорит, что иммунотерапия ожогов имеет перспективы развития, так как современные методы позволяют выделить ожоговый токсин, на его основе сделать вакцину и иммунизировать пожарных и всех тех, кто подвержен риску получения ожогов. Это значительно уменьшит потребность в антиожоговой сыворотке, получение которой от людей, перенесших ожоги, связано со многими трудностями. Свою работу по иммунотерапии ожогов Семен Владимирович считает незаконченной. Научные исследования должны быть, по его мнению, продолжены. Особенно это актуально в связи с возросшей опасностью лучевых ожогов.

– Исполнилась Ваша детская мечта помочь человечеству в борьбе с ожогами.

– Да, такое ощущение, что это было предначертано судьбой. После этого было много других научных исследований, но наиболее важным считаю создание препарата против стафилококков.

Главная идея все та же – лекарство должно помогать иммунной системе. Не конкурировать с ней – это безуспешное, а порой и вредное занятие, – а именно помогать.

После серьезных травм и ранений, после сложных хирургических операций, когда организм максимально ослаблен, самую большую опасность для него представляют микробы, называемые стафилококками. Они могут вызвать сепсис, известный в быту как заражение крови. Процесс лавинообразный, и если его не остановить, летальный исход неизбежен. А остановить его можно только быстрой и эффективной помощью иммунной системе. Одно время помогали антибиотики, но зловредные микробы, умеющие приспосабливаться, перестали на них реагировать.

Выдающимся достижением проф. С. В. Скурковича и его сотрудников явилось создание антистафилококковой плазмы и гамма-глобулина (иммуноглобулина).

Идея проста – больному необходимы препараты, приходящие на помощь иммунной системе и целенаправленно уничтожающие стафилококки. Откуда их взять? Произвести их может только сама иммунная система живого организма. Но не заражать же его специально и тем самым ставить жизнь под угрозу! Казалось бы, замкнутый круг. Но на то и ученые, чтобы найти выход.

Посеять и вырастить культуру стафилококков не проблема, но затем надо выделить из нее и удалить ядовитые и сильнодействующие токсины. После этого из микробов и токсинов нужно приготовить стафилококковую вакцину и иммунизировать здоровых доноров. В крови доноров вырабатываются защитные вещества – белки гамма-глобулины. Далее из крови доноров выделяются нужные фракции, и препарат готов.

За каждым шагом стоит сложный и тонкий технологический процесс, и доктор Скуркович с коллегами получил несколько авторских свидетельств на способы получения антистафилококкового гамма-глобулина.

Работа по созданию нового средства для борьбы со стафилококками, нечувствительными к антибиотикам, завершилась в начале 60-х, а в конце тех же 60-х в СССР, особенно в Москве и ряде других городов, вспыхнула настолько сильная эпидемия стафилококковой инфекции, что ее назвали «стафилококковой чумой». Нечувствительные к антибиотикам стафилококки свирепствовали в родильных домах и больницах. Умирали новорожденные, летальный исход после операций принял угрожающие размеры. Одни за другими закрывались родильные дома и больницы.

Министр здравоохранения СССР издал приказ об изготовлении препарата Скурковича, но производство раскручивалось очень медленно, а люди умирали и умирали. То и дело самому Семену Владимировичу приходилось принимать участие в спасении людей, используя наработанные в лаборатории препараты. Особенно он радовался, когда удавалось помочь детям.

В самой главной советской газете – «Правда» – появились одна за другой две статьи: «Атакующий микробы» и «Схватка с невидимками» – об успехах лаборатории проф. С. В. Скурковича. В Советском Союзе это означало высшую степень признания. Был снят научно-популярный фильм. О чудодейственном средстве узнала вся страна.

Семен Владимирович вспоминает пятимесячного Толика из Саранска. Профессор Скуркович получил телеграмму-мольбу от его родителей: «Спасите нашего ребенка!» Малыш погибал от пневмонии, вызванной стафилококковой инфекцией. Антибиотики не помогли. Медицина оказалась бессильна. Родители прилетели с ребенком в Москву. Его поместили в клинику и тут же сделали инъекцию нового препарата – желтоватой жидкости из пластикового мешочка. Эффект нельзя назвать иначе чем чудом. На следующий день после инъекции ребенок, изможденный болезнью, впервые спокойно уснул. Еще через день он начал улыбаться. Нетрудно представить, какие слова говорили Семену Владимировичу родители спасенного ребенка. Для них он был посланцем Бога, дарующим жизнь.

Помнит Семен Владимирович, как к нему однажды обратился бывший в то время Первым заместителем Председателя Совета министров СССР Н. А. Тихонов с личной просьбой помочь ребенку, у которого стафилококковый сепсис. Его родители, которых он хорошо знает, позвонили из Парижа, где находятся в командировке, и умоляют спасти их малыша. «Сделайте все возможное. Если что-то нужно Вам, обращайтесь, не стесняясь, к моему помощнику».

Ребенок был спасен, а Семен Владимирович по просьбе директора Института, решившего воспользоваться ситуацией, позвонил помощнику и пожаловался, что очень медленно строится новый корпус их Института. На следующий день по этому поводу было совещание в Моссовете, а еще через день множество людей и строительных машин заполнило стройплощадку.

Успех безусловный. Чувство удовлетворения научными результатами полное. Но жизнь – это не только работа. Говорят, что счастлив тот человек, который утром с удовольствием идет на работу, а вечером с удовольствием возвращается домой. Семен был таким счастливым человеком.

В 1950 году Семен раз и навсегда женился на Мине, враче-вирусологе из Института полиомиелита. Через год у них родилась дочь, а еще через четыре года – сын. Оба со временем, к радости родителей, стали врачами.

И музыка, как бы он ни был занят на работе, продолжала в нем звучать. Вот что он сам говорит об этом:

– С моей точки зрения, музыка и наука – это проявления одного и того же интеллекта. Я отношусь к музыке со страстью и любовью, а к науке – с любовью и страстью. Ибо счастье определяется не тем, что ты имеешь, а тем, как ты себя чувствуешь в этом положении. Однажды поделился этим со своей женой – может, лучше стал бы я композитором, писал бы оратории, симфонии, оперы, на которые, казалось, хватило бы сил, и был бы счастлив. И знаете, что мне сказала Мина? «Будь ты музыкантом, жалел бы, что не стал ученым!» Музыка способна лечить души, но не физические недуги.

Когда оставалось хоть немного свободного времени, музыка вступала в свои права. Сочиненный Семеном Скурковичем концерт для фортепиано с оркестром был с успехом исполнен в Московском Доме ученых в 1977 году пианисткой Л. Казанской и оркестром под управлением Л. Грина. Бурные аплодисменты, нескрываемое удивление и похвальные слова о музыке были очень приятны автору. Известный ученый, доктор наук, да еще и композитор!

Улыбаясь, Семен Владимирович вспоминает, что секретарь Союза композиторов Тихон Хренников лично распорядился ежегодно выделять С. В. Скурковичу путевку в Дом творчества композиторов «Руза», расположенный в одном из самых живописных уголков Подмосковья.

– Семен Владимирович, – возвращаю его к разговору о дальнейших иммунологических исследованиях. – Насколько мне известно, кроме успешной борьбы со стафилококками у Вас есть еще немало достижений, которыми можно гордиться. При этом многие исследования начались еще в Москве и были успешно продолжены в США.

– Невидимых врагов у живого организма великое множество, – продолжает рассказ о своих научных работах Семен Владимирович, – и приходится удивляться не только изощренному коварству агрессоров, но и изумительной стойкости и находчивости иммунной системы, спасающей жизнь. Но иммунитет, увы, начинает работать с задержкой во времени, которая может оказаться губительной для организма. Как помочь иммунной системе? Этот вопрос не оставлял меня всю жизнь. Со стафилококками более или менее понятно, а что делать с армией вирусов, атакующих организм и вызывающих целый ряд серьезных заболеваний?

В первом приближении ситуация обстоит следующим образом. Вирусы устроены так, что могут размножаться только внутри живых клеток. Клетки после попадания в них вирусов начинают вырабатывать интерфероны – вещества с антивирусной активностью. Пораженные вирусом клетки могут погибнуть, но произведенные ими интерфероны, попавшие в организм, защищают здоровые клетки от проникновения вирусов.

Поначалу препарат, который так и назывался – интерферон, успешно применяли для лечения вирусного гриппа. Вместе с тем после вирусных инфекций часто возникало много тяжелых и порой необратимых осложнений. Всем известно, что не так страшен грипп, как осложнения после него. Почему они возникают?

Профессор Скуркович высказал гипотезу, что интерфероны могут быть наработаны с избытком, и оставаясь в организме в большом количестве, могут привести к таким страшным последствиям, как аутоиммунные заболевания – например, ревматоидный артрит. Если это так, то необходимо избыточный интерферон из организма удалить. И в лаборатории Скурковича по тому же принципу, по которому делались антистафилококковые препараты, изготовили препарат, содержащий противоинтерфероновые антитела.

Первое испытание нового препарата проводилось на шестнадцати тяжелых больных, страдающих ревматоидным артритом, который сопровождался невыносимыми болями в распухших суставах и их деформацией. В течение пяти дней больным дважды в день делались инъекции. Результат не вызывал сомнений. Весь персонал больницы сбежался посмотреть на вчерашних инвалидов, которые избавились от мук и радовались чуду. А Семен Владимирович не мог скрыть ликования и от того, что видел счастливые лица излеченных людей, и от того, что его гипотеза оказалась верной.

Статьи проф. Скурковича и его сотрудников стали печататься в самых авторитетных зарубежных научных журналах: “Immunology” в Англии, “Ann. Allergy” и “Nature” в США, в Трудах знаменитого Института им. Л. Пастера во Франции. Особо выделим журнал “Nature”, в котором публиковали свои работы Нобелевские лауреаты, прежде чем им присуждалась эта престижная премия. Дважды Семен Владимирович был удостоен чести быть опубликованным в “Nature”, что подтверждает высокий мировой уровень достижений лаборатории и ее руководителя.

Профессор Скуркович непрерывно генерирует новые идеи. Активная исследовательская работа не прекращается ни на один день. В его лаборатории по тому же принципу, по которому делались антиинтерфероновые препараты, изготавливают другие антицитокиновые лечебные средства.

При слове «антицитокиновые» мне снова приходится признаться в собственной безграмотности и просить Семена Владимировича пояснить, что это такое.

– Интерферон, о котором мы говорили, это один из многих известных к настоящему времени цитокинов – биологически активных белков, с помощью которых разнообразные клетки иммунной системы могут обмениваться друг с другом информацией и согласовывать свои действия.

– Тут нет преувеличения? Ведь обмен информацией – свойство разумных существ.

– Никакого преувеличения. Цитокиновая среда еще мало изучена, но уже ясно, что в ней взаимодействуют часто меняющиеся сложные сигналы. Их действия вызывают изумление. Цитокины объединяют в своих реакциях иммунную, эндокринную и нервную системы. Всякий биологический отклик организма связан с цитокинами. Нормальная работа цитокинов определяет нормальное функционирование всего организма. Любые сбои в работе цитокинов, их недостаток или перепроизводство, приводят к болезням, в первую очередь к аутоиммунным заболеваниям, причина которых долгое время оставалась неясной и лечение практически отсутствовало.

Предположение, что причина кроется в нарушении синтеза цитокинов, впервые в мире было высказано Скурковичем. Это предположение нашло блестящее подтверждение и принесло Семену Владимировичу очередное международное признание. Он стал пионером в лечении, названном антицитокинотерапией, которое сегодня широко используется во всем мире. Не так просто произнести это длинное слово – антицитокинотерапия, но это только для непосвященных. Семен Владимирович произносит его с гордостью человека, совершившего открытие.

Зарубежные коллеги с огромным интересом относятся к работам уже ставшего всемирно известным профессора. В составе делегаций они посещают его лабораторию. Его приглашают с визитом в институты и центры для обмена опытом и с докладами на медицинские конференции. Но кто же его выпустит?! В страны Варшавского блока – еще куда ни шло, но в капиталистические?! По-прежнему беспартийный, все с тем же «пятым пунктом», да еще персонально, а не в составе делегации.

В 1969 году профессору С. В. Скурковичу удалось – не без поддержки высокопоставленного чиновника – получить разрешение на участие в конференции в США с докладом о новом подходе к лечению лейкозов. Американские коллеги приняли профессора Семена Скурковича по высшему разряду. Его доклад был выслушан с огромным вниманием и закончился аплодисментами. Он посетил клиники и лаборатории, увидел уникальное оборудование, которое ему и не снилось, услышал о больших деньгах, вкладываемых в медицину. Семен Владимирович и раньше слышал об этом, но совсем иное дело – увидеть собственными глазами. Все это трудно было сравнивать с состоянием медицины и уровнем жизни медицинских работников в СССР.

В Национальном институте здоровья (NIH) США Скурковичу предложили в любое удобное время приехать на более длительный срок, чтобы совместно поработать. Вежливо поблагодарив за приглашение, Семен Владимирович сказал, что это не так просто, хотя прекрасно понимал, что на самом деле это невозможно. До момента, когда он снова окажется в Национальном институте здоровья, пройдет десять лет.

Семен Владимирович рассказывает, что не ощущал на себе антисемитизма, и условия работы были у него, по советским меркам, замечательные. Его не тронули в годы разгула борьбы с «безродными космополитами», когда евреи в массовом порядке изгонялись с руководящих должностей. Не коснулось его лично и Дело врачей – «убийц в белых халатах». Московский горисполком выделил его семье прекрасную квартиру. В своей «раковине» он чувствовал себя вполне комфортно. Но все, что происходило с другими, он видел и понимал. И как можно быть уверенным, что в следующий раз это не коснется тебя и твоих детей? Однако не это, признаётся Семен Владимирович, стало главной мотивацией для отъезда за рубеж. Он прежде всего ученый, и возможности, которые ему виделись в США, притягивали с неимоверной силой.

В 1979 году, когда люди сидели в отказе по многу лет, когда ОВИРы цинично издевались над желающими уехать, семье профессора Скурковича удалось сравнительно легко выехать в Штаты. Отпускать или не отпускать – решали только «компетентные органы», и один из больших генералов, благодарный Скурковичу за спасение дочери, помог решить вопрос.

Семен Владимирович Скуркович эмигрировал с семьей в США, где его уже ждало место в Национальном институте здоровья. Почти сразу он получает грант от Американского онкологического центра для развития своих идей по лечению онкологических заболеваний. Ему всего 57, и он полон энтузиазма и новых идей по лечению иммунных заболеваний, связанных с нарушением синтеза цитокинов. Это, по предположению профессора Скурковича, и аутизм, и рассеянный склероз, и псориаз... остановим перечисление страшных людских недугов. Все эти заболевания, как показали дальнейшие исследования, связаны с перепроизводством в организме различного типа цитокинов – говоря по-научному, с гиперпродуцированием цитокинов.

Работы профессора Скурковича по созданию антицитокинов, уничтожающих этот избыток, как уже было сказано, явились революционными. Он впервые выявил те цитокины, которые участвуют в формировании воспалений в самых разных местах человеческого организма при ряде заболеваний, и предложил их удалять. Клинические исследования показали высокую эффективность антицитокинов в борьбе с воспалениями.

Упомянем о длившемся тридцать лет эксперименте, который начался еще в России, в Институте онкологии, и был продолжен в Америке. Лечению вакциной, созданной Скурковичем, подвергались 54 ребенка с острым лейкозом, для которых скорый летальный исход не вызывал сомнений. Выжили и благополучно росли восемь детей. Казалось бы, не так много, чуть больше 15%, но это при стопроцентной смертности, которая была прежде. Успех несомненный. Результаты эксперимента были доложены на Всемирном онкологическом конгрессе и получили восторженные отзывы.

В лаборатории С. В. Скурковича совместно с НИИ вакцин и сывороток им. И. И. Мечникова были созданы так называемые эшерихиозные вакцины (эшерихиа коли – кишечная палочка) против четырех типов антигенов кишечной палочки. Однако в патенте на это изобретение ученым было отказано. Почему?

– Рецензент дал отрицательный отзыв. Оказалось, что у него какие-то личные счеты с Институтом им. И. И. Мечникова. Конечно, можно было бороться, но не хотелось на это тратить время, да и смысла большого не было. Одним патентом больше, одним меньше – какое это имело значение? Гораздо важнее и интереснее было проверить лечебную эффективность нового средства.

Семен Владимирович вспоминает очень рискованный эпизод, когда в детской больнице им. Морозова – крупной московской больнице – заболела трехлетняя девочка. У нее был менингит, вызванный кишечной палочкой. Она умирала. Надежд на спасение не было, и доктор Скуркович предложил ввести в спинномозговой канал иммунную сыворотку против эшерихиозной бактерии. Сначала была тяжелая реакция ребенка и волнение врачей, но постепенно наступило улучшение, и через несколько дней девочка была практически здорова. Ее мама плакала от счастья.

Рисковать Семену Владимировичу приходилось не раз. На согласования не было времени, и он часто брал решения на себя. За это в Институте его прозвали «партизаном».

В 1984 году коллективу ученых была присуждена Государственная премия СССР за создание и внедрение антистафилококковых препаратов. Каково же было удивление Семена Скурковича, когда его, автора и руководителя работы, не оказалось в списках награжденных.

– Мне, – говорит Семен Владимирович во время нашей беседы, – не очень были нужны медаль лауреата и денежное вознаграждение. Сами понимаете, я зарабатывал гораздо больше, чем все мои бывшие коллеги, вместе взятые. Но где справедливость?

И он пишет письмо в Министерство здравоохранения, представившее работу к награде. Приведу цитату из ответного письма Минздрава:

«... Возможно, переезд в США и смена гражданства привели к тому, что Вы не попали в число лауреатов премии 1984 года. Несмотря на это, Вы ученый с мировым именем. Ваши заслуги как автора антистафилококковых препаратов и работ по антицитокинам общепризнаны...»

Хорошо, что хоть признают заслуги, но до сих пор Семен Владимирович не может простить обиду и клеймит российских бюрократов и чинуш.

В Штатах от него потребовалось не меньше сил и настойчивости для преодоления бюрократических барьеров, чем в Союзе. Но там он был только государственным служащим, а здесь у него появились совсем другие возможности, определяемые частной инициативой.

Семен Владимирович вспоминает разговор со знаменитым изобретателем вакцины от полиомиелита, доктором Джонасом Солком, вскоре после эмиграции:

– Доктор Солк хорошо знал мои работы и дал им высокую оценку, но при этом добавил: «Америка не такая хорошая, как Вы думаете. Чтобы реализовать Ваши патенты, Вы должны найти честного и богатого инвестора».

Одна компания выделила 40 млн долларов на получение антистафилококковых иммунных препаратов. Однако отказ строго следовать патенту, на чем настаивал Семен Владимирович, привел к тому, что работа потерпела неудачу, и он был бессилен что-либо изменить. Прошло немало времени, пока антистафилококковые иммунные препараты, предложенные С. В. Скурковичем, начали широко использовать во многих странах мира, включая Россию.

Наученный горьким опытом, Семен Владимирович решил организовать собственное дело. Поначалу все складывалось отлично. Ему помог адвокат, мистер Браун. Оформляя очередной патент профессора Скурковича, он сказал ему, что его идеи могут принести большие деньги, и они договорились создать компанию. Арендовали помещение, купили необходимое оборудование, пригласили в Совет директоров инвесторов и даже приобрели на ферме коз и овец, необходимых для получения препаратов. Так появилась компания Advanced Biotherapy Concepts во главе с президентом Семеном Скурковичем.

Планы были грандиозные – со временем превратить компанию в мощную международную корпорацию, включающую клиники и фармацевтические предприятия. К сожалению, Семен Владимирович не мог представить, в какую конкурентную борьбу он вступает.

Бизнес-история проф. Семена Скурковича – и грустная, и понятная. В Советском Союзе, приспособившись к советской бюрократии, Семен Скуркович страдал от невозможности развернуться в полную силу, от необходимости согласовывать все и вся, выпрашивать штаты и деньги, обосновывать покупку нужной зарубежной аппаратуры. В Америке он надеялся уйти от этих проблем – и ушел. Но возникли другие, о которых он даже представления не имел.

– Теперь я вижу, каким я был наивным, – говорит мне Семен Владимирович. – Помните, что сказал Ян Гус, когда в Праге его сжигали на костре, про старушку, которая подбрасывала в огонь хворост? Святая простота!

Итак, есть фирма, есть авторитетные люди, сулящие успех. Нашлись бизнесмены, ничего не понимающие в медицине, но имеющие деньги и нюх на то, как их можно умножать. Были выпущены акции фирмы, часть которых досталась Скурковичу. По договору все патенты теперь принадлежали не автору, а фирме. Но разве это важно для ученого? Главное – как можно быстрее провести клинические исследования и сделать препараты доступными для больных.

Семен Владимирович работал как одержимый. Он был счастлив, но счастье было недолгим. На определенном этапе работы денег стало не хватать. Профессору Скурковичу, владевшему большим пакетом акций, было предложено их продать. Ему и в голову не пришло задуматься о последствиях. Чтобы получить деньги и продолжать исследования, Семен Владимирович продает свои акции. Обидно, больно, но и с этим Семен Владимирович готов был смириться. Лишь бы препараты скорее дошли до больных. У него же с детства, как вы помните, «одна, но пламенная страсть» – излечить человечество от тяжелых недугов. И тут Семена Владимировича ждало такое разочарование, что он до сих пор не может об этом спокойно говорить.

Мы наслышаны о том, что частная инициатива способствует быстрому научно-техническому прогрессу. Это истина, но только относительная. Когда вступает в силу закон больших денег, прогресс тормозится или даже останавливается. Ни для кого сегодня не секрет, что крупные нефтяные компании чинят серьезные препятствия развитию альтернативных видов топлива, исключающих нефтепродукты. Они скупают патенты и кладут их под сукно, делая невозможным их дальнейшее развитие. Похожая ситуация имеет место в медицине. Идеи профессора Скурковича, раскрывающие глубинную роль иммунной системы в возникновении различных патологий и предлагающие абсолютно новый подход к излечению ряда болезней, неминуемо должны приводить к революционным изменениям в фармакологии. Но это совсем не нужно фармакологическим гигантам. На продаже лекарств они зарабатывают столько, что начинает действовать «закон больших денег».

Семен Владимирович горяч в оценках, он называет преступниками владельцев его патентов, но, увы, они действуют по правилам. Можно сколько угодно возмущаться, что это аморально. Можно взывать к любви, к человеколюбию. Тщетно: Закон Больших Денег!

Напоминаю разгорячившемуся Семену Владимировичу известные слова Эрнста Неизвестного: «Рая на земле нет. Но если выбирать лучший из адов, то это Америка». – Хоть и ад, но все-таки лучший! – заключаю я.

– Лучший из адов, худший из раев – можно сколько угодно жонглировать словами. Кстати, в русском языке и ад, и рай, по-моему, не имеют множественного числа. Назовите как хотите, но черное – всегда черное, а белое – белое. Положить под сукно мои патенты – это преступление, и никаких оправданий и утешений тут быть не может.

В распоряжении компании, которая больше не принадлежала Семену Скурковичу, оказались патенты на препараты для лечения диабета первого типа, псориаза, рассеянного склероза, для остановки отторжения трансплантатов и некоторые другие. Профессор Скуркович был автором, научным руководителем, главной движущей силой экспериментальных исследований, но в бизнесе у него не было никаких прав. С горечью Семен Владимирович говорит:

– Больше всего я переживаю за больных детей, которые страдают от диабета первого типа. В Америке 1,5 миллиона таких детей, которым необходимо вводить инсулин по 7-8 раз в день. Этот тип диабета так и называется – «детский диабет». Я знал, как помочь этим детям, и не мог использовать для этого свои патенты. Человек, владеющий акциями компании, делал вид, что пытается реализовать патенты, но это было не больше чем желание на какое-то время меня успокоить. Поняв это, я попросил его перепродать мне мои патенты, которые он купил за бесценок, но он запросил такую крупную сумму, что я онемел. У меня и близко не было таких денег. Я не могу сказать, что я бедный человек, но из богатого человека, которым некоторое время был, я превратился в человека, у которого нет денег даже на то, чтобы симфонический оркестр и хор исполнили мой «Холокост».

Прежде чем рассказать о «Холокосте», необходимо вернуться к музыкальной стороне жизни Семена Владимировича. Даже став знаменитым ученым-иммунологом, он продолжал не только самозабвенно слушать классическую музыку, но и сочинять свою собственную. Его музыкальная эрудиция поражает. Он не только знает всю классику, но и на слух может определить, какой дирижер управляет оркестром.

В Штатах ему повезло встретиться с великим скрипачом Исааком Штерном. Они говорили между собой по-русски, хотя Штерн эмигрировал с родителями в младенческом возрасте в начале двадцатых годов минувшего века. Семен был всего на два года младше, и они быстро перешли на «ты». Семену запомнилась шутка Штерна по поводу культурного обмена между Штатами и Союзом: они нам посылают своих музыкантов из Одессы, мы им посылаем своих музыкантов из Одессы. Семен дал послушать фрагменты магнитофонной записи своего концерта для фортепьяно с оркестром.

– Замечательно, – похвалил скрипач. – А для скрипки ничего нет?

Из музыкальных сочинений, написанных Семеном Скурковичем, больше всего ему удалась, как он считает, симфоническая поэма в четырех частях для двух голосов, хора и оркестра, посвященная Холокосту. Видевший лагеря смерти собственными глазами, он не мог забыть немыслимое зверство человекоподобных. Люди должны помнить об этом. Его музыка – о любви двоих, обреченных на смерть и бессмертных.

С этой симфонической поэмой связано наше знакомство с Семеном Владимировичем, перешедшее, к большой моей радости, в дружбу. Он увидел и услышал меня в литературной передаче русского телевизионного канала RTN с ведущим Ильей Граковским. Ему понравились мои стихи, и он спросил, не соглашусь ли я написать строчки к его музыке, посвященной Холокосту. Я еще представления не имел, кто такой Семен Скуркович и что за музыку он написал, но согласился попробовать, и Семен Владимирович прислал мне ноты.

Мои друзья-музыканты нашли музыку оригинальной и интересной, а мне она просто понравилась. И я начал сочинять слова, которые, в моем понимании, музыке соответствовали.

Для общего представления о том, что получилось, приведу небольшие фрагменты. Хор начинает со строк:

Судьба на муки обрекла Народ.

В небеса руки он простер.

Где Ты, Бог? Разве Ты не видишь нас?

Стоны наши услышь...

Затем вступают сопрано и тенор, она и он, которые успели полюбить друг друга, но не судьба была им стоять под хупой. Они в одном концлагере, но женские и мужские бараки разделены, и нет возможности им видеть друг друга. Они поют о любви, о трагедии, выпавшей на их долю, о том, что вместе они смогут быть разве что после смерти.

Продолжает хор:

Где ты, Ха-Шем?

Видишь ли ты этих двоих?

Метры пути не одолеть,

Вмиг разорвут псы.

Ближе до звезд этим двоим,

Ближе до неба.

Там обретут вечный покой,

Будут сиять рядом.

И тенор и сопрано вторят друг другу:

Свадьбу сыграть не судьба на Земле.

Будет хупою нам звездное небо.

В заключительной части хор поет, обращаясь к Богу:

На смерть, на муки Ты обрек Народ.

Как палач, с маху бьешь кнутом.

Наказать жестоко Ты задумал нас.

Слышишь стоны?

Прости.

Не можем мы целовать, Господь,

Кнут, которым бьешь...

Симфоническая поэма символично заканчивается несколькими тактами израильского гимна «Хатиква» («Надежда»). Да, мы были, есть и будем. Народ вечен.

Семен Владимирович мечтает, чтобы его поэма была исполнена большим симфоническим оркестром и многоголосым хором. Для этого нужны немалые деньги. Он пытается найти поддержку в еврейских общественных организациях, пишет письма, обращаясь с просьбой помочь к выдающимся людям: Стивену Спилбергу, Барбаре Стрейзанд, Эли Вайзелю – Нобелевскому лауреату, пережившему Холокост. Ему кажется, что еврейская кровь этих знаменитостей вызовет их интерес к его «Холокосту», и они поспешат прийти на помощь. Но в ответ – молчание или вежливые холодные отписки.

Сегодня, когда я пишу о нем, Семен Владимирович продолжает остро переживать свою неудачу в бизнесе, но не потому, что не заработал больших денег, а потому, что не смог и до сих пор не может помочь тяжело больным людям, страдающим от практически неизлечимых болезней. Есть выдающиеся научные результаты, есть международное признание коллег, но разве все это сравнимо с благодарными и счастливыми глазами излеченных людей. Видеть эти глаза было самой большой радостью в жизни Семена Владимировича Скурковича.

Ему почти 93, но он продолжает изумлять своей творческой активностью. В последнее время он получил патенты, в которых предлагается гемодиализ, производимый машиной, заменить инъекцией антител, которую может делать сам больной. Не надо быть специалистом, чтобы понять, как это жизненно важно для больных, у которых отказывают почки. Только в Штатах семьсот тысяч таких людей, и инъекции антител могут кардинально изменить их жизнь и значительно снизить смертность от этой тяжелой болезни.

Как всякой творческой личности, Семену Владимировичу свойственно здоровое честолюбие, и он уверен, что благодарное человечество со временем оценит по достоинству его вклад в борьбу с тяжелейшими заболеваниями. Он сделал все, что мог. Он продолжает делать все, что может. Ему есть чем отчитаться перед Богом и перед людьми.

Семен Владимирович показал мне монографию «Биологическая терапия в ревматологии», написанную заслуженным деятелем науки России, проф. Я. А. Сигидиным и д.м.н. Г. В. Лукиной. Сначала я прочитал автограф: «Дорогому Семену Владимировичу Скурковичу с искренней благодарностью, наилучшими пожеланиями и восхищением его выдающимся талантом и научным предвидением, от авторов. 4 февр. 2008 г.» и обе авторские подписи. А в самой монографии написано следующее – цитирую дословно:

«Наиболее широкое признание среди методов биологического лечения ревматоидного артрита в наши дни нашла антицитокиновая терапия. Пионером этого принципа лечения является профессор С. В. Скуркович, который в 1974 году теоретически обосновал использование антител для лечения аутоиммунных заболеваний и впервые применил соответствующий препарат в терапии ревматоидного артрита. Это революционное направление в ревматологии в то время не было должным образом оценено, и лишь через 30 лет началось его бурное возрождение».

Что еще можно к этому добавить? Признание коллег он ощутил в полной мере. Журналистских славословий тоже было достаточно. Многочисленные благодарности излеченных от тяжелых недугов людей делали его счастливым. За достижения в иммунологии он получил диплом “Great Mind of the 21-st Century”. С девяностолетием его поздравила президентская чета Соединенных Штатов.

Семен Скуркович не только радуется своим достижениям, но и переживает из-за того, что многие из них до сих пор не начали работать на благо человечества. На то он и Гаон!

Александр Углов – родился и вырос в Ленинграде. Получил инженерное образование. Проектировал мосты. В 1991 году переехал в Америку, где продолжал работать в той же области, пока не решил всерьез заняться драматургией. Его пьесы "Билет в один конец" и "Лондонский треугольник" ставились в Москве, Екатеринбурге, Риге и других городах.

Формула Кардано

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Д ж и р о л а м о К а р д а н о, за сорок.

Л у ч и я, жена Кардано, за тридцать.

Ф а ц и о, старик, отец Джироламо Кардано.

А н д р и а н о, пятнадцати лет, внук Джироламо Кардано.

Л у и д ж и Ф е р р а р и, двадцати лет, ученик Кардано.

Э н р и к о, слуга Кардано.

Ф р а н ч е с к о С ф о н д р а т о, сенатор.

Н и к к о л о Т а р т а л ь я, математик.

Л е г а т, в одном лице прокурор и нотариус Милана.

Граждане Рима, Милана и Члены коллегии врачей

Действие происходит в Риме в 1576 году и в виде воспоминаний – в Милане, в период с 1520-го по 1560 год.

Действие первое

Кабинет Кардано в Риме. Полки с книгами. Учебная доска. На столе поднос с едой. Кардано в старом халате и шапочке сидит за столом, голова опущена. Впечатление, что он спит. Появляются граждане Рима.

Т р е т и й. Вот его дом.

П е р в ы й. Эй! Есть тут кто-нибудь?

Появляется Энрико.

Э н р и к о. Что надо?

П е р в ы й. Мы почитатели синьора Кардано. Как он себя чувствует?

Э н р и к о. Хозяин плох.

П е р в ы й. Бедняжка.

Энрико уходит.

Старый плут! Неужели ему это удастся?

В т о р о й. Еще только утро. Подождем до вечера.

Т р е т и й. Что удастся?

П е р в ы й. Умереть.

Т р е т и й. Умереть? Что это значит?

П е р в ы й. Кардано составил гороскоп. Свой собственный. В нем вычислен день смерти. Двадцать первое сентября 1576 года.

Т р е т и й. Так это же сегодня!

В т о р о й. Вот именно. Весь Рим гудит – помрет иль не помрет.

П е р в ы й. Ходят слухи: он голодает, чтобы скончаться в срок. Подгонка под ответ.

Т р е т и й. С какою целью?

П е р в ы й. Мечтает о титуле «Лучший астролог шестнадцатого века».

В т о р о й. На надгробном камне.

Общий смех.

Т р е т и й. Кардано знаменит. Есть даже «формула Кардано». Куда уж больше славы?

П е р в ы й. А ему мало. И «формула Кардано» не его. Он ее украл.

Т р е т и й. Неужели?

В т о р о й. Я тоже слышал нечто в этом роде.

П е р в ы й. Тщеславен до безумия.

К а р д а н о. Энрико! На улице шумят.

Появляется Энрико.

Э н р и к о. Уходите!

П е р в ы й. Передайте вашему хозяину наши искренние пожелания скорейшего выздоровления.

Энрико уходит.

Готов поспорить: дня не пройдет, как синьор астролог отправится туда. (Показывает пальцем вверх.)

В т о р о й. Спорим! Кардано гений. Он выкарабкается из болезни.

П е р в ы й. Проигравший ставит выпивку ценой в один дукат.

В т о р о й. Согласен. Вернемся к ночи и проверим, кто прав.

Т р е т и й. К ночи сюда придет весь Рим.

Граждане уходят. Кардано поднимает голову. Он выглядит стариком.

К а р д а н о (зрителям). Я ничего не крал! Это сплетня. Глупая сплетня. Она таскается за мной тридцать лет, порочит мое имя. Ей даже название придумали – “Grande controversy”. «Великая контроверза». Мы, итальянцы, любим преувеличивать. Grande! Maggiore! Incredible! Просто «научный спор» нас не устраивает. Нам подавай “grande”. Мне казалось – сплетня умрет сама собой. А она жива! И будет мазать мое имя дальше! Писать опровержение поздно. Я на краю могилы. И что ни напишу – все толку мало. Начнут злорадствовать: а! хочешь оправдаться!.. Что делать? Обратиться напрямую? (Встает и выходит на авансцену.) Уважаемые потомки! Дамы и господа! Дайте вас разглядеть. (Вглядывается.) Темно. Эй! Не жалейте свеч!

Свет в зале увеличивается.

Так лучше. Теперь я вижу вас отчетливо и ясно. Ваши манеры, прически, наряды. Тут нету чуда. Век великих открытий на дворе. Компас. Пушка. Книгопечатание. Во всех университетах студенты изучают астрологию. Мы верим в силу звезд. Мы обожаем предсказывать будущее. А еще лучше – заглядывать в него. Меня с четырех лет посещают видения. Живые объемные картины. Замки, дома, базары. Они приходят во сне и днем, когда я занимаюсь. Милостивые дамы и господа! Я обращаюсь к вам через пятьсот лет. Граждане двадцать первого века! Будьте моими судьями. На чашу весов брошены моя честь и мое имя. Запомните его. Я Джироламо Кардано. Я написал две сотни книг по девяти наукам.

Входит Лучия.

Л у ч и я. Расхвастался! «Две сотни книг. По девяти наукам». Боже, какая пылища! Грязь! (Берет тряпку и протирает полки.)

К а р д а н о (зрителям). Это моя жена Лучия. Она давно уж там. (Показывает пальцем вверх.) В другом мире. Но иногда приходит. Пусть вас это не смущает. В наше время души умерших часто приходят к живым. А призраки, духи, черти – вообще не переводятся. Бродят в каждом доме.

Входит Энрико с подносом с едой.

Э н р и к о. Супчик из фасоли. Ваш любимый.

К а р д а н о (зрителям). Это мой слуга Энрико. Зануда хуже нет.

Э н р и к о. Опять ничего не съели. Так вас надолго не хватит.

К а р д а н о. Уйди. Мешаешь. (Зрителям.) Милостивые дамы и господа! Род Кардано известен древностью и благородством.

Э н р и к о. С кем это вы беседуете, хозяин?

К а р д а н о (указывает на зрителей). С будущими поколениями.

Э н р и к о (про себя). Совсем свихнулся. Болтает сам с собой.

Слышна флейта.

К а р д а н о (зрителям). Слышите?! Это мой внук Андриано. Когда-то я сам неплохо играл на флейте. Но Андриано куда как лучше. (Садится в кресло.)

Э н р и к о. Хозяин, одну ложечку супа. Я вам помогу. (Протягивает ложку.)

К а р д а н о (бьет по ложке). Надоел!

Ложка летит на пол.

Э н р и к о. Как желаете. Мое дело приготовить да подать. (Поднимает ложку.)

К а р д а н о. Он что-то разыгрался. Позови его.

Энрико уходит.

Э н р и к о (за сценой). Андриано!

Музыка обрывается.

Л у ч и я. Он любит музыку. Не мешай ему.

К а р д а н о. Я знаю лучше, что ему любить.

Входит Андриано с флейтой.

К а р д а н о. Мой дорогой внук, мы договорились: сначала математика, потом музыка. Оставь здесь флейту.

Андриано кладет флейту и уходит.

(Зрителям.) Единственное, о чем жалею, – я умру и не увижу его триумфа.

Л у ч и я. Джироламо, ты не имеешь права умереть сегодня. Слышишь? Ты не имеешь права умереть и бросить внука одного. Бедный мальчик. Он слишком молод.

К а р д а н о. Андриано разумен и сметлив. Он справится один.

Л у ч и я. Я знаю, почему ты так спешишь! Где гороскоп? (Подходит к столу и берет гороскоп.) «Я, Джироламо Кардано, родился под знаком Весов. По моим расчетам, оба главных светила заходили под углами. В зените стоял злой Нептун. Черная Луна попала в пятый дом. В шестом доме оказалось Солнце и Белая Луна...».

К а р д а н о. Прекрати! Свой гороскоп я знаю наизусть.

Л у ч и я. Я ему не верю. Ты нагадал себе смерть в сорок лет. И ошибся.

К а р д а н о. Подумаешь! Я часто ошибался. Папа Павел Третий пережил предсказанную мной кончину на восемь лет. Но в этот раз я не промахнулся. (Радостно перечисляет.) Жуткое сердцебиение. Тупые боли. Резь в животе. Безмерная апатия и слабость. Я мешок костей, готовый к погребенью.

Л у ч и я. Ты сам себя настроил на болезнь.

К а р д а н о. Болезнь реальна.

Л у ч и я. Ты с ней не борешься! Ты десять дней не ешь!

К а р д а н о. Я не ем, чтоб облегчить страдания.

Л у ч и я. Облегчить? (Поднимает стакан.) А это что? Что здесь?

К а р д а н о. Порошок из толченого жемчуга. Лекарство.

Л у ч и я. Лекарство или яд?

К а р д а н о. Зависит от болезни. Вечером я приму его. Мой организм ослаблен долгим воздержанием от пищи. Хороший шанс покинуть мир без мук. Мне все равно, что скажут болтуны. Факт за меня: он предсказал и умер. Достижение скромное, а репутацию поддержит. И за что бороться? Ну, протяну еще год. Что это изменит? Для творчества я слишком стар и глуп. Для созерцания капризен и угрюм. Зачем мне продлевать страдания дальше?

Л у ч и я. Ты ради славы готов на все.

К а р д а н о. Что значит «на все»? Ты подпеваешь моим врагам. Мой путь был прям и честен.

Л у ч и я. А где твой сын?

К а р д а н о. Мне некогда болтать. Я занят. Уходи.

Лучия уходит.

(Зрителям). Рассуждая отстраненно, Лучия кое в чем права. Мечта о славе вела меня по жизни. Не вижу в этом ничего дурного. Естественное чувство. Цезарь, Вергилий, Рафаэль – все страстно желали славы, прежде чем ее достигли. «Звездною болезнью» я заболел еще подростком.

Где-то вдалеке слышна флейта.

В нашем доме жил мой кузен Сильвио. Круглый сирота. Он научил меня играть на флейте. Один раз он сильно простудился и вскоре умер. На кладбище впервые в жизни я увидел, как тело умершего опускают в землю. Я представил себе, как Сильвио лежит в могиле и его едят черви. И очень испугался.

Музыка пропадает. Появляется Фацио в халате и шапочке. В руках у него открытая книга.

(Зрителям.) Это мой отец Фацио. В старости он носил халат и шапочку. И читал Евклида. А теперь такой халат и шапочку ношу я.

Ф а ц и о (отрывается от книги). Что тебя тревожит?

К а р д а н о. Отец, ответь мне честно. Сильвио умер и больше никогда не вернется?

Ф а ц и о. Да, это так. Но пока мы помним о нем, он жив. Он живет в нашей памяти.

К а р д а н о. Его уже забыли! Все забыли! А ведь Сильвио умер совсем недавно. Получается, он как бы и не жил.

Ф а ц и о. Память человека ненадежна.

К а р д а н о. Значит, меня похоронят и тоже забудут? И я умру?

Ф а ц и о. Чего ты хочешь?

К а р д а н о. Отец, что я должен сделать, чтобы меня помнили всегда?

Ф а ц и о. Как это «всегда»?

К а р д а н о. До конца времен.

Ф а ц и о. В этом томе изложена вся геометрия Евклида. (Кладет книгу на стол.) Если через два месяца ты в ней не разберешься, я спущу с тебя шкуру. «До конца времен» – не знаю, но мою порку ты будешь помнить долго.

К а р д а н о. Два месяца! Так быстро?

Ф а ц и о. Тебе уже тринадцать лет. Спеши. Жизнь коротка. (Уходит.)

К а р д а н о (зрителям). Вот так в меня вселилась жажда славы. Не жалкого сиюминутного успеха, а вечной славы. Жажда бессмертия. (Встает.) Сидя в кресле, историю не рассказать. Уважаемые потомки! Дамы и господа! Представьте себе мой любимый город Милан начала шестнадцатого века.

Кардано снимает с себя халат и шапочку и превращается в молодого человека в костюме горожанина начала шестнадцатого века.

Я уезжаю в университет в Падую. (Засовывает за пояс кинжал, прицепляет шпагу.) Беру с собой Евклида, флейту, шахматы, карты, кости. (Складывает книги и вещи в саквояж.)

Входит Фацио.

К а р д а н о. Я собрался.

Ф а ц и о. Что ты решил?

К а р д а н о. Я хочу быть врачом.

Ф а ц и о. Далась тебе медицина. Я выбрал юриспруденцию и счастлив. С дипломом юриста ты будешь получать гонорары за сделки, завещания, долговые расписки.

К а р д а н о. Я хочу стать врачом.

Ф а ц и о. Чем врач лучше юриста?

К а р д а н о. Юристов никто не знает. Законы меняются от места к месту. Ты уважаем в Милане, беспомощен в Венецианском королевстве и никому не известен в Риме. Врач имеет дело с людьми. Человек един. Господь Бог создал его по своему образу и подобию. Посему медицина пригодна для всего света и для всех времен.

Ф а ц и о. Я начинаю раскаиваться, что учил тебя логике.

К а р д а н о. Я давно хотел спросить тебя, отец. Ты написал трактат о треугольниках, но не стал публиковать его. Почему?

Ф а ц и о. Геометрия – моя забава.

К а р д а н о. Публикуя труд, ты прославляешь свое имя.

Ф а ц и о. Я не тщеславен, Джироламо.

К а р д а н о. Я стану врачом, напишу великие книги и мое имя сохранится в веках.

Ф а ц и о. Твои предки были талантливее и крепче тебя. И никто не стал знаменитым.

К а р д а н о. У них не было цели. У меня она есть. Почему ты плачешь, отец?

Ф а ц и о. Я плачу и молюсь, чтобы судьба не обманула твоих ожиданий. (Уходит.)

К а р д а н о (зрителям). Я прибыл в Падую. Студенческая жизнь подхватила меня. И закружила. Лекции, пирушки, диспуты. Пять лет учебы пролетели как один миг. Я стал врачом и отправился в деревню Сакко рядом с Венецией. (Ставит саквояж и отцепляет шпагу.)

Слышится задорная мелодия флейты.

О, это было лучшее время в моей жизни! Мечты о славе ушли куда-то. Я лечил больных, играл в карты, ловил рыбу. И философствовал с друзьями. Больные платили мало, но я был счастлив. И тут пришло письмо из дома.

Появляется Лучия в белом платье.

Л у ч и я. Ты забыл обо мне!

Музыка обрывается.

За два года до письма мы встретились и поженились.

К а р д а н о. Ну и что? Я излагаю историю «великой контроверзы». Мой вклад в науку. Семья здесь ни при чем.

Л у ч и я. Ты никогда не любил меня, Джироламо.

К а р д а н о. Неправда, я любил тебя.

Л у ч и я. Расскажи о нашей встрече. Только о встрече. Ну, пожалуйста, миленький Джироламчик.

К а р д а н о. Ладно. (Зрителям.) В малых дозах подобные сведения полезны. Наука не делается в пустоте. Хотим мы или нет, семья влияет.

Л у ч и я. Ой, как я рада! (Зрителям.) Это было нечто!

Снова слышна мелодия флейты, на этот раз лирическая.

К а р д а н о (зрителям, скороговоркой). Однажды мне приснился сон. Я нахожусь в саду. Тут калитка в сад отворяется...

Л у ч и я. Не спеши! (Зрителям.) Это был не какой-то старый запущенный сад. А чудный прелестный свежий сад, полный необыкновенных цветов и фруктовых деревьев. В нем все было так упоительно, что никакой поэт, даже Петрарка, не в состоянии такое передать. (Кардано.) Ты так сказал. Я помню.

К а р д а н о. Ну, сказал. Поехали дальше. Калитка в сад отворяется, и я вижу девушку в белой одежде.

Л у ч и я. Это была я! Он увидел меня! Он захотел подойти ко мне, но я исчезла.

Музыка обрывается.

И ты проснулся в слезах.

К а р д а н о. В слезах?

Л у ч и я. Ты так сказал.

К а р д а н о (зрителям). Короче, через три дня я заметил на улице девушку, как две капли воды похожую на ту, во сне.