Танины тополя

НА БЕРЕГУ ЧЕПЦЫ

Шел 1919 год. Это было очень суровое время. Со всех сторон надвигались на молодую Советскую Россию черные полчища врагов.

Когда попытка Колчака соединиться с войсками Деникина провалилась, он решил прорваться через Вятку на Вологду и Котлас и примкнуть к северной контрреволюции.

Горячие июньские дни для удмуртского города Глазова, что стоит на самом берегу Чепцы, были днями поражения и большой победы. Бойцы Волынского полка героически бились против белогвардейских банд генерала Гайды, но вынуждены были оставить город.

Почти все глазовские коммунисты влились в части 3-й армии или ушли в партизанские отряды.

Купцы встретили колчаковцев под звуки духового оркестра, попы — перезвоном церковных колоколов.

Белогвардейские офицеры, озлобленные против Советской власти, учиняли расправу с большевиками прямо на улице, среди бела дня. Горели жилые дома, были разрушены многие культурно-просветительные учреждения. На правом берегу Чепцы, на Вшивой горке, не прекращались выстрелы: здесь расстреливали красных бойцов.

По личному указанию Ленина к волынцам прибыло пополнение. С твердым решением «Ни шагу назад!» бойцы в течение десяти дней в жестоких боях отражали натиск врага и остановили его. Противник, продвинувшийся лишь на 15—20 километров дальше Глазова, был сломлен, выбит из города и разгромлен.

Трудно приходилось в эти дни простой рабочей семье Барамзиных. Николай Макарович работал на железной дороге, часто болел. На руках его жены Марии Митрофановны было четверо детей. Мать большого семейства ждала еще одного ребенка.

Барамзины понимали: им трудно, но и многим не легче. Надо жить, бороться и, чем только можешь, помогать Советской власти восстанавливать разрушенное.

Когда в конце сентября Глазовской организацией большевиков был объявлен первый революционный субботник, пришли сотни людей. Были тут коммунисты и беспартийные, красноармейцы, служащие учреждений, граждане города.

В этот день Николай пришел домой с ночного дежурства усталый, осунувшийся. Наскоро побрился, умылся колодезной водой, положил в карман ломтик черного хлеба, картофелину,

— Куда ты? — с тревогой спросила жена.

— На Чепцу. Первый революционный субботник объявили. Будем выгружать бревна.

— Чуток отдохни. Смотри, на тебе лица нет.

— Нельзя, Маша. Понимаешь, нельзя. Не время сейчас отдыхать, — Николай сделал движение к двери.

— Я с тобой, — сказала Мария.

— Не надо. Работа тяжелая, тебе сейчас не под силу.

Хлопнула калитка. Мария, прислушиваясь к удалявшимся шагам, подбежала к окошку. По улице, вооруженные топорами, баграми и пилами, двигались к Чепце группы людей.

— Первый революционный субботник… — вслух размышляла Мария. Она накормила детей и, не выдержав, поспешила на берег.

Здесь было много народу. Возвышаясь над всеми, на помосте, составленном наспех из порожних ящиков, стоял секретарь уездного комитета партии Семен Корякин. В руках он сжимал кожаную фуражку.

— Товарищи! Надо помочь своим личным физическим трудом правительству рабочих и крестьян справиться с экономической разрухой, созданной хищниками буржуазного мира… — Корякин энергичным жестом поправил упавшую на лоб прядь густых волос. — Если все граждане, даже те, которые подчас склонны обвинить коммунистов и Советскую власть в недостатке тех или иных продуктов существования человечества… — здесь Корякин передохнул и продолжал уже проще: — Если все мы ударим по разрухе одним кулаком, — он резко провел в воздухе рукой, — то не придется, да, да, не придется сидеть голодом, в холодных помещениях.

Толпа одобрительно загудела. Корякин обвел ее строгим взглядом из-под густых рыжеватых бровей, хотел было продолжить речь, но опять коротко рубанул в воздухе рукой с зажатой в ней фуражкой и закончил:

— Митинг окончен, товарищи. За работу!

Дул сильный ветер, Чепца сердилась. Но длинные бревна с темными щучьими спинами не могли увильнуть от цепких и сильных рук. Живой человеческий конвейер подхватывал бревна, выносил их на берег. Непрерывно визжали пилы, стучали топоры. По лицам мужчин и женщин струился пот, но, казалось, никто не замечал усталости. Вместе со всеми, успевая и на воде и на берегу, работал секретарь укома Корякин. Только и слышен был его хрипловатый голос:

— Красная Армия, не подкачай!

— Железная дорога, поднажми малость!

— Молодцы, граждане, зимой зубами стучать не придется!

За каких-нибудь два-три часа были выгружены из воды десятки кубов древесного топлива.

Мария стала было помогать мужу складывать дрова в поленницы, но Николай отвел ее в сторону и, погрозив пальцем, сказал:

— Смотри у меня, Маша… Не думай даже. — Потом, тепло улыбнувшись, добавил: — Ты сына мне сбереги, а я за двоих управлюсь. Поняла?..

19 декабря 1919 года в доме Барамзиных на Мещанской родилась девочка. Ее назвали Таней.

Прошло несколько лет, и на Таниной белой рубашке появилась большая красная звездочка: Таня стала октябренком. А еще через два года комсомолец-пионервожатый повязал ей на шею красный галстук.

Когда в здании бывшей глазовской церкви был открыт первый пионерский клуб, Таня вместе с любимой подружкой Гутей Птицыной шла в колонне под дробь барабанов. Впереди колонны шагал знаменосец. На большом полотнище, таком же алом, как Танин галстук, был нарисован юный горнист и золотом отливали слова: «Будь готов! — Будем готовы!»

Неразлучные подружки Таня и Гутя жили почти на самой окраине города. Ходили в школу по улице Короленко, любили пионерские сборы и, как всякий из нас в детстве, заново открывали для себя родной город: забирались в самые далекие, незнакомые уголки, бродили по его лучеобразно расположенным улицам и, конечно, мечтали найти клад с несметными сокровищами.

Старый Глазов — город купцов и место ссылки — славился кабаками, тюрьмой да церковью. Поэтому каждая новостройка в годы первой пятилетки встречалась жителями как событие большой важности. Таня с Гутей видели, как строился льнозавод, масло- и молокозаводы, бегали на Сибирскую посмотреть здание мебельной фабрики.

Работала тогда еще в городе и целая армия кустарей-одиночек: шорники, сапожники, хлебопеки, портные — народ интересный, бывалый, небесталанный. Захотел ты иметь шкаф-буфет или диван с точеными ножками — иди к Хлыбову или Щепину, это по их части, сапоги со скрипом понадобились — ступай к Титлянову или Зяблову, часы остановились — Трапезников их починит. Ну, а самые вкусные пирожные, французские булочки, ароматные белые караван найдешь у Каплуна или Уткина.

Каких только историй не знали эти люди — заслушаешься! С некоторыми из них Таня и Гутя очень дружили, особенно со стариками, которые еще хорошо помнили, как в доме Холстинина сапожничал книжник Владимир Галактионович Короленко…

Не всех кустарей почитали в городе. Была, например, Кузьмина — мелкая торговка хлебом. Сама высоченная, с каланчу, а муж — маленький. Хлеб продадут, напьются и драку затеют. Скандалят на всю слободку. И так — каждый божий день.

Или Градобоиха. Она всех ребят ненавидела. Выйдет на улицу — только и слышен ее голос. Не голос, а голосище! Однажды выбежала она с кастрюлей горячей воды и обварила кипятком руку Тамаре Злобиной, одной из Таниных подружек. Но и ребята не оставались в долгу: забирались в Градобоихин огород и лакомились морковкой и репой.

Был еще мастеровой по прозвищу Екира мара, некто Чежегов — столяр и маляр. Через каждое слово вставлял свое любимое выражение «Екира мара». Когда выпивал лишнего, ругал всех на чем свет стоит. Тут уж ребята соберутся и кричат:

— Екира мара!

Он — за ребятами, а те — огородами и на сеновал. А вообще-то был он человек незлобивый. И одинокий. Только собака была у него. Он всюду ходил с ней.

По праздникам глазовцы собирались за Чепцой, на Вшивой горке. И не только горожане. С ярмарки, проходившей неподалеку, на площади Свободы (когда-то она называлась Церковной площадью), жители окрестных деревень, вдоволь наторговавшись, поворачивали сюда. Лошадки, почуяв, что их вот-вот распрягут, каждый раз норовили поскорее пройти через длинный деревянный мост на ту сторону — только ведерки с дегтем покачивались да веселее позванивали бубенцы.

Ах, эти гулянья за Чепцой-рекой с их разноязычной речью и пестрядью одежд! Будто сейчас вижу, как оправленный в зелень лугов невысокий холм с величавыми неподвижными соснами на нем вдруг оживает и преображается, играя многоцветьем красок!

…Удмурты из Ваёбыжа нарядные: девушки в рубахах из домотканины, с вышитыми рукавами, а иные и в покупных кофточках, на головах — шапочки круглые или шелковые платки; пожилые женщины полотенца поверх платков повязали, седобородые деды — в серых и белых сукманах. Иная модница еще лапти наденет с острым носком — любо посмотреть! А если уж юноша — удмурт или русский, по одежде не отличишь, — в галошах поверх сапог — держитесь, девушки!

Горожане рассаживаются, расстелив одеяла или газеты вместо скатерти-самобранки, роются в сумках, звенят чашками и стаканами. Деревенские открывают бураки с медвяным пивом, вынимают из пестерей табани и перепечи, завернутые в домотканые полотенца.

Ну, а там, где народ веселится, там и песни. И льются над Чепцой, сменяя друг друга, то русские, то удмуртские напевы.

В памяти моей (хоть лет мне было немного) отпечатались и улицы Глазова довоенной поры, и высокий деревянный мост через Чепцу с его мощными, как мне тогда казалось, ледорубами.

Вспомнил я это лишь потому, что все это видели Таня с Гутей, ходили по тем же улицам, с того же моста глядели они вдаль, где затерялся Черемуховый остров, тем же обрывистым берегом спускались к Чепце-реке.

Дом, в котором она жила.

Да вот и сейчас, взгляни, идут они вместе, спешат. Купаться, конечно: день-то сегодня жаркий, нещадно палит солнце.

Когда девочки проходили мимо дома Градобоихи, Гутя, едва поспевая за своей подружкой, тонюсеньким голосом запричитала:

— Ой, Танька, влетит нам от Градобоихи! Она уж и так раззвонила про тебя по всей слободке: «Мальчишка в юбке!.. Мальчишка в юбке!»

— Пускай влетит, — смеется Таня. — Не люблю жадных. Ее огорода не убыло, еще на полгорода хватит.

Девочки сбежали вниз по обрывистому берегу.

— Ладно, Гутя. С садами и огородами покончено. Идет? — Таня протянула подружке загорелую ладонь.

— Идет.

Совсем рядом упал и рассыпался большой ком глины.

— Смотри, — сказала Гутя. — Они и в прошлый раз мне проходу не давали.

У самой воды, в том месте, где торчали темно-зеленые сваи — любимое место ребятишек-рыболовов, — стояли трое мальчишек. Один из них, веснушчатый, в парусиновой кепке, нагловато ухмылялся, держа правую руку за спиной.

Таня подняла с земли крупную гальку.

— Эй ты, — сказала она парусиновой кепке. — Если война, так по правилам: двое на двое, третий не суйся.

— Еще что придумаешь! — сказал веснушчатый.

Его дружки словно по команде закричали:

— Сначала каши съешьте и косы срежьте! Здесь наше место, законное!

— Нет, — пропищала Гутя, — мы тут всегда купаемся.

В ответ полетели комья глины.

— Вы храбрые мальчишки, — сказала Таня. — Кто за главного?

Веснушчатый неумело сплюнул и выпятил худую грудь: знай, мол, наших.

— Понятно, — продолжала Таня. — Так вот, если ты в самом деле такой храбрый, давай померяем силы в честном поединке. — Мальчишки навострили уши. Парусиновая кепка у веснушчатого сдвинулась на затылок.

— Плывем наперегонки, на ту сторону и обратно?

Вожак поглядел на приятелей.

— Давай, Чапай, давай! — оживились дружки. — Она и до середины не дотянет.

— Репей, держи, — тот, кого назвали Чапаем, снял парусиновую кепку. Таня скинула ситцевое платьице, протянула Гуте.

Раздался пронзительный свист, и поединок начался.

Вперед сразу же вырвался веснушчатый. Его рывок был встречен одобрительными криками приятелей.

— Та-ня, Та-ня! — тоже подбадривала Гутя подругу.

Подошел пожилой мастер-сапожник, которого все причепецкие ребятишки звали дядей Михаилом. От него сильно пахло дегтем. Неподалеку, на взгорье, по которому он спустился, поблескивала жирными боками новая лодка.

— Вы что тут горланите, рыбу пугаете? — спросил дядя Михаил, вытирая ветошью руки. — Соревнуетесь, что ли?

— Угу, — сказал Репей и тотчас добавил: — Наша возьмет.

— Это еще посмотрим, чья возьмет! — повернулась к нему Гутя.

— И то верно. Посмотрим, — согласился дядя Михаил, погладив седые, с желтизной от махорки густые усы.

Почти на середине Чепцы Таня догнала веснушчатого. Он тяжело дышал, едва продвигаясь вперед. Таня проплыла мимо, привычно разгребая руками коричневатую воду.

Вот она ощутила под ногами дно. В этом месте оно было илистым. Таня проплыла еще немного, выпрямилась, сделала глубокий выдох.

Она повернулась, чтобы плыть обратно, и не поверила своим глазам: побледневший парнишка выбивался из сил, руки его будто цеплялись за воду, вот-вот пойдет ко дну.

— Держись! — крикнула Таня, стремительно бросившись на выручку. Их разделяло всего несколько метров. Прошли считанные секунды — и Таня была уже рядом с веснушчатым. Испугавшись, тот ухватился за девочку руками, мешая плыть. Ей удалось все-таки протащить его эти несколько последних, но трудных метров.

Все это видели на другом берегу. Дядя Михаил кинулся было к лодке, но, услышав Гутино «не надо!», посмотрел на реку и, облегченно вздохнув, потянулся в карман за кисетом: помощь была не нужна.

— Ну, что? — спросила Таня незадачливого пловца, когда он окончательно пришел в себя. — Лучше стало?

Тот не ответил.

— Обратно ступай через мост, — посоветовала девочка. — Эх ты, Чапай!

Над водой поднялся фонтан брызг: Таня поплыла обратно.

Гутя визжала от радости, высоко подняв руку с Таниным платьем и размахивая им, словно это был флаг.

Репей бросил парусиновую кепку на старое трухлявое бревно, подал знак товарищу, и они отправились по домам, не прощая хвастливому вожаку его — а значит, и своего — поражения.

Таня выбежала из воды, звонко бросила на ходу: «Здрасьте, дядя Михаил!» — и смешно запрыгала на одной ноге, склонив голову набок.

— Здравствуй, коза-егоза! — нарочито сердитым басом ответил мастер.

Гутя кружилась около подружки, целовала ее в мокрую щеку:

— Молодчина, Танюшка! Устала небось?

— Не-е, — ответила Таня, натягивая короткое платьице. Она заметила, как дядя Михаил, раскурив трубку, глубоко затянулся и присел на бревно, отвернувшись от девочек. Таня подошла к нему.

— Доказала, что ли? — пробурчал дядя Михаил.

— Доказала.

— А случись что? — строго сказал он. — Долго ли до беды?

— Так ничего ж не случилось! — Таня присела на корточки и весело посмотрела на дядю Михаила озорными карими глазенками.

— Ладно уж, чего там, — подобрел он. — Победителей не судят.

Таня, уютно пристроившись на бревне подле мастера, тихо попросила:

— А вы нам сегодня про войну расскажете?

— Война сегодня у вас была, — ухмыльнулся дядя Михаил. — Да и времечко поджимает, — добавил он, глянув из-под ладони на солнце, и стал поколачивать трубкой по голенищу, вытряхивая из нее остатки махры и пепла.

Мастер по сапожному делу Михаил Караваев, в прошлом красный партизан, каких только историй про войну не рассказывал в часы досуга всегда льнувшей к нему глазовской ребятне! Знали девочки, как и за что дали ему орден, как белые водили его на расстрел: вон, на том берегу, на Вшивой горке, стреляли в него, да выжил он; как гнали колчаковцев в девятнадцатом, в том самом году, когда родилась Таня.

Только не знали девочки, откуда такое неподходящее название дали их любимому месту отдыха — «Вшивая горка». Разные слухи ходили. Вроде бы пошло оно от швецов-старьевщиков, которые всякие лохмотья скупали, а потом, на ярмарке, сбывали их бедному люду. Иные — их тоже было немало — говорили:

— Эх, тут и беляка, и нашего брата, как вошь, били, поди разберись!

Были и другие слухи. Вроде бы травка так называлась — ушью…

— Смотрите, Чапай пришел, — шепотом сказала Гутя.

Все повернули головы. Неподалеку стоял веснушчатый, но подойти не решался.

— Что, кепку потерял? — спросил дядя Михаил. — Иди, иди, получай свое обмундирование. Война окончена — даешь мир!

Мальчик взял кепку, потоптался на месте; затем, поминутно оглядываясь, отошел далеко в сторону, оттуда погрозил девочкам кулаком и дал стрекача. Все рассмеялись.

— Пойти лодку проверить, — сказал дядя Михаил. — И вам пора, домой звали к полудню. Ну, шагом марш!

— Есть домой! Птицына, запевай! — скомандовала Таня. Над Чепцой зазвенела песня:

Паровоз набирал скорость. Строились заводы и шахты, плотины спорили с реками и побеждали, — вся страна превратилась в огромную строительную площадку.

Таня всегда ждала те минуты, когда учительница Клавдия Павловна приносила свежий номер «Ижевской правды», читала заголовки, а затем объясняла всему классу, что делается в Вотской области, в стране, во всем мире.

А заголовки были такие:

И Таня, и Гутя многое знали про кулаков-богатеев — от родителей, от учителей, из книг. А вот фашисты… какие они? Все в классе понимали, что это враги, а раз так, одно слово — белые.

Когда учительница приходила в класс с газетой, ребята, сидевшие в первых рядах, старались прочесть на четвертой полосе объявления о фильмах, — кто же не любит кино! Многие делали вырезки из газет, собирали кадрики из разных кинолент. Особенно богатую коллекцию таких кадриков собрал Сережка Чирков. Ничего удивительного: у него был знакомый киномеханик.

— «Черный циклон — быстрее ветра». Американский, про ковбоев, во! — кричал Сережка на перемене. — А вот смотрите: «Лейтенант Рилей». Море смеха! В главной роли Дуглас Мак Лин!

— А ты видел? — спрашивали ребята.

— Не-е. Не пустили. — В ответ раздавался дружный смех.

— А вот «Живой труп», — не унимался Сережка. — Жуткая трагедия!

— Видел?

— Не-е.

— У тебя же механик знакомый, — сказала Таня.

— Э-эх, — вздохнул Сережка, — меня, говорит, директор заругает. Два кадрика дал.

Сережка хранил в особом конверте кадры из кинофильмов «Броненосец Потемкин» и «Приключения Митьки Курка».

Эти картины Таня видела в кинотеатре «Свобода», они очень нравились ей.

А в конце декабря 1930 года в Глазове стали демонстрировать фильм, который взбудоражил всех девчонок и мальчишек.

В кино ходили всем классом. Таня с Гутей, наверное, смотрели бы картину несколько раз, если бы не надо было платить за билеты. А это им было не по карману.

Зато никто не запрещал им подходить к громадному рекламному щиту с надписью:«Приключенческий боевик из эпохи гражданской войны «Красные дьяволята». Картина прошла по всем городам с колоссальным успехом».

Да, это было так. Смелые разведчики Мишка и Дуняша Петровы, Том Джексон сразу стали любимыми героями шумных ребячьих игр. Еще бы: попробуйте-ка так мчаться на коне, так стрелять, как эти юные герои, которые перехитрили коварного и жестокого батьку Махно и взяли его в плен.

И глазовские ребята, посмотрев фильм, словно по взмаху волшебной палочки, превратились из сыщиков-разбойников в «красных дьяволят»…

Таня любит учительницу. У Клавдии Павловны удивительный голос, который хочется слушать и слушать. Девочке нравится смотреть на учительницу в часы школьных сборов, когда она, присев где-нибудь в сторонке, на уголок ученической скамьи, слушает выступления ребят, слушает очень внимательно. И только изредка делает пометки в толстой тетради с коричневой клеенчатой обложкой.

Таня сидит у самого окна за третьей партой. На дворе январский мороз, а в классе тепло и уютно.

На уроке географии, слушая Клавдию Павловну, Таня делает для себя открытие: оказывается, Солдырь — младший братишка Уральских гор. Ее Солдырь — маленькая гора по ту сторону Чепцы! Сколько раз взбиралась она с подружками на Солдырь: зимой, чтобы со скоростью ветра лететь с высоты на лыжах, а летом — за грибами и ягодами или просто полюбоваться сверху родным городом с паутинным расположением его улиц, зеленым бархатом пойменных лугов, изгибами величавой Чепцы.

На стеклах затейливые узоры. Крышкой пенала Таня тихонечко проделала в наледи небольшой пятачок. Но Солдыря не видно: даль затянута белесоватой дымкой.

С последним звонком в классе поднимается обычная возня: ребята укладывают портфели, хлопают крышками. Таня быстро подходит к школьной доске, над которой уже два года висит плакат «Успешно закончим учебный год», и сразу перекрывает шум своим звонким голосом:

— Девчонки, мальчишки, берите лыжи. Идем на Солдырь!

— Я бы пошла, — говорит Гутя Птицына, — да у меня лыжа сломана.

— Зато у меня новенькие, братан купил, во! — хвастает Сережка Чирков.

— Замечательно, — тотчас подхватывает Таня. — Гутя, тебе Сережка старые даст. — Тот не успевает открыть рот, а Таня уже у дверей: — Поехали!

В коридоре ребят остановила директор школы Юлия Александровна Бабинцева.

— Про концерт не забыли?

— Помним, Юлия Александровна, — ответило несколько голосов. — В шесть часов.

— Верно. Не забудьте: у всех свежевыглаженные белые рубашки и красные галстуки.

— А вы придете, Юлия Александровна?

— Да, вместе с Клавдией Павловной.

Девочки гурьбой высыпали с крыльца во двор, залитый январским солнцем.

Таня щурится от слепящего снега, улыбается березкам, синим от инея. И радость, огромная и непонятная, заливает ее. Все хорошо: и хохочущие подружки, и снежная крутизна Солдыря, и концерт художественной самодеятельности в Доме культуры, где Таня читает стихотворение о Ленине.

Таня заканчивала начальную школу, когда семью Барамзиных постигло несчастье: скончался Николай Макарович. У Марии Митрофановны было тогда шестеро детей.

Если бы не забота государства да не та особая сплоченность и взаимопонимание, которые чаще всего видишь в больших трудовых семьях, — тяжело бы пришлось этой простой русской женщине, хотя характером и смекалкой природа ее не обидела и руки у Марии Митрофановны были трудолюбивые. Вместе с детьми справлялась она с нехитрым домашним хозяйством. Надо пол вымыть, белье постирать, одежду починить, обед приготовить, с Маняшей, самой младшей в семье, поиграть, — во всем у матери есть помощницы. Улыбнется Мария Митрофановна, тихо вздохнет — не то от усталости, не то от счастья: хорошие растут дети.

А дети росли. Соберется вечером вся семья, кто-нибудь вслух читает письмо от Ольги из Кирова, — она учится в медицинском техникуме, две дочки и сын уже работают, Таня поступила в ФЗС (фабрично-заводскую семилетку).

Мария Митрофановна.

В школе была необычной для учащихся бригадная система обучения. Классы делились на группы во главе с бригадирами. Каждый в бригаде отвечал по предмету, который он хорошо знал. Ответил по истории Василию Алексеевичу на «отлично» — хвала всей бригаде. А другой ответит за тебя Анне Васильевне по русскому или, скажем, такому строгому учителю, как Александр Леонидович Рубинский, — по немецкому языку. Таня, как правило, отвечала по литературе и географии.

Был еще такой предмет — труд. Ходили всем классом в столярные и слесарные мастерские. Делали табуретки, молотки, изучали инструмент.

Всем особенно нравилась школьная столярка. Там всегда было тепло, пахло свежей стружкой и клеем. Однажды класс, в котором училась Таня, представил на городскую выставку рамки, шкатулки, полочки, подставки и даже этажерку, — все это выпилили, обстругали, сколотили и склеили в своей маленькой мастерской, а потом, после закрытия выставки, отдали в детдом.

Тане с товарищами частенько приходилось дежурить в детском саду. И туда никто не шел с пустыми руками. Мальчики заранее вырезали в столярке фигурки из дерева, а девочки шили тряпичных зайчиков и медведей, рисовали героев русских народных сказок. Как радовались детишки!

Все учителя в школе знали неугомонный Танин характер: не сегодня, так завтра эта Барамзина что-нибудь придумает.

И верно. В один прекрасный день (это было уже в 6 классе) узкий школьный коридор с одним окном на улицу превратился в танцевальный зал. Ада Пинегина, Тамара Злобина и Таня Барамзина стали заправскими хореографами. Было совсем неважно, что не звучала музыка. Напевая мелодии, ребята усердно разучивали на переменах краковяк, падеспань и коробочку. Директор ФЗС Василий Алексеевич Ушаков, чуть прищурив умные, внимательные глаза, с улыбкой смотрел на танцующих и на осторожную реплику одной слишком осторожной учительницы: «А нет ли во всем этом дурного?..» — заметил:

— Не вижу. Скорее напротив: удачное сочетание культуры и физкультуры. — И уже серьезно добавил: — А вот о настоящем зале и танцевальном кружке для учащихся стоило бы подумать нам всем.

Нет ничего лучше весеннего обновления природы, яркого и стремительного. Оно приходит неожиданно, ширится и растет и, точно бурные воды, увлекает за собой все, заставляя двигаться, жить, шуметь и радоваться.

— Мама! — Таня рывком сбрасывает одеяло. — Мама, — шепчет она, боясь разбудить сестер.

Из кухни, держа в руках широкий нож и недочищенную картофелину, выходит Мария Митрофановна.

— Чего тебе, доченька?

— Мама, ты слышишь? — Мария Митрофановна прислушивается. — Лед на Чепце тронулся!.. — в голосе девочки торжество.

Мать уже знает, что Таня быстро накинет на себя что-нибудь, позовет подружек и — на Чепцу, смотреть ледоход.

— Дня через три-четыре начнется грузовой сплав по всей матушке-Чепце, — говорит Мария Митрофановна, — Уроки приготовила? — спрашивает она дочь, но спрашивает больше для порядка: она знает, что Таня выполнила задание накануне, хоть учится во вторую смену.

— Да, мамочка, — отвечает Таня.

Мать смотрит на дочку и неожиданно для себя делает вывод: а Таня-то выросла, стала стройнее. Подумать только, уже заканчивает семилетку.

— Чашку чаю выпей, иначе не отпущу.

Таня склонилась над широкой, пахнущей свежей краской воронкой умывальника. Ледяная вода обжигает кожу, но это не страшно.

Таня помогла матери дочистить картошку, покормила козу и, чувствуя себя вольной птицей, не вышла, а вылетела на улицу.

Кто не знает, что такое весенний ледоход на быстрой реке, тот вряд ли способен угадать ту неизбывную радость и волнение, которые теснились в груди пятнадцатилетней девочки и требовали выхода!

Чепца как бы расправила плечи, напряглась, и могучий ледяной массив не выдержал, треснул. Солнце и полая вода раздробили его на льдины и — началось!..

Таня стоит с подружками недалеко от большого старого моста. Ей хорошо видны деревянные ледорубы, обшитые железными листами. Они гордо выступают вперед, навстречу несущимся льдинам. А те, с грохотом и треском наползая друг на друга и поднимаясь, набрасываются на «стражников», охраняющих мост, раскалываются, тонут, потом снова всплывают уже по другую сторону моста, подставляя горячему солнцу белопенные спины или синеватые плоские животы.

Таня смотрит на эту борьбу и видит перед собой врагов и друзей. Льдины, тупые и напористые, — это враги. Полая вода, теснящая лед, быки-ледорубы, сдерживающие напор стихии, пытающейся разрушить, снести построенный людьми деревянный мост, — это друзья, сильные и надежные.

Мальчики подбегают к самому краю берега, туда, где, ткнувшись носом в землю, льдины останавливаются, замирают, потом, подталкиваемые другими, продолжают свое движение. Кто-то пробует стать на льдину ногами. Девочки, собравшись стайкой, кричат храбрецу, чтобы он возвращался обратно. Тот прыгает и, оказавшись по колено в воде, пружиной выскакивает на берег.

Таня хохочет, глядя на эту картину, потом, слушая рев ледохода, смотрит вверх на проплывающие облака и, вдохнув всей грудью чистый весенний воздух, декламирует в полный голос:

Это были годы событий, о которых говорил весь мир. Прославили себя легендарными доходами «Седов» и «Сибиряков», совершили подвиг челюскинцы, прозвучали имена первых Героев Советского Союза.

Это высокое звание было присвоено 20 апреля 1934 года за исключительное мужество и отвагу, проявленные при спасении челюскинцев, Анатолию Ляпидевскому, Сигизмунду Леваневскому, Василию Молокову, Николаю Каманину, Маврикию Слепневу, Ивану Доронину, Михаилу Водопьянову.

Одна победа следовала за другой.

В июле 1935 года отправился в трехмесячное плавание ледокольный пароход «Садко». Это было первое недрейфующее судно, вышедшее на океанские глубины полярного бассейна.

Взволнованная событиями, Таня завела альбом-дневник, на обложке которого крупно вывела красным карандашом: «АРКТИКА».

— Конечно, — думала она, — начать сбор материалов надо с походов «Красина».

Таня перечитала все, что было связано с ледоколом и с именем отважного полярного летчика Бориса Чухновского. В ее дневнике появились заметки о ледовой одиссее «Красина» и фото из газет.

Прочитал я как-то строки Ярослава Смелякова из его комсомольской поэмы и подумал: им наверняка нашлось бы место в тетради Тани Барамзиной, уж они пришлись бы ей по сердцу:

Да, именно красинцы доказали своими экспедициями громадное значение согласованных действий авиации с ледоколом.

Под фотографиями летчиков — первых семи Героев Советского Союза Таня написала:

Сколько юных сердец заставила биться четче и мужественнее величественная эпопея освоения Арктики, сколько будущих Матросовых и Космодемьянских воспитала она на подвиг.

После ФЗС пути Татьяны Барамзиной и ее подруги Августы Птицыной разошлись: Гутя решила закончить среднюю школу и поступить в медицинский институт; Таня подала документы в Глазовский педагогический техникум (чуть позднее — педучилище). Здесь она подружилась с Ниной Барминой, девушкой серьезной и несколько застенчивой. Уверен, что Таня хорошо знала в эти годы и Сашу Пряженникова, и Артема Торопова, и Виктора Князева, выпускников Глазовского педучилища, — все они потянулись к небу, и каждый позднее, в Великую Отечественную, немало сразил фашистских стервятников.

Смертью храбрых погиб при выполнении боевого задания штурман Виктор Петрович Князев, прожив на земле, как и Таня, меньше 25 лет.

Стали Героями Советского Союза Александр Павлович Пряженников и Артем Демидович Торопов.

Но вернемся к героине нашего рассказа.

Закончив Глазовское педагогическое училище, Таня получила аттестат, который документально удостоверял, что она выдержала испытания, обнаружив при этом следующие знания:

по педагогике — отлично,

по истории педагогики — отлично,

по методике русского языка — хорошо,

по методике арифметики — посредственно,

по методике естествознания — отлично,

по методике географии — отлично,

по методике истории — хорошо,

по школьной гигиене — отлично.

Восемнадцатилетняя Татьяна Барамзина стала учительницей.