Танины тополя

НАКАНУНЕ

Таня очень волновалась: как-никак, сегодня решалась ее судьба. «Приняли или нет?» — думала она, подходя к желтому, со множеством колонн зданию географического факультета Пермского педагогического института.

Таня поднялась по каменным ступеням. Народу в коридорах было множество. Группа студентов стояла около огромной, в полстены, карты Пермской области: они побывали на летней практике и сейчас оживленно делились впечатлениями. Девушка в очках и футболке с красным воротником аккуратно наклеивала на доску фотографии, сделанные самими студентами. Сверху было четко и любовно выведено: «По Кавказу и Крыму», «По Алтаю».

«Кому Крым и Кавказ!.. — вздохнув, с завистью подумала Таня. — А кому… Эх, если бы приняли, я хоть на Северный полюс, да еще с каким удовольствием!»

Таня повернула направо, минуя белую, в старинном стиле арку, и пошла по узкому длинному коридору.

Всюду шумели.

— Коля, сколько?

— Международная!.. — Больше и не надо.

— Чуть не засыпался!

— Боря, приняли?

Вместо ответа долговязый Боря широко развел руками, сопровождая жест не менее шикарным «ну!».

Тане было из-за чего беспокоиться. «Историю народов СССР» и «Географию» она сдала на отлично, а вот русский язык… Ну, не обидно ли: так любить книги, отдавать им все свободное время — и получить жалкий «пос». Даже лицо преподавателя, принимавшего у нее экзамен, казалось ей все эти дни по крайней мере несимпатичным, хотя где-то в глубине души Таня отдавала себе отчет в том, что к русскому устному она могла бы подготовиться гораздо серьезнее. «Еще учительница!» — подумала Таня о себе и огляделась вокруг: ей показалось, что эту фразу она произнесла вслух и все без исключения сейчас только и смотрят на ее пухлое, наверно, покрасневшее от волнения лицо.

Около длинного списка с торжественно-строгой надписью «Приказ № 83 от…», вытягивая шеи, точно птенцы, теснились абитуриенты.

— Есть! На сто процентов стипендии! — крикнул своему приятелю какой-то паренек в черной куртке.

— Порядок, Афоня, вместе продержимся, — пошутил его товарищ. — Меня зачислили без стипешки, иначе другим не хватит.

Таня попыталась было протиснуться ближе к списку, но это ей не удалось.

То ли выражение лица у нее было жалкое, то ли комично выглядел на ней съехавший набок в этой толчее берет, но рослый парень, неторопливо шагавший мимо, вдруг остановился и участливо спросил:

— Хотите провериться?

— Ага, — мотнула головой девушка.

— Фамилия?

Таня ответила. Парень прищурил глаза и пробежал по списку, ряд за рядом.

— Странно… — пробормотал он. — Как, говорите, фамилия?

— Барамзина… — упавшим голосом произнесла Таня и направилась к выходу.

— Постойте! — вдруг услышала она сзади. Парень подбежал к ней, взял за руку и, смело проведя ее вдоль стены прямо к доске с приказом, ткнул длинной рукой в самое начало списка, в котором после заглавной строки «Зачисляются с 1 сентября 1940 года следующие студенты» Таня увидела свою фамилию, имя и отчество.

— Удивительно, — рассмеялся парень. — Ваша фамилия стоит в списке второй, а я сразу помчал дальше: Бузина, Бабикова и тэ дэ.

Таня еще раз внимательно посмотрела на свою фамилию, отпечатанную на машинке крупными буквами, и потом уже, обернувшись, счастливыми глазами посмотрела на парня.

— Спасибо!

Они познакомились. Веселого парня звали Геннадием. Фамилия его была Зверев. Когда они шли по коридору, Геннадий то и дело здоровался.

— Это сам Павлюченков, председатель приемной комиссии, — говорил он. — А вот… Здравствуйте!.. Генкель — по русскому языку.

— Знаю, — чуть смутившись, сказала Таня. — Но откуда вы знаете всех преподавателей?

— Не только их, Таня. Я и студентов знаю. С вами, первышами, правда, еще не со всеми успел перезнакомиться. Члену институтского бюро комсомола надо знать всех.

Таня с уважением посмотрела на собеседника. На груди его поблескивал значок «Ворошиловский стрелок».

Геннадий много рассказывал об учебе в пединституте. Таню удивило и обрадовало, что она пройдет практику по геологии, и по землеведению, и по географии растений и почв, и по топографии, и еще комплексную полевую практику.

— Знаете, Таня, а меня страшно интересует, как вы там учительствовали, на селе?

— Как все сельские учительницы, — сказала Таня. — Мне там нравилось.

Так за разговором они и добрались пешком до общежития, большого четырехэтажного здания, перед окнами которого росли невысокие липы.

Для Тани началась новая жизнь. Такая же, как у всех студентов института, с радостями и заботами, с зачетами и незачетами, с бессонными ночами во время экзаменов.

Училась Барамзина на Заимке, их корпус был неподалеку от станции. Здесь у Тани появилось много новых друзей. Довольно часто встречалась она и с Геннадием, хотя у него много времени отнимала общественная работа: полдня Геннадий проводил обычно в главном корпусе института, где находились комитет ВЛКСМ и партком.

При встрече они крепко пожимали друг другу руки, как давние знакомые.

— Привет, первыш, как дела? — обращался он к первокурснице. — Может, в воскресенье за город всем общежитием, а?

Отказов он не любил, ранним утром приходил с товарищами, стучал в двери:

— Подъем! Пора вставать, красавицы, все свое счастье проспите!

Зная характер комсомольского вожака, девчата, поеживаясь от холода, принимались за утреннюю зарядку.

— Тань, — молила подругу Люба Жакова, — скажи ему что-нибудь… Скажи, что я больна. Спать хочется.

Стук в дверь повторялся.

— Подъем — и никаких гвоздей!

Вскоре вся компания молодых географов, бодрых и хохочущих, сбегала вниз к Каме.

Геннадия, студента последнего курса, хорошо знали в институте. Таню удивляло, как он мог на отлично учиться, быть секретарем бюро факультета, пропагандистом комсомольской организации, членом предпраздничных комиссий. Многие студенты, в их числе и Барамзина, старались походить на него, активно включались в общественную работу.

Таня стала агитатором группы, вступила в кружок военной обороны.

Все складывалось в жизни Барамзиной так, как, наверное, у большинства молодых людей: сначала школа, потом работа, затем институт; все радует: и капля росы, задержавшаяся на листе подорожника, и верный товарищ, локоть которого чувствуешь, сидя в аудитории, и даже затянувшийся на целый день мелкий моросящий дождик, — все радует в жизни, когда тебе только двадцать с небольшим и впереди ясная дорога.

В Перми Таня и Гутя снова нашли друг друга. Конечно, встречались далеко не каждый день, как в детстве: Августа Птицына заканчивала медицинский институт и проходила серьезную и трудную практику в клинике; напряженными были учебные дни и у студентки первого курса Татьяны Барамзиной.

И все-таки, хоть иногда, они встречались, делились мыслями и впечатлениями, вспоминали детские шалости.

В конце весны сорок первого года Августа, уже получив назначение в районную больницу, решила съездить в Глазов повидаться с родными. Она зашла к Тане, спросила, что передать родным.

— Поцелуй маму, сестренок. А вот это Натанчику. Читай, — Таня протянула подруге открытку с изображением длиннорогого архара и коробку конфет. И раньше, живя в Качкашуре, и сейчас она не забывала любимого племянника Натана: уж он-то всегда мог рассчитывать на тетитанин подарок.

— «Натанчик, посылаю тебе козочку, такую, какая есть у вас дома, — прочитала Гутя. — Скажи, чтобы Маня написала от тебя письмо. Часто ли ходишь на уличку?»… Ой, какой солидный козел, каждый рог по полметра!.. Танюша, а ты когда в Глазов? — спросила Гутя.

— Передай, скоро приеду.

Подруги расцеловались на прощание.

Сейчас, когда я смотрю на открытку с изображением горного козла и автографом Татьяны Барамзиной, я с глубокой печалью думаю о том, что это была последняя встреча Тани и Гути.

Партия призвала: «Все на борьбу с фашизмом!»

По всей стране проходили митинги. Всюду слышались гневные слова советских людей:

— Не дадим пройти коричневой гадине, разгромим коварного врага!

23 июня в актовом зале Пермского педагогического института собрались преподаватели и студенты.

Первым выступил секретарь парторганизации Перепеченко:

— Гитлеровские псы напали на нашу Родину, они хотят отнять у нас свободу и жизнь. Не бывать этому! Все мы готовы взять в руки винтовки и дать фашистам отпор.. Сплотимся же сильнее вокруг нашей коммунистической партии…

Затем выступил студент-комсомолец с физмата, потом Геннадий Зверев, от историков — Саша Еремин…

Таня стояла, прижавшись к стене, и каждое слово выступающих проникало в ее сердце.

— Правители фашистской Германии решили отнять нашу счастливую жизнь. Но они просчитаются. Орда озверелых убийц будет уничтожена!..

«Как все изменилось в один день, — думала Таня. — Еще вчера с утра играла музыка в саду имени Горького, повсюду продавали цветы, сотни людей отдыхали на Каме, рекламные щиты призывали посетить зоосад. И вот… Немцы бомбят наши города, убивают тысячи жителей… Германский фашизм идет в атаку…» — всплыли в памяти где-то еще в детстве услышанные слова.

— В борьбе с врагами социалистической Родины мы будем рядом с мужчинами, — громко говорила какая-то студентка. — Я, да и все вы, наверное, видели кинофильм «Фронтовые подруги». Там была война с белофиннами, и девушки показали себя. Мы тоже пойдем на фронт санитарами…

Когда Таня вышла с подругами на улицу, всюду был слышен из репродукторов сильный и уверенный голос Москвы. На площадях собирались тысячи трудящихся, чтобы послушать последние известия.

Во все райвоенкоматы области поступали многочисленные заявления патриотов о зачислении их добровольцами в ряды Красной Армии.

В начале июля из пединститута ушла на фронт первая группа добровольцев, через неделю — другая.

Стала военным врачом Августа Птицына.

Просьбу Тани об отправке ее на фронт военкомат не удовлетворил: девушек в начале войны брали неохотно. Другое дело, когда речь шла о врачах и профессиональных медсестрах.

Барамзина стала донором, поступила на курсы медицинских сестер.

Война коренным образом изменила многое в привычном укладе жизни, острее обозначила человеческие характеры, требовательно вызвала на самый передний план чувство ответственности и долга каждого перед Родиной…

Гутя (Августа Александровна Птицына).

Порывистая и деятельная по натуре, Барамзина, успокоив себя мыслью: «После войны доучимся», пришла в гороно с просьбой дать ей любую работу. Заведующая отделом, пожилая женщина с усталым лицом, предложив девушке сесть, внимательно выслушала ее, сняла привычным мягким движением руки круглые очки в узкой черной оправе, сказала:

— Вы понимаете, какое сейчас положение на фронтах. И в семьях. Мы взяли на учет всех детей, которые лишились отцов, а то и обоих родителей. Много эвакуированных. Среди них совсем маленькие дети. Конечно, и в школах нужны люди. Но еще серьезнее обстоит дело с детскими садами. Я рекомендую вам пойти в детский сад № 90 воспитательницей. Зарплата, правда, маленькая. Группа смешанная, дети всех возрастов. Работать придется в полторы смены. Согласны?

— Конечно.

— И еще. Судьба вашей предшественницы Розы Ивановны Сталино сложилась трагически. Она поехала лечиться на юг и погибла во время бомбежки в первые дни войны. Дети привыкли к ней. У вас, возможно, возникнут трудности. Конечно, на первых порах.

— Думаю, что все будет хорошо.

…Лютые морозы сковали деревья, ледяным штихелем выгравировали узоры на окнах, сделали из электрических проводов толстые неподвижные канаты. Люди не задерживались на месте, каждый спешил поскорее добраться до дома или до работы.

Таня, в поношенной заячьей полудошке, в бурках с галошами, сшитых из лоскутьев кожи, каждое утро спешила в детский сад на Сельской улице, где она теперь работала.

На вторую Ключевую улицу в Перми меня привело давнее желание встретиться с Татьяной Семеновной Васильевой. В небольшой уютной комнате, обстановка которой свидетельствовала о прочных старых привязанностях хозяйки, мы сидели за круглым, высоким столом, пили душистый чай с домашним яблочным вареньем и тихо беседовали.

Татьяна Семеновна, бывшая заведующая детским садом № 90, полная женщина («С сердцем у меня плохо…»), с типичным русским лицом и гладко причесанными волосами, рассказывала спокойно, подолгу задумываясь.

— Жила она у меня, тогда еще на улице Орджоникидзе, напротив зоосада, как родная, хотя были у меня свои дети, Аркадий и Фина. Мужа моего забрали в тридцать седьмом, в заключении и умер. Пришло время, когда его полностью реабилитировали, в партии восстановили. Ну да, я, кажется, отвлеклась… Так вот и жили вместе: все делили — и горе, и радость. Да ведь у всех было так: недоедали, не хватало дров, недосыпали. Тогда, помню, говорили и к месту, и не к месту: что делать — война!.. Кое-как скопили Тане на заячью полудошку… Ох, и любили ее на работе: и дети, и сотрудники… Постойте…

Татьяна Семеновна поднимается, подходит к комоду и, бережно достав из ящика две фотографии, показывает их мне. На одной из них, увеличенной с маленького снимка, присланного с фронта, Барамзина в пилотке, в серой шинели, на другой…

— Вот. Ну-ка, найдете ли своих знакомых? — хитро улыбается моя собеседница.

Я без труда нахожу Таню, юную, красивую, в темном жакете. Узнаю и Татьяну Семеновну, узнаю по глазам, которые у нее, пожалуй, ничуть не изменились: взгляд ясный, прямой, спокойный. Забегая вперед, скажу: я так долго, любовно и внимательно разглядывал эту редкую фотографию, так дотошно расспрашивал Татьяну Семеновну, кто еще изображен на снимке, что она, сжалившись, подарила мне ее, когда мы прощались.

— Ребятишки у Тани росли развитые, что и говорить. Все могли: зверюшку слепить, а то и солдата с гранатой, цветы посадить, стихов много знали. Вышивали кисеты для воинов и носовые платки. Что еще?.. По утрам, после зарядки, влажным полотенцем обтирались до пояса, — тут уж им от Татьяны Николаевны спуску не было, всех приучала к закалке… Любила она петь, и дети тоже. В то время в детском саду еще не было пианино. Татьяна Николаевна музыкальные занятия проводила под патефон. Все вместе пели «Орленка», «Эх, хорошо!» и «Куплеты тореадора». Каким образом эта пластинка оказалась в детском саду, никто не знал, но слушали ее с удовольствием и взрослые, и дети.

В детском саду.

Татьяна Семеновна задумывается, повернув голову к окну, а я в это время кладу на колени блокнот, чтоб не было видно, пытаюсь что-нибудь записать для памяти.

— В начале войны у нас в детском саду жила девочка из Ленинграда, эвакуированная, и Татьяна Николаевна учила ее грамоте за два класса. Когда девочку увезли, то приняли ее в школу уже в третий класс. Девочку звали Ирочка, а фамилию я уже забыла… Нет, помню: Ирочка Пирогова… Еще расскажу. Как-то Таня отдала своей подруге Зине, воспитательнице другого детсада, черную юбку. «Ты что это? — спрашиваю. — У самой ведь нет ничего». — «Как это нет? — смеется. — У меня еще плюшевая жакеточка есть — шик, блеск, красота! У Зины вот совсем ничего нет. Пусть поносит». Потом она отдала Зине и серое пальто — поносить. Сама Таня проходила до теплых апрельских дней в своей заячьей полудошке.

Незаметно сгустились сумерки, Татьяна Семеновна включила свет. Я взглянул на часы и понял, что давно пора покинуть уютную комнату и ее гостеприимную хозяйку. А Татьяна Семеновна снова взяла с комода увеличенный Танин портрет, присела и раздумчиво сказала:

— Детей ведь по-разному можно учить труду. Лучше учить на себе. Это она умела. Бывало, грязно в садике: что поделаешь, у технички работы уйма, не всегда управится, а то и больна. Таня скажет старшим воспитанникам: «Ну-ка, ребята, поможем тете Дусе. Берите тряпки, пол будем мыть вместе. Кто справится с заданием быстрее и лучше?» — и первая начинает мыть. Мы тогда все сами делали: и дрова на зиму готовили, и картошку сажали, и штукатурили, и малярили. Где можно, и дети нам в помощь. Зато никто, — я-то многих своих воспитанников и сейчас вижу, — никто в белоручки не вышел…

В ту чудесную пору, когда ветки черемух одевают белый кружевной наряд и воздух напоен ароматом, Таня познакомилась с Андреем.

Было это уже под вечер. Солнце почти опустилось за горизонт и переливалось в чистых стеклах растворенных настежь окон красными и оранжевыми цветами.

Таня шла из детского сада с воспитанниками Зоей и Толей, жившими неподалеку. Дети ловили по дороге майских жуков и опускали их в стеклянную банку.

— Татьяна Николаевна, — сказала Зоя, — а в том доме дядя Андрей живет. Он с войны приехал;

— Фашистов бил, — уточнил Толя. — Та-та-та-та!.. — и мальчик, прижав к груди банку с жуками, изобразил автоматную очередь.

— Во-он! — протянула Зоя и показала рукой. — Дядя Андрей.

У ворот на старом самодельном диванчике сидел парень в серых брюках и выцветшей военной гимнастерке с расстегнутым воротничком. На смугловатом лице четко выделялись большие, с синеватым отливом черные глаза. Его левая рука повисла на перевязи. Рядом лежала тросточка;

— Дядя Андрей, у меня-то вот что! — подбежал к нему Толя и показал банку, на дне которой было несколько жуков.

— Ну-ну, — Андрей взял банку. — А знаешь что, брат, отпусти-ка ты их на волю, пусть себе летают..

— Не-е… Они вредные. Спросите Татьяну Николаевну.

— Сейчас спросим, — Андрей тяжело поднялся, опираясь на тросточку. — Татьяна Николаевна, — он сделал несколько шагов к девушке, а та с помощью платочка управлялась в этот момент с непослушным Зойкиным носом. — Извините. У нас тут спор возник с Анатолием. Я говорю, чтоб он выпустил этих жуков, а он мне твердит, что эти жуки — вредители. Так как же, Татьяна Николаевна?

Девушка уловила в глазах Андрея смешливые искорки. Она улыбнулась.

— Майские жуки, конечно, вредители, особенно личинки. Но этих немножко жалко. Уж пусть Толя сам решает: дать им свободу или не дать. Ну, идемте, — она взяла Зою и Толю за руки.

— Постойте, — сказал Андрей. — Может, присядете ненадолго. Пусть дети поиграют. Честное слово, тоскливо одному, Татьяна Николаевна, а! Поймите меня.

— Давайте присядем, — просто согласилась Таня. Ей и самой хотелось поговорить с этим юношей, услышать рассказ солдата жестокой войны: как там, на фронте?

Дети страшно обрадовались, получив разрешение еще побегать на улице, а Таня с Андреем завели беседу, равно интересовавшую обоих.

Девушка узнала, что Андрей, закончив пехотное училище, оборонял Москву. Потом сражался с врагом на Смоленщине. В марте сорок второго получил в городе Велиже, в уличных боях, несколько ранений. Лежал в полевом госпитале, потом в Пензенской области, на станции Большаково, в Москве…

— А вы знаете, здесь много знаменитых москвичей и ленинградцев, — неожиданно вставила Таня. Андрей даже рассмеялся.

— Ну, а кто именно?

— Каверин, Панова, Тынянов.

— А-а, Юрия Тынянова знаю. «Смерть Вазир-Мухтара» он написал, про Грибоедова. Сильная книга.

— А вы его «Генерала Дорохова» и «Красную шапку» читали?

— Нет.

— Я вам принесу альманах «Прикамье», там напечатано. Замечательно пишет он о русском народе, мужественном и сильном.

— А иначе о нашем народе писать нельзя, — сказал Андрей: — Нельзя.

Таня увидела, как Зоя села на дорогу и с удовольствием, подбрасывает кверху пыль, ловко работая ручонками.

— Ой, нам пора, совсем забыла о детях.

— Увидимся? — спросил Андрей.

— Конечно, — сказала Таня. — Мы ведь совсем рядом. — Она протянула юноше руку.

Таня и Андрей подружились. По выходным дням они ходили в сосновый бор неподалеку от детского сада или бродили по берегу извилистой Мулянки. Андрей все еще не бросал тросточку, ходил, опираясь на нее: у него была перебита правая ступня. Рука его шла на поправку, и он снял повязку.

Вода в реке всегда была такая спокойная, а лес настолько тих, молчалив, что порой казалось: будто и нет никакой войны. Но только казалось.

Мысли Тани все чаще и чаще обращались туда, где шли тяжелые, кровопролитные сражения. Однажды она сказала:

— Эх, Андрей, ты вот большое дело в жизни сделал, а я… Ну, что я сделала для моей страны, для народа?

— Ты воспитываешь детей. Разве этого мало?

— Институтские мальчишки на второй день войны подали заявления. Сдавали последние экзамены — и прямо на фронт. Да и ты, Андрей, больше месяца в тылу не выдержал.

— То я. Ребятам легче, Танюша. — Он коснулся ладонью ее руки. — Какие у тебя мягкие руки.

— Они совсем загрубели, — сказала Таня.

— Нет. И глаза у тебя чистые, открытые.

Подул ветер, Таня повязала косынку.

— А тебе идет белый платочек, — заметил Андрей.

Таня вспомнила что-то, улыбнулась.

— Тетя Дуся из нашего садика говорит как-то: «Хорошо, у тебя физиономия-то красивая, любая одежда впору». Я вынула зеркальце, смотрю на себя: волосы короткие, щеки пухлые, нос кверху — мальчишка и мальчишка. Чуть не расплакалась.

Андрей расхохотался. Потом убежденно сказал:

— Ты красивая. Ты очень, очень красивая, Таня!

Таня ходила на работу через длинный, изогнутый, как скоба, железнодорожный мост. Она видела, как через станцию Пермь-II каждый день шли воинские эшелоны. «На фронт, на фронт!» — слышалось ей в громыхании проходящих составов.

Однажды Таня спросила маленькую воспитанницу:

— Почему у тебя глазки заплаканы, Лия?

Девочка немного подумала и сказала:

— Мама плачет, и я тоже плачу.

Услышав их разговор, проходившая мимо заведующая остановилась и что-то сообщила Тане шепотом, отчего девушка чуть побледнела, а глаза на мгновение выразили растерянность и тревогу.

Таня ласково взяла девочку на руки и тихо сказала, как клятву:

— Лиечка, родная моя девочка, я им отомщу за твоего папу.

В этот вечер Таня с Андреем смотрели в клубе завода «Красный Октябрь» кинокартину «Парень из нашего города». Домой возвращались молча, каждый был занят своими мыслями, навеянными содержанием фильма. Обоих взволновала судьба молодых людей Сергея и Вари, их большая, настоящая любовь.

— Андрей! — нарушила молчание девушка.

— Что, Таня?

— Там, на войне… страшно?

— Страшно. Но здесь — еще страшнее.

— Отчего?

— Там гибнут твои товарищи, а ты здесь ничем не можешь помочь им. Если бы ты знала, как хочется мне выкинуть к черту эту вот палку, взять вместо нее автомат и крошить, крошить всю эту нечисть…

— Успокойся. Я понимаю тебя. Ты смелый. У тебя даже имя такое — Андрей. Это значит: мужественный, отважный. — Она остановилась. — Смотри, какие яркие звезды. Как живые. Видишь вон ту, справа? Это она нам с тобой подмигивает.

— Ух ты! Звезда упала.

— Ты загадал желание?

— Я хотел бы играть в футбол, как до войны.

— Пусть звезды всегда улыбаются нам.

Июньским утром 1943 года Барамзина впервые пришла в детский сад с опозданием. На ее плече болтался пустой походный вещмешок. Войдя в кабинет заведующей, Таня сказала, что она уходит на фронт.

— Я там нужнее.

Рассказала, что была в райвоенкомате, прошла комиссию.

— В общем, оформили меня честь по чести. Только сначала придется подучиться.

Крепко-крепко обняла девушку Татьяна Семеновна. Поговорили, поплакали, помолчали.

— Иди, попрощайся с детьми, Танюша, я соберу тебя в путь-дорогу.

Барамзина вышла на крыльцо. Во дворе ребята расставляли деревянные кровати-раскладушки: близился «тихий час». В песочнике Вадим Гикало и Толя Штенцов играли в войну. Таня обошла здание и заглянула в палисадник. Там, перед самыми окнами, она посадила с ребятами три тополька.

Лия Калашникова подбежала к воспитательнице, прижалась к ней.

Серьезное и смешное — всегда рядом. Так и сейчас: Таня не смогла сдержать улыбки, вспомнив, совсем неожиданно для себя, комический случай. В детский сад пришли с проверкой из гороно. Все шло хорошо. Вдруг Лия побежала по раскладушкам и закричала:

— Сегодня Первомай! Пойду с флагом на улицу!

А на дворе — самая настоящая зима, с морозом да метелью!

Ребенка никто не мог успокоить. Тогда Таня спросила:

— А ты знаешь, Лия, песенку о Первомае?

— Не-ет.

— Как же мы праздник встретим? Позови всех ребят, будем учить стихи и песни о Первомае.

Лия послушалась. Вскоре все ребята маршировали; по кругу с майской песней Таниного детства:

Прощаясь с детьми, Барамзина сказала:

— Я, ребята, иду фашистов бить. Напишу вам обязательно, а вы отвечайте.

— Я нарисую вам самолет и звезду, — сказал Шура.

— Хорошо, Шурик. И как вы здесь будете жить, тоже нарисуйте, — попросила Таня. — Нелегко мне с вами расставаться, детки, а надо.

Когда Андрей пришел домой (он уже работал в Пермском паровозном отделении), мать молча протянула ему сложенную треугольником бумагу. Андрей прочитал записку:

Необычно ярким и пестрым выглядел перрон в эти минуты: девушки, с которыми Таня ехала под Москву, в Центральную школу снайперов, надели лучшие летние платья. Кто-то громко кричал прощальные слова, где-то плакали, в самом конце длинного товарняка затянули песню.

— Держись крепко, дочка, пиши, да почаще, — сказала Татьяна Семеновна.

— До первого ордена письма не ждите, — пошутила Таня. — Окончится война, будем опять вместе. Маму как хочется увидеть…

И, совсем по-ребячьи уткнувшись головой в грудь Татьяны Семеновны, заплакала. Но это было недолго.

— Хватит! — Таня улыбнулась сквозь слезы и повернулась к Андрею. Он стоял бледный, на правой руке, сжимавшей тросточку, четко обозначались синие жилки.

— Это очень несправедливо… — сказал он, глядя в сторону, — идти одной.

— Андрей, дорогой ты мой человек. Я не одна, я с тобой, слышишь?

Андрей крепко прижал к себе девушку. Из вагонов что-то кричали, махали руками. Раздался протяжный гудок паровоза. Таня не оглядываясь побежала к вагону.

Поезд тронулся с мета.