Танины тополя

ПОДВИГ

Ночь была теплая, безветренная, баюкающая. Минутами обстановка и время теряли для Тани свою остроту, а предметы приобретали фантастические оттенки.

Казалось, что несколько изб, сиротливо приткнувшихся друг к другу, чернеющих на фоне синеватого неба, насупившийся сосновый бор близ маленькой неподвижной речки, фигуры бойцов, застывших в окопчиках, у пулеметов и орудий, — казалось, все это сковано каким-то сказочным сном. Впечатление усиливалось еще устоявшейся тишиной, в которой, однако, чувствовалась настороженность.

Каждый из десантников был готов к бою, и в эти оставшиеся часы перед схваткой каждый по-своему вел себя, каждый думал о своем и каждый переживал предстоящее по-своему. Вот пожилой солдат с густыми усами прикорнул в траншее, сдвинув каску на переносицу, и тихо посапывает. Минометчик Скворцов, из Чувашии, известный в батальоне острослов, и сейчас старается, хоть полушепотом, рассмешить всегда молчаливого и хмурого Стефаненко. Тому вовсе не смешно. Вспомнил, наверное, тракторист свою деревеньку на Смоленщине. Шелаев, паренек из-под Калуги, живет напряженным ожиданием боя, смотрит, не отрываясь, в сторону, откуда должны появиться фашисты. Он еще сам не знает, стыдясь сейчас собственного страха, каким героем покажет себя в бою…

Многих из однополчан Барамзина знала уже достаточно близко.

Начинало светать.

Теперь все десантники пристально всматривались туда, куда уходила, чуть изогнувшись вправо, грунтовая дорога.

Над полем, где залегли бойцы, еще стлался редкий туман, когда издалека послышался еле уловимый, но весьма характерный для движущейся большой массы людей и техники шум.

Таня взяла трубку и тотчас сообщила об этом на командный пункт батальона.

Шум на дороге заметно усиливался.

Около одной из противотанковых пушек, расположенных прямо на поле для стрельбы по противнику прямой наводкой, подносчик патронов не выдержал:

— Скоро ли? Ждать надоело. Это хуже всего, когда ждешь. Ты как думаешь, а, Петро? — обратился он к старшему другу, пожилому украинцу.

— Чекаты… ус дило дуже поганэ. — И вдруг сразу, приняв командирский тон, Петро неожиданно заключил: — Тильки языком брэхаты, Алешка, ще хуже.

Оба замолчали.

— Фу ты! Нервы, что ли, пошаливают, — снова начал Алексей. — Четвертый год не могу привыкнуть. А вот ты, Петро, привык, скажешь? Или впрямь тебе никакой дьявол не страшен?

Выслушать друга Алексею не пришлось: теперь уже все бойцы, залегшие на восточной окраине Пекалина и на поле по обе стороны дороги, отчетливо видели головную группу гитлеровцев.

Вскоре Барамзина доложила на КП, что, по сведениям разведчиков, по дороге движется два отряда общей численностью до полутора тысяч человек.

Командир батальона Филимонов, оценив всю серьезность обстановки, принял решение подпустить противника ближе к деревне и внезапным огнем уничтожить его передние части. Барамзиной было приказано, в случае необходимости, отойти к одному из блиндажей около деревни и взять на себя обязанности санинструктора.

Командиры рот и артиллеристы ждали приказа, чтобы начать действия.

— Почему нет команды, а, Петро? — не унимался Алексей. Он уже облюбовал «свой» танк, и ему не терпелось открыть счет. — Они ведь совсем уже близко… Глянь-ка, передний люк открыли: воздуху, видать, маловато!.. Шарахнем? — и Алексей озорно поглядел на друга.

— Я тэбэ як шарахну, Алешка. Комбат знае, шо робэ, а ты заткнысь.

Танки и самоходные орудия врага подошли к крайним избам, когда была отдана команда:

— По фашистам прямой наводкой — огонь!

Грянули орудийные выстрелы, вслед за ними затрещали пулеметы и автоматы. По цепи наших десантников пронеслись радостные возгласы: загорелись немецкий танк и бронетранспортер.

— Це дило, це по-нашиньски. Ось тоби ще одна галушка на закуску! — закричал Петро. — На, подавысь!

В рядах гитлеровцев началась паника.

Советские пушки били в упор по немецкой подвижной технике, им помогали и ротные минометы, расположенные около леса. Недалеко от блиндажа залегла с винтовкой Татьяна Барамзина.

В Тане снова заговорил снайпер. Увидев, как фашисты из головной колонны разрозненными группками двинулись на линию нашей обороны, Таня повела точный прицельный огонь из винтовки, продолжая про себя старый счет убитым гитлеровцам:

— Двадцать девятый!.. Тридцатый!..

— Сестричка, — услышала она голос подползшего к ней Саломатина. — Шелаева ранило… Давай, Танюша, я тут подзаймусь гадами! — и он пустил очередь из автомата.

Таня подползла к Шелаеву.

— Павел! Жив?

— Похоже на то, — ответил боец. Он коснулся рукой головы, и на пальцах свежо заалела кровь. Павел хотел приподняться.

— Ну-ну! — остановила его Таня. Она вынула из сумки с красным крестом бинт, ловко перевязала рану. — Держись за меня, блиндаж рядом.

— Что вы, ефрейтор! — взмолился Шелаев. — У меня только сейчас дела начнутся. — Шелаев поднялся. — Товарищ ефрейтор! Смотрите, командир взвода упал! — как-то по-мальчишечьи удивленно и громко закричал он. — Бегите туда!

Таня поползла к лейтенанту.

Над Пекалином поднялись густые клубы дыма, кое-где заиграли неровные языки пламени: загорелись три-четыре избы.

Ни одному вражескому танку не удалось пройти в наше расположение, они были подбиты. Но вскоре немцы очнулись, часть их боевых машин развернулась, расчетливее стала вести огонь артиллерия. Фашисты пошли напролом, стреляя на ходу. Вражескими снарядами были выведены из строя две семидесятишестимиллиметровые пушки. Замолкали временно и снова продолжали говорить наши пулеметы: это погибших сменяли товарищи.

Неравный бой шел уже больше двух часов. Таня ползала от одного орудийного расчета к другому, проникала в траншеи, где держались автоматчики, одних перевязывала на месте, и они продолжали вести стрельбу, других тащила на себе через поле, около горящих изб в блиндаж, где можно было сделать более сложную перевязку.

Павел Шелаев, с перевязанной головой, продолжал сражаться и с группой бойцов отбил три атаки гитлеровцев. Был момент, когда сам Шелаев поднял товарищей в контратаку. Рядом с ним выросла фигура Захара Желтова. Он в упор расстреливал гитлеровцев из автомата, уничтожил гранатой немецкую повозку с боеприпасами.

Наводчик орудия Николай Пуденков, минометчик Петр Стефаненко, рядовой Ерофей Шеповалов, десятки других героев сдерживали натиск полутора тысяч озверевших гитлеровцев.

И только когда немцы бросили на этот участок свежую роту автоматчиков, наши бойцы отошли на заранее намеченный оборонительный рубеж.

Солнце поднялось над Пекалином и осветило поле брани. Уже несколько часов держал противника третий батальон, отрезав ему пути отхода.

Но вот наступил момент, которого больше всего боялись десантники.

— Снаряды! — кричал Алексей. — Нет больше снарядов, Петро.

— Нэма больше снарядов, Алеша? — Петро, в разодранной гимнастерке с пятнами крови, повернул к другу обожженное лицо. — Но е ще рукы, ось ци рукы, яки… М-м!

Петро застонал. Алексей левой рукой обхватил его и крепко притянул к себе. Правой он сжимал связку гранат.

Весь участок перед артиллеристами был густо усеян трупами гитлеровцев. Подбитый немецкий танк совсем вгрызся в яму, словно хотел пройти под землей, другой стоял чуть в стороне и боком: казалось, в последний момент у «тигра» сдали нервы и он решил покинуть поле битвы. Эта мишень была настолько удобна, что артиллеристы одним снарядом подожгли бронированное чудовище. Так оно и застыло перед двумя советскими воинами, обнажив развороченный бок.

Немцы решили окружить батальон. Они даже несколько ослабили атаки в центре расположения наших подразделений.

Командир батальона понял маневр и приказал бойцам отходить, отстреливаясь, через ржаное поле в лес.

— Подожди, товарищ командир, подожди, — вслух говорил Алексей. — Я только одного еще подпущу ближе, чтоб наверняка.

Пули свистели вокруг двух бойцов, но странно: сейчас, когда Алексей ждал бронетранспортер, шедший прямо на них, ни одна из вражеских пуль не достигала цели.

Алексей бросил связку гранат — раздался оглушительный взрыв. Бронетранспортер загорелся. Алексей, взвалив на себя раненого товарища, пополз к блиндажам.

Таня и Алексей положили Петра около входа в блиндаж. Девушка быстро наложила повязку на его рану. Рядом лежал боец, голова его покоилась на автомате, который он все еще крепко сжимал помертвевшими пальцами, как будто через минуту-другую готовился по команде подняться в атаку. Взяв автомат убитого бойца, Таня залегла в окопчике рядом с Алексеем.

Гитлеровцы снова пошли в атаку. И тогда заговорил автомат ефрейтора Барамзиной.

— Вот вам, сволочи! За наших получайте! За всех и за все!

Потом она сказала Алексею:

— У меня еще есть раненые. Самых тяжелых я отправила с бойцами. Возьми Петра, он, может, еще выдержит, и неси к нашим в лес.

— Я тоже останусь, — твердо сказал боец.

— Пойми, Алексей, ты быстрее доползешь с ним, ты сильнее. А я прикрою огнем. — Таня неожиданно повысила голос: — Возьми Петра, слышишь, я приказываю как старшая по званию!

Алексей посмотрел в серьезные, усталые глаза девушки, пополз к блиндажу.

— Держись за меня, Петро. Вместе поползем.

— Ни, Алешка, — подал голос раненый. — Повзы один. — Петро, собрав силы, начал стрелять. — Ось вам, ось, гадюки!

Вдруг он почувствовал, как левая рука Алексея, поддерживавшая его, ослабла. Алексей уткнулся лицом в бруствер окопа. Пуля пробила ему голову.

Гитлеровцы шли и шли.

— Хох! Хейль! — слышались дикие выкрики.

На фоне серых мундиров четко выделялись эсэсовцы в черном: они подгоняли эту серую массу, не считаясь с потерями.

— Форвертс, золдатен, форвертс!

— Рус, сдавайся! — кричали немцы на ломаном русском языке.

Таня оттащила Петра в блиндаж, на ступеньки.

— Сестричка, тикай звидсы. Я один…

— Молчи…

— Тикай, воны вже близько… — слабо проговорил Петро.

Немецкая речь слышалась совсем рядом.

— Форвертс!

— Ам лебен лассен![1]

И вдруг Таня закричала не своим голосом, закричала так, что солдаты в передней цепочке наступающих на какое-то мгновенье остановились:

— Нет, не-ет, крысы! Вы не пройдете! Мы еще боремся, мы еще живы! Вот вам, вот, вот, вот!

Раздалась автоматная очередь, затем еще, еще. Это последние минуты стреляла ефрейтор Барамзина. Гитлеровцы забросали блиндаж гранатами, и для Тани наступила тишина.

Таня силилась вспомнить, сколько времени длится допрос, и не могла. Дважды она теряла сознание, обессиленная нечеловеческими пытками. Гитлеровцы устраивали себе пятиминутный отдых, офицеры выходили из блиндажа, о чем-то советовались там, спорили. Их гортанные голоса собачьим лаем отзывались в ушах девушки.

В блиндаже было полутемно. Фашисты установили два фонаря на аккумуляторах, видимо, давно уже находившихся в работе.

Тане страшно хотелось пить. Сидя на ящике из-под патронов, она облизывала запекшиеся губы. Лицо ее вздулось, гимнастерка была содрана, спина нестерпимо горела-ныла: обер-лейтенант оставил на ней несколько кровавых полос плоским штыком.

Палачи вошли в полуосвещенный блиндаж. Таня подумала: «Сейчас все повторится снова. Или они придумали что-то еще более ужасное, чем прежде».

— Долго ты будешь молчать, красная девка? Или у тебя нет языка? — майор с искаженным злой гримасой лицом протянул к Таниному лицу лапищу, обтянутую кожаной перчаткой. Холодные щупальца коснулись ее щек, с силой сжали лицо. — А-а, так у тебя есть язык! — заорал он. Обер-лейтенант услужливо подсвечивал ему походным фонариком.

— Что ты на меня так смотришь? Мы заставим тебя отвечать на вопросы. Господин обер-лейтенант, — обратился майор к помощнику. Тот понимающе кивнул головой. — Сейчас мы узнаем, насколько крепки твои нервы и кожа.

Сердце девушки сжалось от ужаса, на какое-то мгновение оно перестало биться. Таня увидела, как обер-лейтенант передал майору шомпол, конец которого был раскален до бела.

— Какова была цель отряда? — в который раз повторял майор. Он хорошо говорил по-русски, с еле уловимым акцентом. Видно, он и раньше бывал в России. — Кто командир? Какие его намерения?.. Сколько у вас боевой техники?..

Таня молчала по-прежнему. Она только вскрикнула-застонала, когда конец шомпола коснулся ее груди, но это был крик смертельно раненной птицы, короткий и гордый.

И вдруг Таня почувствовала, что теперь она выдержит все. Она выстоит! Все страшное позади. Она сильная.

Таня сделала слабую попытку улыбнуться.

— Что ты на меня так смотришь! — снова заорал майор. — Отвечай на вопросы, считаю до трех. Поднять руки.

— У нее перебиты ключицы, — сказал обер-лейтенант. — Но есть еще один весьма результативный способ заставить ее говорить.

Таня снова увидела плоский штык. Гитлеровец вплотную приблизил его к глазам девушки.

— Осторожнее, — предупредил майор. — Еще подохнет раньше времени.

…Но Тани уже не было в блиндаже. Она бежала с Гутей по крутому склону к Чепце, и Гутя говорила ей что-то про Градобоиху, а Таня никак не могла понять, о чем говорит ей подружка, и все бежала, бежала навстречу солнцу. На берегу она увидела маму, та ласково протягивала к ней руки и говорила: «Ты знаешь, кто приехал, доченька?» Таня знала: это приехал Андрей. Они так давно не виделись. Столько надо ему рассказать…

Перед Таней вновь возникло искаженное злобой лицо майора. Но не только бешеную злобу прочитала Таня в глазах своего палача. Она прочитала в них страх. И Таня впервые заговорила. Она сказала всего три слова, сказала очень тихо, почти про себя, но эти слова услышали все, кто был в блиндаже, кто убивал ее.

— Скоро придут наши…

В тот же день дивизия полностью разгромила фашистов у деревни Пекалин. Тело ефрейтора Татьяны Барамзиной нашли в том самом блиндаже, где она перевязывала раненых. Гитлеровцы застрелили ее в упор из противотанкового ружья. У Тани были выколоты глаза и вырезаны груди.

Тело Тани накрыли плащ-палаткой. В скорбном молчании, низко склонив обнаженные головы перед той, которая выдержала нечеловеческие пытки, но не покорилась врагу, прошли Танины однополчане. Бойцы бережно понесли ее тело к населенному пункту Волма. Здесь, на окраине деревни, отзвучал прощальный воинский салют.

А 252-й стрелковый полк, в котором она служила, шел дальше, преследуя гитлеровцев.

Товарищи мстили за Таню.