Том 2. НЕТ НИКАКОЙ ЗАЩИТЫ

ЗВЕЗДЫ ЭТО СТИКС

КАЖДЫЕ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ кому-то приходит в голову назвать меня Хароном. Но прозвище остается ненадолго. Наверное, я просто не похож на него. Как вы помните, Харон — это мрачный перевозчик, который водит лодку через реку Стикс, переправляя на Другую Сторону души усопших. Обычно его изображают в виде мрачной, молчаливой фигуры, худой и высокой.

Бывает, меня называют Хароном, хотя я на него не похож. Я уж точно не молчалив, и я не хожу в развевающемся черном плаще. Я слишком толстый. А, может, и слишком старый.

Но, тем не менее, меня то и дело называют Хароном.

И это весьма проницательное прозвище. Я действительно перевожу человеческие души, и почти для половины из них звезды — самый настоящий Стикс, потому что они никогда не вернутся назад.

У меня есть две вещи, которые имел Харон. Правда, первая, немножко отличается от канонической, потому что мои души потеряли только один мир, а другой раскрылся перед ними.

Другая же относится к малоизвестному фрагменту легенды о Хароне. И она, мне кажется, стоит, чтобы о ней рассказать.

Это рассказ о Джадсоне, и как бы я хотел, чтобы он сам рассказал его, но это глупое желание, ведь рассказ как раз о том, почему его нет здесь. Существует Бордюр, место, откуда отправляются на Другую Сторону. Это очередной искусственный спутник Земли, неторопливо летящий перед Луной. Он создан 7800 лет назад для обычных межпланетных сообщений, хотя теперь таковых давно уже нет. В наше время так просто синтезировать все, что угодно, что нет никакого резона завозить это откуда-то ни было. Все, что нам нужно, так это энергия, и ее вокруг море. Вокруг вообще есть много чего, включая и ненадежность, хотя за ней нужно отправиться на Бордюр, причем быть кем-то вроде вечного неудачника Джадсона.

Но эта якобы ненадежность жизненно важна для всего проекта под названием «Бордюр». В стабильной жизни на стабильной Земле редко встречаются добровольцы для Бордюрного Камня. Но они все же встречаются — предприимчивые, неудовлетворенные, тоскующие, — чтобы заполнять маленькие корабли, которые, в свое время, дадут Человечеству новый сегмент Космоса, такой громадный, что даже с его аппетитом хватит на многие тысячелетия. Этот образ преследует многих современных людей — сеть силовых лучей в форме сферы, которая охватывает всю известную часть Вселенной и гигантские сектора еще неизвестной, и по которым, точно мысли по синапсам гигантского мозга, мгновенно пересылается материя, и человек оказывается в глубинах космоса, даже не успев моргнуть. Образ этот пугает большинство людей и соблазняет немногих, кто избран отважиться на это. Джадсон был избранным.

Я знал, что он прилетит на Бордюр. Знал это уже много лет, с тех пор, как встретил его на Земле. Тогда он был мальчишкой лет тринадцати, но уже тогда под его спокойной внешностью и толстой кожей бурлило нечто такое, что должно было привести его к Бордюру. Я понял это, когда он поднял глаза. У него были голодные глаза. Такой голод редко можно встретить на Земле. Этот голод для Бордюра — единственной возможности бегства для нарушителей равновесия из абсолютно сбалансированного социального общества.

Не стоит вздрагивать при словах «нарушитель равновесия». У нас ведь откровенный разговор. В наши дни можно позволить себе быть точкой социальной неустойчивости. Такое редко, но случается. Если человек уже миновал пятнадцать лет основного социального детства и все еще неустойчив, значит, это нечто врожденное, это происходит независимо от его желаний. Но даже тогда самого существования Бордюра вполне достаточно, чтобы большинство из них счастливо улыбались и оставались жить дальше. Но то меньшинство, которое все же летит на Бордюр, делает это, потому что не может иначе. Сюда прилетают лишь раз, и лишь половина из них отваживается на решающее погружение. Остальные либо возвращаются домой — либо остаются здесь на постоянное жительство. Но что бы они ни выбрали, Бордюр позаботится о нестабильных.

Когда вы прилетаете сюда, то делаете это либо потому, что испытываете в чем-то недостаток, либо потому, что хотите чего-то дополнительно. На Земле есть все у всех, и у вас тоже есть все это. На Бордюре же можно встретить кого-то, у кого есть то, чего не хватает у вас, либо то дополнительное, чего вы хотели бы. Вы получаете это и улетаете, чувствуя, что Земля хорошее, безопасное место. Либо не получаете — и тогда отваживаетесь на окончательное погружение. И больше ни для кого никогда не имеет значения, счастливы вы или нет.

Я как раз ждал звонка, возвещавшего прибытие шаттла, когда Джадсон прибыл на Бордюр. Джадсон не имел к этому никакого отношения. Я даже не знал, что он прилетел на этом шаттле. Просто уж так получилось, что я оказался Старшим Офицером на Бордюре, к тому же, мне нравится встречать шаттлы. Мне нравится глядеть на людей, прилетающих сюда по самым разнообразным причинам. Они либо остаются здесь, либо нет — это уж зависит от причин их прибытия. Мне нравится смотреть, как они спускаются по пандусу, и гадать, зачем они прибыли сюда. У меня это неплохо выходит. Как только я увидел лицо Джадсона, то сразу же узнал в нем того мальчишку.

Рядом стояла кучка людей, тоже наблюдающих, как выходят прилетевшие. Большинство из них просто глядели на новичков, мрачные, неуверенные. Но парочку постоянных обитателей Бордюрного камня я сразу же отметил. Оба были Охотниками. Один из них тощий, с прилизанными волосами, по имени Уолд. Было понятно, чего он тут ищет. Другую звали Флауэр. У нее были продолговатые, широко посаженные глаза. По последним слухам, она спуталась с пограничником по имени Клинтон.

Но я тут же забыл об этом волке и лисе, когда узнал Джадсона и громко позвал его. Он уронил свой рюкзак и бросился ко мне. Схватил обе мои руки, крепко сжал их, в то время, как я невольно ударил его по ребрам.

— Я ждал тебя, Джадсон, — усмехнулся я.

— Ну, я так рад, что ты все еще здесь, — ответил он.

У этого парня были песчаные волосы, выпирающее адамово яблоко и настороженные глаза.

— Я здесь уже давно, — сказал я. — А ты разве не знал?

— Нет. Я… я хотел сказать…

— Не пытайся быть тактичным, Джад, — прервал я его. — Я здесь просто потому, что мне больше некуда податься. На Земле никому не нравятся такие смешные толстячки, как я, в эру красивых людей. А окончательно улететь я не могу. У меня левый уклон оси. Я знаю, что это звучит как-то политически, но на самом деле является дефектом сердца.

— Мне очень жаль. — Он взглянул на мою нарукавную повязку. — Ну, ты… По крайней мере, здесь ты Большой Человек.

— Всего лишь крупный, — отозвался я, похлопав по своей талии. — Надо мной Бюро Координации и полуэскадрон Охраны, которые покрывают здешний пирог глазурью. Я просто последняя проверка Улетающих.

— Да-а, — протянул он. — Не ценишь ты себя. Совсем не ценишь. Да вся эта космическая станция ждет, дашь ли ты Улетающему зеленый свет.

— Я всего лишь проверяющий, — повторил я, пытаясь преувеличенным смущением скрыть еще большее смущение. — Но на твоем месте, я бы вообще не волновался. Может быть, я ошибаюсь — мы должны провести еще кое-какие тесты, — но если я когда-либо и видел Улетающего, так это тебя.

— Привет, — раздался вдруг шелковый голосок. — Вы уже познакомились друг с другом. Прелестно.

Флауэр.

Было во Флауэр что-то неуловимое от змеи, гипнотизирующей своих жертв. Если брать по частям, то она была весьма средненькой девушкой. Глаза слишком длинные и такие темные, что, казалось, состояли из одного зрачка и слишком белого белка. Носик был великоват, а подбородок маловат, правда, что-то подсказывало мне, что в мире не существовало более идеальных губ. Голос походил на звучание виолончели. Она была высокой, с хрупкой, гибкой талией. И пружинно-стальными ногами. Но если собрать все это вместе, то захватывало дух. Хотя мне она не нравилась. И я тоже ей не нравился. Она никогда не разговаривала со мной, кроме как по делу, а дел у меня с нею практически не было. Она прожила здесь уже довольно долго. Тогда я так и не выяснил, почему. Но ей не нужно было улетать или возвращаться на Землю — хотя это в порядке вещей, ведь у нас было полно свободного места.

Позвольте мне сказать вам кое-что о современных женщинах и, в частности, о Флауэр, чего вы явно не могли бы знать, если, конечно, не такие же старые и объективные, как я.

Я всегда считал, что одежду нужно использовать для того, чтобы что-то скрывать. И пока одежда хотя бы в малейшей степени оправдывала это свое предназначение, люди в общем и женщины в частности постоянно устраивали суету вокруг чего-то под названием «врожденная скромность» — которой на деле никогда не существовало. Но до тех пор, пока люди зависели от погодных условий, этот миф продолжал жить. Люди обнажали то, к чему мир относился равнодушно, чтобы подчеркнуть интерес к остальному. «Скромность не такое простое достоинство, как честность», — было написано в одной старой книге. Потом одежда, как защита от воздействий атмосферы, начала путаться с одеждой, как украшением, моды приходили и уходили, и люди следовали за ними.

Но последние триста лет вообще уже не было никакой «погоды», как таковой, ни для кого, ни здесь, на станции, ни на Земле. Все больше использовалась одежда лишь для эстетических целей, и человеку оставалось лишь выбрать, что он собирается носить, если вообще собирается что-либо носить. Сережки и татуировки стали так же приемлемы на публике, как сорок метров переливающейся пласти-паутины или двухметровые прически.

Ныне большинство людей здоровы, хорошо сложены и красивы, так что есть на что посмотреть. Женщины же столь же тщеславны, как и всегда. У женщины с физическим дефектом — реальным или предполагаемым, — есть два пути: она может скрыть этот дефект чем-либо, сделанным столь искусно, словно это лучшее место для него, либо может выставить свой дефект напоказ, зная, что ныне никто не осудит ее за это. В наше время судят обычно не по одежке или внешности.

Но женщина, у которой нет никаких дефектов, меняет одежду по своей прихоти. Утром на ней может быть только поясок, а днем она закутывается в драп. Завтра это может быть легкая блузка и брючки в обтяжку. Можно посчитать это многозначительным, если такая женщина всегда прикрыта. Она сохраняет свою природную теплоту уже словно бы и вынужденно.

Я углубился в такую древнюю историю не для того, чтобы произвести на вас впечатление своей ученостью. Я использовал ее, чтобы подчеркнуть один очень важный аспект сложного характера Флауэр. Поскольку Флауэр была одной из таких многозначительных. За исключением солярия и бассейна, где вообще никто никогда не носит одежду, на ней всегда была какая-то блузка или платье.

В день прибытия Джадсона она надела самый пример моих слов. Это был единый свободный комбинезон с прямыми плечами и без рукавов. С обеих сторон, начиная с подмышек и до самых бедер, тянулись разрезы. На горле он был надежно закреплен магнито-зажимом, но оттуда тоже шел разрез до пупка. В длину он не доходил и до середины бедер, а мягкий материал обладал биостатическим зарядом, так что при движении то облеплял, то отскакивал от тела. Так что ее походка могла вызвать возрождение вымершей было профессии любителей подглядывать.

И мгновенно при звуках ее голоса я ощутил какой-то сигнал. Может быть, было что-то в ее взгляде, словно она что-то планировала — что-то конкретно для себя. И еще меня насторожил тот факт, что она заговорила как раз в тот момент, когда я сказал Джаду, что он самый типичный из Улетающих, каких я только видел.

Вот тут я и совершил самую большую ошибку.

— Флауэр, — сказал я, — это Джадсон.

Она тут же воспользовалась моими словами и, быстро покусав нижнюю губу, чтобы она стала более пухлой и яркой, медленно улыбнулась Джаду.

— Я рада, — почти что прошептала она.

Затем у нее достало хитрости улыбнуться мне и пойти прочь, не сказав больше ни слова.

— …Ох! — сдавленным голосом сказал Джадсон.

— Ты совершенно верно сформулировал, — отозвался я. — Действительно, ох. Ладно, втяни глаза, Джад, пока не вылетели. Сейчас мы поселим тебя в жилище для Улетающих и… Джадсон!

Флауэр как раз спускалась по внутреннему пандусу. И лишь после моего окрика Джадсон вспомнил, что нужно дышать.

— Что? — спросил он.

Я подошел и взял его за руку.

— Пойдем-ка, — сказал я.

Джадсон ничего не говорил, пока мы не нашли ему комнату и затем отправились в мой сектор.

— Кто она? — спросил он, наконец.

— Выносливый цветочек, — ответил я. — Прибилась к Бордюру пару лет назад. Так и не проходила сертификацию. Может, скоро она найдет для этого время, а может — и никогда. Так ты идешь?

— Как проходят сертификацию?

— Я дам тебе кое-какие материалы. Загружу в тебя около фунта знаний — ночей шесть-семь, пока ты будешь спать. Потом проверят твою физическую и умственную кондицию. Возьмут анализы. И если все будет в порядке, тебя сертифицируют.

— А затем?

Я пожал плечами.

— А дальше как хочешь. Ты прилетел на Бордюр добровольно. Можешь Улететь. Можешь остаться здесь. Или вернуться на Землю. В любом случае, ты ни перед кем не должен отчитываться.

— Что значит «добровольно», если больше не остается ничего другого! — возмутился он.

— И все же это лучший способ. Могу держать пари, что к нам прибывает больше людей, чем если бы это стало «обязаловкой». Я хочу сказать, что это долгосрочный проект — длиной в шесть тысяч лет.

Какое-то время он шел рядом молча, и я был уверен, что знаю, о чем он думает. Для Улетающих нет возврата, у них есть лишь пятьдесят четыре процента из сотни для выживания — это число было достигнуто при помощи таких сложных вычислений, что можно смело назвать его предположением. В современном мире никто не изгоняет людей из-за разногласия во взглядах и мнений. Они уходят сами, по своей воле, — или остаются.

— Я всегда думал, — сказал через какое-то время Джадсон, — что Улетающим выдаются билеты, где прописан конкретный корабль и время отлета. Но если сертифицированные могут Улететь в любое время, как пожелают, то что помешает сделать то же несертифицированным?

— А вот это как раз я и собираюсь тебе показать.

Мы прошли мимо офисов Координационного Бюро и направились к пусковым решеткам. Они были отрезаны от Главного Центрального Коридора массивными воротами. Над воротах крупными светящимися буквами были написаны три слова:

ВИД

ГРУППА

ОДИНОЧКА

Увидев глаза Джада, я пояснил:

— Это три уровня выживания. Они есть внутри всех нас. Можно судить о человеке по тому, в каком порядке он выстраивает их. Если так, как здесь написано, то он — лучший для выживания. Хорошо придумано, чтобы напомнить об этом Улетающим. — Я наблюдал за его лицом. — Особенно про третьего.

— И неужели никогда не происходит путаницы? — медленно улыбнулся Джад.

— Вот тут и начинается моя особая работа, — усмехнулся я в ответ. — Пусти-ка.

Я положил руку на специальную пластину. Один краткий момент ощутил покалывание в пальцах, затем блестящая дверь скользнула назад. Я прошел через проем и остановился, только когда услышал пораженный возглас Джадсона.

— Ну, идем же, — сказал я.

Он стоял в дверях, навалившись на пустоту.

— Ч-ч-ч… что?..

Руки его были расставлены в стороны, ноги напряжены, словно он пытался пробиться через стальную стену.

Фактически, это было гораздо прочнее стены.

— Вот и ответ на твой вопрос, почему не получившие сертификат люди не могут Улететь, — сказал я. — Пластина отсканировала отпечаток пальцев моей руки. Дверь открылась, и меня пропустило поле Джиллис-Ментона, которое ты сейчас пытаешься проломить. Оно пропустит любого, получившего сертификат, но больше никого. А теперь перестань ломиться, а то может быть хуже.

Я подошел к левой переборке и потрогал находящуюся там вторую пластину, затем позвал Джадсона. Он робко приблизился к невидимому барьеру, но его там не оказалось. Когда Джадсон вошел внутрь, я отнял руку от пластины.

— Второй пластиной, — пояснил я, — управляю лишь я. Никто из не получивших сертификат не может пройти к пусковым решеткам, если я сам не впущу его. Все очень просто. Когда получившие сертификат чувствуют, что готовы, они идут сюда. Могут пройти днем с помпой и маршем. А могут однажды ночью соскочить с кровати и пробраться сюда бесшумно. Большинство так и делает. А теперь пойдем, взглянешь на корабли.

Мы прошли по помещению к ряду низких дверей в дальней стене. Я открыл одну наугад и мы вошли в корабль.

— Это же просто комната!

— Все так говорят, — хихикнул я. — Думаю, ты ожидал космический аппарат межпланетного типа, только более замысловатый.

— Я думал, что они будут, по крайней мере, похожи на корабли. Это же просто номер на двоих в каком-то роскошном отеле.

— Может, и так. А теперь идем дальше.

Я показал ему все. Вместительный холодильник с продуктами, автоматические установки для рециркуляции воздуха и, самое интересное из всего, синтезатор, который создавал из чистой энергии еду, топливо, инструменты и любые материалы.

— Это более похоже на Бордюр, чем космическая станция, Джад. Это целый мирок на одного человека. Когда ты решишь пуститься в путь, то нажмешь вон на тот рычаг у двери. Ты катапультируешься, но ничего не почувствуешь благодаря стасис-полю и искусственной силе тяжести. Как только ты Улетишь, снизу в этот слот поднимется другой корабль. К тому времени, как ты выйдешь из зоны тяготения Бордюра и уйдешь в гиперпространство, уже новый корабль будет ожидать пассажиров.

— И все это продолжается шесть тысяч лет?

— Более-менее.

— Это же чертова уйма кораблей.

— Пока сохраняется квота Улетающих, это действительно чертова уйма. Девятьсот тысяч, учитывая сорока шести процентную неудачу.

— Неудачу, — повторил Джад, взглянул на меня, и я выдержал его пристальный взгляд.

— Да, неудачу, — повторил я. — Ожидается, что сорок шесть процентов Улетающих не достигнет своей цели. Тех, кто материализуется внутри твердого вещества. Тех, кто попадет в пространственно-временную петлю, из которой нет выхода. Тех, кто застрянет на стыке пространств и будет ждать, ждать и ждать, пока не умрет от старости, потому что никто не придет к ним на помощь. Тех, кто сойдет с ума и уничтожит себя и своих товарищей по полету. — Говоря, я загибал пальцы. — Сорок шесть процентов.

— Вы можете рассказывать людям об опасностях, — размеренно произнес Джадсон, — но никто никогда не полагает, что он и в самом деле умрет. Смерть — это нечто, что происходит с другими. Я не попаду в эти сорок шесть процентов.

Таков был Джадсон. Мне очень жаль, что его сейчас нет с нами.

Однако, я не стал с ним спорить и продолжил экскурсию. Я показал ему сложную аппаратуру по преобразованию энергии, позволил мельком взглянуть на астрогаторское оборудование и средства ручного управления.

— Но не забивай сейчас себе этим голову, — сказал я. — Все это загрузят в тебя еще до того, как выдадут сертификат.

Мы вернулись на площадку и закрыли за собой дверь корабля.

— В корабле много разного оборудования и припасов, — заметил я, — Но единственное, что не может быть упаковано в банку из-под сардин, это гипердвигатель. Я думаю, ты слышал о нем.

— Кое-что слышал. Первоначальное ускорение, посылающее корабль в пространство второго порядка, дается отсюда, со станции, верно? Но как кораблю вернуться в обычное пространство по достижении цели?

— Эта технология такая сложная, что похожа на мистику, — ответил я. — Я и близко не понимаю ее. Но все же могу дать тебе аналогию. Чтобы накачать шину воздухом, нужны источник энергии, насос и клапан. А чтобы выпустить воздух, достаточно простого гвоздя. Понимаешь, что я имею в виду?

— Смутно. Так или иначе, самое главное в том, что Улетающий может следовать лишь в один конец. Корабли никогда не возвращаются. Верно?

— Абсолютно правильно.

Позади нас открылась одна из дверей, и из корабля вышла девушка.

— О… я не знала, что здесь кто-то есть! — сказала она и направилась к нам быстрыми шагами. — Я вам не помешала?

— Ты… Не помешала ли ты, Твин? — ответил я. — Ни в коем случае.

Мне очень нравилась Твин. Если бы не усталые старческие глаза, она была бы одним из самых прекрасных созданий. Два века назад, прежде чем были установлены действующие и поныне пределы допустимых изменений, Евгеника вывела ее расу с кожей цвета маслин, серебристыми волосами и глубокими рубиновыми глазами. Это был эксперимент, который не следовало прекращать. Альбинизм у ее расы не являлся доминирующим, но в Твин он проявился. У нее были по-настоящему длинные волосы, она могла бы наступить на их концы ступней ноги и выпрямиться. Сейчас волосы были заплетены в две полудиадемы, похожие на настоящее серебро, они окружали горло и потоком струились за ее спиной, так что, когда она шла, казалось, что за ней летит серебристое пламя.

— Твин, это Джадсон, — сказал я. — На Земле мы были друзьями. Что ты тут делаешь?

Она рассмеялась очаровательным застенчивым смехом.

— Я сидела в корабле и притворялась, что лечу далеко-далеко. И внезапно мы посмотрели друг на друга и сказали: «Мы полетим», и ушли. — Лицо ее чуть порозовело. — Это было прекрасно. На днях мы обязательно сделаем этот. Вот увидишь.

— Мы? А, ты имеешь в виду Уолда?

— Уолда, — выдохнула она, и внезапно я на миг страстно захотел, чтобы кто-то когда-то вот так же произнес мое имя.

И тут же я представил себе Уолда, каким видел его всего лишь час назад, гладкого и мягкого, наблюдающего, как выходят пассажиры прибывшего шаттла. Мне нечего было сказать ей. У моих обязанностей есть свои ограничения.

— Вы получили сертификат? — спросил Джадсон с благоговейным трепетом.

— О, да, — улыбнулась она, а я тут же добавил:

— Конечно, Джад. Но у нее свои трудности, верно, Твин?

Мы направились к воротам.

— У меня и правда были трудности, — сказала Твин (Я любил слушать, как она говорит, в ее речи было что-то уютное, успокаивающее, как тишина, которую не замечаешь, когда смолкает всякий шум). Просто сначала, когда я прибыла сюда, у меня не было логических способностей. Некоторые вещи не могла втиснуть мне в голову даже гипнопедия. Все факты Вселенной не помогут, если не уметь их связать. — Она улыбнулась. — Раньше я ненавидела вас.

— Я вас не виню. — Я взял Джадсона за руку и заставил его отстать на несколько шагов. — Я восемь раз отклонял ее сертификацию. Раньше она приходила ко мне в офис, чтобы получить дурные известия, и уже после того, как я их сообщал, еще долго стояла, переминаясь с ноги на ногу и откашливаясь. А потом она всегда говорила: «Ну, и когда я могу начать переобучение?»

Она догнала нас и, смеясь, воскликнула:

— Вы секретничаете!

Джадсон коснулся ее руки.

— Все в порядке. Я думаю, это очень важно для вас… Должно быть, вы очень хотите получить сертификат.

— Да, — серьезно сказала она. — Очень.

— Можно… Могу я спросить, зачем?

Она посмотрела куда-то мимо него, сквозь него, куда-то вдаль.

— Вся наша жизнь, — очень тихо сказала она, — тут безопасная, гарантированная и такая мелкая. А там, — она махнула рукой назад, в сторону кораблей, — единственное, что отличается от этого. Я могла бы привести вам пятьдесят причин того, чтобы Улететь. Но, думаю все они сводятся к этому.

Секунду мы молчали, затем я сказал:

— Я запишу это в свой блокнот, Твин. Никто не может сказать правильнее. Современная жизнь дает нам бесконечное разнообразие всего, кроме значимости того, что мы делаем. А как раз она-то крошечная, почти незаметная.

Говоря, я подумал о больших, толстых, старых работниках станции, отвергнутых одним миром и негодных для другого. Мелочная тяжелая работа для мелких умишек.

— Единственная причина того, что большинство из нас занимается всякими мелочами и обдумывает мелкие мыслишки, — заявил вдруг Джадсон, — заключается в том, что на Земле, в ее благоустроенном обществе, осталось слишком мало настоящей работы.

— И слишком мало настоящих людей для такой работы, — добавила Твин.

Я прикрыл глаза. Это обо мне они говорили. Не думаю, что выражение лица у меня как-то изменилось, но я почувствовал, как оно загорелось.

Мы прошли ворота. Сначала Твин, для которой силового барьера уже как бы и не существовало, затем Джадсон, из осторожности дождавшийся моего сигнала, после того, как пластина просканировала отпечатки всех пальцев моей руки. Последним прошел я, и тяжелые ворота закрылись за нами.

— Хочешь пойти в офис? — спросил я Твин, когда мы вышли в Центральный Коридор.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Я хочу найти Уолда. — Она повернулась к Джадсону. — Вы быстро получите сертификат, — сказала она ему. — Я знаю это. Но, Джадсон…

— Скажите же, что хотели, — подбодрил ее Джадсон, увидев, как она замялась.

— Я хотела сказать, что сначала получите сертификат. Не пытайтесь что-либо решать до этого. Честное слово, все, что происходило с вами раньше, не похоже на знание того, что вы свободны в любое время пройти через те ворота, и это совершенно необычное ощущение.

Лицо Джадсона сделалось слегка озадаченным, но по-прежнему упрямым. Затем оно стало спокойным, и я знал, что он силой заставил себя успокоиться. Затем он протянул руку и коснулся ее тяжелых серебристых волос.

— Спасибо, — сказал он.

Твин повернулась и пошла, и ее поспешные шаги сказали нам, что ей не терпится встретиться с Уолдом. В конце коридора она махнула нам рукой и скрылась за поворотом.

— Мне будет не хватать этой девушки, — сказал я, повернулся и снова увидел на лице Джадсона прежнее упрямое выражение. — В чем дело?

— Что она хотела сказать этим сестринским советом о том, что сначала нужно сертифицироваться? Что еще я могу решить сейчас?

Я хлопнул его по плечу.

— Не бери в голову, Джад. Она видит в тебе что-то такое, чего ты еще сам в себе не замечаешь.

Но такой ответ не удовлетворил его.

— Что именно? — И когда я не ответил, он задал следующий вопрос: — Ты ведь тоже что-то видишь во мне, верно?

Мы стали подниматься по пандусу, ведущему в мой офис.

— Ты нравишься мне, — сказал я. — ты понравился мне с той минуты, когда я впервые увидел тебя несколько лет назад, ты был тогда еще только ребенком.

— Ты сменил тему.

— Да, черт побери, я сменил тему. А теперь давай я не буду болтать языком, пока мы поднимаемся по пандусу.

Я пошел медленнее. С годами пандус казался все круче и круче. Дважды Бюро предлагало мне запустить к офису эскалатор, но я гордо отказывался. Я понимал, что настанет время, когда я стану слишком тяжел для своей лошадки, но сейчас я был рад оставить вопрос Джадсона без ответа. А ответ был прост: он просто был мне симпатичен, я понял это с первого взгляда, инстинктивно. Но нужно было время все обдумать. Нас слишком долго тренировали анализировать свои приязни и неприязни.

Когда мы подошли, раскрылась внешняя дверь. В приемной сидел человек, крупный парень в серой накидке и с золотым обручем на голове, окружавшим иссиня-черные волосы.

— Клинтон! — сказал я. — Как ты, сынок? Ждешь меня?

Для меня открылась внутренняя дверь, и я вошел в свой кабинет, с Клинтоном в кильватере. Я рухнул в свое специально укрепленное кресло и махнул рукой, чтобы они садились. Джадсон неуверенно кашлянул у двери.

— Может, я…

Клинтон резко обернулся напряженным, раздраженным движением. Но когда он сверкнул синими глазами на Джадсона, выражение его лица изменилось.

— Ради Бога, входите! Вы новичок, да? Садитесь. Послушайте. Вы же еще ничего не знаете о проекте. Или о здешнем народе. Или о том, каким привлекательным может быть вид вращающегося спутника…

— Клинт, это Джадсон, — сказал я. — Джад, это Клинтон, самый нудный из всех Улетающих. Что ты хочешь, сынок? — обратился я к Клинтону.

Клинтон облизнул внезапно пересохшие губы.

— Как вы насчет того, чтобы отправить меня — одного?

— Твое право, — сказал я. — Если ты считаешь, что будешь наслаждаться этим.

Он ударил тяжелым кулаком по ладони.

— Ну, тогда так и будет.

— Однако, — продолжал я, уставившись поверх его головы, — корабли созданы для двоих. Лично меня бы немного тревожила перспектива пялиться всю дорогу на пустую койку у противоположной стены. Особенно, — повысил я голос, чтобы помешать ему прервать себя, — если мне придется провести несколько часов, недель или, возможно, десятилетий, зная, что я один только потому, что полетел так в приступе какого-то безумия.

— Это нельзя назвать приступом безумия, — огрызнулся Клинтон.

— Во-первых, уже много назад я понял, что у меня есть некая потребность. Во-вторых, потребность росла, и я стал искать способы ее удовлетворить. В-третьих, я нашел, что или кто удовлетворит ее. И в-четвертых, я быстро понял, что ошибся в пункте три.

— Ошибся? Или просто побоялся ошибиться?

Он тупо поглядел на меня.

— Не знаю, — ответил он, очевидно, выпустив весь пар. — Не уверен.

— Ну, значит, у тебя нет никакой проблемы. Все, что тебе нужно, так это спросить себя, стоит ли лететь одному из-за этой нерешенной проблемы. И если да, тогда лети.

Он встал и направился к двери.

— Клинтон! — Очевидно, голос мой прозвучал слишком резко, потому что он остановился, а краешком глаза я увидел, что Джадсон напряженно выпрямился, поэтому снизил тон: — Когда Джадсон только что хотел уйти, чтобы дать нам поговорить наедине, зачем ты его остановил? Что ты заметил в нем, что заставило тебя это сделать?

Клинтон задумался, его сверкающие синие глаза обратились к Джадсону, который съежился, точно школьник.

— Думаю, — ответил он, — потому, он просто выглядит так, что может понять меня. И что ему можно доверять. Такой ответ вас удовлетворит?

— Вполне, — бодро кивнул я.

— У тебя странный способ воздействовать, — сказал Джадсон, когда Клинтон вышел.

— На него?

— На нас обоих. Откуда ты знаешь, что сделал, обратив проблему на него же самого? Вероятно, он сейчас направляется прямо на корабль.

— Нет.

— Ты опять уверен.

— Конечно, уверен, — сказал я без всякого выражения. — Если бы Клинтон уже не решил не лететь один — во всяком случае, не сегодня, — то не пришел бы ко мне и не стал бы это обсуждать.

— А что на самом деле беспокоит его?

— Не могу это сказать, — отрезал я.

И я не сказал. Только не Джадсону. По крайней мере, не сейчас. Клинтон был готов Улететь, у него был вид готового Улететь. Он нашел ту, которая, как ему показалось, была для него идеальным партнером. Но она не была готова Улететь. Постоянно была не готова и еще целую вечность не будет готова Улететь.

— Ладно, — сказал Джад. — А как насчет меня? Его слова меня очень смутили.

Я рассмеялся.

— Иногда, когда ты точно не знаешь, как что-то сформулировать для себя, ты можешь заставить совершенно незнакомого человека сделать это за тебя. Почему ты понравился мне с первого взгляда несколько лет назад, а вот теперь и Клинтону? Почему Клинтон решил, что тебе можно доверять? Почему Твин почувствовала необходимость дать тебе совет — и тут же не постеснялась дать его? Почему… — Нет, об этом не надо, об этом пока что не надо. — Ну, это можно перечислять хоть весь день. Клинтон сказал, что ты можешь понять. Практически, любой встречный чувствует, что ты можешь его понять… и начинает рассказывать о своем сокровенном… Нам нравится чувствовать, что кто-то нас понимает.

Джадсон прикрыл глаза и нахмурил лоб. Я знал, что сейчас он роется в памяти, вспоминая близких друзей и случайных знакомых… сколько их было… что они значили для него, а что — он для них. Потом он взглянул на меня.

— Я должен измениться?

— Боже мой, нет! Только… не нужно самому слишком этому доверять. Я думаю, Твин была права, когда сказала, чтобы ты не принимал никаких решений, пока не достигнешь успокоения, получив сертификацию.

— Успокоение… Я мог бы использовать его, — пробормотал он.

— Джад.

— М-м?..

— Ты когда-нибудь пытался облечь в одну простую формулировку ответ на вопрос: зачем ты прилетел в Бордюр?

Он выглядел пораженным. Как и большинство остальных, он жил, не задаваясь вопросом, зачем и для чего. И, как большинство людей, он должен был рано или поздно ответить на главный вопрос жизни: Что я здесь делаю!

— Я прилетел потому что… потому что… Нет, это нельзя сформулировать просто.

— Ладно, сформулируй, как хочешь. Если это будет что-то важное, то простая формулировка придет сама собой. Все важное просто, Джад. А все простое — важно. Сложная ситуация может быть захватывающей, пугающей, забавной, интригующей, тревожащей, обучающей — всем, чем хочешь, но если ситуация сложная, значит, она не важна по определению.

Он подался вперед и положил ногу на ногу, стиснул руки и опустил голову.

— Я прилетел сюда… в поисках чего-то. Не потому, что я думал, что это здесь есть. Просто мне больше негде было искать. Вся Земля живет по строжайшему порядку… порядку комфортабельному, порядку, окруженному роскошью. Удовлетворяются все потребности, которые вы можете потребовать, и, кажется, никто не понимает, что самыми важным, как раз, всегда были потребности, о которых вы и не слышали. По всей Земле развитие затормозилось из-за Бордюра. Остановлено все. Правит статус-кво, потому что в течение шести тысяч лет, отведенных на проект Бордюра, должно быть одно и то же. Шесть тысяч лет физической и социальной эволюции принесены в жертву ради одного-единственного огромного шага, совершить который сделает возможным Бордюр. И я не могу найти место для себя в этом застывшем плане, так что единственным для меня выходом было отправиться сюда.

Он замолчал после такой длинной тирады, и я почувствовал, что должен постепенно продвигать его вперед.

— Но ведь могло быть так, что твоя судьба заключается в том, чтобы стать счастливым на Земле, просто ты пока что не понял этого?

— О, нет, — тут же ответил он, вскинул голову и уставился на меня. — Минутку, ты же сам подошел там к последней черте. Ты… ты же просто пытаешься вывести меня из себя.

Он нахмурился. На этот раз я промолчал и просто смотрел на него.

— То, что я ищу, — сказал он, наконец, самым доверительным тоном, — является чем-то, чего мне не хватает, или чем-то, что у меня есть, только я еще не понял этого. Если что-нибудь на Земле или здесь сможет заполнить эту пустоту, и если я это отыщу, тогда я не захочу Улететь. Тогда я просто не должен буду Улететь. Но если этого здесь не существует, тогда я полечу за ним. Постой-ка!.. — Он пожевал нижнюю губу, потрещал суставами сомкнутых рук. — Я лучше перефразирую это, и тогда у тебя будет простая формулировка. — Он глубоко вздохнул. — Я прилетел на Бордюр, чтобы узнать… нет ли здесь чего-то, что я еще не имею, но что должен иметь… или, может, я сам принадлежу к чему-то, чего у меня еще не было.

— Прекрасно, — сказал я. — Это чертовски хорошо. Продолжай свои поиски, Джад. Ответ где-то здесь, в том или ином виде. Но я так и не понял, что лучше: ты должен или тебе должны? Есть три возможных пути, открытых для тебя, независимо от того, какой ты выберешь.

— Да? Три?

Я принялся загибать пальцы.

— Земля. Это раз.

— Я… понятно…

— Остаться здесь, это два.

Он промолчал.

— И можешь полететь к любому из миров на твой выбор, когда получишь разрешения проходить ворота.

Он встал.

— Мне нужно много о чем подумать.

— Разумеется.

— Но у меня последний вопрос.

Я лишь усмехнулся.

— Ты со мной?

— Пока что — да.

— Когда я начну работать над получением сертификата?

— Да ты уже работаешь. На данный момент ты прошел четыре девятых пути.

— Шутишь! Так все это было…

— Такая у меня работа, Джад. Я все время работаю. А теперь выбрось все из головы. Тебе лучше пойти отдохнуть.

— Собака! — сказал он. — Старый охотничий пес! — И ушел.

Я расслабился в кресле и принялся думать. Думал, конечно, о Джадсоне. А также о Клинтоне и его беспокойной идее. Лететь можно, конечно, и в одиночку, но это не удачная мысль. Общение не просто роскошь — это жизненная необходимость, Твин. Какой же прекрасной может быть девушка! И одновременно, такой милой и уютной. Теперь она получит сертификат. Могу поспорить, что они с Уолдом здесь не задержатся.

Затем мои мысли вернулись к Флауэр. Сложим-ка вместе кусочки мозаики… Что-то получается… Готово! Клинтон хочет улететь! Он ждал и ждал, пока его девушка получит сертификат. Но она даже не стала пробовать. Он не хочет ждать дольше. Кто же теперь его девушка?

Флауэр.

Флауэр, которая обратила всю свою энергию на Джадсона.

Но почему на Джадсона? Есть и более сильные мужчины, более умные, более красивые. Что же такого особенного в Джадсоне?

Я отложил эти мысли в дальний уголок памяти. С красной пометкой.

ПРОШЛО НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ. Затем на моем табло засветились номера и зазвенел сигнал. Мне не нужно было искать по списку, кто был этими номерами. Форт и Мэриэллен. Хорошие дети, Улетевшие украдкой, во время ночного периода. Я думал о них, глядя, как один за другим гаснут индикаторы. Образцы отпечатков ладоней удалены из сканера ворот, больше они никогда не будут использованы. Новый корабль занял место Улетевшего. Их жилища прибрали и приготовили для новых жильцов. Координационному Бюро отправлено сообщение о времени запуска. Запуск зарегистрирован. Компьютеры работали, пока Форт и Мэриэллен не стали лишь молекулами на магнитных лентах… так называемой памяти… записью, которая будет храниться, по меньшей мере, шесть тысяч лет.

Держись, Земля! Жди их, все пятьдесят четыре процента (я надеюсь, я пылко надеюсь на это), которые вернутся. Их родные и друзья будут давно мертвы, все их дети и дети детей их тоже. Так пусть Улетевшие вернутся домой, по крайней мере, на ту же Землю, какую они знали когда-то, к тому же языку, к тем же традициям. Традиции эти будут храниться тысячелетиями в ожидании Улетевших. Земля отдает шесть тысяч лет прогресса в обмен на возможность создать на иных звездах стартовые площадки, чтобы на Марс можно было долететь за минуту, за день до Антареса и еще через день — до Бетельгейзе. Шесть тысяч лет остановки в развитии окупятся всей Вселенной, завоеванным Временем, откроют дорогу к звездам всему Человечеству. Все звезды станут рядом, буквально, соседней комнатой, когда вернутся Улетевшие.

Шесть тысяч оборотов вокруг Солнца, пока Солнце летит по Галактике, а Галактика — по Вселенной. Все это соответствует перемещению Земли на девять градусов по Универсальной Кривой Мьёллнера. Шесть тысяч лет Бордюр, тратя чудовищную прорву энергии, будет вышвыривать корабли в гиперпространство, а потом они проявятся в Дальнем Космосе. Некоторые окажутся в известной части Вселенной, некоторые — в почти не изученных туманностях, некоторые выйдут из гипера в межгалактической пустоте, а иные появятся в пылающих недрах звезд.

Но когда придет время, уцелевшие корабли появятся в пустоте по поверхности невероятно огромной воображаемой сферы и отправят друг другу энергетические лучи. И как только эти лучи соединятся в единую схему, точно синапсы мозга, каждый луч соединится с соседними, а через них — с Землей.

А затем Человечество сможет мгновенно распространиться внутри всей это сферы, мгновенно перемещая людей и любые припасы во все звездные системы. Туда можно будет отправлять по частям корабли и космические станции. На совершенно уж неизвестных далеких планетах люди смогут построить приемопередатчики материи, связать их с существующей уже сферой и добавлять к ней новые миры.

А что будет с Улетевшими?

Реальный срок — шесть тысяч лет.

Столько на Земле пройдет времени, пока корабль пройдет через пространство второго порядка и выйдет в наше, обычное.

Форт и Мэриэллен. Хорошие дети. Память о них занесена в компьютеры, и тихий механический голос сказал: «Готово!».

Форт и Мэриэллен. Взявшись за руки, они вместе давят на пусковой рычаг. Корабль уносится от Бордюра. Через минуту замерцает серая пелена. Затем они появятся в окружении чужих звезд. Они смотрят друг на друга. Они уже совершенно в ином месте — где-то… Светятся индикаторы. Они извещают, что энергетический луч отправился к соседям — и дальше. Затем кто-то кричит: «Критическая ситуация!», и Форт бросается к ручному управлению и делает, что может, чтобы избежать облака космической пыли, планеты, а может, и другого корабля.

Форт и Мэриэллен (или Джордж и Вики, или Брюс, который полетел один, или Элинор и Грэйс, или братья Сэм и Род) могут выйти из гипера и умереть в невероятном взрыве аннигиляции материи так быстро, что не успеют почувствовать боль. Их может ударить метеор, и тогда они будут умирать часами, с замерзающими глазами, с пеной, пузырящейся из пробитых легких. Они могут жить минуты или недели, а затем упасть на гигантскую планету или неизвестное солнце. Их могут найти, уничтожить или захватить в плен самые невероятные существа.

Но некоторые могут пережить все это и ждать счастливого момента связи, скрипучее объявление о контакте приемопередатчика материи, каким оборудован каждый корабль — и появление человека, человека из будущего, отстоящего на шестьдесят веков от времени, когда они покинули Бордюр, мгновенно переправленного с Земли на их корабль. И они уйдут с ним на неизменившуюся, восторженную Землю, населенную миллиардами обученных людей, готовых ринуться завоевывать Вселенную, такую громадную, что места хватит на всех, такую доступную и богатую всем, что только можно пожелать.

А некоторые выживут и будут ждать и умрут в бесплодном ожидании из-за какой-то незначительной ошибки в расчетах. А некоторые, может, не умрут, а найдут убежище на какой-то планете, где оставят маяк, сообщающий об их судьбе. А может, и не только маяк. Может, они сумеют выжить, размножиться и основать форпост Человечества.

Но расчеты настаивают, что пятьдесят четыре процента людей создадут невероятную энергетическую сферу и вернутся на Землю.

Прошли недели. Барк и Барбара. Черт побери! Больше не будет сладких банановых пирожков Барбары. Регистрация, запись, игра световых индикаторов на табло. Регистрация брака.

Когда мужчина и женщина Улетают вместе, автоматически регистрируется их брак. На Бордюре есть и другие способы сочетаться браком. Не такие мгновенные, как нажимание пускового рычага корабля. Но нет больше настолько лишенных торжественности.

После трудных испытаний и трагических ошибок Человечество развило современную концепцию брака. Разумеется, люди, как мужчины, так и женщины, могут жить как хотят и с кем хотят, рожать детей, от кого хотят, и никто не обвинит их в лицемерии или нарушении этических норм. Но то, что брак существует до сих пор, само по себе доказывает, что есть нечто в древних прекрасных словах «…и жить вместе до самой смерти».

Я перебросился парой фраз о браке с Твин, столкнувшись с ней в коридоре ворот. Мне кажется, она снова сидела одна в корабле. Если она и была бледна, то оливковая кожа скрывала это. Если глаза ее и покраснели, то и без того рубиновый цвет их скрыл это. А, может, я просто заметил, как она с трудом передвигает ноги, идя по коридору. Я ласково взял ее за подбородок и поднял голову.

— Есть ли какие-то драконы, каких я могу убить?

Она одарила меня яркой улыбкой, живущей лишь на губах.

— Я в порядке, — храбро сказала она.

— Ты — да, — согласился я. — Но это необязательно имеет отношение к твоим чувствам. Не хочу любопытствовать, девочка, но скажи мне: если ты объешься зеленых яблок или наступишь босой ногой на кактус, что ты тогда делаешь? У тебя есть кто-то, кому ты можешь поплакаться в жилетку?

— Я делаю… — пробормотала она, затаив дыхание и с трудом удерживая на губах улыбку. — О, я делаю… — она вдруг погладила мне щеку. — По… послушайте. Вы бы сказали мне кое-что, если бы я спросила?

— О сертификатах? Нет, Твин. Только не о сертификатах. В финале все проходят гипнопедию, и любой обман все равно обнаружится.

Ей было не весело, но я все же заставил ее рассмеяться.

— Вы и правда читаете мысли, как все говорят?

— Нет, не читаю. И даже если бы умел, то не стал бы. А если вдруг не мог бы прекратить чтение мыслей, то никогда не стал бы руководствоваться полученными таким образом сведениями. Другими словами, нет. Просто я живу достаточно долго и разбираюсь в человеческих побуждениях. Так что я вполне могу понять, что беспокоит его. Конечно, — добавил я, — да буду я проклят, если сумею ответить лучше. Кстати, Твин, ты скоро выходишь замуж, верно?

Возможно, не стоило этого говорить. Она задохнулась и на мгновение даже перестала улыбаться.

— О, да, — пылко воскликнула она. — Да… Ну, не совсем так. Я просто имею в виду, что когда мы Улетим, видите ли, то все равно так получится, и я представляю, что как только Уолд получит сертификат, мы сразу же… мы… Кажется, что-то попало в глаз… Я… простите…

Я позволил ей уйти. Но когда в следующий раз увидел Уолда — а это было в Секторе Эйфории, — то подошел к нему очень бодрой походкой. Существуют приемы, при помощи которых я могу стать очень веселым.

Я положил руку ему на плечо. Его спина чуть согнулась, и мне показалось, что я слышу, как трутся друг о дружку в ней позвонки.

— Уолд, дружище, — весело сказал я. — Как хорошо, что я встретил тебя. Что-то давненько тебя не было видно. Болел?

Он отстранился от меня.

— Немного, — коротко сказал он.

Волосы у него были слишком блестящие, зубы — само совершенство, которые всегда напоминали мне клавиши какого-то музыкального инструмента.

— Ну, расслабься, — сказал я. — Мне нравится наблюдать, как продвигается молодежь. А ты, — добавил я с явным нажимом, — продвинулся чертовски далеко.

— Ты тоже, — с таким же нажимом сказал он.

— Ну-ну, — я похлопал его по спине, — ты еще станешь моим начальником. Ты пойдешь дальше, чем смог я. До скорой встречи, старина.

Я ушел, чувствуя на спине холодные точки его пронзительного взгляда карих глаз.

Не прошло и десяти минут, как я увидел танец какумба. Обычно я не люблю танцы, но дикий рев со стороны танцевальной площадки остановил меня, и я пошел посмотреть, чем так захвачена широкая общественность.

Большинство пар, вспотевшие и разгоряченные, уже вышли из танца, и на площадке остались лишь три пары. Пока я искал хорошее место обзора, одна из трех оставшихся пар тоже сдалась, так что остались всего две. Одна была представлены высокой блондинкой в парике и с гальваническими браслетами, с которых при соприкосновении с треском срывались голубые разряды. Она танцевала с одной из горилл из Подразделения Охраны Бордюра, и пара из них получилась отменная.

В другой же паре была стройная, гибкая, темнокожая девушка в расстегнутой темно-коричневой тунике. Она двигалась так красиво, что я затаил дыхание и страстно уставился на нее, и прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что это Флауэр. Пришлось еще сколько-то времени приходить в себя, а потом я узнал в ее партнере Джадсона. На мой взгляд, они были лучшей парой.

Под взрыв заключительных аккордов музыки блондинка и ее партнер сплелись меж собой самым невероятным образом и застыли. Я уж думал, что они не смогут разделиться без посторонней помощи, но тут музыка резко оборвалась и они отступили друг от друга под восторженный рев публики.

Джадсон же при финальных тактах просто сложил руки вместе, отступил на шаг и поклонился, показывая, что он тоже танцевал, но все лавры отдает партнерше.

Что же сделала Флауэр, я могу сказать в одном коротком предложении: она опустилась перед ним на колени, согнулась и стала медленно вставать на руки. Никакими словами нельзя описать это. Медленно — не то слово. Флауэр потребовалось около двенадцати минут, чтобы полностью подняться на выпрямленные руки. На четвертой минуте толпа увидела, как все ее тело начала сотрясать крупная дрожь. И лишь на восьмой минуте зрители поняли, что это дрожь полностью управляемая, как и все остальное. Это было невероятное, гипнотическое действо. В финале она стояла на кончиках прямых пальцев, а когда музыка, тихонько сопровождавшая ее представление, совсем замерла, только улыбнулась Джаду. Даже с того места, где я стоял, я заметил на лице Джада то ли пот, то ли слезы.

Какой-то здоровяк возле меня что-то невнятно проворчал. Я повернул голову, это был Клинтон. Желваки ходили под кожей, обтягивающей его скулы, точно крысы под ковриком. Я тронул его за руку, мышцы были напряженными и твердыми, как скала.

— Клинт, — сказал я.

— А-а… Привет.

— Хочешь выпить?

— Нет, — ответил он, повернулся к танцплощадке и нашел взглядом Флауэр.

— Да, сынок, давай, — сказал я. — Действуй.

— Почему же вы сами не пойдете и… — Он тут же овладел собой.

— Вы правы. Я хочу выпить.

Мы прошли в почти пустынный Игровой Зал и взяли себе метил-кофеин. Я молчал, пока мы не заняли пустой столик. Клинтон сел, уставившись в свой стакан невидящим взглядом. Затем сказал:

— Спасибо.

— За что?

— Я чуть было не повел себя нецивилизованно.

Я молчал.

— Ну, черт побери, — грубо воскликнул он, — она ведь свободна делать все, что хочет, не так ли? Ей нравится танцевать. Почему бы и нет? Черт побери, но зачем из-за этого так возбуждаться?

— А кто возбуждается?

— Да этот… Джадсон. Что он все время крутится возле нее? Она пальцем не шевельнула для получения сертификата с тех пор, как он появился здесь. — Клинтон одним глотком осушил свой стакан, но выпивка не оказала на него никакого воздействия.

— А что она делала, прежде чем он появился здесь? — очень тихо спросил я, но, поскольку Клинтон не ответил, продолжал: — Джад Улетит, Клинт. Я бы не стал волноваться из-за него. Могу гарантировать, что, когда он Улетит, Флауэр не будет возле него, и это произойдет очень скоро. Крепись и жди.

— Ждать? — прорычал он, оскалившись. — Я мог Улететь уже много недель назад. Раньше я думал о том… как мы с Флауэр Улетаем вместе. Раньше мне казалось, что день, когда мы получим сертификаты, станет праздником. Раньше, если я глядел на звезды, то думал о сети, которую мы создадим, чтобы накрыть ею чуть ли не всю Вселенную. Я думал о том, что мы все звезды бросим к ногам Земли. И мы с Флауэр вернемся на Землю и увидим, как Человечество овладевает своим новым, почти безграничным звездным домом, зная, что и мы принимали в этом участие. Я ждал, а теперь вы говорите, что я должен снова ждать.

— Своим нетерпением ты создаешь нестабильную ситуацию, — сказал я ему. — Жди, говорю тебе, жди. А пока что посиди здесь и выпусти пар.

ВРЕМЯ ШЛО.

В моем кабинете опять прозвучал сигнал. Мойра и Билл. Хестер, Элизабет, Дженксу и Мэлле отказали в выдаче сертификатов. Хестер тут же улетел обратно на Землю. Хэллоуэлл и Летишия зарегистрировали брак. Сертификаты получили Аарон, Мюзетта, Гинчи, Манчинелли и Джадсон.

Джадсон воспринял известие молча, но лицо его сияло. Последнее время я почти что не видел его. Много времени занимала у него Флауэр, а все остальное — обучение. После того, как он получил сертификат, я пошел с ним, чтобы протестировать сканер ворот и дать последние наставления, после чего он тут же ушел, я думаю, чтобы рассказать эту великую новость Флауэр. Я подумал о том, какой же реакции он ждет от нее?

Затем я вернулся в свой офис, и там была Твин. Она встала с кушетки в приемной, когда я, тяжело дыша, преодолел подъем по пандусу. Я лишь взглянул на нее и сказал:

— Пойдем в кабинет.

Она прошла за мной, я махнул рукой, и инфракрасный датчик закрыл дверь. Затем я протянул к ней руки.

С блеянием новорожденного ягненка она ринулась ко мне. Ее слезы ошпарили мне грудь. Не думаю, что человеческое тело предназначено для таких бурных рыданий. Люди должны тренироваться плакать. Они должны учиться этому, чтобы делать так же легко, как смеяться или потеть. Невыплаканные слезы накапливаются. Такие люди, как Твин, делают все с улыбкой, улыбка становиться им привычной, своего рода ритуалом, а слезы копятся внутри. И если внутреннее давление проходит критическую отметку, слезы прорываются наружу, как поток воды в водохранилище.

Я крепко держал ее, и лишь потому Твин не взорвалась. Единственное, что я сказал ей, это разок «тс-с-с», когда она попыталась что-то сказать вперемешку с рыданиями. Одновременно это все равно бы не получилось.

Потребовалось время, но когда она закончила, то выплакалась. Она не лишилась чувств. Она полностью лишилась сил, зато успокоилась. Потом мы сели на ближайшую кушетку. И тогда Твин заговорила.

— Да его вообще не существовало, — холодно сказала она. — Я выдумала его, слепила из звездного света, потому что хотела, чтобы наши отношения стали таким же большим, как проект. Я никогда не чувствовала, что он испытывает ко мне нечто важное. Я хотела соединиться с ним ради этого важного, думала, что мы создадим вместе что-то такое великое, что было бы достойно Бордюра. Я думала, что это должен быть Уолд. Я заставила быть его таким Уолдом, какой был мне нужен. Так что дело не в его отказе. Возможно, я поняла, кто он такой, а такой он мне просто не нужен. То, что я выдумала его, было таким же сумасшедшим, как если бы я убедила себя, что у него выросли крылья, а затем возненавидела, потому что он так и не взлетел. Он вовсе не герой. Он расхаживал с важным видом перед новичками и теми, кому отказали в сертификатах, притворяясь, что он — человек, который однажды отдаст всего себя звездам и Человечеству. Он… вероятно, он убедил в этом самого себя. Но он и не подумает закончить свое обучение и… Теперь я знаю, теперь понимаю — он испробовал все, чтобы помешать мне получить сертификат. С сертификатом я ему не нужна. Если бы у меня появился сертификат, то он не смог бы больше обращаться со мной, как со своей маленькой, глупой девчонкой. А получить собственный сертификат он не мог, потому что тогда пришлось бы Улететь, а на это он не способен. Теперь он хочет, чтобы я бросила его. Если я так сделаю, то это будет мое решение, и тогда он сможет носить память обо мне, как траурную повязку на рукаве и всю оставшуюся жизнь обманывать себя, что его погоня за женщинами — просто поиск той, что сумеет меня заменить. Тогда у него будет оправдание, и ему никогда-никогда не придется рискнуть своей шкурой. Он будет поверженным героем, и женщины, такие же глупые, как была я, попытаются излечить его раны, которые якобы я нанесла ему.

— Ты ненавидишь его? — почти беззвучно просил я.

— Нет. О, нет-нет! Говорю ж вам, все это не его вина. Я… я просто любила нечто. Человека, который много лет жил лишь в моем воображении. У него не было ни имени, ни лица. Я дала ему имя Уолд, дала облик Уолда, но теперь-то знаю, что это не настоящий Уолд. Это сделала я. Уолд ничего не делал. Я не могу ненавидеть его. Он мне просто не нравится. Потому что теперь я знаю, что он — ничто!

Я погладил ее плечо.

— Милая, успокойся. Если бы ты ненавидела его, то он был бы все еще важен для тебя. Что ты теперь будешь делать?

— А что я могу сделать?

— Я никогда не советовал, что тебе делать, Твин. Ты это знаешь. Ты должна сама найти ответы. Я могу лишь посоветовать тебе продолжать держать глаза открытыми. И не думай, что тот человек, который живет у тебя в душе, не существует на самом деле. Он существует. Возможно, прямо на этой станции. Просто ты прежде не замечала его.

— Кто он?

— Боже мой, девочка, не спрашивай меня об этом! Спроси лучше Твин, когда встретишь ее, только Твин знает это наверняка.

— Ты такой мудрый…

— Нет. Я достаточно стар, чтобы наделать ошибок больше, чем остальные люди, просто у меня хорошая память.

Она поднялась и пошатнулась. Протянув руку, я помог ей.

— Сделай паузу, Твин. Отдохни и подумай. Не появляйся на люди несколько дней и хорошенько подумай. Здесь есть специальные апартаменты, где тебя никто не побеспокоит, и ты найдешь там все, что нужно, включая тишину и одиночество.

— Это было бы здорово, — тихонько сказала она. — Спасибо.

— Не стоит… Послушай. Ничего, если я пришлю к тебе кого-нибудь поговорить?

— Поговорить? Кого?

— Позволь мне самому выбрать его.

Рубиновые глаза окатили меня волной тепла, и она улыбнулась. Как жаль, подумал я, что я сам не уверен в себе так, как она во мне.

— Четыреста двенадцатый номер, — сказал я. — Третья дверь слева от тебя. Оставайся там, сколько хочешь. Возвращайся, лишь когда почувствуешь, что все нормализовалось.

Она подошла вплотную ко мне и хотела что-то сказать, но не смогла. На секунду мне показалось, что она собирается поцеловать меня, но вместо этого она вдруг схватила и поцеловала мою руку.

— Я отшлепаю тебя по попе! — взревел я.

— Какой же ты негодяй! — рассмеялась она, несмотря ни на что, она все еще была способна смеяться.

Как только она ушла, я повернулся к табло и послал вызов Джадсону. Черт, подумал я, можно же попытаться. В ожидании ответа, я думал о голодном взгляде Джадсона и о той пустоте в его жизни, о которой он говорил… а также об его странном качестве мгновенно понимать, когда он делает что-то не так. Господи, мгновенно реагирующие люди, конечно же, самые худшие из всех проклятых дураков!

Через минуту он появился у меня, взъерошенный, взволнованный и счастливый.

— Я уже направлялся к тебе, когда пришел твой вызов, — сказал он.

— Садись, Джад. У меня есть к тебе маленькое дельце. Возможно, ты мог бы помочь мне.

Он сел. Я постарался найти правильные слова. Я ничего не мог сказать о Флауэр. У нее были свои рычаги давления на него, если бы я хоть что-нибудь сказал о ней, он бы ринулся ее защищать. Одно из самых старых явлений в человеческих отношениях — мы всегда начинаем любить то, что защищаем, даже если это прежде не нравилось нам. Я снова подумал о голоде, живущем в Джаде, и о том, что Твин сумела бы разглядеть это своими открывшимися по-настоящему глазами.

— Джад…

— Я женился, — перебил он меня.

Я замер. Не думаю, чтобы что-нибудь отразилось у меня на лице.

— Это самое правильное, что я сделал, — почти сердито сказал он. — Разве ты не понимаешь? Разве ты не понимаешь, что моя проблема в том, что ты сам все подыскиваешь для меня. А я искал что-то, что принадлежит только мне… или должно принадлежать.

— Флауэр, — сказал я.

— Конечно. Кто же еще? Послушай, у девушки тоже есть проблема. Как ты думаешь, что мешает ей получить сертификат? Сама она думает, что не достойна его.

И я тоже, сказал я. К счастью, сказал лишь мысленно.

— Что бы там ни происходило, — продолжал Джад, — я сделал правильный выбор. Если я сумею помочь ей получить сертификат, то мы Улетим вместе, для этого мы и находимся здесь. Но если я не сумею помочь ей, а обнаружу, что она заполняет то место в моей душе, где так долго жила пустота, то и прекрасно. Для этого я прилетел сюда. Мы можем вернуться на землю и жить счастливо.

— Ты совершенно уверен во всем.

— Конечно, уверен. Неужели ты думаешь, что я согласился бы на брак, если бы не был уверен?

Разумеется, согласился бы, подумал я, но вслух сказал:

— Тогда прими мои поздравления. Ты же знаешь, что я желаю тебе лишь добра.

Он встал и что-то начал было бормотать, но тут же оборвал себя. Пошел к двери, затем вернулся.

— Ты придешь сегодня вечером на ужин?

Я заколебался.

— Пожалуйста, — сказал он. — Это очень нужно мне.

Я поднял бровь.

— Джад, скажи мне прямо. Ужин — твоя идея или Флауэр?

— Черт побери, — смущенно рассмеялся он. — Ты слишком многое замечаешь. Мой… ну… я хочу сказать, что ты не совсем нравишься ей, но… черт, ладно, я хочу, дружище, и думаю, что тогда ты понял бы ее, а также и меня, намного лучше.

Я подумал о том, что сделал бы с большей охотой, чем пообедать с Флауэр. Например, искупался бы в кипящем масле. Потом посмотрел на его встревоженное лицо. О, дьявол!

— Я попробую, — сказал я. — Часов в восемь, да?

— Прекрасно! Здорово! — воскликнул он, просияв, как ребенок. — Просто здорово! — Он помялся с ноги на ногу, не зная, уйти сразу или еще обождать. — Эй, — внезапно сказал он. — Ты же послал мне вызов. Что за помощь требуется от меня?

— Ничего, Джад, — устало сказал я. — Я передумал… Увидимся, парень.

Ужин был особенным. Стейки. Джад поджарил их сам. Я подумал, что наверняка и выбрал их тоже он, а также накрыл на стол. Тем не менее, Флауэр сама усадила меня. Окинув меня взглядом, она не торопясь подошла к столу, унесла легкий алюминиевый стул, а на его место притащила массивное кресло. Затем улыбнулась мне. Это лишнее, подумал я, — я, конечно, массивный, но до сих пор алюминиевые стулья выдерживали меня.

За ужином я молчал. Еду передавала Флауэр, либо тоже молча, либо с короткими репликами. Когда она замолчала, Джад пытался поддержать разговор. Когда же говорила, он изо всех сил старался сменить тему, которая все время вертелась вокруг меня. Думаю, этот ужин был полным успехом — для Флауэр. Для Джада же это был чистый ад. Что же касается меня, то мне было просто интересно.

Эпизод: Флауэр долго тыкала вилкой в стейк, а когда Джад закончил очередную ремарку, принялась безжалостно обрезать стейк по краям, отчетливо сказав: «Я терпеть не могу вид и запах чего-то толстого».

Эпизод: Она все время повторяла «Слава Богу» так протяжно, что каждый раз слышалось «Сало Богу».

Эпизод: Я чихнул. Она тут же помахала в мою сторону платочком и сказала: «Разносчик заразы…», потом подтолкнула мужа локтем и повторила с нажимом: «Заразы…», после чего воцарилась тишина.

Эпизод: Закончив есть, она откинулась на спинку стула и громко вздохнула: «Если бы я ела так все время, то стала бы толстой, как…» Потом посмотрела прямо на меня, не окончив фразу. Джад попытался толкнуть ее ногой под столом, я знаю это точно, поскольку попал он по мне, а Джад завершила: «…как спасательный жилет». Но продолжала глядеть на меня.

Все, что я могу сказать в свое оправдание, так это то, что я вытерпел все это и глазом не моргнув. Я не сделал ей удовольствие, оскорбившись, пока она не проиграла весь свой репертуар. Я не стал сердиться, потому что тогда она представила бы меня перед Джадом, как человека, который ненавидит ее. Если бы у Джада хватило ума, то этот вечер он мог бы запомнить, как случай когда Флауэр вела себя непозволительно оскорбительно, а это все, чего я хотел.

Когда обед, наконец-то, закончился, я уже сформулировал в голове все свои оправдания. Когда я уходил, Флауэр схватила руку Джада и стискивала ее до тех пор, пока я находился в поле зрения, не дав таким образом ему проводить меня и принести извинения.

Он не появлялся поговорить со мной целых четыре дня, а когда все же пришел, у меня сложилось впечатление, что он чего-то наврал Флауэр.

— Насчет того вечера, — быстро сказал он. — Пожалуйста, не думай…

Я прервал его мягко, но твердо, как только мог.

— Я отлично все понимаю, Джад. Подумай минутку, и сам поймешь.

— Послушай, просто Флауэр была не в духе. Я буду работать над ней. Когда ты придешь в следующий раз, все будет по-другому, вот увидишь.

— Уверен, Джад, что так и будет. И забудем об этом. Все было вполне невинно.

Когда я приду к ним в следующий раз, подумал я при этом, — это случится спустя полгода после возвращения Улетевших. Так что у меня будет примерно шестьдесят веков, чтобы нарастить шкуру потолще.

ПРИМЕРНО ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ после свадьбы Джада, я был в Верхнем Центральном Коридоре, ведущем к воротам. Не знаю, сработало ли некое шестое чувство или я почувствовал какой-то запах. Но у меня создалось мощное впечатление, что в воздухе разлит запах кофеин метила, одновременно я взглянул вдоль коридора и увидел закрывающиеся ворота.

Я стал действовать слишком быстро, что пошло не на пользу моим бедным легким. Я открыл ворота и ринулся через них. Когда организм моих размеров и формы набирает скорость, его трудно остановить. Люк одного из кораблей был открыт, и я ринулся к нему. Он уже закрывался, но я и не думал притормозить.

Словно в замедленной съемке, с ужасным ощущением беды, я как можно быстрее передвигал ноги, потом ударился грудью о борт корабля и буквально на брюхе влетел в люк, успев выставить руки перед собой. Закрывающийся люк ударил меня по предплечью, затем я треснулся обо что-то лбом и потерял сознание.

Когда в глазах чуть-чуть прояснилось, я почувствовал, что лежу на корабельной койке. Левая рука болела ужасно, правая — вдвое сильнее, но эта боль не могла идти ни в какое сравнение с болью в голове.

Когда я застонал, из служебного отсека появился человек. В руках у него была миска с теплой водой и аптечка В. Он быстро подошел ко мне и стал останавливать кровотечение откуда-то среди моих многочисленных подбородков. И только тогда расплывчатый образ прояснился, и я узнал его.

— Клинтон, больной ты сынок греха! — взревел я. — Оставь подбородок в покое и займись-ка лучше руками!

У него еще хватило злобы посмеяться надо мной.

— Не все сразу, старик. По очереди, постепенно. И не стоит выходить из себя. Попытайся не быть нетерпеливым пациентом.

— Нетерпеливым я стану, когда ты наложишь мне шины на руки! — заорал я. — Вот тогда ты узнаешь, каким я могу быть нетерпеливым!

— Ладно, ладно.

Он достал из пакета шприц и привычным движением сделал укол. Прекрасно, хороший парень… Один укол он сделал в бицепс, второй в предплечье, и боль исчезла. Стихла в руках, но сосредоточилась в голове. Тогда он дал мне анальгетик, и нестерпимая боль стала отступать.

— Боюсь, что левая рука сломана, — сказал он. — Что касается правой, то если бы я не заметил, как она осталась в проеме закрывающегося люка, то тяжелая крышка постригла бы вам ногти до самого локтя. Интересно, о чем вы думали, когда творили такое?

— Не помню, возможно, у меня сотрясение. Помню только, что я должен был срочно осмотреть корабль. Ты можешь наложить мне на руку шину?

— Давайте вызовем медиков.

— Но с тем же успехом это можешь сделать и ты.

Он пошел за аптечкой С, подготовил руку, затем зафиксировал запястье и локоть, когда поврежденное предплечье стало на несколько миллиметров длиннее другого, он залил все термопластом и дал ему застыть. Потом отстегнул меня.

— Сойдет на первое время, — проворчал он. — Ну, так вы можете сказать мне, что заставило вас лезть в закрывающийся люк?

— Нет.

— Перестаньте корчить из себя невинное дитя. Щетина вас выдает. Вы же знали, что я собираюсь лететь один, верно?

— Никто ничего мне не говорил.

— Как всегда, никто ничего не говорит, — раздраженно буркнул он, затем хихикнул. — Ну, и что теперь?

— Так ты не собираешься взлетать?

— В компании с вами? Не дурите. Станция много проиграла бы, а мне бы не светило ничего хорошего. Будьте вы прокляты! Я же на глазах у вас выпил слишком много кофеин метила, чтобы развеять все ваше беспокойство… Ладно, вы переиграли меня. Что теперь будем делать?

— Перестань пытаться сделать из меня Макиавелли, — проворчал я. — Помоги добраться мне до моей квартиры, и я разрешу тебе делать все, что хочешь.

— С вами никогда не было просто, — усмехнулся он. — Ладно, пойдем.

Когда я поднялся на ноги — должен признаться, с помощью Клинтона, — сердце мое принялось бешено колотиться. Клинтон, должно быть, почувствовал это, но ничего не сказал, а постоял, давая мне передышку. В принципе, он хороший парень.

Мы прошли коридор и ворота хорошо, но медленно. Когда добрались до подножия моего пандуса, я помотал головой.

— Не туда, — прохрипел я. — Туда мне не подняться. Давай вниз.

Мы спустились по боковому коридору к 412 номеру. Дверь скользнула, открываясь для меня.

— Привет! — позвал я. — А вот и компания.

— Что? Кто там? — раздался хрустальный голосок, а затем появилась Твин. — О… о! Я не хочу никого… а что случилось?

Перед глазами у меня все завертелось. Я застонал.

— Я думаю, лучше положить его. Ему нехорошо, — сказал Клинтон.

Твин подбежала к нам и взяла меня под свободную руку. Вдвоем они подвели меня к кушетке, и я рухнул на нее.

— Будь он проклят, — добродушно сказал Клинтон. — Кажется, он работает круглосуточно, лишь бы не дать мне Улететь.

Тишина длилась так долго, что я, наконец, приоткрыл один глаз. Твин смотрела на Клинтона так, словно не видела его раньше. Впрочем, она и не видела его, так как взор ее весь был занят Уолдом.

— Вы и правда хотите Улететь? — тихонько спросила она.

— Больше, чем… — Клинтон взглянул на ее волосы, на ее прелестное личико. — Кажется, я вас почти и не видел раньше. Вы… Вы ведь Твин?

Она кивнула, и они замолчали. Я закрыл глаза, потому что они наверняка должны были взглянуть на меня, чтобы не пялиться друг на друга.

— С ним все в порядке? — спросила Твин.

— Думаю, он… Да, он уснул. И неудивительно. Ему порядком досталось.

— Давайте пойдем в другую комнату, где можем поговорить, не тревожа его.

Они закрыли за собой дверь, но я все равно слышал их голоса. Они разговаривали довольно долго, иногда замолчали, затем продолжали. Наконец, я услышал то, чего ждал:

— Если бы не он, я бы уже Улетел. Я как раз собирался отправиться в одиночку.

— Нет! Я… О, я рада, что вы не Улетели.

Наступила тишина. Затем:

— Я тоже рад, Твин. Твин…

Я поднялся с кушетки и тихонько ушел. Я вернулся к себе и даже сумел без труда подняться по пандусу. Чувствовал я себя прекрасно.

ДО МЕНЯ ДОШЛИ нехорошие слухи.

Я многое повидал, многое делал сам и считал себя весьма толстокожим, но эти слухи проняли меня до самого нутра. Я нашел утешение в древней формулировке: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», но в душе знал, что это возможно.

Я отыскал Джадсона в архиве.

Глаза у него запали, и он был более тихий, чем всегда. Я спросил, чем он занимался все эти дни, хотя прекрасно знал это.

— Овладевал тонкостями астрогации, — ответил он. — Никогда не видел ничего более захватывающего. Одна только мысль, что существует аппаратура, которая может запихать вам в голову любые знания, пока вы спите, звучит, как сказка.

— Ты проводишь много времени в архивах, сынок.

— Но на это и требуется много времени.

— А разве ты не можешь учиться дома?

Думаю, лишь тогда он понял, к чему я клоню.

— Послушай, — очень тихо сказал он, — у меня есть проблемы. Кое-что идет наперекосяк. Но я не слеп. И не глуп. Ты же не можешь определить по моей внешности, что я не в состоянии сам справиться со своими личными трудностями?

— Определил бы, если бы был уверен, — ответил я. — Но, черт побери, я ни в чем не уверен. И я расспрашиваю не любопытства ради.

— Рад этому, — сухо сказал Джадсон. — Давай лучше вообще не будем об этом говорить, ладно?

Несмотря на свое состояние, я рассмеялся вслух.

— Над чем ты смеешься?

— Над собой, Джад. Над тем, как мной манипулируют.

Он понял меня и тоже слегка улыбнулся.

— Черт, я понимаю, на что ты намекаешь. Но ты не настолько разбираешься в создавшемся положении, чтобы знать все закоулки. Когда придет время, я сам разберусь во всем. А до тех пор — это лишь моя проблема.

Он собрал карты звездного неба, и я понял, что любые слова будут излишними. Я молча пожал ему руку и позволил уйти.

Пять человек, подумал я. Уолд, Джадсон, Клинтон, Твин, Флауэр. Уберите двоих, и останутся трое. А трое, в данном случае, это толпа, очень взрывоопасная толпа.

Ничто, ничто нельзя назвать изменой в современном браке. Но нехорошие слухи продолжали циркулировать.

— Я хочу получить сертификат, — сказал Уолд.

Я смотрел на него и в голове у меня проносился ураган мыслей. Значит, ты хочешь получить сертификат? Зачем? И почему именно сейчас, ни раньше, ни позже? Что человек может сделать с сертификатом, если тот нужен лишь для одного — для того, чтобы Улететь? Потому что, черт побери, ты никогда не Улетишь. Да ты и не собираешься Улетать.

Но все это были мысли, а сказал я нечто иное:

— Прекрасно. Для того я здесь и сижу, Уолд.

И мы начали работать.

Работал Уолд упорно, проявляя все нужные способности и навыки.

Сертификат он получил в два счета. Это было для него так же легко, как дышать. И можете поверить, находясь рядом с ним, я видел, как он старался, но не мог понять, почему?

Так что я не был счастлив, когда он прошел все подпрограммы сертифицирования. Что-то здесь было не так… что-то я упустил. Господи, как я жалел, что не умею думать немного быстрее!

Прошел день после того, как Уолд получил сертификат. Я не мог ни есть, ни спать, потому что не мог понять, зачем он ему, и это серьезно меня тревожило. Поэтому я начал бродить по станции в надежде где-нибудь хоть что-то узнать.

Я пришел в архив.

— Где Джадсон?

Девушка ответила мне, что он не появлялся там уже пару суток.

Я поискал в Секторе Отдыха, по библиотекам, стереозалам и смотровым комнатам. Какие-то остатки здравого смысла не позволяли мне отправить ему срочный вызов. Но постепенно становилось очевидным, что его нигде не было. Конечно, на Бордюре были сотни помещений и коридоров, которые никогда не использовались — и не будут использоваться, пока не завершится этот грандиозный проект и не заработают передатчики материи. Но Джаду незачем было там прятаться.

Я расправил плечи и понял, что нужно заглянуть еще кое-куда. Думаю, я больше всего боялся, что его не окажется там.

Я положил руку на пластину дверного звонка. Через мгновение дверь открылась. Очевидно, она только что была в ярко освещенной солнцем комнате, поэтому не сразу разглядела, кто пришел. Она была теплая, загорелая с головы до пят, вся как пружина и бархат. Удлиненные глаза казались сонными, а губы сложились в обиженную гримаску. Но тут она узнала меня и выпрямилась, загородив собой дверной проем.

Я думаю, в глубине разума каждого человека имеется машинка, которая подбирает ответы и никогда не ошибается. Я думаю, у меня было достаточно данных, чтобы понять, что происходит, пока еще не было слишком поздно. Вот только я не умею вовремя получать эти ответы. Я смотрел на Флауэр, открывшую мне дверь…

— Вам чего-то нужно? — спросила она, с таким нажимом, что эта фраза стала обидной и оскорбительной.

Я вошел. Ей было решать, отступит ли она в сторону, или будет грубо оттолкнута. Она шагнула в сторону. Дверь закрылась за моей спиной.

— Где Джад?

— Не знаю.

Глядя прямо в ее удлиненные глаза, я поднял руку. Наверное, я хотел ударить ее, но вместо этого просто пихнул в грудь. Она упала на мягкую кушетку, невредимая, но испуганная.

— Что вы делаете…

— Вы больше никогда не увидите его, — сказал я, и звуки моего голоса отразились от стен. — Его больше нет. Их больше нет.

— Их?

Ее лицо под густым загаром пошло пятнами.

— Вы заслужили смерти, — сказал я. — Но думаю, будет лучше, если вы останетесь с этим жить. С мыслью о том, что вы никого не можете удержать.

Я вышел.

В голове шумело. В перевязанной руке пульсировала боль. Я шел уверенно, и даже мысли у меня не возникло: «Зачем я все это сказал?» Теперь сошлись и обрели смысл все кусочки этого уродливого пазла.

Я нашел Уолда в Секторе Отдыха. Он был пьян. Я не стал говорить с ним, а пошел к кораблям и там глянул на ряд люков ожидающих кораблей. Вокруг не было ни души. Очевидно, глаз мой зафиксировал что-то в третьем люке, потому что мне захотелось вернуться и снова все осмотреть.

Там я тщательно осмотрел пол. Он был мягким, волокнистым, и казался обычным, но что-то в нем было не так. Я отошел к панели управления, включил экстренный прожектор и направил его свет вдоль пола. Горизонтальный луч может выявить что-то, что не видно при другом освещении.

У самого корабельного люка монотонность пола была нарушена, на ней виднелись какие-то полосы и гребни. И две линии, словно что-то тащили по полу. Внутри полосы по полу продолжились и оборвались в каюте у левой койки, словно там какое-то время лежало что-то тяжелое.

Я осмотрел койку. Она казалась нетронутой, но это еще ничего не значило — на эластичной поверхности и не могло сохраниться никаких следов. А вот слева на ней было размытое пятнышко, словно там что-то пролили, а потом постарались тщательно затереть.

Я перешел в подсобное помещение. Там, казалось, все было в порядке, лишь дверцы одного шкафа были неплотно прикрыты. Я глянул внутрь.

Это был холодильник, на полках которого стояли контейнеры с едой. Вот только среди них почему-то находились микрокассеты с книгопроектора.

Я нахмурился и осмотрел их. Кассеты были упакованы в специальный материал, предохраняющий их от повреждений.

Почему же они находятся среди продуктов? Их спрятал тот, кто почему-то не мог оставить их на виду?

И кому вообще принадлежат эти кассеты?

Я вернулся в центральную каюту к левой койке. Коснулся контакта, который должен был раскрыть ее, показав внутреннее содержимое — отсека, где обычно хранится постельное белье. Но крышка не откинулась.

Я осмотрел контактную пластину. Она была залита быстро-застывающей жидкостью для устранения утечки герметизации, твердым, но эластичным материалом. Я принес с инструментальной полки молоток и стальной стержень. Поставил ее на контакт, ударил молотком, и застывший герметик раскололся. Кровать выдвинулась и раскрылась.

Было бесполезно трогать его, искать пульс или вообще что-то делать. С первого взгляда было видно, что Джадсон мертв. Шея его была скручена, и голова повернута вбок. Лицо посинело, глаза остекленели. Он был сложен почти пополам и втиснут в ящик для белья.

Я снова нажал контактную пластину, кровать закрылась и встала на место. Чувствуя внутри себя лишь сплошную, бесчувственную пустоту, я убрал стержень и молоток, разгладил пол. Затем прошел в подсобное помещение, встал за дверью и стал ждать.

Ждать. Не просто стоять — ждать. Я знал, что он вернется, знал точно так же, как внезапно запоздало понял, что каждый из пяти человек сыграл свою роль, сделав это неизбежным. И я холодно возненавидел себя за то, что не понял этого раньше.

Улетающие были участниками самого великого, небывалого, замечательного проекта в истории Человечества. Но они состояли, в основном, из тех, кому чего-то не хватало в современном мире, не хватало дружбы, живого общения, любви.

Много месяцев Флауэр играла с Клинтоном. Затем, когда она поняла, что все равно потеряет его, потому что он Улетит, то отправилась на охоту за новой жертвой. И она увидела Джадсона — легкую цель, уязвимого, открытого Джада, — и услышала мое заверение, что он обязательно Улетит. Вот тут-то Джадсон и стал обреченным.

Уолду требовалось восхищение точно так же, как Флауэр требовалась власть. Быть Улетающим и вечно ждать Твин, пока та старалась изо всех сил, но не могла получить сертификат, подходило ему лучше всего. Но сертификация Твин не дала ему иного выхода, кроме как бросить ее, потому что Улететь сам он просто не мог.

Когда я позаботился о Твин, оставалась лишь одна женщина, которая могла Уолду заменить ее, — но она вышла за Джадсона. Если бы Джад Улетел, тогда брак был бы расторгнут. Уолд сделал все, что мог, чтобы разрушить их союз. Но Джад не Улетал, желая помочь Флауэр, а одновременно доказать мне, что его выбор был правильным. Тогда Уолду остался лишь один выход. Исход этого выхода был засунут сейчас в ящик для белья в левой койке.

Но Уолд не закончил свое дело. Дело не было бы завершено, а тело Джада оставалось на Бордюре. В таком взвинченном состоянии Уолд должен был пойти куда-нибудь выпить и продумать следующий шаг. Нельзя было отправить корабль в полет, не находясь в нем. Этому препятствовала «Специальная инструкция».

Значит, он непременно вернется.

Я устал стоять, одна нога у меня затекла. Я отчаянно шевелил пальцами этой ноги, когда увидел, как открылся внешний люк, и попытался сжаться, чтобы моя туша не выпирала из-за двери подсобки.

Он тяжело дышал. Он фыркнул, как загнанная лошадь, потом вытер губы о предплечье. Казалось, ему было трудно сосредоточить взгляд. Я подумал о том, сколько же ликера влил он туда, где обычно у мужчин находится храбрость.

Он достал из мешочка на поясе толстый пластиковый провод и, повозившись, завязал его петлей. Петлю он накинул на скобу на панели управления, а свободные концы провода обмотал вокруг пускового рычага.

Потом снял с переборки тяжелый огнетушитель и подвесил его под панелью на рычаге, а свободный конец провода привязал так, что тот удерживал огнетушитель на весу.

Потом, тяжело дыша, Уолд достал и зажег сигарету. Жадно затянулся, а затем положил сигарету на панель, точно под пластиковый провод, удерживающий огнетушитель.

Когда огонек сигареты дойдет до провода, пластиковая оплетка расплавится, провод порвется, огнетушитель упадет и нажмет пусковой рычаг. Корабль улетит, и все доказательства канут в космическую бездну вместе с ним, и, по крайней мере, шесть тысяч лет никто не узнает, что сделал Уолд.

Уолд отступил на шаг, оглядел свою работу, и тут я вышел из подсобки. Вынув загипсованную руку из петли, на которой она висела, я с силой опустил ее Уолду на голову. Удар получился мощным и, должно быть, поразил его, точно ломом.

Уолд упал на колени, и с секунду казалось, что он сейчас потеряет сознание. Но он встряхнулся, поднял голову и увидел меня.

— Я мог бы использовать игольник, — сказал я. — Или мог бы заморозить и предоставить Координационному Бюро разбираться с тобой. Есть инструкции, что делать с такими, как ты. Но я выбрал иной способ. Вставай.

— Я никогда…

— Вставай! — проревел я и хотел его пнуть.

Он схватил мою ногу и резко выкрутил. Но, уже падая, я вырвался и тут же вскочил на ноги. Мы ринулись друг на друга, потом отлетели в разные концы каюты. Мое падение смягчила койка, ему же так не повезло. Он с трудом встал и оперся спиной о люк. Я ринулся вперед, и врезался в него так, что буквально услышал, как затрещали его ребра.

Потом шагнул назад, когда он стал оседать, и с силой ударил его в лицо, так, что затылком он треснулся о люк. Я позволил ему упасть, затем опустился рядом на колени.

Много чего можно сделать с человеческим телом, если вы разбираетесь в физиологии и знаете расположение нервных центров, которые парализуют движение. Я все это знал, и, когда поднялся, он остался лежать, потея и скорчившись от боли. Я подошел к панели управления и критически глянул на тлеющую сигарету. Оставалось меньше минуты.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — задыхаясь, с трудом проговорил я. — Я хочу… чтобы ты… чтобы ты стал героем. Твое имя будет… выбито на Великой Стеле… Улетевших. Ты же всегда хотел этого без… усилий с твоей стороны… И теперь получишь…

Я вышел. Остановился и прислонился к стене. Через несколько секунд люк тихонько закрылся. Я с трудом сдержал серую волну тошноты, которая чуть было не захлестнула меня, затем повернулся и посмотрел в смотровое окошечко люка. Там была лишь чернота.

Джад… Джад, мальчик мой… Ты так хотел этого. Тебя чуть было не лишили всего. Но теперь все будет в порядке, сынок…

Шатаясь, я прошел по коридору к воротам. Там кто-то стоял. Когда я прошел ворота, она полетела ко мне и принялась бить мне в грудь маленькими, твердыми кулачками.

— Он Улетел? Он действительно Улетел?

Я отмахнулся от нее, словно она была мошкой, и закрыл один глаз, чтобы лучше видеть, потому что в глазах у меня все мутилось. Это была Флауэр. Одежда растрепана, волосы растрепаны, глаза налиты кровью.

— Они улетели, — прохрипел я. — Я же тебе говорил, что они Улетят. Джад и Уолд… Ты все равно не смогла бы остановить их.

— Вместе? Они Улетели вместе?

— Именно для этого Уолд и получил сертификат. — Я глянул на нее сверху вниз. — Как и у всех, кто Улетает вместе, у них было нечто общее.

Затем я прошел мимо нее и вернулся в свой офис. На табло горели индикаторы. Джадсон и Уолд. Новый корабль занял их место. Жилища были прибраны. Отпечатки ладоней удалены из действующих и записаны на длительное хранение. Я стоял и тупо смотрел, пока не погасли все индикаторы, и табло стало темным.

Я подумал о том, что сердце мое долго не продержится.

Я подумал, что продолжаю убеждать себя в том, будто действую беспристрастно и справедливо.

Мне было плохо. Очень плохо.

Я подумал о том, что должность моя не имеет никаких особых полномочий и власти. Я выдаю людям сертификаты, проверяю их. Работа для клерка. Разве я должен играть роль Бога? Разве я должен вершить свой суд и сам исполнять приговор? Уолд не нес никакой угрозы ни лично мне, ни Бордюру, но все же я должен был наказать его. Его и Флауэр.

Я почувствовал себя маленьким, испуганным мерзавцем.

Кто-то вошел, и я оглянулся. В первое мгновение я разобрал лишь фигуру с серебряным гало, которая что-то бессмысленно бормотала. Я с трудом сфокусировал взгляд, но тут же снова прикрыл глаза, словно взглянул на солнце.

Волосы ее струились из-под бриллиантового кольца над бровями. Серебряный шелк стекал каскадами по телу, подметая пол позади нее. Глубокие, налитые кровью, как у голубя, глаза сверкали, а губы дрожали.

— Твин…

Невнятное бормотание постепенно сложилось в слова, смеющиеся и плачущие от счастья, в слова восторга:

— Клинтон… он ждет меня. Он тоже хотел попрощаться с вами, но… он попросил, чтобы я это сделала за него. Он сказал, что вы все поймете…

Я мог лишь кивнуть.

Она подошла вплотную к столу.

— Я люблю его. Люблю больше, чем мне казалось возможным. Но раз я люблю его изо всех сил, то… должна также любить и вас…

Она наклонилась над столом и поцеловала меня. Губы ее были холодными. Затем она снова расплылась. Или, вероятно, это были виноваты мои глаза. Когда я снова обрел способность видеть, ее уже не было.

Звонок и световые сигналы.

Зарегистрирован отлет.

Внезапно я расслабился и понял, что могу жить с тем, что сделал с Уолдо и Флауэр. Пусть это будет на моей совести, но Джадсон все же Улетел, а Твин обрела счастье. И отмщение воздам я сам. Маленькое такое отмщение, полностью человеческое, а не Божье.

Итак, подумал я, ежедневно я узнаю что-то новенькое о людях. Но сегодня я понял, что я тоже человек. Я чувствовал вкус пухлых губ, которыми поцеловала меня Твин. Я старый, я толстый, думал я, и, Господи, я — человек!

Те, кто зовут меня Хароном, забывают, что это такое — принадлежать сразу к двум мирам, а не к какому-нибудь одному.

И они забывают еще одно — малоизвестную деталь легенды о Хароне. Для этрусков он был не только перевозчиком.

Он был палачом.

The Stars Are the Styx

(Galaxy Science Fiction, 1950 № 10)