Том 2. НЕТ НИКАКОЙ ЗАЩИТЫ

I

ТОД ПРОСНУЛСЯ ПЕРВЫМ, вероятно, потому, что всегда был такой бойкий, такой любопытный, а возможно, потому, что ему было (или должно быть) семнадцать. Он вяло отбивался, но манипуляторы не отпускали. Они сгибали и разгибали его руки и ноги, сжимали грудь, гладили, терли и массажировали. Суставы скрипели. Вялая кровь сонно цеплялась за стенки вен, отказываясь течь быстро и весело по жилам.

Тод задохнулся и закричал, когда холодные иглы побежали по всему телу, а потом опять закричал, когда кожа стала чувствительной и загорелась, как ошпаренная. Затем он упал в обморок, который, вероятно, перешел в сон, потому что он проснулся тогда, когда закричал кто-то рядом.

Тод чувствовал себя слабым, голодным, но хорошо отдохнувшим. Первой его осознанной реакцией было ощущение, что манипуляторы убрались от тела, а из задней части шеи вынули иглы. Трясущейся рукой он провел там и почувствовал следы от проколов, уже полузаросшие заживающей кожей.

Тогда он стал слушать продолжавшиеся крики, чувствуя удовлетворение уже от того, что кричит не он сам. Затем он позволил себе открыть глаза и с огромным удивлением обнаружил, что крышка его Гроба распахнута.

Тод схватился за края, несколько секунд боролся с сильным головокружением, затем преодолел его и положил подбородок на край Гроба.

Крик доносился из Гроба Эйприл. Он был тоже открыт. Поскольку оба массивных ящика стояли вплотную друг к другу, крышки их на шарнирах откидывались в разные стороны, поэтому Тод видел, что делалось там внутри. Манипуляторы трудились над телом девушки, опытными, но совершенно бесстрастными движениями. Ей казалось, что она находится в каком-то ужасном кошмарном сне, лежа на спине, сне о поездке на бешеном велосипеде, педали которого сами крутили ей ноги. И одновременно руки ее жалило облако шершней. Набор игл вышел из ее шеи, что причинило дополнительную боль.

Тод подполз к концу Гроба, встал на трясущиеся ноги и схватился за металлический поручень, установленный на уровне груди. Потом скользнул по нему руками, так что поручень оказался под мышками. Повисший на поручне, он сумел спустить ноги из гроба и стал на верхнюю ступеньку. И тут же без сил осел на нее. Когда его сердце и легкие немного успокоились, он сумел спуститься на четыре ступеньки, съехав по ним, как ребенок, на ягодицах.

Крики Эйприл смолкли.

Тод сидел на нижней ступеньке, весь трясясь от усталости, с ногами на металлическом полу и коленями, поджатыми к груди. Перед ним на низеньком постаменте стоял куб с круглым диском-переключателем. Отдохнув, Тод медленно протянул руку к диску. Раздался звон, передняя стенка куба исчезла, превратившись в медленно уплывающее облачко блестящей пыли. Тод поднял тяжелую руку и сунул ее внутрь. Одну за другой, он взял оттуда и поднес к губам две капсулы. Проглотил и достал из куба бокал. Он был на две трети полон пурпурными кристалликами. Тод ударил им по стальному полу. Крышка бокала рассыпалась, а кристаллики внезапно превратились в яростно пенящуюся жидкость. Когда пена опала, Тод выпил ее до дна. В голове у него словно что-то взорвалось. Немного спустя, когда голова прояснилась, зрительный горизонт Тода расширился, и он увидел другие Гробы, стены отсека, и только сейчас вспомнил о корабле и его миссии.

Где-то ужасно далеко, вернее, теперь уже близко, был Сириус и планета его системы — Земля-Прим. Первая и самая крупная колония, Земля-Прим, когда-то станет процветать так, как никогда не сможет процветать Земля, потому что Прим будет приспособленной и запланированно обустроенной планетой. Находясь в восьми с половиной световых лет от Земли, население Прим первоначально состояло из иммигрантов с Земли, живущих в куполах и работающих над изменением состава атмосферы планеты, чтобы когда-нибудь начать жить здесь нормально. Периодически им должны быть сделаны вливания свежей крови с Земли, чтобы на обеих планетах жили люди одного вида, потому что до тех пор, пока не придумают полеты между мирами быстрее скорости света, невозможны никакие частые сношения. Расстояние, которое свет пролетал за восемь лет, отняло бы у людей половину жизни. Решением были Гробы — чудесные аппараты, где человек мог находиться в состоянии сна, уснуть на Земле, а проснуться в космосе возле места назначения, до которого остался бы примерно месяц пути без Гробов, как люди в кораблях, так и на планете-колонии, могли бы изменяться и мутировать. Люди хотели завоевать звезды — но остаться при этом людьми.

Тод и пятеро его товарищей по полету были отобраны не случайно. У них были супер-пупер способности к механике, математике и художественному творчеству. Но они не были так уж во всеми супер. Нельзя заселить колонию одними лидерами и ожидать, что они выживут. Они, как и весь их груз (чертежи машин, записи фильмов, музыки и книг: технические и медицинские справочники, романы и развлекательная литература) не были ни усовершенствованы, ни гениальны. За исключением Тигви, все они, по тестам, находились на среднем уровне, являлись массой, а не элитой.

Тод пробежался взглядом по глухим стенам и увидел в углу силуэт закрытой двери. Ему захотелось броситься туда, распахнуть дверь, пробежать по коридору в рубку управления, раскрыть ставни иллюминаторов и первым впитать в себя панораму космоса. Он много читал о нем, но так и не увидел — все уже погрузились в глубокий сон, когда корабль оторвался от земли.

Но Тод лишь вздохнул и вместо этого пошел к Гробам.

Гроб Альмы еще был закрыт, но из остальных доносились какие-то звуки и возня.

Первым делом Тод заглянул в Гроб Эйприл. Казалось, она спала. Иглы и манипуляторы уже исчезли. Ее кожа светилась: она была живой, в отличие от прежней, одноцветно-восковой. Тог улыбнулся и пошел взглянуть на Тигви.

Тигви тоже уже мирно спал. Жесткая вертикальная складка между бровями стала теперь мелкой, а его ловкие руки лежали неподвижно. Тод никогда прежде не видел его, не взирающего прищуренными зелеными глазами, всего напружиненного и готового действовать. Приятно было, так или иначе, почувствовать, что, несмотря на груз своей ответственности, Тигви мог быть таким же беспомощным, как и все остальные.

Тод улыбнулся и перешел к закрытому Гробу Альмы. Он всегда улыбался, когда видел Альму, когда слышал ее голос, когда она прерывала его размышления. Было приятно чувствовать себя храбрым рядом с Альмой, такой мягкой и уютной. И можно было вынести все, что угодно, зная, что она здесь.

Тод пересек отсек и посмотрел на последнюю пару. Карл, разъяренно отбивавшийся от манипуляторов, уже выдернул у себя из шеи набор игл, и теперь те свободно качались на тонких трубках. Он не кричал, но рычал и задыхался. Глаза его были открыты, но виднелись лишь белки.

Мойра была расслаблена и растянулась в Гробу, как длинная золотистая кошка. Казалось, она была довольна, получив возможность еще поспать.

Потом Тод услышал новый звук и вернулся к Эйприл. Та уже сидела, скрестив ноги и склонив голову, очевидно, глубоко сосредоточившись.

Тод поднялся на ступеньки ее Гроба, протянул руки и откинул с лица ее белые волосы. Эйприл подняла на него бездонные рубиновые глаза альбиноса и захныкала.

— Пойдем, — спокойно сказал он. — Мы все здесь.

Она не шевельнулась. Тогда Тод перегнулся через край Гроба, и обхватил рукой ее остренькие лопатки.

— Пойдем.

Она покачнулась и стала падать, но Тод поймал ее, так что она встала на колени. Потом положил ее руки на край Гроба.

— Держись крепче, Обезьянка, — сказал он и, когда она схватилась за край, поднял ее тоненькое тело из Гроба и поставил на лестницу. — Теперь отпускайся. Хватайся за меня.

Она механически повиновалась, и он повел ее по ступенькам. Затем щелкнул выключателем ее куба и сунул ей в рот капсулы, пока она оцепенело, словно загипнотизированная, глядела на него. Затем он открыл бокал, подержал его, пока не спала пена, затем, по-прежнему обнимая ее за плечи, напоил. Эйприл закрыла глаза и резко упала на него, сделала глубокий вдох и замерла так надолго, что он уже испугался, затем задышала нормально.

— Тод… — прошептала она.

— Я здесь, Обезьянка.

Она выпрямилась, повернулась и посмотрела на него. Казалось, попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вдруг задрожала.

— Мне холодно.

Он встал и поддерживал ее за плечи, пока не убедился, что она может стоять без его помощи, затем принес с вешалки за Гробом мантию, помог надеть, потом опустился на колени и сунул ее ноги в шлепанцы. Довольно долго она стояла неподвижно, обнимая себя руками. Затем повертела головой, осматриваясь.

— Мы… уже там! — выдохнула она.

— Мы здесь, — поправил Тод.

— Да, здесь. Здесь. Как ты думаешь, сколько времени мы…

— Мы не узнаем, пока не снимем показания приборов. Лет двадцать пять, может быть, двадцать семь.

— Я была бы уже старая, старая… — сказала она, пробежала кончиками пальцев по лицу и по шее. — Мне могло бы быть уже сорок лет!

Тод рассмеялся, затем краешком глаза уловил какое-то движение.

— Карл!

Карл навалился боком на край Гроба, ноги его были еще внутри. Неважно, каким он был слабым, но Карл должен был усмехнуться Тоду и сделать какие-нибудь самодовольные жесты. Но вместо этого он был неподвижен, в замешательстве глядя вокруг. Тод подошел к нему.

— Карл! Карл, мы здесь!

Карл тупо взглянул на него. Тод вдруг почему-то занервничал. Карл был всегда шумным и подвижным. Казалось, он был гораздо крупнее внутри, чем снаружи, и вечно пытался вырваться из тесного плена своего тела, соображая быстрее и смеясь громче, чем все остальные.

Он позволил Тоду помочь ему спуститься с лесенки и, пока Тод доставал для него капсулы и бокал, оцепенело озирался. Затем он выпил бокал и чуть было не упал. Тод и Эйприл подхватили его. Когда же он выпрямился, то стал уже прежним Карлом.

— Эй! — взревел он. — Мы здесь! — Он взглянул на них. — Эйприл! Тод!.. Ну, и как вы, детишки?

— Карл? — раздался вдруг голос флейты, если бы флейта умела говорить.

Все обернулись и увидели облако золотистых волос, упавших на край Гроба Мойры.

Они нетерпеливо бросились к Гробу Мойры, помогли ей вылезти и спуститься вниз. Карл издал такой облегченный вздох, что Тод и Эйприл улыбнулись друг другу.

Карл тут же пожал плечами, словно стыдясь своей маленькой слабости, как неуместной одежды, и направился, чтобы быть возле Мойры и позаботиться о ней.

— Что тут происходит? — раздался громкий, тяжелый бас.

— Тигви! Тигви, это… это мы, — отозвался Тод. — Карл, Мойра, Эйприл и я. Все, кроме Альмы.

Массивная голова Тигви медленно поднялась из Гроба. Он огляделся, поворачивая голову, точно радар. Затем голова его замерла и словно передала движение телу, которое стало медленно подниматься. Все четверо наблюдавших за ним знали, чего это ему стоило, что двигался он лишь на чистой воле, но никто не шевельнулся, чтобы ему помочь. Никто добровольно никогда не помогал Тигви.

Одна нога, вторая… Даже не держась за край Гроба, Тигви спустился по лесенке и уселся на нижней ступеньке, словно на троне. Руки его двигались медленно, но уверенно, когда он брал капсулы и вскрывал бокал. Затем он позволил себе секунду посидеть неподвижно, с закрытыми глазами и раздувшимися ноздрями, в которые вливалась жизнь. Впечатление было такое, словно мышцы его наливались силой. Он казался все более массивным и все более высоким, а когда открыл глаза, они были полны жизнью и светом.

Он взглянул на дверь в углу.

— Кто-нибудь уже…

— Мы ждали вас, — сказал Тод. — Мы… можем мы теперь выйти посмотреть? Я хочу увидеть звезды.

— Сначала позаботимся об Альме.

Тигви поднялся и пошел к Гробу Альмы. Единственный среди них, он был настолько высокий, что мог заглянуть в Гроб, не поднимаясь по лесенке.

Затем, не поворачиваясь, он бросил:

— Стойте.

Все остановились посреди отсека. Тигви повернулся к ним. Лицо его было совершенно невыразительным. Секунд десять он стоял неподвижно, затем тихонько вздохнул. Потом он поднялся по лесенке Гроба Альмы и откинул крышку. Долгую, долгую секунду он замер, склонившись над телом внутри. С того места, где стояли все, они не видели, что там, но никто не сделал ни малейшего движения, чтобы подойти и взглянуть.

— Тод, — сказал, наконец, Тигви. — Принеси хирургический набор. Набор Лямбда. Мойра, мне будет нужна твоя помощь.

Шок волной прокатился по телу Тода, но он привык повиноваться приказам Тигви и уже шел, прежде чем Тигви перестал говорить. Подойдя к переборке, он открыл панель управления и нажал нужные кнопки. Раздался металлический лязг и к его ногам выполз тяжелый футляр. Он принес футляр Тигви и помог установить на стойке у Гроба. Тигви сразу же сунул руки в мембрану на одном конце набора, кивком велев Мойре сделать тоже самое на другом его конце. Тод отошел, постаравшись не взглянуть на Альму, и вернулся к Эйприл. Она обеими руками обхватила его левую руку.

— Лямбда… — прошептала она. — Это же Роды, верно?

Тод покачал головой.

— Роды — Каппа хирургии, — с трудом сказал он и откашлялся. — Лямбда — это кесарево сечение.

Темно-красные глаза Эйприл округлились.

— Кесарево сечение? Альме! Но ей же не было нужно кесарево сечение!

Тод повернул голову к Эйприл, но ничего не увидел, так как глаза его застлали слезы.

— Не было нужно, пока она была жива, — прошептал он.

Тод почувствовал, как маленькие ручки сильно сжали его руку. На другом конце отсека молча стоял Карл. Тог смахнул ладонью с глаз влагу. Карл медленно, очень медленно, начал стискивать пальцами свои виски.

Тигви и Мойра были заняты очень долго.

II

ТОД СЕЛ НА пол у стены и опустил голову, больно упершись бровями в свои колени. Затем обнял их руками и, плотно зажмурившись, позволил себе увидеть Альму живой, радостную Альму, такую уютную Альму, храбрую Альму.

Он уже раз испытал такую же смесь страдания и гнева, сидя, слепой и беспомощный, в темном углу склада на космодроме. Прошел слух, что Эйприл не приедет, потому что альбиносов решили не отправлять в колонию Сириуса. В конечном итоге, этот слух оказался неверным, но в тот момент все было неважно. Вот и теперь он вспоминал и вспоминал Альму, как она нашла его там, просто подошла и села рядом. Она даже не притронулась к нему и ничего не говорила, а просто ждала, пока Тод бросится к ней на грудь и зарыдает, как ребенок. И никто, кроме него и Альмы, не знали об этом…

Он вспомнил Альму с дочерями в космопорту, как они прыгали по газону и плескались в бассейне, и как потом Альма лежала и глядела на звезды, и в ее мягком, нежном взгляде он заметил непримиримую вражду к такому громадному пространству. Прыжки по газону и неукоснительное достоинство — все это легко сосуществовало в Альме.

Он вспомнил, как она потом сказала ему: «Никогда не бойся, Тод. Просто думай о более худшем, что могло бы произойти. То, чего ты боишься, вероятно, все же не так плохо — просто что-то могло быть лучше. — И еще она сказала: — Не путай логику и истину, хотя логика тоже нужна. Логика может опираться на твердую землю, а другим концом уходить в открытый космос. Истина не так гибка. — И еще: — Конечно, Тод, ты должен быть любим. Не стыдись этого желания. И вообще, это не должно тебя волновать. Ведь ты-то любим. Эйприл любит тебя. И я тебя люблю. Может, я люблю тебя даже больше, чем Эйприл, потому что она любит все, чем ты являешься, а я люблю то, чем ты станешь.»

И были еще воспоминания более глубокие и важные, хотя относились они к мелочам — случайная встреча взглядов, касание рук, смех или далекий напев…

Тод постепенно уплывал во тьму, которая была рождена потерей и отчаянием, и постепенно становилась отсутствием всяких чувств. И он понял то, что казалось ему самым пустячным из пустяков: значение его позы у переборки. Мысленно Тод посмотрел на себя со стороны. В этой позе было удобно углубляться в себя и одновременно быть таким защищенным… И Альме очень не хотелось видеть его в этой позе.

Он поднял голову и поспешно выпрямился из положения зародыша. Теперь все закончилось, неистово сказал он себе и затем ошеломлено спросил у себя же, что же он имел в виду.

Тод повернулся и посмотрел на Эйприл. Она неподвижно сидела, прижавшись к нему. Он толкнул коленом ее в ребра, достаточно сильно, чтобы заставить ее вспомнить, что у нее есть ребра. Она подняла на него глаза и спросила:

— Как? Как можно?..

Она не закончила фразу, но Тод понял. Из каждых из трех стандартных пар корабля проекта «Сириус» одна должна было зачать детей на планете, вторая даже раньше, сразу же после пробуждения, а третья, контрольная, перед тем, как лечь в Гроб. Но развитие плода не могло произойти до пробуждения. Это было невозможно, в Гробу останавливались все жизненные процессы. Таким образом…

— Как? — умоляюще повторила Эйприл. — Как такое могло случиться?..

Тод забыл о своих страданиях, взглянул на Эйприл и подумал о том, почему это выпало на долю именно Тигви.

— Тод, — тут же раздался голос Тигви.

Тод погладил Эйприл по плечу, поднялся и подошел к Тигви. Он по-прежнему заставлял себя не глядеть в Гроб. Тигви, все еще чем-то занятый, кивнул головой.

— Мне нужно здесь немного больше места.

Тод взял прозрачный куб, на который указал Тигви, и посмотрел на извивающийся розовый комочек внутри.

Он чуть было не улыбнулся. Младенец был жив. Тод шагнул в сторону, и Тигви сказал:

— Забери из всех.

Тод взял все кубы и перенес туда, где сидела Эйприл. Карл встал, подошел к ним и опустился на колени. Можно было ощутить вибрацию полей, насыщающих воздух внутри кубов питательными веществами.

— Хорошее среднее количество… Черт, я хотел сказать, нормальное потомство, — сказал Карл. Четыре девочки и один мальчик. Просто замечательно.

Тод посмотрел на него.

— Мне кажется, есть еще один…

Была еще одна девочка. Мойра принесла ее в шестом кубе.

— Сладенькие… — выдохнула Эйприл, глядя на них. — Какие они сладенькие!

— Это все, — устало сказала Мойра.

Тод взглянул на нее.

— А Альма?..

Мойра слабо махнула рукой на аккуратную стопку кубов-инкубаторов.

— Это все, — устало прошептала она и подошла к Карлу.

Это все, что осталось от Альмы, с горечью подумал Тод. Он взглянул на Тигви.

Тот поднял руку и вытер лицо о плечо. Поднятая рука опустилась на край Гроба и на секунду стиснула его. Затем Тигви отпустил Гроб и принялся сдирать с рук стерильный пластик. Отчаяние опять рванулось из груди Тода наружу, но он прикусил щеку и заставил его остаться внутри. Странная традиция, подумал Тод, почему-то невежливо показывать на людях свое горе…

Тигви бросил остатки пластика в отверстие для мусора и повернулся лицом к остальным. Поочередно он посмотрел на каждого, и каждый посмотрел в ответ на него. Затем Тигви повернул рычаг, и крышка Гроба Альмы бесшумно скользнула на место.

Прощай…

Тод сел возле Эйприл и оперся спиной о переборку. Рукой он обнял ее плечи. Карл и Мойра сидели рядом, держась за руки. Глаза Мойры были прикрыты, хотя она не спала. Лицо Карла было угрюмым. Тод взглянул на него, затем перевел взгляд на кубы. Трое младенцев плакали, хотя, конечно, их нельзя было услышать через пластиковые стенки инкубаторов. Внезапно Тод ощутил на себе взгляд Тигви. Он передернул плечами и тут же заставил горе уйти в некое просторное хранилище глубоко в его душе.

Тигви сел, скрестив ноги, на пол перед остальными и положил что-то на пол.

Тод посмотрел на этот предмет. На первый взгляд он казался металлической пружиной величиной с большой палец, вертикально установленной на черной подставке. Затем Тод понял, что это какой-то предмет искусства, сделанный из золотистого вещества, светящегося и казавшегося текучим. Это была двойная замкнутая спираль, она вращалась, снова и снова, блестя золотом, какая-то странно живая и одновременно похожая на миниатюрный водопад. Сформирована она была так, словно наматывалась на цилиндр, а цилиндр крутился, чтобы избавиться от нее, и их движение было вечным и неустанным.

— Это лежало в Гробу Альмы, — сказал Тигви. — Его там не было, когда мы покидали Землю.

— Но он должен быть там, — тупо сказал Карл.

Тигви молча покачал головой. Эйприл открыла рот, но тут же закрыла его, ничего не сказав.

— Что, Эйприл? — спросил Тигви.

— Ничего, Тигви, — покачала головой Эйприл. — Правда, ничего. — Но поскольку Тигви продолжал ожидающе глядеть на нее, она произнесла: — Я хотела сказать… Она красивая. — И Эйприл опустила голову.

Губы Тигви дернулись. Тод мог лишь молча посочувствовать ему. Он погладил белые волосы Эйприл, и та слегка дернула плечом от его прикосновения.

— Что это, Тигви?

Поскольку Тигви не ответил, Мойра спросила:

— А она… Могла эта штуковина что-нибудь сделать с Альмой?

Тигви задумчиво взял непонятный предмет в руку. Тод увидел желтые отсветы на его горле и щеке, и золотистые точки в глазах.

— Что-то она сделала, — пробормотал Тигви, затем помолчал. — Как вы знаете, по плану Альма должна была забеременеть после пробуждения. Но родить…

Карл с силой потер рукой лоб.

— Во всяком случае, Альма должны была бодрствовать не менее двухсот восьмидесяти дней!

— Возможно, так и было, — согласилась Мойра.

Тод видал, как рука Тигви схватила предмет, словно и теперь он мог считаться драгоценностью. Мойра почувствовала нечто приятное, и те же эмоции отразились на лице Тигви.

Тигви подднялся.

— Нужно осмотреть корабль, проверить припасы, расчеты… Нужно связаться с Землей-Прим, если сумеем, и отправить им сообщение. Тод, проверь воздух в коридоре.

— Звезды… Мы увидим звезды! — прошептал Тод Эйприл, и эта мысль затмила все остальное.

Он пошел к углу, где была панель управления дверью. Там он нажал кнопку проверки, и на двери зажегся зеленый индикатор, показывая, что, после их пробуждения, все каюты, отсеки и помещения управления были нагреты и наполнены воздухом.

— Воздух в норме.

— Продолжай.

Все столпились возле Тода, когда он потянул рычаг. Не стану я ждать приказа, подумал Тод. Я пройду по коридору, открою защитную пластину иллюминатора, и за ним будут звезды и космос.

Дверь открылась.

Но за ней не было ни коридора, ни переборок, ни бронированных иллюминаторов…

Вообще не было корабля.

Была ночь, сырая и теплая. Влажная. Были растения с переплетенными ветвями, мясистыми листьями и соединившимися корнями. Какое-то существо ударило, как молотом, в дверной косяк и исчезло, оставив на пороге пятнышко крови. Было небо, ужасное, сверкающее зеленое небо. Снаружи что-то кричало и билось, давление воздуха там было выше, чем в отсеке, и все это было совершенно неправильно.

Тод почувствовал. Как по подбородку бежит кровь — он прикусил себе губу. Он повернулся и увидел три пары испуганных глаз, уставившихся на Тигви, который сказал:

— Закрой же дверь!

Тод нажал рычаг, но он отломился и остался в его руке.

В голове у него медленно тянулись мысли, длинные, как удавы. Тод стоял с металлическим обломком в руке и думал:

Нам говорили, что в первую очередь мы будем должны адаптироваться. Нам говорили, что, возможно, ко времени нашего прибытия на Земле-Прим уже будет тонкая атмосфера, но что, вероятно, нам придется жить в куполах. Нас предупреждали, что мы можем встретить тут результаты мутаций, от которых люди станут не совсем людьми. Нас даже предупреждали, что мы можем не найти на Прим вообще ничего живого. Но посмотрите теперь на меня… на всех нас. Нас не готовили адаптироваться к такому! И мы не можем…

Снаружи донесся какой-то нечленораздельный вопль. Что-то толщиной с большой палец, длиной с руку и вопившее, как далекие сигналы горна, метнулось через дверь и стало летать по отсеку. Тигви тут же сорвал с вешалки плащ и, изловчившись, сбил палкой это существо. Извиваясь, оно побежало к двери, но Тигви набросил на него плащ и рявкнул:

— Закрой же эту чертову дверь!

Карл выхватил у Тода отломленный рычаг и попытался вставить его на место, но рычаг рассыпался, словно был сделан из сухаря. Тод шагнул вперед, схватился за дверной косяк и выглянул наружу. Все было спокойно. Из странно перекрученной травы выглянула ящерица длиной с руку и замерла, уставившись на него. Тод крикнул, и существо стало подниматься на передних лапах, слишком длинных для такого создания, пока его тело не встало под углом в сорок пять градусов к земле, а затем щелкнуло длинным хвостом, и что-то пролетело над самой головой Тода. Тод повернулся, чтобы посмотреть, что там, и в этот момент ящерица ударила его с одной стороны, а Эйприл — с другой.

Эйприл победила, а проигравшая ящерица, щелкая зубами, ринулась вперед. Эйприл плечом ударила Тода в грудь, он потерял равновесие и упал на пол. Холодный, сухой, пульсирующий хвост стукнул его по руке. Тод судорожно схватил его. Часть хвоста оторвалась и стала прыгать по земле, точно перевернутый на спину жук-щелкунчик. Но Тод успел перехватить хвост и пополз назад, таща за собой ящерицу, потом встал сначала на колени, потом на ноги, пару раз взмахнул ящерицей над головой и с силой ударил ее о косяк. Остатки хвоста, которые он сжимал, тоже оторвались, и чешуйчатая тварь скользнула по полу в отсек, заставив Мойру дико прыгнуть, чтобы убраться с ее пути, так что она чуть не сбила с ног коренастого Карла.

Тигви открыл футляр с набором хирургии Лямбда, высыпал на пол лекарства и инструменты и, перевернув опустевший ящичек, накрыл им чешуйчатое тело.

— Эйприл! — закричал Тод.

Обернувшись, он увидел, что она что-то пинает ногами в траве. Он схватил ее и втащил внутрь.

— Карл! — крикнул Тод. — Дверь…

Но Карл уже спешил к нему с горелкой в руке. Парой ловких движений он срезал рычаг, удерживающий дверь открытой, захлопнул ее и закричал:

— Параметалл!

Задыхаясь, Тод бросился к шкафам и принес ленту этого синтетического вещества. Карл отрезал от нее широкую ленту и перерезал на две половинки. Одну он прижал к двери и, не глядя, протянул назад руку. Тод бросил ему молоток. Карл схватил его, примерился и ударил молотком по ленте. Мелькнула голубовато-белая вспышка, и лента мгновенно затвердела, прочно приварившись к двери. То же самое Карл сделал со вторым куском, приварив его рядом к стене. Получились две шейки, в которые Мойра тут же просунула прут, надежно закрепляя дверь.

— Нужно стерилизовать пол? — спросила Мойра.

— Нет… — поколебавшись, ответил Тигви.

— Но… бактерии, споры…

— Забудь об этом, — сказал Тигви.

Эйприл заплакала. Тод обнял ее, но и не подумал успокаивать. Что-то в глубине его души, что-то более глубокое, чем паника, и более важное, чем удивление, подсказало ему, что эти слезы предназначались, чтобы оплакать Альму. Плачь, плачь, подумал Тод, оплакивай всех нас…

Когда все кончилось, лицо Карла перекосилось от запоздалого шока.

— Корабль исчез, — тупо сказал он. — Мы на планете.

Он взглянул на свои руки, резко повернулся к двери, уставился на нее и задрожал. Мойра подошла к нему и встала рядом, не прикасаясь — она просто встала рядом на случай, если понадобится. Эйприл постепенно успокаивалась.

— Я… — начал было Карл, но тут же замолчал и покачал головой.

Щелчок. Тррр… Треск, щелчок. Тигви принялся машинально собирать рассыпанное содержание хирургического набора. Тод погладил плечо Эйприл и пошел помочь ему. Мойра взглянула Карлу в лицо и тоже пришла на помощь. Затем к ним присоединилась Эйприл и последним — Карл. Они все подмели, повесили одежду, ликвидировали беспорядок, затем Тод опустил прикрепленный к стене столик, и они положили на него мертвую к тому времени ящерицу. Мойра осторожно освободила закутанное в плащ насекомое, с силой ударила им об пол, положила его в опустевший хирургический футляр и принесла слабо шевелящуюся тварь Тигви. Долгую секунду Тигви глядел на нее, затем положил на стол и закрепил рядом с ящерицей. Потом он пинцетом открыл ящерице челюсти, нагнулся, чтобы получше рассмотреть и проворчал:

— Эйприл…

Она подошла к нему. Тигви притронулся скальпелем к клыкам ящерицы.

— Смотри-ка сюда.

— Канавки, — сказала Эйприл. — Как у змеи.

Тигви повернул скальпель и плоской стороной нажал на основание клыка. Из канавки выбежала капелька желтой жидкости. Тигви положил скальпель и подсунул под зуб стекло от часов, чтобы поймать эту капельку.

— Проанализируем ее позже, — пробормотал он. — Но я бы сказал, что ты спасла Тода от чего-то ужасного.

— Я даже и не подумала, — ответила Эйприл. — Я… я и не знала, что на Прим существуют животные. Интересно, а как звать это чудовище?

— Эта честь принадлежит тебе, Эйприл. Дай ему название сама.

— А, может, его уже классифицировали.

— Кто?

Все разом заговорили и тут же замолчали. В неловкой тишине раздался вдруг смех Карла. Он прозвучал неожиданно и неуместно, но в этом был весь Карл.

— Говори, Карл, — велел Тигви.

Карл сверкнул зубами, затем махнул рукой в сторону двери.

— Это вообще не Сириус. И не Земля-Прим. Так что, Эйприл, можешь дать имя своему любимцу.

— Крокозмей, — сказала Эйприл, — потому что он бросается, точно крокодил, и у него ядовитые зубы, как у змеи… — Затем она побледнела и повернулась к Карлу, когда до нее дошел смысл его слов. — Это не… не Прим?

— На Земле никогда не водилось подобных существ, — очень тихо сказал Тигви. — К тому же Прим — холодная планета. На ней не может быть тропического климата. Сколько бы времени, — кивнул он на дверь, — там не прошло.

— Но тогда… где же мы? — спросила Мойра.

— Попытаемся понять. Но у нас нет нужных приборов — они остались на корабле.

— Но раз это новая… чуждая планета, то почему вы не позволили мне провести стерилизацию? А вдруг здесь есть опасные споры? Или в атмосфере метан, или…

— Мы бы уже что-нибудь почувствовали. Что касается состава атмосферы планеты — она не ядовита, иначе некому было бы вести беседу. Погодите! — Тигви поднял руку, прерывая град вопросов, которым люди были уже готовы осыпать его. — Удивление — слишком большая для нас роскошь, как и волнение. Мы не можем позволить себе его. Мы получим ответы, когда соберем побольше информации.

— А что мы теперь будем делать? — слабым голосом спросила Эйприл.

— Поедим, — ответил Тигви. — А затем поспим. — Все молчали, и Тигви добавил: — А потом мы выйдем наружу.

III

ЗВЕЗДЫ БЫЛИ как поле с маргаритками, как пыль в луче солнечного света, и как летающие, пылающие горы, одни близко, другие — далеко, звезды всех цветов и оттенков, звезды яркие и тусклые. И были еще проблески света, которые тоже должны быть звездами, только слишком далекими, чтобы можно было их рассмотреть. И что-то крало звезды, не раздвигая их, а проглатывая, подбираясь все ближе и ближе. И, наконец, осталась лишь одна звездочка. Ее звали Альма. Потом и она исчезла, и не осталось ничего, кроме всепоглощающей, ужасной черноты.

И в этой черноте Тод распахнул глаза, задыхающийся, испуганный, все потерявший.

— Тод, ты проснулся?

Маленькая ручка Эйприл коснулась его лица, Тод схватил ее и прижал к губам, впитывая ее тепло и уют.

— Мы тоже проснулись, — донесся из темноты голос Карла. — Тигви?..

Вспыхнул свет, сначала тусклый, разгорающийся быстро, но не настолько, чтобы ослепить привыкшие к темноте глаза. Тод повертел головой и увидел у столика Тигви. На столике лежала ящерица, вскрытая и разделанная так же аккуратно, как на картинках в учебнике. Еще там была настольная лампа с инфракрасным фильтром. Тигви отвернулся от стола, снял инфракрасные очки и кивнул Тоду. Под глазами у него были круги, но во всем остальном выглядел Тигви, как обычно. Интересно, подумал Тод, сколько же часов он проработал в одиночестве, пока остальные спали, занимаясь кропотливой работой в неуютном инфракрасном освещении, чтобы никому не мешать!

Тод подошел к нему.

— Мой приятель что-то поведал? — спросил он, указывая на останки ящерицы.

— И да, и нет, — ответил Тигви. — Он дышит кислородом, и это уже хорошо, и он настоящая ящерица. У нее есть секретное оружие — хвостом она может махать над головой, стегая им своих жертв. Кроме того, у нее есть примитивные ганглии, как у земных саламандр, позволяющие сегментам хвоста вибрировать и издавать треск. У нее также есть скелет, но… Впрочем, все это не имеет значения. Главное то, что она — аналог нашей жизни ранней перми, что означает (если она не представитель тупиковой ветви, подобно скорпионам), что этой планете, по крайней мере, миллиард лет. И это подтверждает ее маленький коллега, — Тигви коснулся летающей твари. — Это, знаешь ли, не насекомое. Это — паук.

— С крыльями!

Тигви приподнял тонкие, как у скорпиона, жвалы существа и тут же опустил их обратно на стол.

— Плоские хитиновые крылья не более замечательны, чем все остальное. Так или иначе, несмотря на вычурный внешний вид, внутри он достаточно примитивен. Из всего этого мы можем выдвинуть гипотезу, что здесь мы найдем и другие аналоги того, к чему привыкли на Земле.

— Тигви, — прервал его Тод, понизив голос и сощурив глаза, чтобы не было так заметно сквозящий в них страх. — Тигви, что происходит?

— Температура и влажность в отсеке, кажется, точно такие же, как и снаружи, — продолжал Тигви ничуть не изменившимся голосом. — Это указывает на теплую планету, или на теплый сезон на планете с умеренным климатом. В любом случае, очевидно…

— Но, Тигви…

— …что с тем количеством информации, что у нас есть, можно строить теории целую вечность, и мы не должны заниматься ничем, кроме как сбором дополнительных сведений.

— Угу, — сказал Тод и немного помолчал. — Ага, — повторил он, — простите, Тигви.

И он присоединился к остальным у распределителя еды, чувствуя себя отшлепанным щенком. Но он же прав, думал Тод. Потому что Альма как-то сказала… Из множества вещей, которые могут произойти, лишь одна имеет значение. Так давайте подождем и станем беспокоиться о той вещи, когда сумеем ее определить.

Тод почувствовал прикосновение к руке, оторвался от своих мыслей, поднял взгляд и увидел Эйприл. Он понял, что бормочет вслух, понял, что она услышала его слова, и беспричинно рассердился на нее.

— Черт, он такой хладнокровный, — выпалил Тод яростно, хотя и шепотом.

— Он должен заниматься тем, что может понять, — ответила Эйприл и быстро взглянула на закрытый Гроб. — Разве ты бы не стал так себя вести?

Горло у Тода свели судороги, когда он подумал об этом. Он опустил глаза и пробормотал:

— Нет, я бы не стал. Я бы просто не смог.

Но когда он повернулся к Тигви, то уже посмотрел на него другими глазами. Но, в конце концов, сильным людям так просто быть сильными, подумал он.

— Тигви, что мы наденем? — крикнул Карл.

— Искусственную кожу.

— О, нет! — воскликнула Мойра. — Она такая липкая и в ней так жарко!

Карл со смешком поднял голову ящерицы и открыл ей пасть.

— Улыбнись-ка леди, — сказал он. — Она не хочет, чтобы ты сломала свои милые зубки и старый жесткий иск.

— Не трогай ее. — резко сказал Тигви, хотя его мрачные глаза чуть-чуть повеселели. — У ней еще полно черт знает какого яда. Но он прав, Мойра. Иск не так-то просто прокусить.

Мойра почтительно поглядела на желтые клыки, покорно пошла к стенному шкафу и стала доставать оттуда иски.

— Будем держаться вплотную друг к другу, — сказал Тигви, когда они помогли друг другу натянуть иски. — Все оружие осталось… в корабельном хранилище, так что придется импровизировать. Ты, Тод, и девушки возьмете шарики анестене. Это самое быстродействующее анестезирующее, какое у нас есть, и оно должно подействовать на любое существо, дышащее кислородом. Я возьму скальпели. А Карл…

— Молоток, — усмехнулся Карл, чуть запинаясь от волнения.

— Мы не будем пытаться запереть дверь снаружи, потому что на первый раз я не планирую отходить дальше, чем на десяток метров. Просто, Карл, когда мы выйдем, закрой дверь и подопри ее чем-нибудь. И что бы ни случилось, не нападайте, пока не нападут на вас… или если я не подам такую команду.

С ввалившимися глазами, но прочно держась на ногах, Тигви двинулся к двери. Остальные последовали за ним. Переложив молоток в левую руку, Карл вытащил прут и отступил на шаг, держа его, точно копье. Тигви стоял — в каждой руке по скальпелю, — секунду подождал, потом пинком распахнул дверь. Они поспешно вышли наружу, и Карл, шедший последним, закрыл дверь и подпер ее стержнем.

— Все готово.

Они отошли от модуля метра на три и остановились.

Был день, но такой день они еще не видели. Свет был зеленым, практически, лимонно-зеленым, а тени фиолетовыми. Небо было, скорее, лавандовым, чем голубым, а воздух — теплым и влажным.

Они стояли на вершине маленького холма. Перед ними расстилались сплетения джунглей. Они были такие живые и такие буйные, что, казалось, росли прямо на глазах. Движение, шорохи, вздохи, бормотание неслись со всех сторон — всего было слишком много, неохватно много, чтобы сразу к этому привыкнуть, и мысль: это — джунгли, казалась жалким преуменьшением того, что они наблюдали.

Слева похожая на саванну равнина полого спускалась к реке — спокойной и мутной. Справа опять были джунгли. А позади их уютного и такого надежного отсека, возвышаясь над ним, был…

Первым, похоже, это увидела Эйприл, по крайней мере, позже Тод связал эту картину с криком Эйприл.

Они бросились друг к другу, когда она закричала, пятеро человек дернулись, точно пять марионеток на одной ниточке, прижались друг к другу и к стене отсека, испытывая мгновенный приступ клаустрофобии.

Эта штука не исчезла. Она осталась на месте — громадная. Она возвышалась над ними.

Позже Эйприл сказала, что оно похоже на облако. Карл утверждал, что это, скорее, цилиндр с расширяющимися концами и узкой талией. Тигви вообще не пытался ее описать, поскольку любил точность, и ему не нравились приблизительные аналогии. А Мойра слишком уж испугалась. Тоду же этот объект показался бесформенным. Просто яркая непрозрачность между ним и небом, твердая, величиной с гору. И лишь об одном они и не подумали спорить — это был корабль.

А из корабля появились золотистые.

Они появились под кораблем, точно солнечные зайчики, простые пятнышки света, которые стали расти в размерах по мере того, как отдалялись от корабля, так что все пятеро людей испытали новый шок — они знали, что корабль огромен, но только теперь поняли, как высоко он нависал над ними.

Они летели вниз — десятками, сотнями. Они заполнили все небо над джунглями, от горизонта до зенита, на все сто восемьдесят градусов от источника — оболочку с вогнутой поверхностью над ними. Они заполнили небо и повисли над джунглями, отрезав большую часть странного зеленого света и заменив его своим собственным — потому что каждый из них светился спокойным светом.

И каждый по отдельности отличался от других. Позже люди спорили о форме корабля, но никто даже не упомянул о форме этих золотистых. Карлу они показались армией, Эйприл — ангелами. Мойра назвала их (тайком) «серафимами». А Тоду они показались хозяевами. Тигви же вообще никак не стал их называть.

Какое-то время они висели над людьми, глядевшими на них снизу, запрокинув головы. Не было ни дрожания крыльев, ни гула машин, чтобы можно было понять, как именно они парят. Если у каждого из них и было какое-то устройство, то люди не могли распознать его. Золотистых было множество — красивых, удивительных.

И никто из них не испытывал страха.

Тод посмотрел вдоль этой невероятной армии и увидел, что она нигде не спускается на землю. Более низкий край ее был примерно на уровне его глаз. А под ним Тод увидел расстилающиеся джунгли и спускающуюся к реке саванну. А потом, с новым изумлением, Тод увидел торчащие отовсюду головы и глаза.

Суета в джунглях прекратилась, похожие на тритонов животные высунулись из зарослей и замерли, уставившись вверх. Из-под низко нависших ветвей с мясистыми листьями появились головы травоядных. Тут и там показывались ящерицы с кошачьими клыками.

Неуклюже воспарили в воздух и тут же сели на ветки летуны с кожистыми крыльями, похожие на испорченные зонтики. Кто-то пролетел по воздуху, промахнулся мимо ветки и упал на землю, оказавшись чешуйчатой тварью с широкой головой и кожистыми мембранами между передними и задними лапами. Тод узнал его — лишь накануне ночью он чуть было не свел знакомство с его зазубренным хвостом и ядовитыми клыками.

Но, несмотря на то, что здесь вместе собрались хищники и травоядные, все сидели тихо, уставившись на таинственное явление. Они были, словно кошмарная пародия на льва и ягненка, мирно сосуществующих рядом.

Тод тоже уставился на странное свечение и увидел, как один из золотистых отделился от общей массы, спланировал вниз и остановился. Если бы корпус корабля был вогнутым зеркалом, то это создание замерло точно в его фокусе. Мгновение полной неподвижности и безмолвного ожидания. Затем существо сделало странный и сложный… жест. И позади него то же самое сделали все остальные.

Если бы десять тысяч человек, стоящие на расстоянии в десять тысяч метров, разом опустились на колени, то, вероятно, не было бы видно подробностей их движения, осталось бы только изменение, что общая масса претерпела какое-то изменение. Изменение было бы заметно определенно, хотя нельзя было бы судить о его значении. Так случилось и сейчас, хотя все пятеро одинаково поняли суть этого жеста. Это было почтение. Это было выражение глубокого уважения, сначала самим людям, потом тому, представителями которого люди являлись. Это было сродни богослужению.

И что же, подумал Тод, мы можем символизировать для этих золотистых? Он был словно скарабей, или египетская кошка, или индуистская корова, или дерево тевтонцев, о которых кто-то сказал, что это священные существа.

И все это Карл попытался неподобающе выразить следующими словами:

— Нам очень жаль. Но все будет в порядке. Так что можете радоваться.

А в небе, заполненном золотистыми, начало что-то происходить. Центр поднялся, фланги пришли в движение — левый поднялся и завихрился, образуя кривую, а правый стал загибаться внутрь, не поднимаясь. Через мгновение сформировался столб, полый цилиндр. Он медленно стало вращаться, разделившись на серию расположенных почти вплотную колец. Противоположные кольца замедлили вращение, остановились, а потом стали вращаться в противоположном направлении, и все формирование превратилось, оставаясь полым цилиндром, в двойную спираль — восходящую и нисходящую.

Золотистые вращались, сохраняя цилиндр, и этот цилиндр стал медленно подниматься. Он поднимался бесшумно, блестя, напоминая штуковинку, которую люди нашли возле тела Альмы… Он был без начала и конца, текучим образованием, находящимся в равновесии, где каждое возвышение компенсировалось соответствующим падением, а каждое вращение — таким же в противоположном направлении.

Цилиндр поднимался все выше и выше, пока не превратился в пятнышко на фоне колеблющейся тени корабля, которая поглотила его. Затем корабль исчез, не улетел, а именно исчез, как растворяется в небе заря, только быстрее. Все закончилось, возможно, за три удара сердца.

Тод закрыл глаза и представил себе эту подвижную двойную спираль. Что-то крутилось у него в голове, он чувствовал, что находится на пороге какого-то открытия. Тод знал, что символизировала эта спираль. Он знал, что она содержит простой ответ на смысл его жизни и всего живого на этой планете, и всей той жизни, которая когда-либо появится здесь. Если крест — не только орудие пытки, не только напоминание о стародавнем событии, если крест — это инь и янь, звезда Давида, это основа всех кристаллов и символ величайшей философской системы, то эта подвижная сплетенная спираль, вечно текущая, словно танцующая, была… была…

Кто-то зарычал в джунглях, кто-то закричал, и ответ ускользнул от Тода. Но все же он знал, что у него есть все необходимые элементы и, когда будет время, он соберет их вместе. Пока что он не мог сделать это, но все необходимое у него было.

Еще один крик, полный предсмертных мук. Перемирие закончилось. Джунгли, кроны деревьев, трава и река вновь забурлили жестокой, охотящейся и спасающей себя жизнью. Жизнь продолжалась, а вместе с ней продолжалась и смерть, а когда много жизни брошено в одно место, то там же много и смерти.

IV

ПОЧЕМУ ЖЕ СЛУЧИЛОСЬ так, что пять человеческих жизней были спасены и разбужены чуждыми существами в мире, и без того кишащей, убегающей и пожирающей жизнью?

Люди медленно посмотрели друг другу в глаза. Они достаточно заботились друг о друге, чтобы испытать радость совместного проживания. Они достаточно заботились о себе самих, чтобы заняться тревожным самоанализом: А что было в то время, как я был не в себе!

Они стояли перед дверью в модуль и глядели на царящее вокруг побоище, пока, постепенно, все не успокоилось и пришло в равновесие охоты, убийства, еды и смерти. Их руки вспомнили вдруг об оружии, которое держали, а сознание начало постигать действительность.

— Это были ангелы, — сказала Эйприл так тихо, что ее не услышал никто, кроме Тода.

Тод увидел, как задрожали ее губы, и понял, что вот сейчас она выскажет ту мысль, что он почти что ухватил, но тут заговорил Тигви, и Тод понял, что эта мысль ускользнула и от Эйприл.

— Смотрите! Смотрите туда! — воскликнул Тигви и прошел вдоль стены к углу.

То, что прежде было модулем их корабля, теперь оказалось изолированным кубом, стена которого стала длиннее, а в ней через равные промежутки были двери, запертые простыми фиксаторами из параметалла.

Тигви подошел к первой двери, остальные столпились у него за спиной. Тигви прислушался, затем резко распахнул дверь.

Внутри была ярко освещенная комната. Вдоль стен стояла аппаратура. Тод тут же узнал очистители воды и воздуха, преобразователь белка и небольшую электростанцию. Посреди стоял генератор, связанный с синтезатором. Кабели уходили в стену в отсек с Гробами и в череду неизвестных помещений слева от него.

— По крайней мере, они дали нам энергию, — сказал Тигви. — Давайте поглядим, что в других комнатах.

Все это ерунда, тихонько проворчал Тод. После того чуда, при виде которого следовало бы нам пасть на колени, мы видим теперь аппаратуру, собранную из наших же запасных частей.

Тод посмотрел на напряженные лица остальных. Он видел, как чудо рассыпается от громких слов Тигви. Ты не дал нам и минутки, чтобы молча постоять и подумать о том, что мы только что видели. И тут же внутренний голос возразил Тоду: Но ты забыл, что они убили Альму.

Почему-то обидевшись, Тод пошел за Тигви.

Корабль был демонтирован, и из его материала собран на вершине холма ряд отсеков. Все они были соединены проводами, обеспечены электричеством, и предназначались для разных целей. Тут была лаборатория, библиотека, шесть жилых комнат, полных различных вещей, а затем… затем Тигви издал самый ликующий в своей жизни крик. За дверью, которую он открыл, оказались полки с инструментами, материалами и кучей справочной литературы. А на крыше был даже купол с ожидающим линзовым телескопом.

— Эйприл! — Тод завертел головой, но нигде ее не увидел. — Эйприл!

Эйприл вышла из библиотеки.

— Тигви, — воскликнула она.

Тигви оторвался от созерцания инструментов и подошел к ней.

— Тигви, — сказала Эйприл, — все бобины с книгами были прочитаны.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ни одна из них не перемотана обратно.

Тигви поглядел вдоль ряда дверей.

— Это не походит на то, как они…

Он не закончил предложение, но было понятно и так. Кто бы ни сделал все это, все построенное из останков их корабля было идеально функционально и эффективно.

Тигви зашел в библиотеку, взял со стеллажа первую попавшуюся катушку вставил ее в слот проектора и нажал кнопку. Катушка провернулась и тихонько щелкнула, показывая, что закончилась.

Тигви вынул ее и взял следующую. Все катушки были прокручены до конца.

— Могли бы и перемотать их обратно, — раздраженно пробормотал Тигви.

— А может, они хотели, чтобы мы поняли, что они прочитали их, — заметила Мойра.

— Возможно, — пробормотал Тигви, взял катушку, пару секунд посмотрел, затем взял вторую, третью. — Музыка. Игры. Фильм о сопротивлении материалов.

— Кто бы это ни прочитал, он теперь многое знает о нас, — сказал Карл.

— Только о нас? — нахмурился Тигви.

— О ком же еще?

— О Земле, — ответил Тигви.

— Вы хотите сказать, что все наши записи были проанализированы, и по ним можно было вычислить путь к Земле? Вы думаете, они хотят напасть на Землю?

— Вы хотите сказать… Вы думаете, — холодно передразнил Карла Тигви. — Да ничего я не хочу сказать и ничего не думаю! Тод, можешь ли ты объяснить этому импульсивному молодому человеку то, что слышал от меня раньше? Что нас должны интересовать лишь доказательства.

Тод переступил с ноги на ногу, не желая ни с кем вступать в перепалку, особенно с Карлом. Карл передернул плечом и попытался улыбнуться. Мойра тайком сжала ему руку. Тод услышал рядом тихий вздох и быстро взглянул на Эйприл. Она явно была сердита. А Тод не любил, когда она сердилась.

— Вы это называете доказательством, Тигви? — спросила она, махнув рукой.

Все последовали взглядами в указанном ею направлении. Один из проекторов был открыт. Но вместо катушки в нем была копия странного предмета, который они уже видели дважды — один раз в Гробу Альмы, а второй, громадный, в небе.

Тигви уставился на него, затем протянул руку. Как только его пальцы коснулись предмета, включился проектор и явный, нежный голос заполнил комнату.

На глаза у Тода навернулись слезы. Он думал, что никогда уже не услышит этот голос. Слушая, он чувствовал стоящую рядом Эйприл и чувствовал, как она вся дрожит.

Альма говорила:

— Вчера они что-то сделали с иглами в моем Гробу, и я подумала, что они собираются снова усыпить меня… Тигви, о, Тигви, наверное, я умру!

Они принесли мне устройство для записи. Не знаю, делают ли они эти записи для себя или для тебя. Если для тебя, то должна сказать… но как мне сказать это тебе?

Я наблюдаю за ними все это время… А сколько времени уже прошло? Месяцы?.. Я не знаю. Когда я проснулась, то подумала, что дети скоро родятся, но теперь… я не знаю.

Они взяли нас к себе на борт, не знаю, как, не знаю, зачем, не знаю даже — куда… снаружи какое-то странное, неправильное пространство. Туманное, без звезд, только с какими-то размытыми пятнышками света.

Они понимают меня, я уверена — они понимают, что я говорю и что думаю. А я вообще не могу их понять. Они излучают какое-то горе, любопытство, уверенность, уважение — и все это одновременно. Когда я поняла, что умру, они передали мне свои сожаления. Когда я сорвалась, заплакала и закричала, что хочу быть с тобой, Тигви, они успокоили меня и сказали, что я буду с тобой. Я уверена, что они это сказали. Только вот как?..

Они полностью посвятили себя работе. Работа — это их религия, а мы — часть ее. Они… они оценивают нас, Тигви. Они не просто случайно наткнулись на нас. Они нас выбрали. Это выглядит так, словно мы являемся большей частью чего-то, что даже они считают очень важным.

Они лучше нас! Среди них я чувствую себя амебой. Они красивы, Тигви. Они очень важные. И очень уверенные в том, что делают. Именно эта уверенность убеждает меня, чему я должна верить: я умру, а ты останешься жить, и мы с тобой будем вместе. Как это может быть? Как это вообще возможно?

Но все же это — истина, так что верь этому, Тигви, вместе со мной. Они знают — как!

Тигви, они каждый день кладут на меня какую-то машинку, испускающую яркие лучи. Они что-то делают с моими нерожденными детьми. Но они не навредят им, я в этом уверена. Я их мать. Поэтому знаю точно. Они не умрут.

А я умру. И я чувствую их горе.

Но я буду с тобой, и они радуются этому…

Тигви… пойми, как это возможно.

Тод закрыл глаза, чтобы не видеть Тигви, и жалел до глубины души, что Тигви не слушает этот призрачный голос в одиночестве. Что же касается сказанного, то это, скорее, походило на комментарии за кадром фильма, который он не видел. Голос Альмы был дрожащий, неуверенный, но Тод чувствовал, что когда она говорила все это, то испытывала радость и уверенность. А также еще удивление, но никакого страха.

Зная, что это может быть ее последним сообщением им, почему же она не дала им больше: факты, числа, конкретные сведения?

А затем он вдруг вспомнил старый-престарый рассказ на древне-американском языке писателя Хинлена (А, может, Хайлина?) о человеке, который попытался описать людям сверхсущество, с которым он повстречался, причем для этого у него был лишь блокнот и ногти вместо карандашей. Может, к тому времени он сошел с ума, но его послание было кратким. Оно гласило: «Творение заняло восемь дней». А как бы он, Тод, стал описывать тех, кого видел снаружи, если бы прожил с ними почти триста дней?

Эйприл осторожно потянула его за руку. Он повернулся к ней, все еще избегая взглянуть на Тигви. Эйприл кивнула своей белой головой на дверь. Мойра и Карл были уже снаружи. Тод с Эйприл присоединились к ним и молча ждали, когда выйдет Тигви.

Когда же он вышел, то был им благодарен, что они ничего не сказали. Затем, совершенно спокойным голосом, он велел им исследовать остальные помещения, чтобы составить список своих материально-технических ресурсов.

Склад с продовольствием, кабели, металлические и параметал-лические прутья, листовое железо, инструменты. Ангар, в котором стояла полностью оборудованная спасательная шлюпка.

Но не было никаких средств дальней связи и запчастей для них.

И так же не было ни космического двигателя, ни станков, чтобы создать таковой, ни топлива.

Когда они вернулись в зал с аппаратами, Карл проворчал:

— Кто-то хочет, чтобы мы не смогли улететь далеко.

— Но шлюпка…

— Не думаю, — покачал головой Тигви, — что они оставили бы нам шлюпку, если бы Земля была в пределах ее досягаемости.

— Мы построим маяк, — внезапно сказал Тод. — А потом улетим на шлюпке.

— Куда? — сухо спросил Тигви.

Все проследовали за его пристальным взглядом. Тигви смотрел на бесшумный и беспощадный хронометр, работающий на радиоактивных материалах. У него было два дополнительных циферблата, один из которых показывал сумму излученной энергии, а другой — массу потери. А главный циферблат показывал время, прошедшее со старта. Оно равнялось 64.

— Шестьдесят четыре года, — сказал Тигви. — Принимая во внимание, что мы двигались со скоростью, равной половине световой, мы сейчас находимся примерно в тридцати световых годах от Земли. Свету понадобится тридцать лет, чтобы вернуться на Землю, а кораблю — больше шестидесяти. Но у нас нет корабля, а для того, чтобы построить маяк, нужно еще неизвестно сколько времени… — Он покачал головой.

— Плюс тот факт, — напряженно сказал Тод, — что в радиусе тридцати световых лет от Солнца не обнаружено пригодных для жизни планет. Кроме Земли-Прим.

Потрясенные, они стали обдумывать это. За тысячу лет скрупулезных поисков с лучшими приборами трудно пропустить подобную планету на таком расстоянии.

— Значит, ошибается хронометр!

— Боюсь, что нет, — возразил Тигви. — Прошло шестьдесят четыре года с тех пор, как мы покинули Землю, и это — факт.

— Но такой планеты не существует, — с кислой улыбкой сказал Карл, — и я думаю, что это тоже факт.

— Да, Тигви, — добавил Тод, — ни один из этих двух фактов не может сосуществовать с другим.

— Могут, потому что существуют, — сказал Тигви. — Есть какой-то недостающий фактор. Тод, человек может дышать под водой?

— Может, если у него есть водолазный шлем.

Тигви развел руками.

— Потребовалось шестьдесят четыре года, чтобы добраться до этой планеты Если. Значит, мы должны найти аналог водолазного шлема. — Он помолчал. — У нас достаточно впечатляющие доказательства существования этой планеты, — продолжал он сдавленным голосом. — Давайте сделаем еще одну проверку.

— Какую?

— С помощью обсерватории.

Все побежали туда. Небо по-прежнему светилось зеленым светом, но на нем начали загораться звезды. Карл первым подбежал к телескопу, положил на него руки и спросил: — С чего начнем? — и дернул телескоп — тот не шелохнулся. — Эй! — воскликнул Карл и дернул сильнее.

— Стоп! — резко выкрикнул Тигви.

Карл отпустил телескоп и отступил. Тигви включил свет и осмотрел его.

— Он уже подключен к компенсаторам, — сказал он, наконец. — Гмм! Наши хозяева весьма полезны. — Он осмотрел маленькие двигатели, которые передвигали инструмент, чтобы компенсировать вращение планеты. — Двадцать восемь часов и тринадцать минут. Такова продолжительность суток на этой планете. Вот вам и доказательство, что этот не Земля и не Прим, если нам были нужны доказательства. — Он легонько притронулся к панели управления. — Карл, как это работает?

Карл наклонился к панели. На резьбе регулировочных винтов были тусклые серебряные капельки. Он притронулся к ним.

— Параметалл, — сказал Карл. — Не прочный, но достаточно крепкий, чтобы заклинить винты. Потребуется пара дней, чтобы освободить их без повреждений. Взгляните сюда, то же самое сделано и с настройкой объектива.

— Наверное, они хотят, чтобы мы что-то увидели, — сказал Тод.

— Возможно, это то, что и мы хотим увидеть, — тихо добавила Эйприл.

— Ты вообще-то на чьей стороне? — наполовину шутливо спросил у нее Тод.

Тигви взглянул в объектив. Его руки машинально нашарили коррекцию фокусировки, но она была заблокирована, как и все остальное.

— Здесь есть «Галактический атлас»? — спросил Тигви.

— На полке нет, — через секунду ответила Мойра.

— Вот он, — сказала Эйприл, подойдя к штурманскому столику, и тут же испуганно добавила: — Он уже открыт.

Она напряженно ждали, пока Тигви проведет наблюдение и сверится с атласом. Когда, наконец, он оторвался от вычислений, Тод увидел на его лице самое странное выражение.

— Вот наш водолазный шлем, — сказал, наконец, Тигви очень медленно и очень спокойно, — то есть фактор, который совмещает два взаимоисключающих факта. Просто у наших похитителей корабль может лететь гораздо быстрее скорости света.

— Но согласно теории…

— А согласно телескопу, — прервал Тигви Карла, — через который я только что обнаружил Солнце, и страничке атласа, так заботливо открытой для нас… — Голос его прервался, и Тигви сделал глубокий вдох, прежде чем продолжал: — До Солнца двести семнадцать световых лет. А солнце, которое закатилось несколько минут назад, это Бета Либры. — Он поочередно взглянул на потрясенные лица присутствующих. — Не знаю, как мы в конечном счете назовем это место, — с трудом добавил он, — но пока что нам лучше привыкнуть называть его домом.

Они назвали планету Виридис[1]. («Самое зеленое имя, какое я только смогла придумать», — сказала Мойра), потому что нигде прежде они не видели столько оттенков зеленого. Зеленые были не только растения, солнечный свет был с зеленым оттенком, а ночью все небо светилось зеленым, почти столь же ярким, как серебро земной Луны, поскольку молекулы воды, разбитые интенсивным дневным ультрафиолетовым излучением звезды, так праздновали ночное воссоединение.

Они дали названия лунам: Винкен, Блинкен и Нод, а светило стали называть просто солнцем.

Они работали сначала как рабы, затем как ученые, они меняли занятия, но не место проживания. Они построили ограду из деревьев с прямыми стволами, похожих на кипарисы, но утыканных иглами, и скрепили их проволокой из параметалла. В ограде были запирающиеся ворота, и перископы для безопасного обзора. Также они смастерили пистолеты, стреляющие иглами, из трубок и пары соленоидов. Крышу они накрыли сверху сеткой из того тоже параметалла, которая могла откидываться, выпуская спасательную шлюпку.

Альму похоронили.

Затем исследовали, проанализировали, классифицировали и исследовали все в пределах досягаемости — почву, растительный и животный мир. Для отпугивания насекомых они придумали инсектицид, который автоматически разбрызгивался по ограде, поскольку насекомых здесь водилось множество, мелких и крупных, иногда очень опасных, как «летающая гусеница», передние псевдоножки которой превратились в подобие крыльев и которая принялась с энтузиазмом нападать на людей, оставляя сыпь и гноящиеся ранки. Они нашли три вида съедобных семян, и еще растение, похожее на сою, из которого можно было готовить прекрасное масло, а чашечки цветов, поджаренные, на вкус были точь-в-точь как крабовое мясо.

Какое-то время они работали двумя отдельными командами, практически изолированными друг от друга. Мойра и Тигви искали полезные ископаемые, изучали их при помощи масс-спектроскопа и радиоанализатора, а на долю Эйприл вместе с Карлом и Тодом выпало классифицировать местные формы жизни, среди которых постоянно появлялись новые, так что они едва успевали брать образцы или, по крайней мере, фотографировать. Двухтонный параметродон, который они фамильярно звали засоней — крупное травоядное, разума которого едва хватало лишь на то, чтобы жевать все, что попадет в пасть, — вряд ли был из тех образчиков, которые хотелось приволочь домой. А фелодон, чешуйчатый хищник с кошачьими клыками, столь же дружелюбно относился к человеку, как голодная росомаха.

Тетрапод (которого Тод называл «зонтичной птицей») оказался весьма полезной добычей. Они нашли лозу со стручками, испускающими ужасную вонь. Карл синтезировал вонючее вещество, и они обмазали им деревья у реки. Тетраподы слетались туда сотнями и откладывали яйца прямо на отвесных стволах. А на яйцах тут же вырастала зелень, похожая на гигантский водяной папоротник. В сыром виде его зеленые побеги напоминали лук-шалот, а тушеные превращались в прекрасный луковый суп. Сухожилия полувылупившихся тетраподов в высушенном виде превращались в прекрасные рыболовные крючки. Мяса взрослых на вкус было как телячьи котлеты, а из оболочки яиц можно было мастерить прекрасную обувь, легкую, прочную и гибкую, которую, к тому же, не могли выслеживать фелодоны.

Птеропауки, или «крылатые лягушки», были родичами того тритона, которого они встретили в первый день. Ведущие ночной образ жизни, они являлись фототропиками, и человек с ярким фонарем мог в считанные минуты набить ими мешок. Каждый экземпляр давал лапки вдвое крупнее, вдвое вкуснее, чем земные лягушки, к тому же их было вдвое больше у каждой особи.

И здесь не водилось никаких млекопитающих.

Из цветов здесь росли преимущественно белые (в свете здешнего солнца они тоже казались зелеными), фиолетовые, коричневые, синие и, разумеется, зеленые. И, похоже, нигде на планете нельзя было встретить ничего красного. Так что глаза Эйприл казались всем праздником. Невозможно описать тоску, которую порождало отсутствие красного цвета. Именно эта тоска и породила легенду. Дважды Тод видел ярко-красные растения. В первый раз это было нечто похожее на гриб, а во второй — большое скопище лишайника. Но гриб окружало море муравьев-дробильщиков — они покрывали землю внушительным ковром, который уважал даже параметродон. Лишайники Тод увидел на расстоянии двадцати метров, и только направился к ним, как из подлеска вылетели целых три фелодона.

Позже он два раза возвращался туда, но ничего не нашел. И только Карл клялся, что видел сверкающее красное растение, которое при его приближении медленно утянулось в расщелину в скале. Это растение стало их эдельвейсом, почти что Чашей Грааля.

В речном ложе можно было найти крупные алмазы, яркие изумруды сверкали в ночном освещении, и для землян это были бесчисленные другие сокровища, лежащие сразу под тонким слоем перегноя: иридий, рутений, нептуний 237. Было нечто необъяснимое в здешнем изобилии тяжелых металлов. Рутений и палладий встречался на Виридисе столь же часто, как никель на Земле, кадмия было гораздо больше, чем цинка. Технеций присутствовал, хотя и не везде, в коре, хотя на Земле его давным-давно не было.

Кроме того, на Виридисе буйствовали вулканы, что и можно было ожидать при таком скоплении радиоактивных элементов. Совершая полеты на спасательной шлюпке, они видели лысые проплешины, где была особо высокая концентрация «горячих» материалов. Но и в них водилась жизнь.

Ценой приступа лучевой болезни, Карл проник в одну такую область и обнаружил там нечто экстраординарное — дерево, теплое на ощупь, которое использовало питательные вещества и воду в таком расточительном темпе, что, пересаженное за пределами своей среды обитания, уничтожало любую другую растительность, питаясь ею, точно раковая опухоль, но потом умирало, поглотив все вокруг. В тех же смертоносных районах жил примитивный червь, который постоянно отбрасывал быстро растущие сегменты, и умирал снаружи от недостатка энергии.

Наклон оси планеты составлял меньше двух градусов, так что здесь практически не было смены сезонов, а температура в разных широтах была одинаковой. Были на планете два континента, экваториальное море, отсутствовали горы и равнины, и было очень мало больших озер. Большая часть планеты была покрыта пологими холмами и непостоянными реками, пробивающими себе путь в густых джунглях. Место, где они оказались, было столь же хорошо, как и любое другое, поэтому они остались там, по мере накопления информации совершая все меньше и меньше вылазок. И нигде они не встретили ни артефактов, ни малейших следов древних поселений. Если, конечно, не считать само существование жизни на этой планете. Для пермского периода жизни должно быть около миллиарда лет. Но все же безошибочный календарь, составленный по радиоактивным костям древних обитателей Виридиса настаивал, что планете не больше тридцати пяти миллионов лет.

V

КОГДА ПОДОШЕЛ СРОК Мойры, роды проходили трудно, и Карл перестал расхаживать с важным видом, потому что ничем не мог ей помочь. Тигви и Эйприл заботились о Мойре, а Тод остался с Карлом. Ему хотелось сказать какие-то правильные, нужные слова поддержки, хотелось что-то сделать для этого нового человека с лицом Карла и беспокойными руками, которые хрустели пальцами, бесцельно хватали что ни попадя, метущиеся, испуганные. По поведению Карла Тод понял то, что никогда не стремился узнать — как должен был вести себя Тигви, потеряв Альму.

Шесть детей Альмы стали к тому времени уже малышками, яркими и счастливыми в единственном мире, который они знали. Им дали имена по названию лун — Винкен, Блинкен и Нод, а также Рея, Каллисто и Титан. Нод и Титан были мальчиками, у них, как и у Реи, были глаза и волосы Альмы, а иногда они застывали на месте, как Альма, которая сосредотачивалась на чем-то важном. Если плотный воздух и радиоактивная земля как-то влияли на них, то это ни в чем не выражалось, кроме, может, быстрого развития.

Раздался громкий крик Мойры. Он походил на смех, но в нем звучала боль. Карл вскочил на ноги. Тод схватил его за руку, но Карл вырвался.

— Ну почему, почему я не могу ничего сделать? Почему я должен просто торчать здесь?

— Тсс… Она ничего не чувствует. Это всего лишь безусловные рефлексы тела. С ней все будет в порядке. Сядь, Карл. Я скажу тебе, что ты можешь сделать. Ты можешь придумать детям имена. Думай. Придумай хорошие имена, объединенные какой-то общей идеей. Тигви использовал луны. А что хочешь ты…

— Для этого еще будет время, — проворчал Карл. — Тод… знаешь, что я… что я сделаю, если она… если что-нибудь произойдет?

— Ничего не произойдет.

— Я бы покончил с собой. Я не Тигви. Я не смогу пережить это. И как только это удается Тигви?.. — речь Карла постепенно превратилась в невнятное бормотание.

— Имена, — напомнил ему Тод. — Семь или восемь имен. Ну же, думай.

— Ты думаешь, у нее будет восемь детей?

— А почему бы и нет? Она нормальная, здоровая женщина. — Он подтолкнул Карла локтем. — Думай об именах. А, я придумал! Сколько хороших имен получится из древних знаков Зодиака?

— Я их не помню.

— Зато я помню. Овен — хорошее имя. Телец. М-м… Ты не хотел бы назвать девочек Близнецы? Лев — прекрасное имя.

— Весы, — сказал Карл. — Девочке подойдет. Водолей, Стрелец… Сколько уже получилось?

Тод посчитал на пальцах.

— Шесть. А еще есть Дева и Козерог. Ты все придумал!

Но Карл уже не слушал его. Двумя прыжками он подскочил к Эйприл, которая вышла из помещения, превращенного в родильную палату. Эйприл выглядела уставшей. И не просто уставшей. В ее красных глазах блестела жалость, огромное сочувствие.

— Как она? С ней все в порядке? — хриплым голосом едва выдавил из себя Карл.

Эйприл улыбнулась одними губами, в то время как глаза ее с жалостью глядели на него.

— Да, да, с ней будет все в порядке. Роды прошли не так уж и плохо.

Карл закричал и рванулся мимо нее, но Эйприл поймала его за руку и, несмотря на свою хрупкость, развернула к себе.

— Подожди, Карл. Тигви велел, чтобы я сначала все тебе рассказала..

— Младенцы? Что-то случилось с младенцами? Сколько их Эйприл?

Эйприл взглянула через плечо Карла на Тода.

— Трое, — сказала она.

Лицо Карла обмякло и застыло, только глаза вращались в орбитах.

— Ч-что? Ты имеешь в виду, пока что трое. Конечно же, будут еще…

Эйприл покачала головой.

Тод почувствовал, Как в горле у него поднимается врыв смеха, и крепко сжал челюсти, чтобы остановить его. Но смех рос в нем, пытаясь вырваться наружу. Затем Тод увидел предупреждающий взгляд Эйприл и приложил все усилия, чтобы подавить этот смех.

— Значит, другие умерли… — в слабом голосе Карла прозвучали последние искорки надежды.

Эйприл погладила его по щеке.

— Было лишь трое, Карл… Это ниже среднего для Мойры.

— Нет, не могу поверить, — с трудом произнес он. — Она не могла… значит, это не ее вина.

Он бросил быстрый, умоляющий взгляд на Тода, который уже был рад, что сумел подавить смех. На лице Карла была написана готовность убить всякого, кто посмеет смеяться.

— Это и не твоя вина, Карл. Это… это планета. Должно быть, она так влияет на нас.

— Спасибо, Эйприл, — пробормотал Карл и пошел к двери, остановился, встряхнулся, как собака после купания и попытался еще раз сказать, «Спасибо», но голос его сорвался.

Затем он прошел внутрь.

Тод бросился за угол здания, опустился там на землю, стал хохотать и хохотал до тех пор, пока не заболело горло. Когда он, наконец, замолчал, то почувствовал, что рядом стоит Эйприл. Она стояла, молча глядя на него и ожидая, пока он успокоится.

— Прости, — сказал Тод. — Прости. Но это… это так смешно!

Эйприл серьезно покачала головой.

— Тод, мы уже не на Земле. Новый мир означает и новый образ жизни. Это могло случиться и на Земле-Прим, если бы мы попали туда.

— Наверное, — хмыкнул Тод и подавил новую волну смеха.

— Я всегда считала это просто глупыми шуточками, — чопорно сказала Эйприл. — Судить о мужской силе по размерам выводка… Для этого нет никаких научных объяснений. Мужчины глупы. Когда-то они считали, что мужская сила может измеряться количеством волос на груди или даже рост. Нет ничего страшного, если родилось только трое детей.

— У Карла? — усмехнулся Тод. — У этого здорового мужлана? — Но усмешка тут же исчезла у него с губ. — Хорошо, Обезьянка. Я не позволю Карлу увидеть, что мне смешно. И ты тоже. Ладно? — Но тут на лице у него появилось озадаченное выражение. — Что ты сказала, Эйприл? У мужчин никогда не росли на груди волосы!

— Росли, росли. Можешь спросить у Тигви.

— Поверю тебе на слово. — Тод передернул плечами. — Этак можно представить, что у человека был хвост. Или надбровные дуги!

— Не так уж давно все это было. По крайней мере, надбровные дуги… Ладно. Я довольна, что ты не станешь над ним насмехаться. Ты очень хороший, Тод.

— Ты тоже хорошая. — Он обнял севшую рядом с ним Эйприл. — Спорим, у нас будет дюжина.

— Я постараюсь. — И Эйприл поцеловала его.

Когда охота за новыми образцами пошла на спад, основной задачей поселения стала классификация. И, постепенно, стал проясняться уникальный биоценоз Виридиса.

Здесь водились примитивные рыбы и несколько видов моллюсков, но фауна состояла из членистоногих и рептилий. Самое интересно, что между видами имелась тесная связь. Походило на то, что каждое новое поколение делало шаг вперед в развитии вместо того, чтобы оставаться статичным сотни тысяч и миллионы лет, как это было на Земле. Птеродон, например, существовал в трех вариантах, и самый простой из них выказывал явное сходство с птеропауком, тритоном. Могло показаться, что обычная саламандра могла являться общим предком у летающей лягушки и крупного параметродона, и существовало сильное сходство между такой саламандрой и червем, породившим членистоногих.

Долгое время они были близки к истине, но не могли ее распознать, поскольку человек привык думать о развитии, как о переходе от простого к более сложному, от обитающих в иле одноклеточных до моллюсков, а от них — к позвоночным. От амфибий к приматам… И люди даже подумать не могли, что все они могут сосуществовать одновременно.

Был ли доисторический позвоночный угорь более высокой формой жизни, чем его простой потомок? Кит постепенно утратил ноги. Люди назвали это рецидивом, своего рода деэволюцией, и отнесли к курьезам природы.

Люди привыкли считать эволюцией развитие от простому к сложному. Природа же рассматривает сложную материю лишь с точки зрения целесообразности и не допускает путаницы. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что колония на Виридисе лишь много времени спустя обнаружила, где и какую допустила ошибку, и то лишь под грузом доказательств. Действительно, можно было выстроить цепочку видов, вроде бы развивающихся от простых к сложным, и предположение, что у них был общий предок, являлось красивой, непротиворечивой гипотезой, такой же точной, как выстрел из лука вслепую, из-за угла, с расстояния в тысячу шагов.

Все больше работы перекладывалось на плечи младших. Постепенно Тигви обособлялся, не распоряжениями, а приобретаемыми привычками. Предполагалось, что он ведет свою работу, потом все привыкли трудиться без него, и, наконец, он стал настоящим отшельником. Он быстро старел, возможно, этому способствовало нахождение среди молодежи. Его шесть детей росли и цвели и, вместе с тремя детьми Карла делали вылазки в джунгли, вооруженные только палками, быстротой и смекалкой. Они явно были неуязвимы практически ко всему, что мог выдвинуть против них Виридис, даже к клыкам крокозмея, яд которых был эквивалентен пчелиному (в противоположность тому, что произошло однажды с Мойрой, когда пришлось включить один из Гробов, чтобы вылечить ее).

Тод иногда навещал Тигви и, хотя они ни о чем не разговаривали, старик, казалось, получал что-то от этих посещений. Но все равно он предпочитал жить в одиночестве, наедине со своими воспоминаниями, и даже новый мир ничего не мог предложить ему взамен.

— Тигви здорово сдал и может умереть, если мы не сумеем чем-нибудь его заинтересовать, — сказал как-то Тод Карлу.

— Но он заинтересован лишь в том, чтобы жить со своими мыслями, — ответил Карл.

— Конечно, но мне бы хотелось заинтересовать его чем-то здесь, у нас. Мне жаль, что мы не можем… я бы хотел…

Но Тод ничего не мог придумать, и это постоянно тяготило его.

Потом погиб маленький Титан, раздавленный большим, неуклюжим параметродоном, который буквально скатился с высокого берега, когда ребенок пытался выкопать странный красный гриб, который они временами видели мельком. Именно во время поисков такого же гриба Мойра была укушена крокозмееем. Потом один из детей Карла утонул — и никто не знал, как. Однако, кроме этих трагедий, жизнь в колонии была простой и интересной. Их общее жилище, состоявшее из ряда помещений, постепенно обретало черты крааля[2], по пере того, как они акклиматизировались. И, несмотря на то, что взрослые так и не сумели адаптироваться, их дети постепенно становились менее чувствительны к укусам насекомых и яду сорняков, которые сначала тоже беспокоили их.

И именно сын Тигви Нод нашел то, что вернуло отцу интерес к жизни, по крайней мере, на какое-то время. Ребенок вернулся домой поздно, потому что его задержали два фелодонта, которые вообще не поймали его лишь потому, что им все время приходилось останавливаться и слизывать капли крови, которые оставались за ним. У Нода было порвано ухо, а к сломанной левой руке лианой прикручена палка, кроме того, были вывихнуто запястье. Он появился дома. Плача, но это были слезы радости. И даже когда он плакал вот боли в медотсеке, в его голосе все равно слышалась гордость собой. Пока накладывали гипс и обрабатывали ему раны, сознание он не терял и держался, пока не пришел Тигви. Тогда Нод протянул отцу гриб и лишь затем упал в обморок.

Гриб не походил ни на одно земной растение. На земле есть грибы под названием schizophyllum, весьма распространенные и очень странные. И у красного гриба Виридиса было нечто общее с этим грибом.

Schizophyllum дает споры четырех разных типов, и из каждого типа вырастают совершенно различные растения. Три из них стерильны, и а четвертая производит schizophyllum.

Красный же гриб Виридиса тоже производит четыре типа спор, вот только все они потом дают потомство.

Тигви провел целый год, изучая четыре вида потомства этого гриба.

VI

Потея в своем иске, Тод сидел на развилке ветвей пальчикового дерева. Он поджал колени и опустил на них голову, обхватил руками голени и слегка покачивался взад-вперед. Он знал, что какое-то время будет здесь в безопасности — мясистые пальцы дерева обхватили его со всех сторон своими гибкими отростками. Интересно, подумал Тод, что со мной будет после смерти? Возможно, скоро он об этом узнает.

Имена, которые он выбрал для своих детей, казались ему — да и всем остальным — прекрасными: Соль, Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер… Одиннадцать имен. Он мог бы придумать и двенадцатое, если бы потребовалось.

Но к чему все это?

Тод позволил себе погрузиться во тьму, где не было ничего живого, не было вообще ничего. Может, так и будет, когда он станет мертвым!

Тишина, подумал он. Где никто не смеется.

Что-то бледное скользнуло по дну джунглей ниже него. Тод подумал было об Эйприл, но тут же выкинул из головы эту мысль. Эйприл сейчас спала, утомленная родами. Наверное, это был Блинкен или, может быть, Рея — они очень похожи.

Но это было неважно.

Тод закрыл глаза и перестал покачиваться. Раз он никого не видит, значит, и его не может увидеть никто. Так было лучше всего. Прошло какое-то время и, когда, внезапно, ему на плечо легла чья-то рука, Тод чуть было не упал с дерева.

— Черт побери, Блинкен…

— Это я, Рея.

Девочка, как и все дети Альмы, была слишком крупной для своего возраста, и буквально светилась здоровьем. Сколько же ей лет? Шесть, семь… девять земных лет прошло с тех пор, как они оказались здесь.

— Пойди лучше поищи грибов, — проворчал Тод. — Оставь меня в покое.

— Вернись, — попросила девочка.

Тод промолчал. Рея опустилась на колени на ветке возле него, упершись спиной в ствол. Нагнув голову, она прижалась к нему щекой.

— Тод.

В душе у него жгло, как огнем. Он оскалился и взмахнул кулаком. Девочка беззвучно согнулась и упала с дерева. Тод пошарил глазами в поисках ее тела, но сначала не видел ничего сквозь туман ярости, застилавший ему глаза. Затем, когда зрение пришло в норму, он застонал, бросил вниз дубинку и спрыгнул сам. Подхватив с земли дубинку, он стал бить ею по пальцам дерева, потянувшимся за ним. Затем подхватил ребенка, выбежал на открытое место и, рухнув на колени, бережно положил ее на траву.

— Рей, прости, прости… я был… это был не я… Рея! Не умирай!

Рея шевельнулась и из горла у нее вырвался невнятный звук. Потом веки ее задрожали, открылись полные боли глаза.

— Рея!

— Все в порядке, — прошептала она. — Мне не следовало беспокоить тебя. Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, — сказал Тод. — Нет.

Он погладил ее по плечу. Почему бы не прогнать ее! спросила одна его половинка, а другая, испуганная и сбитая с толку, прокричала: Нет! Нет\ В голове у Тода бушевала срочная, полу истеричная потребность все объяснить. Но почему ты должен распинаться перед этим ребенком? Скажи ей, что ты сожалеешь, успокой ее, но не жди, что она поймет тебя. Но вслух Тод сказал:

— Я не могу вернуться. И не нужно больше никому ходить за мной. Понятно?

Рея молчала, словно ожидая продолжения. Ужасно и замечательно, что кто-то, кому ты только что сделал больно, терпит и ждет, пока ты пытаешься найти способ все объяснить. Даже если объяснить ты хочешь больше себе самому…

— И что будет, если я вернусь? Они… они никогда… они станут смеяться надо мной. Они все будут смеяться. Они и теперь смеются. — Тод почувствовал, что снова сердится на себя за то, что все выболтал. — Эйприл! Проклятая Эйприл! Она сделала из меня евнуха!

— Потому что у нее родился только один ребенок?

— Да! Как у дикарей!

— Это красивый ребенок. Мальчик.

— У мужчины, у настоящего мужчины, должно родиться шесть-семь детей!

Рея серьезно взглянула ему в глаза.

— Но это же глупо.

— Что происходит с нами на этой безумной планете? — яростно выкрикнул Тод. — Мы деградируем? И что будет потом? Дети станут выводиться из яиц, как у амфибий?

— Возвращайся, Тод, — просто сказала Рея.

— Я не могу, — прошептал он. — Они станут думать, что я… что я не способен… — Он беспомощно подал плечами. — Они станут смеяться.

— Может быть, но они будут смеяться вместе с тобой. Вместе, а не над тобой, Тод.

— Эйприл больше не будет любить меня, — наконец, вымолвил Тод. — Она никогда не полюбит такого слабака.

Рея немного подумала, глядя на него ясным, пристальным взглядом.

— Но она любит тебя.

Внезапно, Тод опять рассердился. Возможно, из чистого упрямства.

— Я могу прожить и один! — рявкнул он.

Рея улыбнулась и обвила рукой его шею.

— Тебя все любят, — сказала она. — Об этом ты можешь не волноваться. Я люблю тебя. И Эйприл любит тебя. И, может быть, я люблю тебя еще больше, чем она. Она любит все, что есть в тебе, Тод. А я люблю все, чем ты когда-либо был, и все, чем когда-либо будешь.

Тод закрыл глаза, слушая музыку ее слов. Когда-то, давным-давно, он обидел ту, которая пришла его успокоить, и она позволила ему выплакаться, и сказала… не точно те же слова, но смысл был тот же.

— Рея. — Тод пристально посмотрел на нее. — Ты уже говорила мне это раньше.

Озадаченная морщинка появилась между ее бровями, и Рея потерла ее тонкими пальчиками.

— Я?

— Да, — ответил Тод, — но это было задолго до твоего рождения.

Он поднялся, взял ее за руку, и они вернулись домой. Тод так и не узнал, смеялись ли над ним, потому что не мог думать ни о чем, кроме Эйприл. Он прошел прямо к ней, нежно поцеловал и с восхищением поглядел на сына, которого назвал Сол, родившегося с волосами и двумя крошечными зубками, а над глазами у него были тяжелые надбровные дуги…

— У него фантастическая емкость хранилища, — сказал Тигви, притронувшись к вершине алого гриба. — Споры буквально микроскопические. И он не торопится их разбрасывать. Он копит их, их в нем уже миллионы…

— Пожалуйста, начни все сначала, — попросила Эйприл, стоя в ребенком на руках, который рос буквально не по дням, а по часам. — Только медленно. Раньше я немножко разбиралась в биологии, по крайней мере, мне так казалось. Но это…

На лице Тигви появилось нечто вроде улыбки. И это было приятно. Уже пять лет на его старческом лице не было никакого выражения.

— Тогда я начну с самого начала, и постараюсь говорить как можно проще. Первым делом, мы называем эту штуку грибом, но это вовсе не гриб. Я вообще не думаю, что это растение, хотя и животным назвать его тоже нельзя.

— Кажется, мне так никто и не объяснил, какая разница между растениями и животными, — перебил его Тод.

— Э-э… Ладно. Самое простое, хотя и не научно точное различие состоит в том, что растения сами производит себе пищу, а животные питаются другими существами. Эта же штука делает и то, и другое. У нее есть корни, но… — Он приподнял кайму на краешке гриба, — …она может передвигаться. Плохо, не очень быстро, но все-таки может перемещаться, если захочет.

— Тод, — улыбнулась Эйприл, — основы биологии я преподам тебе в другой раз. Продолжай, Тигви.

— Хорошо. Я уже объяснял, что эта штука производит споры четырех видов. Из одного вида вырастают такие же грибы. А вот из трех других…

Тод посмотрел на поле, возделанное Тигви.

— Это что… все выросло из спор гриба?

— Не смущайся, — то ли кашлянул, то ли хихикнул Тигви. — Сначала я сам не поверил. Вот насекомоядное растение, полное жидкости. Вот нечто похожее на кактус. А это… Оно практически растет под землей, как трюфель, хотя у него есть реснички. Только не подумай, что их земли торчат конские волосы.

— Но они же все стерильны, — припомнил Тод.

— Вовсе нет, — покачал головой Тигви, — Для этого я и позвал вас сюда, чтобы все показать. Они дадут плоды, если будут оплодотворены.

— Оплодотворены? Но как?

— Ты помнишь, — спросил Тигви вместо ответа у Эйприл, — как далеко в прошлое мы проследили цепочку предков голубовато-зеленого цветка?

— Конечно. И мы проследили цепочку от членистоногих к простому кольчатому червю. Насекомые же, как оказалось, ведут происхождение от другого червя с твердыми щитками.

— От гусеницы, — уточнил Тод.

— Почти, с дотошностью ученого поправила его Эйприл. — А самую примитивную рептилию, какую мы только сумели найти, трудно разглядеть без увеличительного стекла. Напоминает она земных gymnoderm.

— И где мы нашли ее?

— Вокруг, в воде! И в жидкости насекомоядных растений!

— Если вы не дадите мне вставить слово, — сказал Тигви, с удовольствием послушав их перепалку, — то можете и сами обнаружить все, что узнал я. Но тогда вам предстоит большая работа. Взрослые особи gymnoderm живут внутри насекомоядного растения. Там для них много пищи, а они, как настоящие амфибии, нуждаются во влаге. Вот они-то и оплодотворяют насекомоядное. Под поверхностью жидкости возникают зародыши, которые постепенно отпочковываются. Зародыши эти подвижны. Они превращаются в wrigglers, миниатюрных головастиков, из которых потом вырастают ящерицы. Ящерицы вылезают из растений и ведут обычный для себя образ жизни.

— И они все мужского пола? — спросил Тод.

— Нет, — ответил Тигви, — но это я еще не до конца изучил. Очевидно, мужские особи оплодотворяют особи женские, те откладывают яйца, из которых потом вылупляются ящерицы и, в свою очередь, оплодотворяют растения. Вы как хотите, но, похоже, растения — прародители всех здешних рептилий, от них тянутся очень четкие эволюционные цепочки ко всем разновидностям.

— А как насчет трюфелей с конскими волосами? — спросил Карл.

— Это куколки, — ответил Тигви и, увидев недоверчивое выражение лица Эйприл, добавил: — В самом деле — куколки. Примерно через девять недель из них выводится то, что вы назвали гусеницами.

— Которые затем превращаются во всех здешних насекомых, — пробормотала Эйприл, удивленно качая головой. — И тогда, я думаю, растения, напоминающие кактусы, откладывают яйца нематод, кольчатых червей, которые потом превращаются в членистоногих?

Тигви кивнул.

— Можете экспериментировать сами, — повторил он, — но поверьте мне — вы только поймете, что я прав. Именно так и обстоят здесь дела.

— Значит, алый гриб — это начало всего?

— Я не могу придумать никакой другой теории, — сказал Тигви.

— А я могу, — заявил вдруг Тод.

Все вопросительно уставились на него, но он встал и рассмеялся.

— Подождите немного. Мне еще надо кое над чем подумать. — Он взял ребенка и помог Эйприл подняться на ноги. — Как вам нравится наш Сол, Тигви?

— Прекрасный, — ответил Тигви. — Прекрасный мальчик.

Тод знал, что старик не мог не заметить тяжелые надбровные дуги, затылочный гребень и слишком рано появившиеся зубы, но Тигви и виду не подал. Почувствовав, что ребенок тянется к Эйприл, Тод передал его матери. Потом еще раз критически взглянул на ребенка, отметил необычную волосатость, как у дикаря, но счел, что все это правильно. Однако, мысли его были еще слишком неясны, чтобы говорить о них вслух. Поэтому Тод еще раз улыбнулся, взял Эйприл за руку и ушел.

— Странную вещь сказал ты Тигви, — пробормотала Эйприл, пока они шли к себе домой.

— Эйприл, а помнишь день, когда мы появились здесь? Помнишь… — Он оказал рукой в небо. — Помнишь, как все мы почувствовали, что все идет… правильно?

— Да, — пробормотала она. — Это было нечто вроде комплимента… подбадривания. Разве можно забыть такое?

— Да. Ну… — Он замолчал, пытаясь найти нужные слова, но лишь улыбнулся. — Есть у меня одна мысль. Но я не могу выразить ее словами. — Подумав, он добавил: — Пока что не могу.

Эйприл перехватила ребенка поудобнее.

— Он становится слишком тяжелым.

— Давай я возьму его, — предложил Тод и взял извивающийся пакет с глубоко сидящими, забавными глазами, а когда взглянул в них, то увидел такое же выражение, какое было у Эйприл много лет назад. — Что это, Обезьянка?

— Ты… ему нравишься.

— Ну, конечно.

— Значит, я зря боялась. Я долгое время боялась, что ты… Он наш ребенок, но он не такой уж симпатичный младенец.

— А я уж точно не симпатичный отец.

— Ты знаешь, насколько ты мне дорог? — прошептала Эйприл.

Тод знал, потому что это было самым интимным между ними. Но он рассмеялся и не стал нарушать ритуал.

— И насколько же дорог? — спросил он.

Эйприл сложила руки чашечкой, потом подняла их, словно держала большой драгоценный камень, затем стиснула и прижала к груди, подняв на него полные слез глаза.

— Ты моя самая большая драгоценность, — выдохнула она.

Тод поглядел в небо, словно искал в нем пики гор их счастья, выросшее в его душе, когда она сделала этот жест.

— Я раньше ненавидел это место, — сказал он. — Но, кажется, теперь оно изменилось.

— Это ты изменился, — сказала Эйприл.

Изменился, но как? — подумал Тод. Он чувствовал себя также, как и прежде, только знал, что выглядит старше…

Шли годы, росли дети. Когда Солу исполнилось пятнадцать лет, он вырос и приобрел мощные плечи, а потом женился на Весах — дочери Карла. Тигви, лицо и руки которого выросли и стали пергаментными, вернулся в свое жилье отшельника, которое покинул на те годы, что занимался изучением того, что они называли «алым грибом». Колония все больше жила за счет земли и джунглей, не потому, что синтезаторы пищи плохо работали, а просто натуральные продукты были вкуснее. Да и проще было поймать летающих лягушек или зонтичных птиц и приготовить их, чем возиться с настройками машины, заниматься контрольными анализами, а, кроме того, есть натуральное было гораздо веселее.

И с каждый годом им было безопаснее жить. Фелодонтпов, бесспорно, самой высшей формой жизни на Виридисе, становилось все меньше, и они заменялись гораздо меньшими по размерам и более робкими животными, которых Эйприл назвала вульпидами, но все чаще звали их «лисами», хотя они и были рептилиями. Птеродоны тоже исчезли, как и все прочие большие существа. Люди все дальше и дальше стали уходить от дома, влекомые не голодом, а чистым любопытством. Однажды Карл и Мойра бродили где-то почти год. Когда они вернулись, то принесли с собой еще одну дочь — тихого, часто смеющегося младенца со странно длинными ручками и крупными зубами.

Теплые дни и сияющие ночи создавали чувство уюта, и звезды больше никого не манили. Тод стал дедушкой и очень гордился этим. Ребенок, девочка, была альбиноской, как и Эйприл, и у нее были темно-красные глаза Эйприл. Сол и Весы назвали ее Эмеральд, зеленое имя и заодно геологический термин, а не астрономический. Она вела себя очень тихо, но такими были почти все новорожденные на этой планете, так что это никого не удивляло. Главное, все дети были здоровы и счастливы.

Тод отправился рассказать об этом Тигви, надеясь, что этой новостью сумеет расшевелить старика. Тигви лежал в бывшей лаборатории, худой, безмятежный и безучастный, рассеянно наблюдая за летающим членистоногим, которое так напугало их, кода ворвалось в модуль во время их первой вылазки. Потом оно села на руку Тигви, и тот молча ждал, полка оно улетит на волю через раскрытое окно, мимо заброшенных автоматических поливалок и упавших гнилых столбов, бывших когда-то оградой.

— Тигви, родился ребенок!

Тигви вздохнул, устало прокручивая в голове, эпизод за эпизодом, воспоминания. Он долго молчал, но, наконец, повернул к Тоду голову.

— И который это уже будет ребенок?

— Это моя внучка, — рассмеялся Тод. — Девочка. Ребенок Сола.

Тигви прикрыл глаза и ничего не ответил.

— Ну, ты разве не рад?

Медленно поднялись прозрачные веки старика, открывая хмурые глаза.

— Рад.

Но Тод почувствовал, что будет продолжение, и с нетерпением ждал его.

— И что с ней не так? — словно с трудом спросил, наконец, Тигви.

— Что?

Тигви утомленно вздохнул.

— На что она похожа? — спросил он, выделяя каждое слово.

— На Эйприл. Она точь-в-точь как Эйприл.

Тигви снова прикрыл глаза.

— Ты имеешь в виду…

— Да, глаза красные, как… — в уме у Тода мелькнул образ земного заката, но исчез слишком быстро, чтобы Тод успел облечь его в слова.

Тогда Тод указал на четыре ярко-красных гриба, которые много лет росли за окном на опытном поле старика.

— Красные, точно те грибы.

— Серебристые волосы, — сказал Тигви.

— Да, очень кра…

— По всему телу, — безжизненным голосом прервал его Тигви.

— Ну, да…

Тигви откинулся на подушку и презрительно фыркнул.

— Обезьяна.

— Тигви!

— А-а-а… не бери в голову, — проворчал старик. — Я давно уже смирился с тем, что здесь происходит с нами. Человек не может просто привыкнуть к радиации, которой буквально пропитаны эти места. Ваши монстрики станут порождать своих монстриков, а те своих, и так до тех пор, пока они больше не смогут размножаться. И это был бы еще хороший конец… — Он замолчал и открыл глаза, словно глядя куда-то вдаль, затем с трудом сфокусировал их на своем собеседнике. — Но одно я терпеть не могу. Это когда кто-то приходит ко мне и начинает кричать: «О, радость, о, счастливый день!..»

Тод с трудом проглотил комок в горле.

— Тигви…

— Виридис пожирает стремления, но когда-нибудь здесь будет город, — невнятно сказал Тигви. — Виридис пожирает человечность, но люди будут расти и множиться. Вот только что это будут за люди?.. — И он залился ужасным смешком. — Ладно, ладно, прими это, если сможешь — а ты можешь. Но не бегая сюда, сияющий, как начищенный доллар.

Тод отступил к двери, с ужасом глядя на старика, затем резко повернулся и выбежал на улицу.

VII

ЭЙПРИЛ НАШЛА ЕГО, сидящего в доме у стены, подошла и села рядом, обняла его и стала легонько покачивать.

— Тихо, тихо… Он просто выживший из ума, одинокий, безумный старик, — шептала она. — Успокойся, успокойся…

Тод чувствовал себя опустошенным. Он вспомнил, как легко переносил все в молодости, когда у него сжимало горло от несправедливости, и вдруг ощутил себя так, словно Вселенная выкинула его из своего просторного убежища. Совсем недавно жизнь текла спокойно, полная любви, любви и близости с людьми, с землей и воздухом, со всеми знакомыми уже существами, которые ползали, летали и размножались вокруг. Тод хотел было рассмеяться, но горло его было стиснуто судорогой, и смех причинил боль.

— Но он прав, — прошептал Тод. — Разве ты сама не видишь? С самого начала все пошло… Ты помнишь Альму, Эйприл? У нее было шесть детей. И чуть позже у Карла и Мойры родилось только трое. А у тебя лишь один… Сколько веков миновало с тех пор, когда люди рожали по одному ребенку?

— Раньше утверждали, что это была последняя и самая главная мутация человечества, — признала Эйприл. — Рождается помногу детей… И это длится уже две тысячи лет. Но…

— Надбровные дуги, — прервал ее Тод. — Волосы по всему телу… А череп, скошенный к затылку череп Эмеральды. А ты видела клыки у того… бабуина Мойры?

— Тод! Не надо!

Тод вскочил на ноги, метнулся по комнате и схватил с полки золотую спираль, этот светящийся символ, глядевший на них сверху вниз все время, начиная с появления здесь.

— По кругу и вниз! — закричал он. — По кругу и вниз, и вниз!

— Он присел на корточки возле Эйприл и потряс перед ее лицом спиралью. — Вниз, вниз, в самую черную черноту, вниз в ничто!

— Он погрозил кулаком небу. — Ты понимаешь, что они делают? Они находят самую высокую форму жизни, переносят ее сюда и наблюдают, как она деградирует и постепенно превращается в навоз! — Он швырнул артефакт в угол.

— Но спираль одновременно и поднимается. По кругу и вверх. О, Тод! — вскричала Эйприл. — Ты же помнишь их, помнишь, как они парили в небе, прекрасные и изумительные. Как ты можешь говорить о них такое?

— Я помню Альму, — прорычал Тод. — Беременную и одинокую, одну во всем Космосе, в то время как они ежедневно облучали ее своими лучами. Ты знаешь, зачем! — От внезапно пришедшей мысли он ударил кулаком о ладонь. — Чтобы дать ее младенцам преимущество на Виридисе. Иначе они родились бы здесь нормальными, и потребовалось бы несколько поколений, чтобы люди начали деградировать, а они хотели, чтобы все началось быстрее.

— Нет, Тод, нет!

— Да, Эйприл, да! Какие еще доказательства тебе нужны? — Он снова вскочил и принялся расхаживать перед ней. — Послушай — помнишь тот гриб, который изучал Тигви? Он должен был вынуть из него споры, чтобы понять, что к чему. Помнишь три различных вида растений, которые он получил? Ну вот, я ходил туда, не знаю уж, сколько раз, прежде чем понял, что это целесообразно. У него теперь есть четыре гриба, понимаешь? Понимаешь? Насколько мы можем проследить за цепочками предков жуков и тритонов, уходящие в прошлое, Виридис не позволяет ничему эволюционировать, все должно лишь деградировать.

— Я не уверена…

— Да, ты можешь в любое время преподать мне основы биологии, — саркастически заявил Тод. — Но разреши мне сейчас сказать кое-что тебе. Гриб рождает три вида растений, которые, в свою очередь, порождают животных. Ну, а когда животные размножаются, то получаются не животные, которые могут развиваться и эволюционировать. Получается одно жалкое поколение животных, которые вновь порождают гриб, и он растет, накапливая в себе споры. Виридис не позволит развиваться ни одному тритончику, ни единой примитивной куколке! Он хватает и заставляет их деградировать. Этот гриб не начало всей здешней жизни — он конец всего!

Эйприл медленно встала, глядя на Тода так, словно увидела его впервые в жизни — не со страхом, а со встревоженным любопытством. Затем она прошла по комнате, подняла спираль и провела пальцем по ее светящейся золотистой поверхности.

— Может быть, ты и прав, — тихонько сказала она. — Но это не может быть конечной истиной. — Она осторожно поставила спираль обратно на полку. — Они не стали бы так поступать.

Последние слова она проговорила с такой силой, что в голове Тода снова появился образ заполнивших небо золотистых, парящих на фоне незримого облака, являвшегося их кораблем. Он вспомнил их всеобщее движение, точно коленопреклонение, перед горсткой людей, перед ним самим, и целую секунду чувствовал, что не может злиться на них. Запутавшись, помотал головой, глянул на улицу через открытую дверь и увидел самого младшего ребенка Мойры, странное, неуклюжей походкой идущего по поселку.

— Они не стали бы? — прорычал Тод, схватил Эйприл за тонкую руку и повернул к двери. — Знаешь, что я сделал бы, прежде чем стал бы родителем другого такого, как это? — И он сказал ей просто и конкретно, что сделал бы. — А что родится потом? Лемур? Затем паук, устрица, медуза?

Эйприл всхлипнула и выбежала на улицу.

— Ты знаешь какую-нибудь колыбельную для солитера? — проревел Тод ей вслед.

Эйприл скрылась в джунглях, и он отступил вглубь комнаты, задыхаясь от слез…

Опасаясь, что больше не сможет мириться ни со своими мыслями, ни с поступками, и имея Тигви в качестве примера для подражания, Тод тоже стал превращаться в отшельника. Возможно, он пережил бы этот кризис легче с помощью Эйприл, но она не возвращалась. Мойра и Карл снова где-то блуждали, дети жили своей жизнью, а навестить Тигви у Тода не было ни малейшего желания. К Тоду несколько раз приходили Сол и Весы, но он всякий раз ворчал и брюзжал на них, и они оставили его в покое. С их стороны это была никакая не жертва. Жизнь на Виридисе была полна событиями.

Тод торчал в своей комнате или бродил по поселку. Один раз он включил синтезатор пищи, но счел его продукцию безвкусной и больше к нему не прикасался. Иногда он стоял на верши не холма и хмуро глядел на играющих в высокой траве детишек.

Проклятый Тигви! Он был счастлив, глядя на Сола все эти годы, несмотря на выпуклые надбровные дуги мальчика и волосатое тело. Он уже готов был принять тихую, покрытую серебряными волосками Эмеральд, когда безумный старик посеял в нем свое отравленное семя. Несколько раз Тод принимался размышлять над тем, что в нем такого, что простое предположение о ненормальности столь глубоко его ранило.

Кто-то когда-то сказал: «Ты в самом деле нуждаешься в любви, а, Тод?»

Никто не полюбит урода, родителя дикарей, которые в свою очередь порождают животных. Тод просто не имел права быть любимым.

Никогда прежде он не чувствовал себя таким одиноким.

«Я умру. Но я останусь с тобой». Так сказала Альма. Ха! И это было сказано старому Тигви, мозги которого давно заплесневели. Альма верила в то, что говорила. И что получилось? Высохший старый краб, не вылезающий из своей раковины-лаборатории.

Так Тод прожил шесть месяцев.

— Тод!

Он неохотно вышел из сна, потому что во сне он жил с Эйприл, там была любовь и не было ярости, не было побега и одиночества.

Тод открыл глаза и тупо уставился на стройную фигурку, вырисовывающуюся на фоне светящегося неба Виридиса.

— Эйприл?

— Мойра, — холодно ответила фигурка.

— Мойра! — воскликнул Тод. Постепенно приходя в себя. — Я не видел тебя целый год. Даже больше. И что…

— Идем, — сказала она. — Нужно спешить.

— Куда?

— Идем же, или я позову Карла, и он тебя понесет. — И Мойра быстро направилась к двери.

Тод поднялся и побрел за ней.

— Не можешь же ты так просто появиться здесь и…

— Идем.

Мойра говорила кратко, сквозь сжатые зубы. Что-то внутри Тода взвилось от восхищения и подсказало, что он еще достаточно важен, чтобы быть ненавистным. Тод тут же с презрением отверг эту мысль и, прежде чем понял, что делает, вприпрыжку побежал за удаляющейся Мойрой.

— Куда… — начал было Тод, но тут же задохнулся.

— Если не будешь болтать, — бросила Мойра через плечо, — то побежишь быстрее.

На краю джунглей какая-то тень отделилась от зарослей и спросила:

— Он с тобой?

— Да, Карл.

Тень превратилась в Карла. Он встал позади Тода, и тот понял, что Карл не хочет быть впереди, потому что собрался подгонять его. Он оглянулся на массивную фигуру Карла, затем опустил голову и трусцой побежал, куда его вели.

Они пробежали вдоль небольшого ручья, перебрались по упавшему дереву на другой берег и поднялись по склону. Тод уже начал думать над тем, что можно предложить этим решительным людям, чтобы они позволили ему остановится и чуть-чуть отдохнуть, как Мойра остановилась. Тод уткнулся ей в спину. Она поймала его за руку и не дала упасть.

— Там, — сказала она, ткнул вперед рукой.

— Пальчиковое дерево, — пожал плечами Тод.

— Ты ведь знаешь, как проникнуть внутрь, — проворчал Карл.

— Она просила меня ничего тебе не говорить, — сказала Мойра. — Я считаю, что она не права.

— Кто? Что?..

— Внутри, — сказал Карл и пихнул его вперед.

Тод инстинктивно обогнул вентиляционные ветки-пальцы, которые колебались и трепетали, поднырнул под ними, ударил подобранной палкой по внутренней стороне фаланг и очутился на свободном месте внутри. Там он остановился, задохнувшись.

Кто-то застонал.

Тод нагнулся и осторожно пошарил в темноте, коснулся чего-то гладкого и живого, отдернул руку, дотронулся снова. Это была чья-то нога.

Кто-то внезапно заплакал, глухо, словно зажимал себе ладонями рот.

— Эйприл!

— Я их просила не… — простонала она.

— Эйприл, что ты делаешь… что происходит?

— Ты не должен… сердится… — сказала она, некоторое время плакала, затем продолжала: — Оно не живое…

— Что не живое… Ты имеешь в виду… Эйприл, ты…

— Оно не превратиться в солитера, — прошептала она.

— Кто… — Тод упал на колени, нашарил руками ее лицо. — О чем ты, Эйприл…

— Я собиралась сказать тебе в тот день, в тот самый день, когда ты пришел такой сердитый из-за того, что наговорил тебе Тигви, а я-то думала, что ты… обрадуешься.

— Эйприл, почему ты не вернулась? Если бы я знал…

— Ты сказал мне, что сделаешь, если я когда-либо… Если у тебя когда-нибудь появится еще один… Ты имел в виду его, Тод.

— Это… все это проклятое место, Виридис, — печально сказал Тод. — Я сошел с ума.

Он почувствовал на щеке ее мокрую руку.

— Все в порядке. Я просто не хотела сделать тебе еще хуже, — ответила Эйприл.

— Я вытащу тебя…

— Нет, ты не сможешь. Я… от меня уже мало чего осталось… просто побудь со мной немного.

— Мойра должна была…

— Она просто нашла меня, — сказала Эйприл. — Я была одна и… наверное, я плакала. Я не звала ее. Тод… не спорь. Не надо. Все будет в порядке.

Припав к ней, он повторил сквозь рыдания:

— Все будет в порядке!

— Когда ты остаешься один, — сказала она слабым голосом, — то размышляешь, и это у тебя получается хорошо. Когда-нибудь ты придумаешь…

— Эйприл! — закричал он, сам страдая при звуках ее слабого, полного боли голоса.

— Тише, тише, лучше слушай, — быстро сказала она. — Ты же знаешь, Тод, что у меня нет времени. Тод, ты когда-нибудь думал о всех нас: о Тигви и Альме, Мойре и Карле, о нас с тобой? Кто мы и что мы?

— Я знаю, кто я.

— Тише… Все вместе мы — отец и мать, слово и щит, скептик и мистик…

Голос ее затих, она закашляла, и Тод почувствовал, как ее тело сотрясают спазматические волны боли. Какое-то время она тяжело дышала, затем стала поспешно продолжать:

— Гнев и предубеждение и глупость, храбрость, смех, любовь, музыка… все это было на борту нашего корабля и все это…. есть здесь, на Вирдисе. Наши дети — неважно, на что они похожи, Тод, неважно, как они живут и что едят, — в них есть все это. Человечество это не манера ходить и не просто цвет кожи. Это — все, что есть в нас, и все, что дали мы Солу. Это то, что в нас нашли золотистые и что нужно Виридису. Ты поймешь… Когда-нибудь ты поймешь.

— Почему Виридису?

— Из-за того, что сказал Тигви… Что сказал ты. — Она дышала с трудом. — Основы биологии… онтогенез следует за филогенезом. Человеческий зародыш — клетка, простейшее, земноводное — вся цепочка предков. Все это есть в нас, а Виридис заставляет нас развиваться в обратном направлении.

— До каких пределов?

— Грибы. Споры. Мы станем спорами, Тод. Все вместе… Альма сказала, что умрет и будет вместе с Тигви! Вот почему я сказала… что все будет в порядке. Не важно, что произошло. Мы живем в Соле, живем в Эмеральд вместе с Карлом и Мойрой, ты понимаешь? И мы все ближе друг к другу.

Тод твердо держался, стараясь не утратить рассудок.

— Но назад к спорам — зачем? И что потом?

Эйприл вздохнула. Это был бесспорно счастливый вздох.

— Потом они вернутся для жатвы, и у них будем мы, Тод, и все, чему они поклоняются: совершенство и великодушие, и стремление созидать, милосердие и доброта… Все это необходимо, — шептала она. — Споры порождают грибы, а грибы — все иные существа, а потом издалека прибывают существа. Чтобы разводить нас — нас. Тод! В любой доминирующей форме. И мы будем продолжать жить — записи старого понимания новых идей… подталкивать руку живописца, что сделает его Рембрандтом, давать чувства, что превращают пианиста в Баха… Три миллиарда дополнительных лет развития и готовность помогать всюду, где требуется помощь. На всех планетах земного типа, Тод, нас миллионы, летящие в летнем ветерке в ожидании дать…

— Дать? Что может дать сейчас Тигви, старый, сердитый и умирающий?

— Не Тигви. Этот Тигви умрет. Но Тигви живет вместе с Альмой в их детях… она же сказала, что они будут вместе!

— А я… как быть со мной? — тяжело дыша, спросил Тод. — То, что я сделал тебе…

— Да ничего ты не сделал. Ты уже живешь в Соле и Эмеральд. Живой, в полном сознании… рядом со мной…

— Ты хочешь сказать… — пробормотал Тод, — что могла бы говорить со мной из Сола?

— Я думаю, что могла бы.

Он наклонился так близко к ней, что почувствовал ее улыбку.

— Но не думаю, что стала бы, — продолжала Эйприл. — Я живу там так близко к тебе, что зачем мне разговаривать с кем-то посторонним?

Дыхание ее стало реже, и внезапно Тод испугался.

— Эйприл, не умирай.

— Я не умру, — ответила Эйприл. — Ведь Альма не умерла.

Она нежно поцеловала его и умерла.

Была длинная ночь, когда Тод, не помня себя, ломился через джунгли, ел что-то, не ощущая вкуса и голода. Затем тянулись сумерки, долгие, многомесячные, но тем не менее, мягкие, успокоительные и обещающие, что скоро они закончатся. Затем снова был поселок, словно мертвое воспоминание, и узнавать его было немного легче, чем нечто совершенно новое. Карл и Мойра были добры, понимая природу справедливости и пределы наказания, и, наконец, Тод снова ожил.

Однажды он оказался у реки, глядя на воду, занимаясь воспоминаниями, уже не боясь собственных мыслей и чувствуя нарастающее в нем удивление. Мысли его так долго были сосредоточены на том зле, что он сотворил, что трудно было найти новые пути. Прилагая немалые усилия, Тод заставлял себя размышлять о том, какие же существа могли поклоняться людям, и какими должны быть существа, чтобы люди поклонялись им столь же искренне. Все это были совершенно новые понятия, и Тод полностью погрузился в них, так что, когда из высокой травы выскользнула Эмеральд и остановилась, глядя на него, он испугался и вскрикнул.

Эсмеральд не шевельнулась. Теперь на Виридисе мало чего нужно было бояться. Все большие рептилии ушли, освободив место для людей, гуманоидов, приматов — и их детей. Тода буквально потряс собственный старый, пробужденный рефлекс. Он уставился на Эсмеральд, на ее коренастое, почти квадратное тело, сплошь покрытое серебристыми волосами, за исключением ладоней и подошв ног.

— Обезьяна! — выплюнул он это слово с интонациями Тигви и вновь испытал потрясение позора. Потом он заглянул ей в глаза, глубокие светящиеся рубиновым глаза Эйприл, и они без страха взглянули на него в ответ.

И он позволил точки зрения Эйприл вырасти и заполнить собой весь мир. Помогли красные глаза внучки, (было так мало, слишком мало красного на Виридисе). И он вспомнил Эйприл в космопорту, как они сидели в тени склада, а над их головами горело и переливалось звездами ночное небо. Мы скоро полетим туда, Тод, очень скоро. Обними же меня, обними крепче. A-а… Что он ответил. Кому нужен этот корабль?

И была еще одна Эйприл, сидящая в лунном свете и пишущая… Ее волосы, лунный свет, отражающийся от ее щеки. Затем она заметила его, повернулась, вскочила и задушила его слова поцелуем… И еще одна Эйприл, пытающаяся улыбнуться, и спящая Эйприл, и даже Эйприл рыдающая, потому что не могла найти нужное слово… Тод вспоминал, какой она была, и она жила в его воспоминаниях, а потом он понял, что она живет здесь и сейчас, в этой молчаливой девочке с серьезными красными глазами, стоящей перед ним, и сказал:

— Ну, что, драгоценная?

Девочка, не спуская с него глаз, медленно подняла свои покрытые шерсткой руки, сложила их в чашу, немного приоткрыла ее и заглянула внутрь, потом тут же закрыла чашу, чтобы сохранить покоящееся в ней сокровище, и прижала ее к груди. Потом она поглядела на него, и глаза ее были полны слез, а губы улыбались.

Тод схватил внучку и обнял нежно и строго. Обезьяна?

— Эйприл, — выдохнул он. — Обезьянка. Обезьянка.

Виридис — молодая планета, на которой живут старые (на первый взгляд) формы жизни. Потом они уходят, и планета катится вокруг своего солнца в одиночестве, но после возвращаются, вскоре — по астрономическим меркам.

Джунгли почти те же, море, саванна. Но вот жизнь…

Теперь Виридис заполняют приматы. Среди них есть травоядные с тупыми зубами и подвижные обитатели деревьев, планирующие существа и зарывающиеся в землю. Рыбоеды адаптировались так же, как адаптируется любая жизнь на Виридисе, либо становясь подходящей для окружающей среды, либо исчезая. Морские обезьяны уже потеряли шерсть на теле, но обрели жабры. Крошечные существа на равных конкурировали с насекомыми.

На берегах блуждающих рек шлепают яйцекладущие с отставленными большими пальцами ног, а по ночам выползают из укрытий ленивцы и лемуры. Сначала все они жили вместе, но вскоре стали слишком многочисленными, а через полдесятка поколений совершенно утратили речь, которая перестала быть им необходимой. Приматам на Виридисе было хорошо жить, а с каждый поколением становилось все лучше.

Поиски еды и размножение заполняли все дни и неблагозвучные ночи. Вначале было тяжело смотреть, как ваш друг постепенно становится все ниже ростом, а тоненькая серебристая фигурка уходит жить в воду, зная, что вместе с ней уходит часть ваших собратьев, часть ваших сородичей и даже частично вы сами. Но сотни стали тысячами, а тысячи миллионами, и вид смерти стал столь же обыденным делом, как наблюдение, как ваша подружка утрачивает волосяной покров тела. Основные идентификаторы вида распространялись, изменяясь и мутируя, среди населения, подобно пятнам, пересекающимся и вновь расходящимся в каждом новом поколении, и, по мере смены поколений, существа стали есть друг друга и оказываться съеденными.

А потом на саванне появилось облако и нависло над развалинами поселения. Это облако переливалось всеми цветами и не имело никакой определенной формы.

От него отделилось золотистое пятнышко, которое, все увеличиваясь, стало спускаться вниз, а потом накрыло все небо, оказавшись несметным количество золотистых. Некоторые из них спустились к поселению, и принялись осторожно его разбирать. Другие полетели над всей планетой, над зеленым морем джунглей, беспрепятственно проникая в непроходимые заросли, над берегами рек и погружаясь в полумрак глубинных вод. И везде, где они пролетали, они находили алые грибы и забирали у них споры, являвшиеся квинтэссенцией того, что было когда-то представителями очень высокой культуры рептилий.

Приматы бежали и прыгали, порхали и ползли по джунглям, чтобы взглянуть на золотистых.

Стаи обезьяноподобных свисали с лиан и скакали по чаще, неудержимо стремясь вперед, словно притягиваемые каким-то магнитом к холму, над которым висело облако.

А от разноцветного облака спустилась вниз масса золотистых существ, несущих огромный обтекаемый корабль. Корабль повис над землей, и они принялись разбирать его на блоки, а потом устанавливать блоки на холме и соединять их в единое поселение. Потом помещение начали заполняться припасами и вещами — массой нужных предметов. Новое поселение было гораздо больше предыдущего.

Все было сделано быстро, и золотистое облако повисло в ожидании.

Джунгли замерли.

В одном строении открылась изогнутая панель, и оттуда появилась целая процессия величественных созданий, длинноголовых, ясноглазых, трехносых, богато украшенных перьями и плюмажами. Они распахнули и проверили свои великолепные крылья, затем замерли, присели и взглянули вверх.

И золотистые одарили их жестом почтения, а потом образовали в небе прекрасную фигуру, символ, который вращался и уходил вниз лишь для того, чтобы, вращаясь, снова подняться ввысь. Символ того, у чего нет ни начала, ни конца, знак тех, чья вера и деятельность должны сделать Вселенную достойной самой себя.

Затем они улетели обратно в облако, а облако растворилось в небе, и джунгли взорвались предсмертными криками поедаемых существ и рычанием поедающих, и существа с разукрашенными плюмажами убежали свое новое поселение и закрыли двери…

И снова на зеленую планету (когда пришло время) прибыл корабль-облако и нашел там мир полный птиц, и птицы со страхом глядели, как золотистые собирают свою волшебную пыльцу и создают новое поселение. На этот раз они оставили в поселении четырех особей своего вида, которые должны были постепенно превратить Виридис в прекраснейшее место во Вселенной.

От Виридиса корабль-облако отправился блуждать по галактикам в поисках миров, достойных того, чтобы стать поистине гуманными и человечными, независимо от того, кто там обитал. А оставшиеся избранные, несущее в себе нечто новое, постепенно превратились в пыльцу Виридиса, и потом эта пыльца будет возвращена Вселенной…

The Golden Helix

(Thrilling Wonder Stories, 1954, Summer)