Том 2. НЕТ НИКАКОЙ ЗАЩИТЫ

ТЕНЬ, ТЕНЬ НА СТЕНЕ

БЫЛО УЖЕ поздно, и Бобби спал и видел во сне место, где всегда было много черных бабочек, а еще там была собака с черным носом и тупыми, совсем не страшными резиновыми зубами. Это было темное место, уютное, с размытыми, нерезкими гранями, и он всегда мог уйти оттуда.

Затем вдруг возникла кривая полоса света, уничтожившая все (кроме тени на гладкой стене возле двери, которая была там всегда), и в комнату вошла Мама Гвен, вся в пламени горящего позади нее света. Она щелкнула находящимся высоко на стене выключателем, до которого Бобби не мог дотянуться, как ни старался, и комнату залил безжалостный свет. Мама Гвен превратилась из плоского черного, с волнистой каймой силуэта, каким всегда была в темноте, в дневную Маму Гвен.

Волосы у нее были широкими, а подбородок узким. Плечи были широкими, а талия узкой. Бедра были широкими, а юбка узкой, так что сквозь нее вырисовывались очертания двух костлявых ног. Руки отвесно спускались с плеч, а ноги при ходьбе оставались прямыми. И она никогда не двигала руками во время ходьбы. Она вообще не шевелила ими, если не нужно было ничего делать.

— Ты не спишь. — Голос ее был твердым, широким и плоским, но одновременно каким-то узким.

— Сплю, — сказал Бобби.

— Не спорь. Вставай.

Бобби сел и потер глаза кулачками.

— Папа…

— Твоего отца нет дома. Он уехал и не вернется дня два. Так что бесполезно вопить, призывая его.

— Я не собираюсь вопить, Мама Гвен.

— Ну, ладно. Вставай.

Недоумевая, Бобби встал. Стоя босиком, во фланелевой пижаме, он чувствовал себя каким-то взъерошенным.

— Принеси свои игрушки, Бобби.

— Какие игрушки, мама Гвен?

Голос ее щелкал, как мокрая одежда на холодном ветру.

— Все игрушки… вон те!

Бобби подошел к ящику с игрушками и снял с него крышку. Затем остановился. Повернулся и поглядел на нее. Ее руки свисали по бокам, такие же неподвижные, как и глаза под прямой линией лба. Бобби нагнулся к ящику с игрушками. Здесь была масса всего интересного: кубики, звездообразные шестеренки от старого фонографа, сломанное сахарное яйцо с девичьим глазом на нем, картонным калейдоскопом и «Набором волшебника» с семью серебристыми кольцами, которые можно было соединять и разъединять, но это получалось только у папы. Бобби взял и вывалил их на пол.

— Сюда, — сказала мама Гвен.

Она подняла прямую руку и указала прямым пальцем себе под ноги. Бобби стал собирать игрушки и приносить ей по одной, по две, пока не принес все.

— Аккуратней, аккуратней, — пробормотала она.

Потом согнулась посредине, как дверь гаража, и собрала игрушки в аккуратную кучку.

— Неси остальные, — велела она.

Бобби снова полез в ящик, достал старую грифельную доску в деревянной раме и коробку с цветными мелками, ежегодник английской истории для чтения и старую свечку. Больше в ящике ничего не было. В комнате же еще были маленькие боксерские перчатки, теннисная ракетка с порванными струнами и старая гавайская гитара вообще без струн. Он собрал это все и принес к ее ногам.

— И это тоже — указала длинным пальцем Мама Гвен.

С комода к ее ногам перекочевали две белки и обезьянка, небольшое квадратное зеркальце, которое Бобби нашел на Генри-стрит, какие-то шестеренки и поломанные часы Джерри, которые тот уронил в подъезде на прошлой неделе. Принеся все это, Бобби посмотрел на Маму Гвен.

— Вы что, хотите перевести меня в другую комнату?

— Вовсе нет.

Мама Гвен загребла всю кучу, сделавшуюся высокой под ее руками.

— Помоги, — сказала она, выпрямившись и вытянув руки. Бобби пришлось переложить всю кучу ей в руки. Не сказав даже «спасибо», Мама Гвен вышла, оставив Бобби в комнате одного. Он слышал, как ее шаги простучали в холле, услышал удар, когда она коленом открыла дверь гостевой комнаты. Потом скрежет и звон, когда она вывалила его игрушки на запасную кровать, без покрывала, с одним лишь синим матрасом. Затем она вернулась.

— Почему ты еще не в постели?

Она хлопнула в ладоши, звук получился сухим, словно сломалась палка. Удивленный, Бобби отправился в кровать и натянул одеяло до подбородка. Раньше был кто-то, у кого были теплые щеки и доброе слово для него, но было это давным-давно. Бобби взглянул на Маму Гвен.

— Ты был плохим мальчиком, — сказала она. — Разбил окно в сарае, натащил грязи ко мне в кухню и вообще был грубым и слишком шумным. Поэтому ты останешься в комнате без игрушек до тех пор, пока я не разрешу тебе выйти. Ты меня понял?

— Да, — сказал Бобби и тут же добавил, вовремя вспомнив: — Да, мэм.

Она щелкнула выключателем быстро, без предупреждения, так что темнота ослепила его, заставив моргать. Но комната тут же осветилась косой полоской света, лишь в верхнем углу стены за дверью осталось что-то прячущееся в тени. Там всегда что-то пряталось.

Затем Мама Гвен ушла, хлопнув дверью, свет исчез и осталась лишь темнота, не считая желтой полоски под дверью. Бобби отвел взгляд от нее и на мгновение, всего лишь на мгновение, оказался внутри теневой картинки, где порхали толстые черные бабочки и жила собака с резиновыми зубами. Иногда это продолжалось и дальше, но чаще исчезало, как только он шевельнулся. Или, может, превращалось во что-то другое. По крайней мере, Бобби нравилось там, и он жалел, что не мог остаться с ними в Стране Теней.

Перед тем, как уснуть, он увидел, как все они перешли на гладкую стену за дверью.

Когда Бобби проснулся, было еще рано. Еще даже не тянуло снизу запахом кофе. На глухой стене лежал румяно-желтый квадрат солнечного света, слегка изогнутый квадрат, ну, прямо-таки поджидающий его. Бобби вскочил с кровати и подбежал к нему. Он омыл в этом свете руки и сел перед квадратом на корточки.

— Давай! — сказал он сам себе.

Прижав к ладоням большие пальцы, он медленно зашевелил руками. И на стене возникла черная бабочка, машущая крыльями в такт его движениям.

— Привет, бабочка, — сказал Бобби.

Он заставил ее полететь, заставил развернуться и опуститься на дно квадрата света, а потом сложить крылья. Потом Бобби вытянул одну руку и — вуаля! — на стене возникла утка с длинной шеей.

— Кря-кря! — сказал Бобби, и утка открыла клюв и закрякала.

Потом Бобби заставил утку превратиться в орла. Он не знал, как кричит орел, поэтому просто проговорил: «Орл-орл-орл-орл! — и прозвучало это прекрасно. Бобби рассмеялся.

И пока он смеялся, распахнулась дверь комнаты и появилась Мама Гвен в белом халате с прямыми полами и в прямых плоских шлепанцах.

— С чем это ты играешь?

Бобби протянул ей пустые руки.

— Я просто…

Она сделала два шага в комнату.

— Встань, — сказала она, губы ее были бледны, и Бобби задал себе вопрос, почему она так сердится. — Я слышала, как ты смеялся, — буквально прошипела Мама Гвен, глядя на него сверху вниз, потом обвела взглядом спальню. — С чем ты играл?

— С орлом, — ответил Бобби.

— С каким еще орлом? Не смей мне лгать!

Бобби неопределенно взмахнул пустыми руками и отвел от нее глаза. У нее было такое сердитое лицо.

Она сделала еще пару шагов, и схватила его за запястье. Затем подняла его руку так высоко, что Бобби был вынужден встать на цыпочки, а второй рукой Мама Гвен провела по всему его телу.

— Ты что-то прячешь. Что? Где? С чем ты играл?

— Ничем. Правда, правда, ничем, — Бобби задохнулся, когда она встряхнула и охлопала его со всех сторон.

Она его не шлепала. Она никогда его не шлепала. Она делала это по-другому.

— Ты наказан, — прошипела она пронзительным, сердитым шепотом. — Глупый, глупый, глупый мальчишка… такой глупый, что даже не может понять, что его наказывают. — Она резко отпустила его руку и пошла к двери. — Не дай Бог, я услышу, что ты опять смеешься. Ты плохой мальчишка, и тебя запирают в спальне не для развлечения.

Оставайся здесь и поразмышляй над тем, как это плохо — разбивать окна. Пачкать все вокруг. И вообще, лезть, куда не следует.

Она вышла и закрыла дверь так резко, словно хотела ею хлопнуть, только беззвучно. Бобби посмотрел на дверь и на мгновение подумал о разбитом окне. Ему было очень жаль, просто мячик для гольфа полетел не в ту сторону. Папа сказал только, что нужно быть осторожным, и Бобби печально глядел, как папа вставляет новое стекло. Затем папа дал ему немного шпаклевки для игры и попросил, чтобы он никогда больше так не делал, и Бобби обещал ему не делать. И все это время Мама Гвен не сказала ему ни слова. Она лишь смотрела него, сощурив глаза и поджав губы, так что они превращались в тонкие ниточки, и ждала. Она ждала, когда папа уедет.

Потом Бобби вернулся к солнечному лучу и забыл о маме Гвен.

Он сделал на стене еще одну бабочку, потом голову собаки, потом аллигатора. Потом солнечный луч стал таким узкими, что нельзя было сделать уже ничего, кроме маленьких теней от пальцев, которые ползали вверх-вниз по полоске света, как черные муравьи и спичке. Потом солнечный лучик совсем исчез, так что Бобби вернулся на кровать и стал смотреть на неопределенное мерцание, жившее на стене за дверью. Это было что-то иное. Что-то не полезное, но и не плохое. Просто оно жило там, и разница между ним и другими вещами: бабочками, собаками, лебедями и орлами, которые тоже жили там, заключалась в том, что этому нечто не требовались его руки, чтобы жить и шевелиться. Нечто было само по себе. Бобби мечтал сделать бабочку, собаку или лошадь, которые остались бы после того, как он убрал руки. Но у него ничего не получалось. Единственное, что оставалось, единственное, что жило все время в Стране Теней, было это нечто, мерцающее в углу, где две стены смыкались с потолком.

— Я приду туда и буду играть с тобой, — сказал ему Бобби. — Вот увидишь.

Во дворе стоял красный фургон с тремя колесами и искривленное дерево, на которое так удобно лазить. Потом появился Джерри и стал звать Бобби, но Мама Гвен прогнала его.

— Он наказан, — заявила она.

И Джерри ушел.

Плохой, плохой, плохой. Странно, но Бобби не был плохим, пока папа не женился на Маме Гвен.

Мама Гвен не хотела Бобби. И в ответ Бобби тоже не хотел Маму Гвен. Папа иногда говорил другим взрослым, что теперь есть кому позаботиться о Бобби. Бобби вспомнил, что обычно, когда папа говорил это, то обнимал Маму Гвен за плечи, и в голосе его звенел вызов. Но он также помнил, как папа проворчал, оставшись наедине, себе под нос сердитое «мне очень жаль». А теперь папа вообще уже долго не говорил этого.

Бобби сидел на краю кровати, жужжал сам себе под нос, думая об этом, а потом жужжал себе под нос, вообще ни о чем не думая. Потом он увидел божью коровку, ползущую по комоду, осторожно взял ее большим и указательным пальцами, и посадил себе на ладонь. Очень бережно, потому что если сжать слишком сильно, то можно ее сломать. Потом он залез на подоконник и стал искать, пока не нашел дырку в окне, через которую, должно быть, и проникла в комнату божья коровка. Он выпустил ее в дырку, и коровка улетела, счастливая.

Комната была освещена рассеянным светом, отраженным от блестящей черной крыши сарая. При таком освещении Бобби не мог делать фигурки из теней, поэтому стал делать их мысленно, пока не почувствовал себя сонным. Тогда он лег, тихонько жужжа себе под нос, пока не уснул.

В сумерках вернулась Мама Гвен. Очевидно, Бобби услышал ее шаги на лестнице, потому что, когда она открыла дверь, он уже сидел на кровати, глядя в потолок.

Потолок блестел.

— Что ты делал?

— Наверное, спал. А уже ночь?

— Почти. Я думаю, ты хочешь есть, — у нее в руках была закрытая тарелка.

— М-м-м…

— Что нужно ответить? — рявкнула она.

— Да мэм, я… я хочу есть, мама Гвен, — быстро сказал он.

— Так уже лучше. Держи.

Она протянула ему тарелку. Бобби взял ее, снял крышку и понюхал. Овсянка. Он снова взглянул на нее.

— Ну?

— Спасибо, Мама Гвен.

И Бобби принялся есть чайной ложкой, торчащей из серо-коричневой, полужидкой массы. Разумеется, в ней не было ни грамма сахара.

— Наверное, ты ждал, что я принесу тебе сахар? — через некоторое время сказала она.

— Нет, — честно ответил Бобби и подумал, почему ее лицо стало сердитым и разочарованным.

— Что ты делал весь день?

Ничего. Сидел. Затем спал.

— Маленький бездельник! — неожиданно закричала она на него. — Да что с тобой такое? Ты что, в самом деле слишком глуп, чтобы бояться? Слишком глуп, чтобы попросить, чтобы я разрешила тебе спуститься вниз? Даже слишком глуп, чтобы плакать? Почему ты не плачешь?

Бобби уставился на нее широко раскрытыми глазами.

— Но вы бы не позволили мне спуститься вниз, если бы я попросил, — ответил он. — Поэтому я не просил. — Он зачерпнуло еще ложку овсянки. — И я не хочу плакать, Мама Гвен, мне ведь не больно.

— Ты был плохим мальчишкой, тебя наказали, и это должно причинить тебе боль, — яростно сказала она.

Затем выключила свет сильным ударом прямой руки, вышла и хлопнула дверью.

Бобби неподвижно сидел в темноте и жалел, что не может пойти в Страну Теней, как всегда мечтал. Он хотел бы пойти туда, поиграть с бабочками и с собаками с тупыми зубами, с пушистой травой и жирафами, хотел бы остаться там с ними, чтобы Мама Гвен не смогла бы никогда ворваться к нему. Жаль только, что папа тоже не смог бы прийти туда, да и Джерри, и это было бы досадно.

Бобби бесшумно встал с кровати и какое-то время глядел на стену возле двери. Он почти видел мерцающее нечто, которое жило там даже в темноте. Когда на стену падал свет, это нечто мерцало, чуть темнее окружающей стены. А ночью оно было чуть светлее окружающей черноты. Оно всегда было там, и Бобби знал, что это нечто живое. Он знал это так же твердо, как то, что «меня зовут Бобби» или «Мама Гвен не хочет меня».

Бесшумно, совсем бесшумно он прокрался на другой конец комнаты, где была маленькая настольная лампа. Он ее выключил и поставил на пол. Затем вытащил шнур из розетки, пропустил его под столом и снова воткнул. Теперь он мог перенести лампу почти на середину комнаты.

У лампы был круглый, открытый сверху абажур. Когда Бобби положил лампу на бок, то отверстие в абажуре направилось точно в стену у двери. Бобби, все еще не включая лампу, с уверенностью, обретенной долгой практикой, прошел в темноте в ванную и снял с нижнего крючка свой красный фланелевый купальный халат. Сложив его пополам, Бобби задрапировал им низ абажура. Затем включил лампу.

На стене, где была Страна Теней, появился яркий круг света, пересеченный четырьмя полосами от прутьев, державших абажур. Посредине, там, где они пересекались, было темное пятно.

Бобби критически посмотрел на него. Затем, сидя на корточках между лампой и стеной, протянул руку.

Утка.

— Кря-кря, — тихонько прошептал он.

Орел.

— Орл-орл.

Аллигатор.

— Гам-гам, — сказал аллигатор, открывая и закрывая пасть.

Затем он убрал руки и уставился на круг света, пересеченный черными полосками. Центральный кружок с полосками немного напоминал водяного паука, бегущего по поверхности ручья. Но это было скучно. Нечто просто сидело там и ничего не делало. Бобби сунул палец в рот и стал покусывать, пока ему в голову не пришла идея. Тогда он бросился к кровати, где лежали его тапочки, и поставил один тапок на пол перед лампой, а другой искоса прислонил к нему. Потом какое-то время рассматривал стену, затем лег плашмя на живот. Внимательно глядя на тень, Бобби сомкнул колени на ковре, сжал предплечья и соединил тень от рук с тенью от тапочек.

Результат ему понравился. Это было что-то вроде смеси паука с гориллой. Это было нечто совершенно новенькое, что никто никогда еще не видал. Бобби скрючил пальцы, и у теневой твари на узловатой верхней части появились яркие треугольные глаза и покачивающаяся, открытая челюсть. К тому же у нее были длинные руки и тонкие завитки щупалец. Бобби чуть передвинулся, и чудище покачало своей большой головой и прикрыло глаза. Глядя на него, Бобби внезапно почувствовал, что мерцающее нечто, жившее в углу под потолком, выползло и стало спускаться по стене прямо к чудищу, все ближе и ближе, потом — р-раз! — и оно бесшумно слилось с чудищем таким же быстрым и завершенным движением, как капли, сливающиеся на оконном стекле.

Бобби закричал от восхищения.

— Останься! Останься! — попросил он. — О, пожалуйста, останься! Я сделаю тебе домашних животных! Я сделаю тебе много еды! Пожалуйста, останься, пожалуйста!

Нечто сердито поглядело на него. Бобби подумал, что оно решило остаться, но еще не рисковал убирать руки.

Внезапно с треском открылась дверь, щелкнул выключатель и комнату залил яркий верхний свет.

— Что это ты делаешь?

Бобби застыл, как замороженный, стоя на коленях на ковре, со сжатыми предплечьями и странно перекрученными руками. Он положил подбородок на плечо, так что мог видеть стоящую в комнате Маму Гвен, жестко прямую и угрожающую.

— Я… я просто…

Она бросилась к нему. Она рывком подняла его с пола и швырнула на кровать. Пинком разбросала его шлепанцы. Потом схватила лампу и выдернула провод из розетки.

— Я же сказала тебе — никаких игрушек, — прошипела она. — А это значит, что у тебя не должно быть никаких игрушек. Для этого ты и сидишь в комнате… На что это ты уставился?

Бобби вытянул руки и странным образом перекрутил их. Глаза его засверкали, показались маленькие белые зубки изо рта, когда он заулыбался.

— Он остался, он остался, — затараторил Бобби. — Он остался!

— Не знаю, о чем ты бормочешь, да и знать не хочу, — рявкнула Мама Гвен. — Я думаю, ты просто спятил.

Она вернулась к двери и щелкнула выключателем.

Комната стала темной — за исключением стены за дверью.

И тут Мама Гвен закричала.

Бобби закрыл глаза.

Мама Гвен закричала снова, за этот раз хрипло. Затем послышался странный звук, точно лай собаки, но какой-то придушенный.

А затем наступила тишина. Бобби сквозь пальцы посмотрел на смутно светящуюся стену, потом опустил руки, выпрямился, подтянул колени к груди и обнял их руками.

— Хорошо, — прошептал он.

На лестнице послышались шаги.

— Гвен! Гвен!

— Привет, папа.

Папа вошел в комнату и включил свет.

— А где Мама Гвен, Бобби? Что случилось? Я услышал…

Она там, — ответил Бобби, показывая на стену.

Наверное, папа не понял его, потому что вышел из двери и снова позвал:

— Гвен! Гвен!

Бобби сидел неподвижно, глядя на исчезающую тень на стене, хорошо видимую даже при тусклом свете, падающем с лестницы. Тень ползла и ползла. Она была треугольником острым концом вниз, в который на две трети был воткнут другой треугольник, тоже острым концом вниз, а снизу у него торчали две прямые палочки. Кроме того, у него были руки, сжатые в теневые кулачки, и оно ползло, бесшумно ползло по стене.

— Теперь я никогда не пойду в Страну Теней, — с довольным видом пробормотал Бобби. — Ведь там Она.

И он выполнил свое обещание.

Shadow, Shadow, on the Wall…

(Imagination, February 1951)