Том 4. Стихотворения и поэмы 1941-1963

Здесь не обычная могила,

не прах земной, –

бессмертия почиет сила

под той стеной.

Не диорит, не красный мрамор,

не камень, нет! –

здесь мир благоговейно замер

всей мощью недр.

Людская лента вьется, вьется,

как вязь венка.

Вокруг – на страже Веководца

стоят века.

На краткое одно мгновенье

сюда войди,

и унесешь ты вдохновенье

навек в груди.

И, вышедши оттуда, взгляд твой

останови

там, где народ поклялся клятвой

большой любви.

Любви к нему, к его заветам –

всей правдой их, –

на месте самом светлом этом

надежд людских.

И, возвратясь отсюда к дому,

к своим делам,

мир станешь зорче, по-другому

ты видеть сам.

Как будто горизонтом шире

раскинут свет,

и чувствам есть опора в мире

и дум ответ.

И, как бы ни был озабочен

тревогой дух, –

ты слышал, как сказал рабочий

соседу вслух:

«Вот если бы ему взглянуть бы

на этот свет,

на нашу жизнь, на наши судьбы,

на дни побед!

Он в сердце вырастил, лелея,

времен росток…»

Струился, строг, у мавзолея

людской поток.

Как звездочет

наблюдает планету

за миллионы миль, –

я изучаю действительность эту,

в вечность плывущую быль.

И открываются,

точно с подмостков,

будущего этажи;

сколько детей

превратилось в подростков,

юноши стали – мужи!

Я, окруженный

на острове звуков

морем немых времен,

слушаю говор выросших внуков,

лепет их юных жен.

И воскресает

передо мною

запах весенних садов, –

вечная юность

за пеленою

тучами сплывших годов.

Слабо и сладко

пахнут мимозы;

зыбко и зябко

бегут облака…

Все, что сдавили

и сжали морозы,

освобождает

солнца рука.

В гущу борьбы,

на весенней арене,

тут еще впутался

ветер-пострел

в это всеобщее

непостаренье, –

кто там поверит,

что мир постарел?!

Скоро

набухнувших почек березы

выстрелит

радостная шрапнель!..

Гулко и влажно

кричат паровозы, –

это

весну выкликает апрель!

Весеннее человечество!

В подъем подымайся скорей,

очищенное от нечисти

угрюмых концлагерей;

от сумрачного палачества,

из рук у злобы тупой,

отбитое навек и начисто, –

раскройся душой и пой.

Пой песню окрепнувшей юности

на высветленном пути,

куда тебе силу

свою нести, –

как листьями шелести.

Пой песню победного племени

о славе старых знамен,

о светом пронзенной

темени

назад отступивших времен.

Чтоб в рощах

дороги асфальтовые

кружились

из края в край,

чтоб, дрожью весенней

прохватывая,

в зрачках отражался

май!

Я сегодня в синем мире

встал, не узнавая дома,

словно что-то стало шире,

что-то ново, незнакомо.

Точно всюду стало чище,

стало радостней для глаза;

глянул – в окна бьют лучища,

синь сияет без отказа, –

То ли оттого, что вскрылись

реки ото льдов покрова;

оттого ли, что у крылец

лик земли открылся снова.

Точно сильный, добрый кто-то

в полный рост у каждой хаты;

это май стучит в ворота,

май, надеждами богатый.

Все, кто рад его приходу, –

сердцем чутки, кожей грубы, –

сквозь огонь прошли, сквозь воду

и сквозь медные трубы!

Их, таких, не запугаешь

злой реакцией цепною,

их, кто властвует лугами,

ширью вольною степною.

Пламя весен не затушишь

ледяных сердец лавиной,

хриплым голосом петушьим –

звонкой песни соловьиной…

Маю есть везде работа,

май встает в советском мире,

он стучит во все ворота –

открывайтесь, дескать, шире!

Вот что я видел

Первого мая:

улицей Горького

на парад,

толстые дула

к небу вздымая,

тяжелые танки

двигались в ряд.

Вдруг один из них,

выйдя из строя,

остановился,

затормозив.

Огнедышащею горою

врос в мостовую

стальной массив.

В майском волненье,

средь флагов и звуков,

стал волнорезом

людской реки…

Повылезали

танкисты из люков –

широкогрудые здоровяки.

Мать к одному

поднимает сынишку:

«Все, что имею, мол,

все, что храню!»

Тот подхватил парнишку

под мышки

и бережно

опустил на броню.

И уж не знаю,

как это сталось, –

может быть, чудо

весенней поры, –

но через пять минут

оказалась

танка площадка

полна детворы.

Лезли,

хватались за скобы, за дужки,

в люки заглядывали,

не дыша:

сроду такие большие игрушки

сердца не радовали

малыша!

Сталью башен

стал танк не страшен,

не таил боевых угроз, –

так глазенками их

разукрашен,

так их щебетом

весь оброс!

Может быть, это

был непорядок,

может, вопрос я решаю

сплеча,

но для того

и гремят на парадах

танки,

гусеницами скрежеща,

Чтобы повсюду –

да будет так,

пусть происходит

везде на свете, –

чтобы взбирались,

смеясь,

на танк

этим же танком

спасенные дети!

Русские

теперь не те,

что до семнадцатого года;

в силе, в мощи, в красоте

новая у нас природа.

Там –

кидались разрушать

камни сумрачного зданья;

здесь –

привыкли разрешать

бурный пафос созиданья.

Наш советский

славный строй

эту вырастил природу;

за нее –

народ горой,

за нее –

в огонь и в воду!

В шири рек,

и в шуме рощ,

в гребнях гор,

что облак выше,

государственную мощь

ощущаем мы и слышим.

Но еще она видней

в людях нынешней отметки,

сквозь грозу

военных дней

вставших

в новой пятилетке.

Воля их могучих рук

новых сил валы

взметнула;

слышишь деятельный звук

строек грохота и гула.

Это вышла

вся страна

из походов, гроз, сражений,

в их огне закалена, –

к старту новых достижений.

Коммунисты все мы сплошь,

твердо чувствуем и знаем:

не поклонимся

за грош,

не пойдем

батрачить в наем.

Гордо головы неся,

мы судьбой

умеем править;

нас нельзя согнуть,

нельзя

силой – ничего заставить.

Наш советский

крепкий строй

славится во всей вселенной;

за него народ –

горой;

неуклонно,

неизменно!

С Новым годом, с новым счастьем!

Что ж несет нам новый год?

Повторяя поздравленья,

отдадим себе отчет.

Наш советский Новый год –

великаний шаг вперед,

нашей новой пятилетки

убыстренный полный ход.

Наш советский Новый год –

это выросший завод,

вновь возникшая плотина

над днепровской ширью вод.

Нет таких, кто б с безучастьем

слушал стройки добрый гул…

С Новым годом, с новым счастьем

всех, кто с ней вперед шагнул!

Наш советский Новый год –

новый выведенный свод,

жизнь пустыни орошенной,

ширь осушенных болот.

Наш советский Новый год –

новый выращенный плод,

в медь и в уголь превращенный,

в соль и в сахар – труд и пот,

Снег сверкает на лопатах,

бродит в бочках бодрый хмель…

С Новым годом на Карпатах,

с новым счастьем тех земель!

И туман стеной седою

не закроет взор Живой:

над Курильскою грядою

наш отряд сторожевой.

По краям по всем советским

за озера и моря,

по лесам и перелескам,

по цветистым занавескам,

по артелям всем ловецким,

все трудом животворя, –

он идет страной обширной

снежной яркою зимой,

светит он звездою мирной –

Новый год сорок седьмой!

Отдав Москве-старушке честь,

той,

что веков впадает в дрему, –

поедем утром,

часов в шесть,

к Тушинскому аэродрому.

Сюда

широкое шоссе

гостеприимным жестом

манит;

и здесь она

во всей красе

тебе по-новому предстанет.

Здесь сила

новой красоты,

могучей, яркой, четкой, веской;

здесь обнаружены черты

московской юности

советской!

Она могуча и стройна

здесь по-особенному

явно,

как весь народ,

как вся страна –

своеобычна,

своенравна.

Здесь видим въявь

размах и взлет –

сооружений мощных своды;

здесь силу с силой

волжских вод

московские

свивают воды.

Здесь широко

открыла даль

времен грядущие просторы;

здесь новый стиль –

стекло и сталь

к себе

приманивают взоры.

Москва здесь

мощью молодой

откроет и захлопнет шлюзы,

легко поднявши

на ладонь

любые тяжести и грузы.

Здесь горизонта

чистый край

щитом

от вражеской угрозы;

взмывают в небо –

то и знай –

стальные легкие стрекозы.

Они летят

во все концы

своей страны необозримой,

ее гонцы, ее птенцы,

неся привет

Москвы любимой.

Здесь все,

что раньше было сном,

мечтой, виденьем, сказкой древней

а нынче стало –

нашим днем,

свершеньем,

былью повседневной.

Так грянем здравицу

Москве,

ее трудам,

ее здоровью,

чтоб, вечно чист,

ее рассвет

сиял под соболиной бровью!

Книги для всего народа,

вещи на размер страны –

вровень звездам небосвода,

в разворот морской волны.

И стихи писать такие,

чтобы – взлет, а не шажки,

чтоб сказали: «Вот стихия!»

А не просто: «Вот стишки!»

Чтобы пелись и читались,

признавались за родных,

чтобы ими все питались,

а не пятились от них;

Чтобы ими все гордились,

чтобы – глаз не отвести,

чтобы сами затвердились,

стали в памяти цвести.

Книги для всего народа,

вещи на размер страны –

по масштабу небосвода, –

вот что делать мы должны.

И стихи должны такие

быть, чтоб – взлет, а не шажки

чтоб сказали: «Вот стихия!»

А не просто: «Вот стишки!»

Когда я оглядываюсь

на недавние годы,

масштаб времен

примеряя на глаз, –

я вижу:

раздвинулись древние своды,

и новой истории

начат рассказ!

Неизмеримы

страны успехи,

жар рассвета ее

заревой;

пятилеток

вздымаются вехи

по дороге времен

столбовой…

Партии око

видит далеко,

безошибочен

точный расчет:

скажет,

и – ширь голубого потока

по пустыни пескам

течет;

городов

подымаются крыши

там,

где век шумела тайга;

поднимаются

выше и выше

самолеты,

мечты,

стога…

Лозунг партии

явен и ясен:

раз пошли –

не отстань,

не стой!

Каждый

в сердце своем

согласен, –

весь в порыве

советский строй!

Над страною своей

большою,

над бескрайною

ширью всей

я лечу,

понимаешь,

душою,

как весною

косяк гусей.

Всё в движенье

и всё в стремленье,

всё в напоре –

едином –

вперед!

Нет нигде ни тоски,

ни лени:

всюду

наша сила берет!

Всюду

зорь неоглядных вспышки, –

стал считать

и не сосчитал:

от Баку

зашагали вышки,

из Кузбасса

пошел металл;

медным морем

зерно струится,

урожаем

шумит руда;

звездным роем

пчела роится,

облаками

плывут стада;

лесорубов

кружатся пилы,

паровозы

взрывают тьму!..

Время новое

наступило, –

все ответом

на зов ему…

Нет, не те мы,

что раньше были,

не страшна нам

теперь беда;

мы

в гранит свое царство врубили –

царство мужества

и труда!

Свежи, румяны, подтянуты,

широкогрудо дыша,

утром кремлевским курсанты

звонкий печатают шаг!

Посланы дальними селами

славную службу нести, –

утра веселое полымя

путь им спешит размести.

Шаг миллионный печатая

в камни твердынь вековых,

сила идет непочатая, –

не остановите их!

Видно, подошва-то плотная,

сделана не напоказ:

значит, работа добротная,

слышите – грохают враз!

Это – Советская Армия,

друг твой, помощник и брат,

сильная, юная самая,

стройный, отборный отряд.

Небо, и воздух, и улица,

елок отлив голубой

смотрят – не налюбуются

этой завидной судьбой.

Даже Ивана Великого

шапка горит горячей:

чует седая реликвия

шаг молодых москвичей.

Даже царь-пушка уставилась,

рот изумленно открыв, –

видно, и этой понравилось:

шага ритмичен отрыв.

Эхо расплесканным клекотом

плещет о стены Кремля,

ровным, размеренным рокотом

дышит под ними земля…

Свежи, румяны, подтянуты,

широкогрудо дыша,

утром кремлевским курсанты

четкий печатают шаг!

Сама лишь недавно со школьной

сосновой свежей скамьи,

взлетевшая птицей вольной

из дружной юной семьи.

Сама лишь в начале повести,

на первом подъеме пути,

а нужно ребят – по совести,

по верной дороге вести.

Не только то, что затвержено,

заучено в букваре, –

все сердце самоотверженно

ей нужно отдать детворе.

Не только стенами классными

ее ограничен мир, –

над взорами детскими ясными

она отец-командир.

Как чисто их выражение,

как нежен волос их шелк!

Как сделать, чтоб без поражения

шел в жизнь ее юный полк?!

Сама ведь недавняя школьница,

а вот уже перед ней

колышется всходом вольница

ребячьих шумливых дней.

Она им на все ответчица,

наставница новых людей,

чтоб в жизни им обеспечиться

оружием прочным идей.

Как солнце сверкает раннее

в мильонах морозных призм,

да будет их жизнь сверканием

за правду,

за коммунизм!

Он видится нами,

как вспышка рассвета,

он помнится нами

на фоне тех лет,

как

к небу взвивающаяся ракета,

с которой

и начался

полный рассвет…

Тот выстрел,

который тогда раздался,

провозвестил

сквозь времени бег,

что новый строй

на земле рождался

и новый

в мир

пришел человек

И в мире

светлей и радостней стало,

и люди воскликнули:

«Здорово!» –

когда над Невою

прогрохотала

шестидюймовка

авророва.

«Авророй»

у древних звалась заря;

и вот корабль

с таким же названьем

стал

молодой зарей Октября

на утре

нашего существованья.

И каждый год,

когда осень срывает

листки

с деревьев

и с календаря,

сияя в памяти,

возникает –

«Аврора» –

нашего утра заря!

В Америке

живет судья Медина, –

мир не видал

тупее господина!

Все,

что на взгляд

не нравится ему,

готов он тотчас

засадить в тюрьму.

А что ж

его не ублажает взоры?

Вы скажете:

лжецы,

убийцы,

воры?!

Ничуть, ничуть!

Их

он готов простить,

их

по домам готов он отпустить.

Он лишь тогда взъяряется,

неистов,

когда на суд

приводят коммунистов.

Вот тут-то он впадает

в буйный раж:

кусает ногти он,

ломает карандаш.

«Молчать, – кричит, – молчать!

Мы знаем мысли красных,

американским господам

опасных!»

Однажды,

утомясь от долгих дел,

судья Медина,

задремав,

сидел.

Вдруг видит:

входят двое подсудимых,

до сей поры

к суду не приводимых.

«Как ваше имя?» –

«Джордж Вашингтон».

«А ваше?» –

«В жизни звался я Линкольном».

«У вас

весьма непринужденный тон,

вы что ж,

принадлежите к недовольным?»

«Да. Недовольны оба.

Он и я, –

что конституцию

попрали вы, судья!»

«Линкольн ли,

Вашингтон –

мне все едино.

Я сам себе закон! –

орет судья Медина. –

На конституцию

все ссылки ваши прочь,

здесь конституция

не сможет вам помочь!

Молчать!

Не возражать!

Иметь в виду,

что мы

заткнуть сумеем

здесь вам глотку,

и за

неуважение к суду, –

уже! –

я вас сажаю за решетку!»

Однако

в чем собака

здесь зарыта?

Да не зарыта!

Лает с Уолл-стрита!

Браво,

Робсон,

славный певец,

голос –

грозы раскат!

Правды и мира

честный боец,

тебе

рукоплещет Москва.

Песня твоя

на московской волне

плывет

далеко-далеко;

в нашей

свободной

Советской стране

ей хорошо

и легко.

Голос твой

взволновал меня:

к людям

простая любовь.

Словно

«Дубинушки» русской

родня –

песня

черных рабов…

Тенью домой

Нью-Йорк вознесен,

отчаянье

у сердец…

Песню свою

запевает он,

неукротимый

певец:

«Эй, не сдаваться,

не унывать,

дружно,

плечом к плечу, –

не давать

войну раздувать

гангстеру-богачу!»

Песня его

высока-высока,

как

океанский вал,

вскинется

гребнем

до чердака,

хлынет

волной

в подвал.

Мчится она

в кругосветный полет

и незнаком ей

страх;

песню,

которую Робсон поет,

слышат

на всех языках.

Поднял

широкую песню свою

он

из народных недр;

пел ее

астуриец в бою

и на плантации –

негр:

«Эй, не сдаваться,

не унывать,

дружно,

плечом к плечу, –

мы не позволим

войну раздувать

гангстеру-богачу!»

Моря в рассыпчатом шуме,

в соке созревших плодов

вечнозеленый Сухуми

слаще иных городов.

Скрытому горною складкой,

зелень ему придала

сочность созрелости сладкой –

персик, хурма, шептала.

Улицы в горы глядятся,

сизая мгла разлита,

тучи на склоны садятся –

море меняет цвета.

Все для дыханья и глаза…

Свернутый рогом башлык,

легкая поступь абхаза,

стройной мингрелянки лик.

Запах магнолий так плотен,

розы так влажно цветут –

сотням бы ярких полотен

быть нарисованным тут!

Где вы, художники, где вы?

Где вашей ярости рать?

Кисти обмакивать в небо,

зелень со склонов снимать!

Здесь бы внимательной думе

выбрать сюжет для трудов…

Так по душе мне Сухуми –

город цветов и плодов!

Четвертые сутки уже

продолжается дождь, дождь…

За серою сеткой

не видно ни моря, ни мыса,

на горные дали

навален туман сплошь,

пронизана каплями

мощная тень кипариса.

Вот так начинался, должно быть

всемирный потоп,

попрятались люди и звери

сушиться в каюты,

по берегу капли тяжелые

шлеп, шлеп…

Но это ведь – майский,

который дороже валюты!

Пускай бы он землю

до самых глубин оросил!

Еще над колхозами

небо раскинется синим,

где чай и табак

дополна набираются сил,

где каждая капля –

становится апельсином.

Море нынче голубое,

море вовсе без волны;

в это море без прибоя

были горы влюблены.

Над горами встав, хохлаты,

облака бросались в лёт –

в море, полное прохлады,

в море мира без забот.

Кому сегодня светит слово Мир?

Не господам из биржевых деляг,

купающимся, словно в масле сыр,

в чудовищно раздутых прибылях,

кто, обещав, – сейчас же и соврет,

кто договор подпишет и – порвет.

Нет! Слово это дорого не им,

а честным людям, верным и простым;

их подписи – народов всей земли –

все страны кругом дружбы обвели;

и дружбы той не разорвать кольцо

предательством двурушников-дельцов.

Да разве понимает слово Мир

напяливший разбойничий мундир,

присвоивший военные чины

капиталист, желающий войны?

Война – его кормилица и мать,

в войне он толк умеет понимать,

войной он только дышит и живет,

война ему надежду подает –

отсрочку: жить, дышать, существовать,

в зверином страхе жечь и убивать

всех тех, кто перед ним не гнет спины,

кто против поджигателей войны!

И разве может оценить банкир

величие значенья слова Мир?

Захочет разве жирный биржевик

принять в расчет желания живых?

Ему приносит выгоды война:

валюту, власть, владенья, ордена;

он хочет всем на свете обладать,

пусть остальные будут голодать,

ему – плевать; лишь был бы сам он сыт,

лишь на его хватило б аппетит;

он закупить желал бы шар земной,

себе не представляя жизнь иной;

он, в страхе перед собственным концом,

точащий ядовитую слюну,

залил бы рты расплавленным свинцом,

гремящие: «Долой! Долой войну!!»

А их все больше, больше, больше их,

все громче голоса людей простых;

они все жарче: их не заглушить,

их силы – силам зла не сокрушить!

Все человечество – за мирный труд:

в любой стране есть честные сердца,

в любой стране живет рабочий люд,

умеющий бороться до конца.

Мы подписей своих растянем сеть,

чтоб зверь войны, запутавшийся в них,

остался обезвреженный висеть,

без пищи обессиленный поник.

Мы не дадим ему пожрать людей,

насытиться кровавым пирогом;

преступник черный, злобный лиходей,

мир объявил тебя своим врагом!..

Мы всей землей решили мирно жить,

решенье это не перерешить;

с поверхности полей, морей, лесов

волна горячих наших голосов

гремит им в уши, как морской прибой,

разоблачая сговор на разбой.

Мир! – всей земли гремит раскат.

Мир! – на руках ряды несут плакат.

Мир! – За страной страна, поднявшись в ряд,

мир отвоюют и осуществят!

Страна молока и меда

и странствующих облаков;

осанистого народа –

рабочих и рыбаков;

Чьи взоры и жесты степенны,

достоинством важным полны;

где чайки, как клочья пены,

срываемой ветром с волны;

Где давность привычек латвийских

соседствует с миром славян –

в березах и соснах ветвистых,

в задумчивой шири полян;

Где шелковый шорох залива,

в котором, сняв золото лат,

купается неторопливо

сияющий медью закат;

Где – раньше, чем скручен и скован

был цепью баронской народ,

он близок и дружен был Пскову,

а Псков был свободы оплот.

Ночи суровые, длинные,

млечный чуть брезжит свет…

Сосны стоят старинные,

каждой – полтысячи лет;

Если и не полтысячи,

все же вокруг взгляни,

вслушайся, как по-латышски

шепчут друг другу они:

«Здесь без обид, без зависти

люди пытались жить;

ширококрылые аисты

гнезд не боялись вить.

Все было прочно слажено,

радостно ремесло;

ревностно сеяно, сажено –

густо взошло, взросло.

Но парусами крылатыми

вдруг загустела даль;

вышли, сверкая латами,

люди, одетые в сталь,

Страшные, железнолицые,

с белым крестом на груди;

меч змеевидный на рыцаре,

едущем впереди.

Люди иного племени,

каменные сердца;

архиепископ в Бремене

слал их сюда без конца.

В призрачном звоне лютеином

высились города;

пешие – простолюдины,

конные – господа.

Грозная стража ночная,

каменная тишина,

подать двойная, тройная…

Впала в неволю страна.

Только в напевах тайных

возле приморских дюн,

только в народных дайнах –

буря гремящих струн;

Только сквозь волны чистые

давних времен заря:

соки наши смолистые –

слезы из янтаря.

Это несокрушимо мы,

дети родной земли,

в небо ушли вершинами,

в землю корнями ушли.

Здесь мы, воспетые Райнисом,

здесь у родных берегов

будем стоять до крайности,

край сторожа от врагов!»

Ночи суровые, темные,

мерно шумит залив…

Сосны стоят огромные,

торс до вершин оголив.

Женщина причесывает море

на рассвете много лет подряд;

ясные и сумрачные зори

с волнами без счету говорят.

Низко-низко наплывают тучи,

словно сны над бледною щекой

водоросли собраны все в кучи,

женщине пора бы на покой.

Море здесь суровое, сырое,

но душа от этого бодрей, –

словно мать убитого героя

чешет пряди светлые кудрей.

Рыская, сверкая и мерцая,

море шепчет сказки старины…

Это – не царевна ли морская

век свой доживает у волны?!

Река Лиелупе, река Лиелупе –

по виду котенка смирней;

но в лодке, на яхте, и в боте, и в шлюпе

относятся иначе к ней.

Не раз уж, девичье покинувши ложе,

в простор моревой влюблена,

всей силой теченья до страсти, до дрожи

кидалась к заливу она.

Но люди того допустить не хотели,

свидания час отдалив;

и волны, как злобные слезы, блестели:

он вот он, он близок – залив!

Пловец, берегись этих светлых, опасных,

хоть с виду смирившихся вод;

стремленье к заливу в волнах ее страстных:

он близок, он рядом, он – вот!

Уносит она пароходы с баржами,

на сильные плечи взвалив;

и волнами блещет, как будто ножами

грозясь, пробиваясь в залив.

Реке Лиелупе, волне Лиелупе –

в разлуке с заливом не быть;

в своем устремленье она не отступит

волну с его волнами слить.

Из четырех времен в году

весна милей и ярче всех:

с полей последний сходит снег,

и почки пучатся в саду;

она не терпит зимних бурь,

она людей зовет к труду

и, как зима бровей ни хмурь, –

выводит на небо звезду.

Из четырех времен в году

лето светлей и жарче всех:

оно дает созреть плоду

и рассыпает свет и смех;

как хорошо, сбежав к реке,

остановиться над водой, –

кукушку слушать вдалеке

и видеть месяц молодой.

Из четырех времен в году

осень ясней и тише всех:

не слышно птиц, и на виду

последний вызревший орех;

но открывает небосклон

поляны, в иней серебря,

чтоб виден был со всех сторон

великий праздник Октября.

Из четырех времен в году

зима свежей и крепче всех:

она пруды кует в слюду

и заячий меняет мех…

А на салазках вниз с горы!

А шаг голландский на коньках!

А сквозь морозные пары

вечер – в колючих огоньках!..

Прелесть утренней зимы!..

Дни стоят невыразимы,

снегу – хоть давай взаймы

всем другим бесснежным зимам.

Снег и снег, и ель в снегу –

в белых пачках – балериной,

снег зажегся на лугу

ювелирною витриной.

Иней мечет жемчуга,

ветка вверх взметнется тенью,

и осыплются снега

театральным привиденьем.

Белый прах провьет столбом,

чтоб развеяться бесшумно,

в небе еле голубом

все безмолвно и бездумно…

На оградах, на столбах

шапки криво вздеты набок,

будто выпивший казак

спотыкался на ухабах.

Этот воздух, этот вид

можно пить не без опаски:

он действительно пьянит

замороженным шампанским!

Над ширью полей порожних

небес весенний синяк…

Зима плывет на полозьях,

зима скользит на санях.

Задумавшиеся деревья,

задористые лучи,

в оврагах – ревущие ревмя

всклокоченные ручьи.

На ветра скрещенных саблях

сложил свою голову снег,

и свищет отходную зяблик

зиме уходящей вослед.

Открой скорей ресницы,

не в зимнем беспамятном сне:

звенят, звенят синицы

повторную славу весне.

С тобою сядем рядом

на ветра большой самолет,

весенним водопадом

нас с ног до голов обольет.

Ты вспомнишь, как это похоже

на то, что видел глаз,

когда мы были моложе,

но зорче в тысячу раз.

Потому-то только теперь нам

без розовых очков

все видимо точно и верно

раскрытою ширью зрачков.

Открой живей ресницы,

взгляни сюда сама:

последние страницы

перелистывает зима!

Что выделывают птицы!

Сотни радостных рулад,

Эхо по лесу катится,

Ели ухом шевелят…

Так и этак, так и этак

голос пробует певец:

«Цици-вити», – между веток.

«Тьори-фьори», – под конец.

Я и сам в зеленой клетке,

не роскошен мой уют,

но зато мне сосны ветки

словно руки подают.

В небе – гром наперекат!..

С небом, видимо, не шутки:

реактивные свистят,

крыльями кося, как утки.

Перенюханы все цветы,

пересмотрены все звезды;

мне всех гор пламенели хребты,

всех зверей тяжелела поступь!

В мире было что посмотреть,

что приметить и что послушать:

ввысь стволов уходящая медь,

отдаленные крики петушьи;

Дым меж веток висел слоист

синеватою пеленою;

вверх ладонью кленовый лист

как литой блестел под луною;

Все, чего рабочий не мог

до советской власти добиться;

что он с первого мая берег –

ветку зелени, пенье птицы;

Все, что гнали в двери взашей,

а оно в окно наплывало;

все, на что душа торгашей

безразличная наплевала!

Что им блеск серебра в реке,

что им золото листопада, –

пачку акций в одной руке,

а в другой автомат им надо!

Все, что – как бы он ни был мал

ничего не сказав об этом,

все простой человек понимал,

так как был заодно с поэтом.

Глазами вверх,

плечами вверх

лечь.

На всклокоченной траве

лежать

и, не страшась простыть,

фиксировать распад росы.

А после,

привалясь щекой

к земле, гудящей, как строка

будить кузнечика щелчком:

«Заря идет.

Подъем, стрекач!»

Драгоценный наш друг Володя!

Вы снискали себе по праву

уваженье во всем народе,

молодую всемирную славу.

Как-то странно, что я прикасался

к вашей теплой большой руке;

что в одном с вами поезде мчался,

об одной толковал строке.

Хорошо, что были вы живы,

громкозвучный, смелый, болыпой;

никогда не бывали лживы,

никогда не кривили душой.

С вами весело было смеяться,

с вами неба – синей синева;

с вами нечего было бояться

отставать или унывать.

Сколько с вами строф понаписано, –

поспевай лишь рифмы строгать!

Как умели вы ненапыщенно

похвалить или разругать!

Говорят, что строка ваша – лестница,

изучают отдельные части,

а ведь прежде всего она – вестница

человеческого счастья.

Удивляются строю и ладу,

восторгаются: «Златоуст!»

А ведь главное – широта вашего взгляда,

глубина ваших чувств.

Нет, не только событий отклик,

понимаемый кое-как, –

ежедневный творческий подвиг

был ваш путь в века.

Вы не только жизнь посвятили

грозным схваткам со стариной,

но и первым вы ощутили

коммунизм, как свой дом родной.

Потому-то снова и снова

вы – на вышке сторожевой,

воплощенный не в мрамор, а в слово –

неуемный, жаркий, живой!

Люди! Бедные, бедные люди!

Как вам скучно жить без стихов,

без иллюзий и без прелюдий,

в мире счетных машин и станков!

Без зеленой травы колыханья,

без сверканья тысяч цветов,

без блаженного благоуханья

их открытых младенчески ртов!

О, раскройте глаза свои шире,

нараспашку вниманье и слух, –

это ж самое дивное в мире,

чем вас жизнь одаряет вокруг!

Это – первая ласка рассвета

на росой убеленной траве, –

вечный спор Ромео с Джульеттой

о жаворонке и соловье.

Я дом построил из стихов!..

В нем окна чистого стекла, –

там ходят тени облаков,

что буря в небе размела.

Я сам строку свою строгал,

углы созвучьями крепил,

венец к венцу строфу слагал

до самых вздыбленных стропил.

И вот под кровлею простой

ко мне сошлись мои друзья,

чьи голоса – не звук пустой,

кого – не полюбить нельзя:

Творцы родных, любимых книг,

что мне окно открыли в мир;

друзья, чья верность – не на миг,

сошлись на новоселья пир.

Летите в окна, облака,

входите, сосны, в полный рост,

разлейся, времени река, –

мой дом открыт сиянью звезд!

Май,

невиданный

в старину,

и неслыханный

в старину,

май,

идущий

на целину.

Разгорайся,

майский рассвет,

восемнадцать

и двадцать нам лет –*

нашей молодости

первоцвет.

Нашей жизни

радостна цель,

в наших жилах –

солнечный хмель

открывателей

новых земель.

Сквозь

земли отогретой

дым

хорошо шагать

молодым

вместе

С месяцем золотым.

Наше небо –

во весь охват,

май наш,

солнцем и силой богат,

сводит вместе

восход и закат.

В прошлогодья

была темна,

а сегодня

людьми шумна –

неоглядная

целина.

Миллионы

хлебных пудов

и цветение

новых садов –

результаты

наших трудов.

Май,

неслыханный

в старину,

май,

согнавший

снегов пелену,

поднимающий

целину –

май

зеленый

на всю страну!

Те,

что привыкли жрать жирно,

с колоний сдирая

доходов шкуры,

на нас,

желающих жить мирно,

глядят исподлобья,

злобно и хмуро.

Мы

до того их натуре немилы,

нас

до того не выносит их взор,

что только

с позиции силы

они с нами могут

вести разговор.

С профилем,

к небу спесиво задранным,

на котором

пыл боевой не погас,

они

лишь в оружии термоядерном

видят опору

своих богатств.

Но даже

всем золотом мира владея,

оплавив в платину

стул и кровать,

неужто верят они,

что идею

можно сжечь,

уничтожить,

взорвать?

Идея мира –

это воздух,

которым

человечество дышит,

здоровеет,

живет, –

и никаким

воякам матерым

не зажать

человечеству рот!

Миллиардеры

выдумкой нищи;

один лишь помысел

ими лелеем:

весь мир превратив

в глухое кладбище,

остаться одним

жиреть на земле им!

Одни над землей

хотят они властвовать,

железных роботов

приставив к станкам…

Врут!

Человечество

останется здравствовать,

его уничтожить –

кишка тонка!

Человечество творческое,

рабочее,

которым

все ценности сотворены,

всеобщей мыслью

сегодня озабочено:

обуздать

поджигателей войны!

Плотник сказал мне:

«Я буду работать –

просто убийственно!»

Он никого не хотел убивать.

Это обмолвка его боевая,

это великая,

неистребимая истина:

сталью сверкать,

добывая,

а не убивая!

Женщина вскапывает огород,

силу трудом измеряет.

Я к ней с приветом:

«Вот где работа – не лень!»

Слышу ответ:

«Кто не работает,

тот помирает!..»

Звонкоголосый

осенний

синеющий день!..

Вот она, правда:

безделье смертельно.

Вот оно, слово:

бессмертье артельно.

У плотника

стружка вьется,

как русые кудри

у юноши.

Он сам, напевая,

смеется,

на всякие беды

плюнувши…

«Кто дерево

ладно тешет,

тот радостью

сердце тешит;

кто ловко

пилою правит,

тот память

о себе оставит».

Таков его говорок,

такое присловье.

Ступает за ним

на порог

сосновой смолы

здоровье!

Вот говорят:

конец венчает дело!

Но ведь и венец

кончает тело?!

Один венец –

из золота литой,

другой –

в извивы лент перевитой;

один венец –

лавровый,

другой –

терновый.

«Какой себе,

подумай,

заслужишь,

человек?» –

спросил худой,

угрюмый,

но сильный

дровосек.

Каждый

счастью своему кузнец…

Так ли это

уж всегда бывает?

Часто

молота пудовый вес

только искры счастья

выбивает.

«Вот гляди, –

сказал кузнец, –

сюда, –

охлаждая

полосу в ведерке, –

счастья

будто нету и следа,

а оно кипит,

бурлит в восторге!

А когда

охладевает сталь,

мы опять

искать его готовы,

нам опять

былого счастья жаль,

как случайно

найденной подковы!»

Народа нашего радость великая –

великая горесть для всех врагов…

В завтра, вперед, республику двигая,

ширим размах семимильных шагов.

В угле, в железе, в электричестве, в нефти

капитализму идем на обгон;

наши успехи признавши нехотя,

пытается мир пугать ими он;

Ждет, чтобы страны уши развесили,

внимая его измышленьям дрянным –

глупым сказкам о нашей агрессии,

грозящей странам со строем иным.

Спешат подхватить газетчики шустрые,

закупленные до конца их ногтей,

сплетню, что рост нашей индустрии –

пугало для маленьких долларовых детей.

Но мы их угрюмым прогнозам ответили, –

и миру ответ наш более мил, –

новым размахом в шестом пятилетии

развития производительных сил.

Новые шахты, заводы, домны,

электростанции и города…

Как удивительны и огромны

будущие результаты труда!

Больше продуктов, тканей, одежи!

Новых станков быстроходье – кружись!

Шире познания молодежи!

Больше вещей, облегчающих жизнь!

Народа нашего радость великая –

великая горечь для наших врагов…

Вперед, к коммунизму республику двигая

ширим размах семимильных шагов!

Нам ли с тобою

жить в скорлупе?!

В поезде ездить

в отдельном купе,

на самолете

в кабинке сидеть, –

только в окошко

на землю глядеть?

Не умещается

радостный мир

в тесном уюте

наших квартир!

Вспомним свои

молодые года:

как нас подхватывали

поезда!

В красных теплушках

песню везли,

слов ее

слышать без слез

не могли.

К нам подлетал

паровоз-молодец

в облаке шумном

надежд и чудес…

Руку протягивал

машинист,

спросит лишь:

«Ты коммунист?» –

«Коммунист!»

Ну, так поехали!

Дальше!

Вперед!

В молниях

вился колес оборот, –

наши квартиры

во весь горизонт:

нас

за полмира

вечность везет!

Разве не может

теперь это стать?

Может!

Сквозь время

лететь и блистать –

время нам молодость

снова вернуть:

ею намечен

проложенный путь!

Подводники и летчики стояли

на каменном отвесном берегу,

как будто их к граниту припаяли

наперекор, наперерез врагу.

Стояли наши мальчики в регланах

своим отдельным, маленьким мирком;

война их юность в замыслах и планах

сломала и пустила кувырком.

В опасности сердца тесней роднятся,

здесь ожиданьем полон каждый час.

Одним приказ появится: «Подняться!» –

другим: «Спуститься!» – прозвучит приказ.

Над ними небо вздыблено высоко,

под ними блещет яркая вода;

вверху – одно всевидящее око,

внизу – одна бездонная беда.

Война была к годам их беспощадна,

действительность – виденьем наяву;

не потому ль так яростно и жадно

их взоры упирались в синеву!

Был узок фьорд, подлодки встали рядом,

наискосок, как ломти пирога;

их экипажи звали небо взглядом,

окованным в крутые берега.

Стояла тишь над каменным фиордом…

Они виднелись группой боевой

в молчании своем смертельно гордом,

как памятник самим себе живой!

Мы бьемся для всех

за самое лучшее:

за лучшие мысли,

дела и мечты,

за то,

чтоб рассеивало солнцелучие

сумрак

бесправия и нищеты;

чтоб в каждую голову,

низко свешенную,

горько опущенную

на грудь,

мысль,

ободряющую, светлую, вешнюю,

заронить,

укрепить,

вдохнуть;

чтоб были доступны

одежда, жилище

для всех,

кто жизнь ведет

на гроши;

чтобы здоровая,

свежая пища

была для тела

и для души;

чтоб были глаза у детей

беззаботные,

знакомые с небом,

лесом,

травой;

чтоб не ложились

безработные

тенями

на мостовой!..

Мы трудимся

до семи потов,

мы горы препятствий

преодолеваем,

преследуемы

на сотни ладов

противоположного

лагеря лаем;

но слон труда

сметает с пути

всех

на него звереющих шавок;

ему тяжело

и грузно идти,

немало преград

для шагов величавых;

и хоть восхождение

долго и трудно,

но в каждом городе

и в каждом селе

станет торжественно

и чудно

не только на небе,

но и на земле!

За радость жить в раю

я все вам отдаю:

и власть, и честь,

и страсть, и лесть, –

за радость жить в раю.

За жизнь среди цветов

я все забыть готов:

и злость, и ложь,

и к горлу нож, –

за жизнь среди цветов.

Я все вам отдаю,

я все готов простить –

за счастье жить в раю,

за радость рай растить…

Не долговечен рай,

не долголетни дни;

вот крыльям птичьих стай

полет листов сродни.

Вот кончилась пора

веселых голосов;

земля в слезах, сыра,

и двери на засов.

Но даже малый срок

пылания цветов –

в дыханье этих строк,

в движенье этих слов!

О музах сохраняются предания,

но музыка, и живопись, и стих –

все эти наши радости недавние –

происходили явно не от них.

Мне пять сестер знакомы были издавна:

ни с чьим пи взгляд, ни вкус не схожи в них;

их жизнь передо мною перелистана,

как гордости и верности дневник.

Они прошли, безвкусью не покорствуя,

босыми меж провалов и меж ям,

не упрекая жизнь за корку черствую,

верны своим погибнувшим друзьям.

Я знал их с детства сильными и свежими:

глаза сияли, губы звали смех;

года прошли, – они остались прежними,

прекрасно непохожими на всех.

Я каждый день, проснувшись, долго думаю

при утреннем рассыпчатом огне,

как должен я любить тебя, звезду мою,

упавшую в объятия ко мне!

Курские раздолья и угодья,

курская повадка, удаль, стать…

Разрешите мне на новогодье

под окном у вас пощедровать!

Добрый вечер, щедрый вечер, люди,

все, кто мне по-прежнему сродни]

Верю я, что добрый вечер будет

щедрые и вечера и дни.

Кланяюсь я Тускори и Сейму,

кланяюсь и людям и полям.

Радости, здоровья и веселья,

земляки мои, желаю вам!

Москва бензином фыркает,

машинами полна,

Петровками, Бутырками

спешит, гремит она.

Москва полна заводами,

вздымающими дым,

и майскими погодами

трудиться надо им.

Жаровней раскаленною

асфальт на мостовых…

Вставай, стена зеленая,

по улицам Москвы!

Не только ширью Горького

насадим город-сад, –

пусть все дворы и дворики

листвой зашелестят.

Вставай, взмахни нам веером,

Садовое кольцо,

чтоб свежесть летним вечером

дохнула нам в лицо;

Чтоб все дома с балконами

вздымали зелень ввысь,

чтоб все – многооконные –

цветами оплелись.

От нас это зависимо,

чтоб всюду – грядок ряд,

чтоб нос куда ни высунешь –

сирени аромат.

Пусть в жар не опаленная

свежеет мысль в мозгу:

оденем в сень зеленую

красавицу Москву!

Какой был год,

какой был год!

Какой был

этот год!

Поднялся спутник

в небосвод,

за ним –

второй – в полет!

Какой был год,

высокий год,

наш

именинный год!

На лоно мирных вод

сошел

атомный ледокол.

Таков был

этот щедрый год –

корней советских

плод.

Турбины

Куйбышевской ГЭС

пустил он

в оборот.

На фестиваль

от всех широт

был

молодежи слет.

У тех,

кто, нас пороча,

врет –

запекся

лживый рот.

ТУ-114

взлетел,

могуче

воспарив,

над широтою

наших дел,

над гущиною

нив.

Растил

целинный урожай

советский

полевод.

«Опережай!

Опережай! –

заводу

пел завод. –

В соревнованье

провожай

наш

юбилейный год!»

Росли

строительства дома

дружней

пчелиных сот,

как будто их

стрела сама

возводит

и несет.

Но люди там

и люди здесь,

внизу

и в высоте,

и –

точно крылья –

город весь

раскинул

зданья те.

Таков был

власти трудовой

страны

обширный год –

на новой

вышке буровой,

в рекордах

славы мировой,

за новыми

в поход!

Таков был

этот прошлый год, –

он не был

тих и прост.

Горяч

работы жаркой пот, –

а вот уж новый

вышел в рост,

стучится у ворот…

Стучит в ворота

и в сердца:

«Смелей,

смелей вперед!

Народной славы

у творца

никто

не отберет!»

Шорох капель по улицам широким:

животворным весенним дождем,

молодых коммунистов потоком

локоть к локтю мы дружно идем.

Мы проходим по новому Арбату,

по Песчаной, где были пустыри, –

это наши рабочие ребята,

наши девушки – румянее зари.

Мы не жаждем окладистых бород,

не стремимся добром обрастать, –

только тот, кто отважен и молод,

может звезды в полете достать.

Среди нас есть немало гвардейцев,

кто в борьбе и в работе мастак.

Состязайся, старайся, надейся

стать гвардейцем в делах и в мечтах!

Нашей партией путь нам проложен,

с ней мы радостным маршем идем –

это Ленинский Союз Молодежи,

закаленный целинным трудом.

И по всем городам и селеньям

мы идем всех времен впереди, –

озаряет нас ясностью Ленина

комсомольский значок на груди.

Сорок лет – знаменательная дата!

В солнце, в ветре, в дыхании смол –

на тринадцатый съезд, делегаты,

на тринадцатый смотр, комсомол!

Я вновь перечитываю Брет-Гарта,

и снова раскидывается предо мной

Америки старая пыльная карта

своей бесконечной степной шириной.

Еще не распахана почва плугом,

еще вдоль дороги не вбиты столбы,

еще не начали друг с другом

Север с Югом

ружейной пальбы.

Фургон колыхается мерно и тяжко,

вдали ковыляет унылый койот;

погонщик воловьей тяжелой упряжки

шагает, табачную жвачку жует.

Подробности в сумерках медленно тают,

их смоют потоки нахлынувшей тьмы…

Хоть дети во сне, говорят, подрастают,

но эти останутся вечно детьми.

Степные найденыши… Будет излюблен

рассказ этот в детстве намеченных лиц.

Фургон будет выслежен, смят и изрублен

и все же бессмертен на сотне страниц.

И слышимо будет: «Кларенс! На ручки!»

А он бы сквозь пыль и скрипенье колес

ее на руках за закатные тучки

на самое небо над степью занес!

Вам хотелось бы знать

      тайну Эдвина Друда?

Это Диккенса

    самый последний роман.

Он его не окончил.

     Осыпалась груда,

и молочной стеной

     опустился туман.

Вы мне станете петь

      про нелепость,

         про дикость

всяких тайн,

    от которых и пепел остыл.

А ко мне приходил

     в сновидениях Диккенс

и конец,

  унесенный с собою,

       открыл.

Что случилось действительно

        в Клойстергэме,

в этом

  автором выдуманном

        городке?

Кто распутает узел,

     затянутый в теме,

лед могильного камня

      согреет в руке?

Было так:

   двое юношей вышли к потоку,

и один не вернулся…

      Другой обвинен.

И осталось

   разгадывать тайну потомку

этих давних,

    дождями залитых времен.

Тайна Эдвина Друда,

      тайна Эдвина Друда!

Это

 самый таинственный в мире

        роман.

Не раскрыть,

    не поднять,

       не добыть из-под спуда,

не залезть любопытству

       в загробный карман.

Но события

   так убедительно явственны,

так участники драмы

      в одно сведены,

что фантазия

    яростно мечется

        на стену –

увидать,

   что за той стороною

       стены!

Время движется шагом

       величавым и медленным,

люди тают,

   как призраки,

      в бездне сырой.

Что стряслось,

    что случилось в беднягою Эдвином?

Где в тумане укрылись

       злодей и герой?

Эту тайну

   я только пред теми открою,

наклонившись над ухом,

       тому прошепчу,

кто докажет

   всей страстью своею,

         всей кровью,

что фантазия наша

     ему по плечу.

Тот со мной

    побывает сегодня в Вестминстере,

в серый камень столетья

       всем сердцем встучась,

где, разгадку скрывая,

      покоится исстари

все, что позже случилось,

      предвидевший Чарльз.

Два слова: Москва и Россия,

два зова: Россия – Москва, –

кого на земле ни спроси я,

всем ведомы эти слова!

На том берегу океана,

на дальних морей островах

они говорят неустанно,

звучат о народных правах.

О гордых правах человечьих

на счастье, на радость, на труд

на всех языках и наречьях

они поразмыслить зовут.

Откуда ж пошла эта слава,

и как это – вдаль погляди –

Россия взяла себе право

народов стоять впереди?!

Россия с Москвы начиналась,

как клекот лебяжий – с птенца.

Москвой от врагов защищалась,

Москвой красовалась с лица.

Москвой собирала полюдье,

Москвой принимала удар;

Москвой становилася грудью

пред полчищами татар.

Да мало ль она выносила

набегов и бед без конца!

Но крепла упрямая сила

московского люда-творца.

Страдала, горела, пустела –

на окрик не встретишь ответ –

и снова сверкала, блестела,

все злое забыв напослед.

Стекался народ под крыло ей,

вставал на большие труды,

и снова – строенья жилые,

и снова – торговли ряды.

Рядилась Москва с заграницей

пушистою, мягкой деньгой:

на белку, песца, на куницу, –

да лесом, да льном, да пенькой…

Бывало, слепя и блистая,

сибирского снега белей

отсвечивали горностаи

на мантиях их королей.

Где взять строевого на мачты

и чем просмолить паруса?

Да ладно, дадим уж, не плачьте:

у нас строевые леса!

Не то чтоб купцы да монахи

вершили истории ход, –

за волю и долю на плахи

нес головы честный народ.

Он эту историю ладил

от первых венцов до стропил,

рубанками стены ей гладил

и творогом башни крепил.

Рубили и лен засевали,

синевший небес синевой,

и песни о нем запевали –

как били, трепали его!

У нас мастера молодые,

возьмутся – так любо глядеть,

а даже и деды седые

умеют, работая, петь.

Мы можем и силой тягаться,

чужого не ищем добра, –

свое бы осилить богатство,

свое бы поднять на-гора!

Всплывает луна над Алтаем,

заря над Кавказом горит;

богатства – и не сосчитаем,

что воля народа творит.

Кучумово царство Сибири

стряхнуло дремоты снега;

во всей своей мощи и шири

трудом зашумела тайга.

Где каторги брякали цепи

и крался варнак, боязлив, –

к тайге подступает из степи

целинный пшеничный разлив;

Где зной по пустыням Востока

сжимал все живое в тиски, –

там влага живого потока

каналом дохнула в пески;

А где по болотам, оврагам,

по берегу сонной реки

тянули медлительным шагом

набухший канат бурлаки, –

Там мощные теплоходы

большую волну развели;

кочующие скотоводы

оседлую жизнь повели.

Не терпим мы лености праздной,

труд ценим великой ценой.

Якутия стала алмазной,

Башкирия – нефтяной.

Смогли далеко разблистаться,

сиянием озарены,

в каскадах электростанций

великие реки страны.

И стали сиять неустанно

довольство и гордость в глазах

Туркмении и Узбекистана;

стал весел бурят и казах…

Пятнадцать республик советских,

пятнадцать могучих сестер –

нагорных, приморских, полесских –

на вольный выходят простор.

И все это, сбросив насилье

и цепи веков расковав,

в единство сплотила Россия,

и сблизила в братство Москва.

Все это мы начали сами,

открывши дорогу труду,

под новыми небесами

в семнадцатом светлом году!

Я

не слагатель

од благолепных

и в одописцы

не тщился попасть…

Но как обойтись

без светлых,

хвалебных

слов

про родную

советскую власть!

Когда за рубеж

Советской державы

отъедешь

на добрую тысячу верст,

то свет ее разума,

блеск ее славы

словно тебе

прибавляет рост.

Ты видишь размах

ее творчества,

силы,

ее человечность

и доброту,

которые миру

она возвестила,

поднявшись

в заоблачную высоту.

И хочется радоваться

и восхищаться

тем,

что ты дожил

до этих лет,

до чувств,

которым в груди не вмещаться

до дня,

который еще не воспет!

Волненья времен

разойдутся круги,

история

выдаст достойнейшим лавры,

и вымрут на свете

наши враги,

как ископаемые

ихтиозавры.

А наших героев простых

имена,

страной возвеличенные

сердечно,

будут сиять

во все времена,

останутся жить

в человечестве

вечно.

Гремите,

поэтов баллады,

чем дышит

рабочих среда,

вперед высылая

бригады

коммунистического труда!

Мы к технике

руки приложим,

мы сердце

с металлом сольем,

и нет ничего,

что не сможем

осилить

в движенье своем.

Бледнеют враги

от досады:

для них

наше рвенье –

беда.

Так в строй,

молодые бригады

коммунистического труда!

В заводе,

в ученье

и в поле,

на небе,

в морях,

на земле –

мы все обучались

в той школе

чье знамя

горит на Кремле.

Чтоб все были

бодры и рады,

чтоб нужд

не осталось следа,

вперед,

молодые бригады

коммунистического труда!

Нас партия

делу учила,

в работу пустила

страна,

и вот она,

мощная сила –

рабочих успехов

волна.

Гремите,

поэтов баллады,

чем дышит

рабочих среда.

Вперед,

молодые бригады

коммунистического труда!

Дан

семилетний план!

Путь семицветный

к цели заветной

мирных рабочих стран.

Радуги разворот

выгнут во весь небосвод.

Солнечной призмой

путь к коммунизму

нами намеченный вход!

Знает рабочий люд

строгий, упорный труд,

в шахтах у штолен,

в пламени домен

коммунистический труд!

Пусть до седьмого

пота работа:

станет реальностью план.

Наши усилья,

наша забота –

радость рабочих стран!

Знамя успеха

каждого цеха –

алый флажок над станком.

Доблести нашей рабочей

утеха –

выше лавровых венков!

Наши усилья,

наша забота –

путь к коммунизму пробить.

Вот они, вот они,

эти ворота, –

надо их шире раскрыть!

Наша забота,

наши усилья

партией вдохновлены.

В край ликованья,

в край изобилья –

счастья родимой страны!

Дан

семилетний план –

в будущее таран,

план семилетний

в день многоцветный

мирных рабочих стран!

Писатели

разных родятся мастей,

различных повадок,

привычек

и вкусов.

Одни погибают

от сильных страстей,

другие –

от комариных укусов.

У этих –

привычка к семейным халатам,

у тех –

к ночевке на жесткой скамье…

Мы Пушкина

видеть привыкли женатым,

а Лермонтова

не представишь в семье.

Вот и Маяковский

не был семейным,

ни дядей не числился,

ни женихом,

ни домом своим не владел,

ни именьем;

он гол как сокол был –

стальным опереньем

одним обладал он богатством –

стихом!

И вот продолжаются

поздние споры:

откуда же

это богатство взялось?

Одни говорят,

его выдали горы,

другие –

в семье накопить удалось.

И те,

кто его представляет пай-мальчиком,

на славу его

предъявляя права,

рисуют

обыденных радостей пайщиком,

неужто забыли

его слова:

«Исчезни, дом,

родимое место!

Прощайте! –

Отбросил ступеней последок.

– Какое тому поможет семейство?!

Любовь цыплячья!

Любвишка наседок!»

О, как это сказано

страшно и просто!

Ведь слов этих

не изменишь судьбой,

как не укоротишь

его буйного роста

и на диванчик

не втиснешь с собой.

Как много наследников

у великих!

Как их украшает

родственный прах!

Как любят они

в приветственных кликах

сидеть

на торжественных вечерах!

Отбросьте масштабы,

личные,

куцые!

Для вас он всегда был

лишь ветреник лир, –

но матерью

стала ему Революция,

отцом –

новозданный Советский мир.

Беда Госиздату,

беда Книгоцентру:

идут переводы

со всех языков.

А как на них

установишь цену-то?

Каков переводчик?

Подстрочник каков?

Ведь вот объявилась,

как это ни странно,

праправнучка

Аристофана.

Начисляется

будто бы плата

внуку переводчика

Теренция и Плавта.

И наконец –

потомок Бояна,

пылом наследниковым

обуянный,

требует платы

за «Слово о полку Игореве»

но говорят,

у него дело не выгорело!

Стоят переводчики

тесной толпой,

не так уж приметные

в массе,

и движутся важно

античной стопой

к обетованной

кассе!

Зачем вы не любите, люди,

своих неподкупных поэтов?

Взывая к векам о бессудье,

глядят они грустно с портретов.

Одни на дуэли убиты,

другие, не сладив с судьбою,

от сердца смертельной обиды

покончили сами с собою.

Не верят созданий их пользе,

осмеивают и ругают,

пока они живы,

а после –

им памятники воздвигают.

Верните их к жизни скорее!

Пусть вышли из моды костюмы,

пусть выцвели снимки, серея,

но живы их мысли и думы.

Зачем вы не любите, люди?!

Зачем вы их губите, люди?!

Но нет на вопросы ответов,

глядят они грустно с портретов.

За здоровье!

За здоровье

милой женщины родной!

Той,

что только тронет бровью, –

и пойдешь

за ней одной.

За здоровье

близкой самой,

ровной

летом и зимой…

Может,

скажете – упрямой?

Пусть упрямой,

но – прямой!

Неподкупной,

справедливой,

вся –

душою на виду!

Не всегда

во всем счастливой,

всем обязанной

труду.

На глухие

вражьи сплетни

головы

не повернет,

лишь огнем

зари рассветной

против мрака

полыхнет.

Улыбнетесь:

«Что за диво?

Может,

лести звук пустой!

А красива ль?»

Да, красива –

не заемной

красотой.

Да, красива!

Долгим взглядом,

синим светом

зимних звезд.

Хоть кого

поставить рядом –

не подходит.

Не под рост!

Нет нигде

ее красивей

между всех имен

и стран…

А зовут ее –

Россия.

Ей высокий

жребий дан:

осветить

лицо природы,

обезвредить

произвол,

чтоб сошлись

земли народы

за единый

братский стол.

Мы дожили до этого!

Стоило, стоило жить!

Ждать, надеяться, думать, трудиться, стараться,

чтобы первый из нас

мог отважный свой путь проложить

сквозь космическое пространство.

В эту область

беззвездья, беззвучья, таинственной тьмы

он вознесся впервые

полетом неслыханной славы.

Одинокий, единственный?..

Нет, не один:

с ним и мы,

мы – родные народы

великой Советской державы.

В неразведанный мир, на невероятную высь

поднялся он,

и мир ему будет века благодарен.

Поднялся он,

и мы с ним душой заодно поднялись.

Заодно!

Душа в душу с тобою, товарищ Гагарин!

Вселенная летит в провал

под атомные ядра?..

Пора устроить карнавал

всемирного театра.

Пора устроить карнавал

везде, как в старом Риме,

чтоб ветер мира волновал,

чтоб маски всюду с лиц срывал

у тех, кто ходит в гриме!

На Корсо двигайся, не стой,

петарды рви и песни пой –

куплеты в странах разных:

Нью-Йорк, и Лондон, и Париж,

добром вас не уговоришь

начать народный праздник.

Те, кто в ответственных чинах

начать войну готовясь,

все превратить грозятся в прах,

забывши стыд, скрывая страх

и потерявши совесть.

Сошла военщина с ума.

Не допускайте их в дома –

полезен свежий воздух;

пусть сами ищут, что жевать…

И не жалеть, не горевать

о выгнанных прохвостах!

Миллиардеры! Сдвой ряды!

В тюрьму печатайте следы;

там диктор, тих и нежащ,

их информирует вполне,

что нет нигде в любой стране

прочней бомбоубежищ.

Их ждут полезные дела:

фуганок, рашпиль и пила,

и мастерок, и кисти;

там станут снова обучать,

как звонко молотом стучать

без всяческой корысти.

Не все им жить в тени хором,

водить всю жизнь рукой с пером,

выписывая чеки;

хоть столяром, хоть маляром,

но выйди в человеки!

А как тогда с войсками быть?

Да по домам их распустить;

оружие – на склады,

со складов – в шихту на завод.

Вот будет счастлив весь народ,

все страны будут рады!

А как же станут торговать?

А перестанут воровать,

ведь денег-то не будет!

К чему ж тогда и суд и власть,

когда житье всем людям всласть,

когда никто не станет красть

и все довольны люди?!

А на земле – и там и тут –

один маршрут, другой маршрут:

полет в любую сферу

проложен и осуществлен –

на Сириус, на Орион,

на Марс (через Венеру).

Нет, не на гибель, не в провал

пойдет вселенский карнавал

все радостней и краше,

где человечьему уму

дано прорезать вечность – тьму,

и где все звезды наши!

В путь-дорогу скарб уложившие

и надежд и печалей остаток, –

много видевшие, пережившие,

разменявшие восьмой десяток,

Мы не только живущим сверстники

проходящего нынче года, –

мы, пожалуй, уже бессмертники

своего, особого рода.

Те, кто жили, любили, мучились,

пополняли рядами роты,

заслужили участи лучшие,

чем сведенные с жизнью счеты;

Те танкисты, миноискатели,

партизаны, парашютисты,

кто бесценную юность истратили

под осенней невзгоды свисты, –

Мы от ихних дней делегатами,

чтоб – не только внушая жалость,

а чтоб новых событий богатыми

биографии их продолжались.

В свой последний поход идущие

на передовые,

все равно мы верим в грядущее,

как и те, рядовые.

Нет, не бездушности потемки,

магнатов дети,

а наших славных дней потомки

за все в ответе.

Осенних листьев жар багряный

земля взметает,

и плод крылатый, на воздух прянув,

кружась, слетает.

Так дерево перелетает

за океаны,

и радует, и осеняет

другие страны.

В Боливии, и в Барселоне,

и в Парагвае

освобожденный гимн колоний

слова слагает.

И ветер, разгоняя тучи,

двукрылья клена

несет через моря и кручи

в земное лоно.

И эти крылья-семена

в исходе лета

разносят наши имена

по странам света!

Мне не бабушкино

     знахарство,

не рецепты

   мудрых врачей, –

стих –

  единственное

      лекарство

от бессонных

    долгих ночей.

Нет в природе

    помощи лучшей,

поднимающей чувства

      ввысь,

как крылатостью

     двух созвучий

выводить на орбиту

     мысль.

На четыре

   стороны света

открывается

    горизонт,

и душа

  стихом обогрета,

и –

 бессонница не грызет!

Это средство

    вам не игрушки,

сонным людям

    оно не впрок;

это все испытали:

     Пушкин,

Баратынский,

    Лермонтов,

      Блок…

Маяковский?..

    Должно быть, редко.

Надо вот что

    иметь в виду, –

на вопрос он сказал бы:

      «Детка,

я

 работаю

   на ходу!»

И,

 услышанный всем народом,

в громогласье

    своих стихов, –

гулливеровским

     пешеходом

он ушел бы

    за грань веков!

Как по улице

    по московской,

еще веющей

    стариной,

шел – вышагивал

     Маяковский,

этот самый.

   Никто иной!

Эти скулы,

   и брови эти,

и плеча

  крутой разворот, –

нет других таких

     на планете:

измельчал что-то

     весь народ.

Взглядом издали

     отмечаясь

посреди

   текущей толпы,

отмечаясь

   и отличаясь,

как горошина

    от крупы,

шел он буднями,

     серыми зимними,

через юношеские

     года,

через площадь

    своего имени –

Триумфальную

    еще тогда.

Шел меж зданий

     холодных каменных,

равнодушных

    к его судьбе;

шел

  живой человеческий памятник,

непреклонный

    в труде – в борьбе.

Шел добыть

    на обед монету –

не для жизненных

     пустяков, –

шел прославить

    свою планету

громовым

   раскатом стихов.

С толстомясыми

     каши не сваришь,

а худой

   худому сродни:

сразу видно –

    идет товарищ!..

Так мы встретились

     в эти дни…

Вот идет он,

    мой друг сердечный,

оттолкнув

   ногой пьедестал, –

неизменный

    и бесконечный,

тот,

 кто бронзовым

     так и не стал.

Без тебя мне страшно остаться,

и одну тебя страшно оставить,

ведь в гражданской доблести святцах

не сумел я себя прославить.

Не был в милости у начальства

и чинами не заслужен, –

только ты о том не печалься:

был зато я с народом дружен.

Не хочу, чтоб мою квартиру

превратили в один из музеев,

где б вожатый юному миру

пояснял: «Вот как жил Асеев».

Я не Горький, не Станиславский,

не Шаляпин и не Есенин;

к государственной щедрой ласке

невнимателен и рассеян.

Но, быть может, все же запомнят –

как я жил, работал, старался,

сколько было в квартире комнат,

в скольких женщин в стихах влюблялся.

Это было б тоже отлично,

чтоб хранила ты мои строчки,

чтоб за окнами, как привычно,

распускались твои цветочки.

А вернее, что после смерти, –

лишь цветы на венке увянут, –

окружат меня критики черти

и в забвения ад утянут.

Лишь тебе бы не стало плохо:

для домовой конторы – кто ты?

Вот о том до последнего вздоха

не оставят меня заботы!

Оправдали расстрелянных;

возвратили права

сотням жен их растерянных,

в ком душа чуть жива.

Были юны и пылки,

не страшились судей;

возвращались из ссылки –

стали снега седей.

Ни кибитки да тройки,

ни некрасовский стих

ореолом героики

не украсили их.

Снова в жизнь возвращенье,

правда вышла на свет;

только нет возмещенья

стужей выжженных лет.

Но иными заботами

обременена,

новостройки с заводами

поднимает страна.

Разгоняются тучи,

разметают следы

неминучей горючей,

но летучей беды.

Словно сказ об Адаме,

словно смолкшая медь…

Хорошо, что с годами

стала память неметь.

Кто ж бесчувственно глянет

в даль недальних времен,

чья душа не отпрянет, –

тому – глаз вон!

Когда Сталина

    хоронили,

плыло море

   людских голов…

В большой колокол

     не звонили,

так как

  не было колоколов.

Отчего же

   давка у гроба?..

Набегают

   со всех сторон,

чтоб увериться,

    глянуть в оба:

что по смерти

    оставит он?

Он, воспетый

    в стихах и в прозе,

переснятый

   тысячи раз, –

он лежит

   в неподвижной позе,

не откроет

   жестоких глаз.

Молчаливым он жил

      и скрытным,

затаившись

   в тени дворца.

И положено было

     чтить нам

полководца

    и мудреца.

И тогда

   у смертного праха

мы не знали,

    как же нам быть:

продолжать

    каменеть от страха

или

  громко заговорить?

Но не смерклась

     партии сила,

не покрыла

   Россию мгла…

Что от Ленина

    получила,

то в народе

    уберегла.

И преградой

    для всех покушений

своевластно

    править страной –

встала

  воля партийных решений,

и не стало

   воли иной!

И отрылись

   Кремля ворота,

и начался

   с тех самых пор

у воспрянувшего

     народа

убедительный

    разговор.

Разговор

   о большой заботе,

чтобы страх

    опять не возник,

чтоб нигде

   ни в каком народе

не поднялся

    его двойник!

Так вот страх

    мы похоронили,

и сподручней

    работать нам.

Верность Ленину

     сохранили,

верность

   ленинским временам.

Семилетка –

    крупное слово,

но и ту мы

   из года в год

уплотняем

   снова

     и снова,

нажимаем

   на полный ход,

чтоб

  сказать коммунизму:

       «Здорово!

Вот он – видим.

     Он – вот он!

        Вот!!»