Том 4. Стихотворения и поэмы 1941-1963

Эй, больше в жизни жара!

Живем один лишь раз:

Пусть золотая чара

Недаром манит нас.

Живей пускай по кругу

Веселых дней подругу!

Хватай и наклоняй до дна,

Чтоб жизни глубь была видна!

К чему здесь речь чужая?

Ведь польский пьем мы мед;

Нас всех дружней сближает

Песнь, что поет народ.

У древних нам учиться –

Не в книжном прахе гнить:

Как греки – веселиться,

Как римляне – рубить.

Вот там юристы сели,

И им бокал поставь:

Сегодня – право силы,

А завтра – сила прав.

Сегодня громогласье

Свободе невдомек:

Где дружба и согласье, –

Молчок, друзья, молчок!

Кто гнет металл и плавит,

Тот плавит времена;

Нам, чтоб его прославить,

Пусть Бахус даст вина!

Тому из мудрых слава,

Кто в химии знал вкус:

Тончайшего состава

Пил мед любимых уст.

Измеривший дороги,

Пути небесных тел, –

Был Архимед убогим:

Опоры не имел.

А нынче, если двигать

Задумал мир Ньютон, –

У нас пусть спросит выход –

И этим кончит он.

Чертеж небесной сферы

Для мертвых дан светил,

Для нас же – сила веры

Вернее меры сил.

Затем, что – где пылает

Порывов сердца дух,

Зря мерку снять желают!

Единство – больше двух!

Эй, больше в жизни жара!

Живем ведь только раз:

Вот золотая чара,

Не медли, дорог час.

Кровь стынет в бедном теле

Поглотит вечность нас,

И взор затмится Фели, –

Вот филаретов сказ.

Над водным простором чистым

Толпятся утесов кручи;

И вод простором лучистым

Изваяно их отраженье.

Над водным простором чистым

Клубятся хмурые тучи;

И вод простором лучистым

Удвоено их движенье.

Над водным простором чистым

Блеск молний и грома гулы;

Но в зеркале вод лучистом

И свет и звук утонули;

А воды, как прежде, чисты,

Стоят светлы и лучисты.

В те воды когда ни глянешь –

В душе тотчас отразятся

И молний мгновенный глянец,

И скалы, что громоздятся.

В высоты стремиться – кручам,

По небу кружиться – тучам,

Лить молниям блеск, сгорая,

Мне ж – плыть без конца, без края!..

Расцвели деревья снова,

Ароматом дышат ночи;

Соловьи гремят в дуброве,

И кузнечики стрекочут.

Что ж, задумавшись глубоко,

Я стою, понурив плечи?

Сердце стонет одиноко:

С кем пойду весне навстречу?

Перед домом, в свете лунном,

Музыканта тень маячит;

Слыша песнь и отзвук струнный,

Распахнул окно и плачу.

Это стоны менестреля –

В честь любимой серенада;

Но душа моя не рада:

С кем ту песнь она разделит?

Столько муки пережил я,

Что уж не вернуться к дому;

Не доверить дум другому,

Только лишь немой могиле.

Стиснув руки, тихо сядем

Пред свечою одинокой;

То ли песню в мыслях сладим,

То ль перу доверим строки.

Думы-дети, думы-птицы!

Что ж невесело поете?

Ты, душа моя, – вдовица,

От детей своих в заботе.

Минут весны, минут зимы,

Зной, снега сменяя, схлынет;

Лишь одна, неизменима,

Грусть – скитальца не покинет.

Вилия – мать родников наших чистых,

Вид ее светел и дно золотисто,

Но у литвинки, склоненной над нею,

Сердце бездонней и очи синее.

Вилия в свежих приковенских склонах,

Среди тюльпанов и роз благовонных;

У ног литвинки – юноши наши,

Роз и тюльпанов стройнее и краше.

Вилия мимо цветов протекает,

К Неману вечно стремиться готова,

Так и литвинка своих избегает,

Юношу предпочитая чужого.

Вилия, встречена сумрачным валом,

Бурно объята в объятьях железных,

Мчится с ним к морю, мчится с ним к скалам –

И исчезает в открывшихся безднах.

Так и тебя, о литвинка, скиталец

Вдаль оторвал от родного порога!

В море житейском, грустя и печалясь,

Тонешь ты горестно и одиноко*

Сердцу и струям указывать тщетно!

Девушка любит, Вилия мчится,

Вилия к Неману льнет беззаветно,

Девушка в башне угрюмой томится.

Мой стих, рожденный болью острой,

Дитя чужой, заморской песни!

В цветах ты вьешься змейкой пестрой

И вновь среди цветов исчезнешь.

Как фокусник со дна цилиндра

Букеты роз и ленты тянет,

На радость восхищенным дамам,

Все из цилиндра будто выбрав,

Внезапно кролика достанет, –

Так я движеньем тем же самым,

Магическим приемом слова –

Из глубины сердечной к свету

Со дна души вздымаю снова

Разнообразные предметы.

Вот цвет букета лугового…

Цветы лугов, чебрец, осока,

Известно всем, растут высоко.

От этой рифмы, близкой строем,

Уж пахнет луговым настоем!

В ней – цветовых лучей излишек…

Вот сад беспечных сновидений

И роз, как просьб и детских вспышек,

И замирающих стремлений…

(О, первый сон любви счастливой!)

Он здесь…

Но видит взор пытливый

Меж тех цветов – обличье ближних,

Средь вдохновений и наитий,

Меж строк возвышенных и пышных,

Огромные зрачки событий.

Так люди там!.. О чернокнижник,

Твое перо чрезмерно ярко,

Твое перо чрезмерно смело,

Что показать оно сумело –

Твой жезл магический, твой «паркер»?

Чему помог ты ямбов ладом?

Вглядись в событий грозных стаю…

Гляжусь!

Так к созданному раю

Создатель проникает взглядом.

Смотри, как всюду осень

Вином в стекле вскипает.

А это – лишь начало,

Она лишь наступает.

Зазолотели листья,

Корзинами их сносят.

Травы такая гуща, –

Сама покоса просит.

В бутылках летний солод

Кипит, бурлит и бродит,

Под пробками томится

И места не находит.

А рядом – спелых яблок

Литой сквозь листья глянец,

Поры прошедшей лета

Болезненный румянец.

Еще на камне греет

Ящерица спину

Среди травы из меди,

Травы, травы змеиной.

Медовою волною

Над лугом сено веет,

Дохнет душистым зноем

И вновь похолодеет.

Пруд полон облаками,

Как лепестками чаша.

Я чуть их палкой трону,

Чтоб тишь стояла та же.

Насквозь проникло солнце

Сквозь воду, землю, тело.

Ресницы спутал ветер,

Дремота одолела.

Смолой из кухни веет:

Там кипятится хвоя,

Питье, что сам придумал

Бор в золотом настое.

И сам стихи придумал,

Не знаю – в чем помогут,

Но я писал их тихо,

С любовью и тревогой.

И пусть их мой читатель

Поспешно прочитает,

Ведь песня лета спета,

И осень наступает.

Я осень выпью квартой,

Уйду в аллей пустынность

И на сырую землю

Под белый месяц кинусь.

Нарвали сирени, набрали,

Награбили, наломали,

Накрали – душистой, росистой,

Лиловой и белой, лучистой.

Цветов в ней и листьев – без счету

Считать потеряешь охоту.

Топорщится, жмется, теснится –

И в гуще поющая птица.

Как ветви ломали с размаху –

Запутали сонную птаху.

В ветвях ее шумных и грузных

Забился испуганный узник.

Сирень помирает со смеха:

«Куда ты, любезный, заехал?»

Ему ж, оглушенному в зелень,

Одно щебетанье – утеха.

В душистой темнице сирени

Он горло дерет в исступленье:

«Еще ее рвите, ломайте!

Чтоб сгинуть в ее аромате!»

Над водою тянуло мятой,

Плыл рассвет над водой, розовея.

Камышей густых ароматом

Свежесть вод вместе с мятой веяла.

Я не думал тогда, что травы

Превратятся в стихи с годами,

Что, в словах я лишь буду их славить

А не жить и дышать меж цветами.

Я не знал, что такая мука

Поиск слов для живого мира,

Я не знал, что цветов наука

Учит долу склоняться сиро.

Только знал я, камыш сплетая,

Что силков никому не готовлю,

Ни за кем не пойду на ловлю,

Что легка моя сеть витая.

Лет беззлобных великий боже,

Бог мальчишеского рассвета,

Неужели ж не будет больше

Веять мятой и тишью лета?

Неужели ж – всегда и всюду –

Лишь в словах ища отраженья,

Никогда я видеть не буду

Камышей живого движенья?

Не ищите яркость слова,

Обложившись словарями, –

В сад густой вернитесь снова,

В сад, гремящий соловьями.

Там по-старому запойте,

Загрустив по-молодому.

Весь в невесть какой заботе,

Я иду к нему, как к дому.

Трепет трав и птичьи трели, –

Те слова не увядают,

Нет, они не постарели, –

Соловьи еще рыдают.

Там нас встретит тень любимой.

Как ей сладко было клясться

Той порой невозвратимой –

Лет тому назад пятнадцать.

Нежный образ, светлый облик,

Ты, что в песнь вложила слово, –

Вновь влюбленных, чистых, добрых

Ты нас здесь встречаешь снова.

Ночь в сирени, звук свирели,

Звезды плавают в фонтане…

Так летите ж, эти трели,

К милой Музе, к светлой Панне!

По ту сторону радости

Ждут усталость и смерть.

Всею жизни громадой

Их значенье измерь.

Но, из сумрака вышедши,

Прогремит оратория,

В небо взвитая выше, чем

Черный дым крематория.

Пусть нам слово, как радий,

Прожигает сердца.

Слава павшим собратьям,

Нам же – путь без конца!

Не так это вовсе просто,

А кажется – вещь простая;

Ты думаешь: кончится с ростом,

А с ростом того не оставишь.

Рифма тянет и школьников в классах,

И профессоров седовласых,

И рабочих передовых,

И даже глухонемых.

Только это не виршеплетство,

Не напыщенное пророчество;

В польской речи прочно и просто

Людям высказать себя хочется;

Объяснить, что хотят миллионы,

Описать их поступки и лица;

Разгадать, к чему они склонны,

Чтоб душой с ними слиться

Во имя огромного дела –

Достоинства человека, –

Чтобы лучшая рифма взлетела

К вершине века.

И тогда в стихах, как и в прозе,

Затраты усилий стоили.

Спасибо ткачам из Лодзи

За то, что имя мое

Своей бригаде присвоили.

Ветер веет, повевает,

Шепчется с травою;

Плывет челнок по Дунаю,

Гонимый волною.

Плывет в волны, водой полный –

Никто не приметит;

Кому глядеть? Хозяина

Давно нет на свете.

Поплыл челнок в сине море,

А оно взыграло…

Поднялися волны – горы,

И щепок не стало.

Короткий путь что челноку

До синего моря, –

Сиротине – до чужбины,

А там – и до горя.

Словно волны, поиграют

С ним добрые люди;

Потом станут удивляться,

На что он в обиде;

Потом спроси – где сирота?

Никто и не видел…

«Ой, все нет и нет ни волны, ни ветра

От матери-Украины;

Там идут ли речи про поход на турок –

Не слышно нам на чужбине.

Ой, подуй, подуй, ветер, через море

Да с казацкого поля,

Высуши нам слезы, утоли печали,

Облегчи неволю.

Ой, взыграй, взыграй синевою, море,

Колоти в борт волнами…

Лишь мелькают шлыки – то плывут казаки

К султану за нами.

Ой, боже наш, боже, хоть и не за нами –

Неси ты их с Украины:

Услышим про славу, казацкую славу,

Услышим и свет покинем».

Вот этак в Скутари казаки стонали,

Стонали бедняги, а слезы лились,

Казацкие слезы тоску разжигали…

Босфор задрожал – потому не привык

К казацкому плачу: вскипел величавый

И серую шкуру подернул, как бык,

И дрожь пробежала далеко, далеко,

И рев его к синему морю дошел,

И море отгрянуло голос Босфора,

В Лиман покатило и дальше в просторы,

И в Днепр этот голос волной донесло.

Загрохотал старик, вскипая,

Аж ус от пены побелел:

«Ты спишь? Ты слышишь! Сечь родная?»

И Луг Великий загудел

За Хортицею: «Слышу! Слышу!»

И Днепр покрыли челноки,

И так запели казаки:

«У турчанки – высок терем,

Богата светлица.

Гей, гей! Море, бей!

Выше скал волны взвей! –

Едем веселиться!

У турчанки-басурманки

Дукаты в кармане.

Не дукаты считать,

Едем вас выручать,

Братья-христиане!

У турчанки – янычары

Со своим пашою…

Гей, ги! Эй, враги!

Свою жизнь береги –

Мы смелы душою!»

Плывут себе, поют они,

А ветер крепчает…

Впереди их Гамалия

Дубом управляет.

Гамалия, водяные

Взыграли просторы.

Ничего! И лодки скрылись.

Одни волны – горы.

Спит, дремлет в гареме в раю Византия,

И дремлет Скутари, Босфор же не спит;

Он, точно безумный, гнет волны крутые,

Он сон их встревожить желает, кипит.

«Не тебе, Босфору, вступать со мной в ссору! –

Шумит ему море. – Я твою красу

Песками закрою, коль дойдет до спору.

Разве ты не видишь, каких я несу

Посланцев к султану?..» Так море сказало.

(Любило отважных чубатых славян.)

Босфор усмирился. Турчанка дремала.

Ленивый – в гареме дремал и султан.

И только в Скутари очей не смыкают

Казаки-бедняги. Чего они ждут?

По-своему богу мольбы посылают,

А волны на берег бегут и ревут.

«О милый боже Украины,

Не дай погибнуть на чужбине

В неволе вольным казакам:

И тут позор, позор и там –

Встать из чужих гробов с повинной,

На суд твой праведный прийти,

В железах руки принести,

В цепях-оковах перед всеми

Предстать казакам…»

«Жги и бей,

Режь нечестивца-басурмана!» –

Крик за стеною. Голос чей?

Гамалия, глянь, какие

Янычары злые!

«Режьте! Бейте!» – над Скутари

Голос Гамалии.

Ревет Скутари, воет яро,

Все яростнее пушек рев;

Но страха нет у казаков,

И покатились янычары.

Гамалия по Скутари

В пламени гуляет,

Сам темницы разбивает,

Сам цепи сбивает.

«Птицы серые, слетайтесь

В родимую стаю!»

Встрепенулись соколята,

Распрямили плечи,

Давным-давно не слыхали

Христианской речи.

Испугалась ночь глухая,

Тот пир наблюдая.

Не пугайся, полюбуйся,

Наша мать родная!

Темно всюду, точно в будни,

А праздник не малый:

Что ж, не воры у Босфора

Едят молча сало

Без шашлыка! – Осветим пир! –

До облак из гари –

С кораблями, с парусами

Пылает Скутари.

Византия пробудилась,

Глазищами блещет,

Плывет своим на подмогу –

Зубами скрежещет.

Ревет, ярится Византия,

Руками берег достает;

Достала, гикнула, встает –

И – на ножи валится злые.

Скутари, словно ад, пылает;

Через базары кровь течет,

Босфор широкий доливает.

Как птиц разбуженная стая,

В дыму казачество летает:

Никто от хлопцев не уйдет,

Их даже пламя не печет!

Ломают стены. Золотыми

Доверху шапки их полны,

Ссыпают золото в челны…

Горит Скутари.

В сизом дыме

Казаки сходятся. Сошлись,

От жара трубки закурили,

На челноки – и понеслись,

Меж волн багровых заскользили.

Плывут себе как из дому,

Будто бы гуляют.

И – конечно – запорожцы,

Плывя, распевают:

«Атаманом Гамалия

Стал недаром зваться:

Собрал он нас и поехал

В море прогуляться;

В море прогуляться,

Славы добиваться,

За свободу наших братьев

С турками сражаться.

Ой, добрался Гамалия

До самой Скутари;

Сидят братья-запорожцы,

Ожидают кары.

Ой, как крикнул Гамалия:

„Братья! Будем здравы!

Будем здравы, хлебнем славы,

Разметаем оравы,

Рытым бархатом покроем

Курени дырявы!“

Вылетало Запорожье

Жать жито на поле;

Жито жали, в копны клали,

Дружно запевали:

„Слава тебе, Гамалия,

На весь мир великий,

На весь мир великий,

По всей Украине,

Что не дал ты запорожцам

Пропасть на чужбине!“»

Плывут они, поют; плывет

В челне последнем Гамалия,

Своих орлят он стережет;

Догнать не смеет Византия

Казачьи лодки удалые;

Она боится, чтоб Монах

Не подпалил Галату снова,

Не вызвал чтоб Иван Подкова

На поединок на волнах.

Встает волна за волною,

Солнце на волне горит;

Перед ними их родное

Море плещет и шумит.

Гамалия, вот родные

Пред нами просторы…

И не видно лодок, только

Волн живые горы.

На киевском на Подоле

Так бывало… и уж боле

Этого не будет. Было,

Было это все, да сплыло,

Позабылось… А я, братцы,

Буду все-таки стараться

С тем, что было, повидаться,

Буду грусти предаваться.

На киевском на Подоле

Казацкая наша воля,

Без холопа и без пана

Ни пред кем не клонит стана.

Стелет бархатом дороги,

Вытирает шелком ноги,

Сама собой управляет

И пути не уступает.

На киевском на Подоле

Казаки гуляют,

Словно воду, ушатами

Вино разливают.

Погреба с вином, с медами

Откупили всюду

И устроили гулянье

Киевскому люду.

А музыка гремит, стонет,

Даже мертвых тронет.

Из окошек на веселье

Бурса чубы клонит.

Нету голой школе воли,

А то б удружила…

Кого же это с музыкою

Толпа окружила?

В штанах атласных ярко-красных,

Мотню по пыли волоча,

Идет казак. Как вы ужасны,

Ох, годы! годы! Сгоряча

Старик ударил каблуками,

Да так, что пыль взвилась! Вот так!

Еще и подпевал казак:

«По дороге рак, рак,

Пускай будет так, так,

Если б нашим молодицам

Сеять один мак, мак!

Бей землю каблуками,

Дай ходу каблукам,

Достанется и носкам.

Чтоб за теми каблуками

Пыль ходила облаками,

Бей землю каблуками!

Дай ходу каблукам,

Достанется и носкам!»

Так до Межигорского спаса

Шел вприсядку сивый,

А за ним и казачество,

И весь честной Киев.

До ворот дошел, танцуя,

Крикнул: «Пугу! Пугу!

Принимайте, черноризцы,

Товарища с Луга!»

Монастырские ворота

Перед ним открылись,

Потом снова затворились,

Навек затворились.

Кто же этот поседелый

В битвах да в несчастьях?

Семен Палий, казак, вздумал

С волей попрощаться.

Ой, высоко солнце всходит,

Низенько заходит;

В длинной рясе седой чернец

По келии бродит.

Идет, бредет он в Вышгород

Ближнею дорогой,

Чтобы посмотреть на Киев,

Погрустить немного.

К Звонковой[2] идет кринице,

Чтоб воды напиться;

Жизнь свою он вспоминает

В яру над криницей.

И опять идет он в келью,

Под немые своды,

Перебирать веселые

Молодые годы.

Священное писание

Громко он читает,

А мыслями чернец седой

Далеко летает.

И тихнут божии слова,

И голос Сечи снова зычен,

Свобода давняя жива;

И старый гетман, как сова,

Глядит в глаза. Монаха кличут

Музыка, танцы и Бердичев…

Оковы лязгают… Москва…

Леса, снега и Енисей…

И покатились из очей

На рясу слезы… Бей поклоны!

Плоть стариковскую смиряй,

Писанье божие читай

Под монастырские трезвоны,

А сердцу воли не давай.

Оно тебя в Сибирь водило,

Весь век тебя в обман вводило.

Сдави ж его, не вспоминай

Своей Борзны и Фастовщины.

Все смертны, и твоя кончина

Близка, тебя забудет свет…

И мыслям грустным он в ответ

Заплакал, книгу отодвинул.

Ходил по келии, ходил

И тяжко на скамью склонился:

«Зачем же я на свет родился,

Свою Украину любил?»

Уж колокол завыл бессонный,

Зовя к заутрене святой.

И встал чернец, заслыша звоны,

Надел клобук, взял посох свой…

И в храм побрел он – бить поклоны,

Молиться за свой край родной.

Молодой я, молодой,

в жилах удаль заиграла.

Злая жизнь, вставай на бой, –

разомнемся для начала!

Злая жизнь, явись, дрожи!

Побежденной станет стыдно.

Кто из нас смелей, скажи, –

будет видно, будет видно.

Горе?., боль? – снесу шутя.

Сила с юностью в содружье!

Всех врагов с пути сметя,

одолею без оружья!

Дайте, дайте мне ответ,

дорогие сестры, братья:

что вам в жизни застит свет?

Чем бы смог ваш дух поднять я?

Там, где мир весь обойму,

обезумевши от боли,

там никак вас не пойму,

не постигну вашей доли.

Молодой я, молодой,

в жилах удаль заиграла.

Злая жизнь, вступая в бой,

разомнемся для начала!

Дым-дымок от машин,

как девичьи лета…

Не тот теперь Миргород,

Хорол-речка не та.

Летом – вся работа в поле,

а как снег постлал постель,

я товарищей просила

записать меня в артель.

Ой, артель моя «Троянда»,

маркизет, мадаполам!

Вышивала я узоры

с тревогою пополам.

С тревогою – ну и странно!

С тревогою – вот смешно!

Только близко загрохочет,

так и высунусь в окно.

А оно ничуть не странно:

ведь меж наших вороных

стали кони попадаться,

непохожие на них.

Не травою их питают,

и овса такой не ест, –

они ходят, как летают,

заезжают в МТС.

Дым-дымок от машин,

как девичьи лета…

Не тот теперь Миргород,

Хорол-речка не та.

Тут игла моя упала,

перепутался узор…

Я бежала, догоняла –

поглядеть на них в упор.

В МТС их все встречают,

обступают в тесный круг,

по плечам их с лаской треплют,

называют нежно: друг!

К трактору я протолкалась, –

ой, хороший! светлый мой!

Как мне хочется учиться,

чтоб вести его самой!

«Отпустите меня, мама,

ну, к чему такое зло?

Я ж на курсы трактористов –

я в Поповку, в то село!»

Мать с укором: «Бога бойся!»

Я в ответ ей: «Это ж стыд!

Долго ль будут меня мучить

ваши рясы да кресты?..»

Дым-дымок от машин,

как девичьи лета…

Не тот теперь Миргород,

Хорол-речка не та.

Мать упорна: «И не думай!»

А я снова: «Убегу!»

Раз я раным-рано встала

ни следочка на снегу.

В легоньком одном пальтишке

в старом стираном платке

подалась я на Поповку,

что дымит невдалеке.

Только мост перебежала,

не бубенчики ль звенят?

Не по звону, а по песне

узнавала я ребят.

Перевились голосами

радостно да весело!

«Что, курсантов не узнала?

Мы в Поповку, в то село!»

Я гляжу – себе не верю:

все свои, знакомые…

«Садись с нами, комсомолка,

и поедем, едем мы…»

Дым-дымок от машин,

как девичьи лета…

Не тот теперь Миргород,

Хорол-речка не та.

В юрте я сидел, гостюя, на коврах

у столетнего акына, у Джамбула,

когда сразу птицею сверкнула

радость телеграммою в руках –

крыльев взмах!

Украиною моей родной на всех пахнуло!

Все, кто рядом ели беш-бармак,

всполошились: что там? знать желаем!

В депутаты выдвинут ты краем?

Весть счастливая! чудесно! добрый знак!

И казах

перевел Джамбулу – и запел хозяин:

«Ой, домбра, Джамбулова домбра!

Обласкай поэта рокотаньем мерным,

песенным зерном осыпь отборным,

чтобы никогда не осушал пера

для добра,

чтоб слугой народа был он верным.

Ой, домбра моя – душевных две струны!

Помнишь ли о жизни нашей бедной?

А теперь мы все – хозяева страны,

счастливы и дочки и сыны!

Так звени –

славой партии – высокой и победной!»

Тут Джамбулу встал я и ответил:

«Разум, осветленный сединой!

Ты пшеничный колос, я – ржаной,

но один нас дождь

поил на свете,

всенародной мыслью день наш светел!

Ну, прощай, Джамбул! И степь, и ты, гора!

Мне проститься с вами, братья, время.

Вот уж сердце над горами теми –

У Тарасовой могилы, у Днепра.

Мне пора

быть, где зреет новой жатвы семя».

И, вернуться на Украйну поспешив,

вот я весь стою, как есть – здесь перед вами!

Сразу радости не выразишь словами!

В дни преддверья урожайных жнив –

всех объединив,

слава партии и в городах и над полями!

Около погоста

Дорога глухая,

Шла по ней, рыдая,

Вдова молодая.

О своем супруге

Плакала, рыдала:

Она его навек

Туда провожала.

От панского дома

По травам, долинам

Едет панич в шапке

С пером соколиным.

«Не плачь, не печалься,

Вдовствуя, горюя,

Не тумань ты очи,

Слушай, что скажу я.

Ты свежа, как роза,

Забудь сердца рану!

Если муж твой умер,

Хочешь, я им стану».

День один рыдала,

На другой смолкала,

А на третий горе

Забываться стало.

С тех пор об умершем

Она позабыла:

Едва минул месяц –

К свадьбе платье шила.

Около погоста

С горы путь уклонный;

Едут по нем, едут

Жених с нареченной.

Веселая свадьба

Была среди луга;

Невеста в объятьях

Нового супруга.

Шумна была свадьба,

Музыка гремела;

Она к нему льнула,

На него глядела.

«Веселись, невеста,

вскинь голову выше:

Покойник в могиле

Не видит, не слышит.

Обнимай другого,

Нечего бояться:

Тесна домовина –

Мужу не подняться.

Милуйся, красуйся

Ликом набеленным:

Кого отравила –

Не встанет влюбленным!»

Бежит, бежит время,

Все собой меняет:

Что не было раньше,

Теперь наступает.

Бежит время мимо,

Год проходит тенью;

Одно неизменно:

Тяжесть преступленья.

Три года промчалось,

Как того не стало,

И его могила

Травой зарастала.

Трава над могилой,

В головах дубочек,

На дубовой ветке

Белый голубочек.

Голубок на ветке

Воркует, рыдает,

Каждому, кто слышит,

Сердце надрывает.

Не так другим людям

Слышны его стоны,

Как той, что рвет косы,

Вопит исступленно:

«Не воркуй, не гукай,

Не терзай мне уши:

Так тосклив твой голос,

Что пронзил мне душу!

Не тоскуй, не гукай,

Мутится мой разум,

Или так уж гукни,

Чтоб пропасть мне разом!»

Течет вода, льется,

Волна волну гонит,

Меж волнами что-то

Забелело, тонет.

То нога взметнется,

То плечо заблещет:

Женщины несчастной

Душа смерти ищет!

Вынесли на берег,

Тайно схоронили

Там, где две дороги

Накрест проходили.

Никакого гроба

Ей не стали делать,

Лишь тяжелым камнем

Придавили тело.

Не так тяжко камню

Лежать над ней кладью,

Как на ее имени

Вечному проклятью!

Утром, сев за завтрак ранний,

Муж спросил у юной пани:

«Друг мой нежный, друг мой милый,

Мы с тобой так дружно жили.

Мы с тобой так дружно жили, –

Тайн сердечных не таили.

Третий год уж вместе прожит,

Лишь одно меня тревожит.

Друг мой нежный, друг мой милый!

Сон твой скован странной силой.

С вечера свежа, румяна,

Ночью млеешь, бездыханна.

Ни дыханья, ни движенья –

Смертной тени выраженье.

Холодеет твое тело,

Словно въяве омертвело.

Даже детский плач не может

Пробудить тебя, встревожить.

Друг мой милый, свет мой ясный,

Может, недуг то опасный?

Если грозный недуг это,

Спросим мудрого совета.

В поле много трав полезных,

Помогающих в болезнях.

Если средства те не споры,

Есть заклятья, заговоры.

В сильном слове, в заговоре –

Кораблям защита в море.

Силой слов пожары тушат,

Свары гасят, горы рушат.

Слово звезды сдвинуть может,

И тебе оно поможет».

«Друг мой милый, муж любезный,

Все словаГ здесь бесполезны!

Что случилось от рожденья,

Нету средств для исцеленья.

Что назначено судьбою, –

Не сменить ценой любою.

Без сознания на ложе

Отдаюсь я воле божьей.

Волей неба я незримо

В мертвых снах своих хранима.

Ночью мертвой я бываю,

Утром снова оживаю.

Вновь сильна встаю со светом,

Доверяясь небу в этом».

Зря так пани говорила:

Мужу мысли отравила!

Сидит бабка, дышит тяжко,

Воду льет из чашки в чашку.

Перед бабкой в тусклом свете

Муж у бабки на совете.

«Вещая! Открой попробуй, –

Как бороться с той хворобой?

Что тот недуг порождает,

Где душа жены блуждает?

Разгадай мне, сделай милость,

Что с супругой приключилось?

С вечера бодра, румяна,

Ночью ж вовсе бездыханна.

Ни дыханья, ни движенья –

Смертной тени выраженье.

Словно мрамор ее тело,

Будто вовсе омертвело».

«Если в снах она мертвеет,

Знать, душа далеко реет!

Днем с тебя очей не сводит,

Ночью ж в дерево уходит.

Знай, – над речкой под горою

Верба с белою корою.

Ветки желтые упруги –

В них душа твоей супруги!»

«Не такой жена мне мнилась,

Чтобы с вербою слюбилась.

Пусть жена живет со мною, –

Верба ж тлеет под землею».

Взял на плечи топорище,

Вербу ссек под корневище.

Тяжко над струей речною

Зашумела та листвою.

Зашумела, застонала,

Словно мать дитя теряло.

Словно мать дитя теряло,

Руки-ветви простирала.

Что у дома за собранье?

Не над мертвым ли рыданье?

«Смерть стряслась с супругой милой:

Как коса ее скосила.

Все ходила, хлопотала,

Вдруг, как гром убил, упала.

Пошатнулась, застонала,

Руки к люльке простирала!»

«Ох, беда, беда ты злая!

Сам жену убил, не зная.

И дитя порою тою

Сам я сделал сиротою!

Ой, ты верба белоствольна,

Ревновать тебя довольно.

Отняла полжизни целой:

Что с тобой теперь нам делать?»

«Подними меня из глуби,

Желты ветви мне отрубишь.

Прикажи из прутьев тонких

Колыбель сплести ребенку.

Уложи дитя в корзинку,

Пусть не плачет, сиротинка!

Станет в ней оно качаться –

Тела матери касаться.

У ручья посадишь прутья,

Не сломать чтоб, не погнуть их.

Подойдет дитя к посаде,

Выросши, свирельку сладит.

Зазвучит свирель, задышит –

Голос матери услышит».

Около леса поля клин,

Едет там пан без слуги, один,

Едет, бодрит вороного коня,

Конь горячится, подковой звеня,

Едет один.

Перед избушкой – поводья из рук,

В дверцы избушки: стук, стук, стук’

«Эй, отворяйте двери скорей,

Я заблудился на ловле зверей,

Дайте напиться!»

Вышла девица – вешний цвет,

Краше такой и не видел свет;

Вынесла воду студеную,

Села у прялки, смущенною,

Стала прясть лен.

Пан уж не помнит, о чем и просил,

Всю свою прежнюю жажду забыл;

Тянется пряжа, нитка блестит,

Глаз не может он отвести

От пряхи прекрасной.

«Люб ли, ответствуй, тебе кто иной?

Хочешь ли стать моею женой?»

Девушку обнял он сильной рукой.

«Ах, воли нет у меня никакой,

Лишь матушки воля».

«А где же матушка, скажи, твоя?

Здесь никого нет, кроме тебя».

«Пан, я у матери неродной,

С дочкой придет она завтра домой,

В городе нынче».

Около леса поля клин,

Едет там, едет пан один,

Едет, бодрит вороного коня,

Конь горячится, подковой звеня,

Прямо к избушке.

Возле избушки – поводья из рук,

В двери избушки: стук, стук, стук!

«Добрые люди, впустите скорей,

Пусть мои очи увидят скорей

Радость мою!»

Вышла старуха, кожа да кость:

«О, с чем к нам прибыл почтенный гость?»

«Явился я в дом как на праздник большой –

Дочь твою сделать хочу я женой,

Ту, неродную».

«Ой же, паночку, дивно слыхать!

Кто б в то поверил, если сказать?

Низко вам кланяюсь, гость дорогой,

Все ж я не знаю, кто вы такой?

Как пан попал к нам?»

«Князь-господин я этой земли,

Случай и жажда меня привели,

Дам тебе много казны золотой,

Дочку свою ты мне выдай за то,

Пряху-красотку».

«Князь-господин, что пришлось услыхать,

Кто б в то поверил, если сказать?

Нету у нас никаких заслуг,

Чтоб к нам склонились взоры и слух

Милости вашей.

Все же обычай должно блюсти:

Раньше родную к венцу вести;

Кстати, и схожи они во всем,

Словно два глаза во лбу одном,

Нити шелковы!»

«Плох же обычай, старуха, твой!

Выслушав, помни приказ прямой:

Завтра, лишь неба засветится край,

Дочь неродную свою провожай

В княжеский замок».

«Вставай, дочурка! Проснулся мир,

Князь ожидает, готовят пир;

Все бы могла я предполагать,

Только не то, чтоб тебе пановать

В самой столице!»

«Одевай, дорогая сестрица, наряд,

Княжеский замок велик, богат;

Ох, высоко ты стала летать,

Меня оставила здесь прозябать,

Ну, будь счастлива!»

«Идем, Дорничка, поспешим,

Не провиниться б пред князем твоим;

Ты лишь опушку леса пройдешь,

Про дом не вспомнишь и не вздохнешь,

Идем скорее!»

«Матушка, мама, дозвольте спросить,

Зачем вам нож этот в лес уносить?»

«Нож этот вострый – в чаще как раз

Гадюке злобной выколем глаз, –

Идем, скорее!»

«Сестра, сестрица, позволь спросить,

Зачем топор вам в лес уносить?»

«Топор тот острый – в темном лесу

Лютому зверю башку снесу, –

Идем, скорее!»

Когда ж зашли они в чащу, в кусты:

«Гад этот – ты, и зверь этот – ты!»

Горы и долы туманились,

Видя, как обе расправились

С бедной сироткой.

«Мы очи ей выкололи, мать,

Куда ее ноги и руки девать?»

«Не зарывай их в лесной тени,

Как бы опять не срослись они –

Возьмем их с собою».

Вот уж за ними лесов стена:

«Бояться ты, дочь, ничего не должна!

Вы ведь схожи с нею во всем,

Как око с оком во лбу одном, –

Не опасайся!»

Вот уж столица стала видна,

Князь поджидает их у окна,

Вышел с придворными на крыльцо,

Целует невесту, глядит ей в лицо,

Обмана не чуя.

И была свадьба – великий грех,

С губ у невесты не сходит смех;

Сплошь заварились балы да пиры,

Пляски да игры до поздней поры

Все семидневье.

Только восьмой день занялся,

С войском князь в поход собрался:

«Слушай ты слово мое, госпожа, –

Еду я с войском моим поражать

Недруга злого.

Когда закончится славой поход,

Опять любовь наша расцветет!

Ты же, пока я буду в пути,

Добрую прялку приобрети, –

Дома сидя, пряди!»

В глухой, в темной чаще лесной

Что же там сделалось с сиротой?

Шесть животворных ручьев текло,

Чистых, прозрачных, словно стекло,

На мху зеленом.

Блеснул ей счастья внезапный луч,

Но скрыла смерть его тьмою туч;

Не стало дыханья, жизни следа,

Беда настигла ее, беда, –

Князь бы то видел!

Но вдруг из окрестных лесистых скал

Старец чудесный поднялся, встал;

Сед он и сив – до земли борода,

На руки взял он ее и тогда

Скрылся в пещере.

«Дитятко, слушай: спеши к молодой,

Стан прядильный возьми золотой,

Его в столицу ты отнеси,

Иной цены за него не проси,

Только ноги две».

Мальчик у башни сидит в воротах,

Стан золотой держит в руках.

Княгине в окно случилось глядеть:

«Ах если б тот стан золотой мне иметь –

Жаркого золота!»

«Маменька, выйдите разузнать,

Сколько за это сокровище дать?»

«Эй, госпожа! Я его продаю.

Отец назначил цену свою:

За две ноги лишь».

«За ноги? Это неслыханно ведь!

Все ж я желаю стан тот иметь.

Маменька, отмыкайте запоры,

Выньте там ноги погубленной Доры,

Дайте ему их!»

Мальчик в уплату те ноги взял,

С ними обратно в лес убежал.

«Мальчик, подай мне живой воды,

Чтоб от рубцов не остались следы, –

Как не бывало!»

Вот рану к ране он плотно прижал,

По жилам живой огонь пробежал,

И затянулись рубцы на теле,

Как будто ноги не омертвели,

Без поврежденья.

«Возьми, мой мальчик, в углу на лавке,

Там колесо золотое от прялки,

В столичный город его неси,

Иной цены за него не проси,

Как две руки лишь».

Мальчик у башни сидит в воротах,

Жар-колесо держит в руках.

В окне мелькнуло княгини лицо:

«Ах, как бы кстати мне то колесо

К золотой прялке!»

«Выйдите, маменька, на крыльцо,

Сколько он хочет за колесо?»

«Эй, покупайте дешевой ценой!

Платы отец не назначил иной,

Как две руки лишь».

«За руки? Это неслыханно ведь!

Все ж колесо я желаю иметь.

Маменька, отмыкайте запоры,

Выньте там руки загубленной Доры,

Дайте ему их!»

Мальчик те руки в уплату взял,

С ними поспешно в лес убежал.

«Дитятко, дай мне живой воды,

Чтобы от ран затянулись следы, –

Как не бывало!»

Он рану к ране тесно прижал,

По жилам живой огонь пробежал,

В одно мгновенье срослося тело,

Как будто вовсе не омертвело,

Без поранений.

«Сбирайся, мальчик, пора давно,

Вот золотое веретено,

Его в столицу ты отнеси,

Цены иной за него не проси,

Только два глаза».

Мальчик у замка сидит в воротах,

Веретено золотое в руках.

Стала княгиня в окно глядеть:

«О, как хочется мне иметь

То веретенце!»

«Спросите, маменька, какой ценой

Ценит он это веретено?»

«Отца оценка веретена –

Пара очей вся его цена,

Всего два глаза».

«Пара очей? То неслыханно ведь!

А кто отец твой, дитя, ответь?»

«Нельзя увидеть отца моего,

Кто б ни искал – не отыщет его,

Пока сам не явится».

«Матушка милая! Как же мне быть?

Веретено мне нужно купить.

Идите откройте скорей затворы,

Лежат там очи убитой Доры,

Ему отдайте!»

Мальчик очи бережно взял,

С ними обратно в лес убежал.

«Подай мне, мальчик, живой воды,

Пускай исчезнут от ран следы, –

Как не бывало!»

Очи в глазницы он положил,

Огонь погасший в зрачках ожил.

Девушка молча взглянула, встала

И никого близ не увидала,

Кроме себя лишь.

Вот трехнедельный срок истекает,

Князь из похода домой приезжает:

«Как поживаешь, моя княгиня,

Держишь ли слово мое в помине,

Прощальное?»

«Ах, я на сердце его хранила,

Вот поглядите-ка, что я купила:

Золото прялки блестит на солнце –

Стан, колесо и веретенце,

Все из любви к вам».

«Будь же любезна, княгиня, – присядь,

Нить золотую в прялке приладь».

Княгиня за колесо присела,

Только крутнула, вся побледнела –

Ужасный напев!

«Вррр – из зла ты свиваешь нить!

Князю сумела ты навредить:

Сестрицу сводную ты загубила,

Ноги и руки ей отрубила.

Вррр – зла та нить!»

«Что это прялка гулко поет?

О чем колеса шумит оборот?

Ну-ка, княгиня, крутни опять,

Чтоб эту песню нам разгадать,

Пряди, княгиня, пряди!»

«Вррр – из зла ты свиваешь нить!

Ты разум князя хотела затмить:

Сгубила подлинную невесту,

Чтобы самой сесть на ее место.

Вррр – зла та нить!»

«Ох, эта песня нехороша!

Неужто то правда, моя душа?

Крутни, госпожа моя, в третий раз,

Чтоб знать мне правду всю без прикрас,

Пряди, княгиня, пряди!»

«Вррр – из зла ты свиваешь нить!

Обманом хочешь счастье добыть:

Сестра твоя в чаще, в пещере скал,

Любимый ее тебе мужем стал.

Вррр – зла та нить!»

Как только слова те князь услыхал,

Вскочил на коня и в лес поскакал,

Искал и кричал, по лесу мчась:

«Ответь, моя Дорничка, где ты сейчас?

Где ты, любимая?»

От леса к городу ширь полян,

Едут там, едут с пани пан,

Едут, бодрят вороного коня,

Конь горячится, подковой звеня,

Едут в столицу.

И начиналась свадьба опять,

Время невесте цветком расцветать;

И были празднества да пиры,

Утехи и пляски до поздней поры

Все три недели.

А что ж с той матерью, со старухой?

А что же с той дочерью, со гадюкой?

Ой, воют четверо волков в лесу,

У каждого в пасти нога на весу

От двух женских тел.

Очи застлала им черная ночь,

Руки и ноги отрублены прочь:

Как над сироткой они надругались –

Того над собой и сами дождались

В лесу дремучем.

А что ж с той прялочкой золотой?

Дальнейших песен напев какой?

Как в третий раз напев проиграл,

Так прялки с тех пор никто не слыхал

И не увидел!

«Отчего мрачна ты стала,

Дочь моя?

Отчего мрачна ты стала –

Радостной всегда бывала,

А теперь замолк твой смех?»

«Я сгубила голубенка,

Мать моя!

Я сгубила голубенка –

Беззащитного дитенка, –

Белым был он, словно снег!»

«Это был не просто птенчик,

Дочь моя!

Это был не просто птенчик, –

Слишком лик твой стал изменчив

И потуплен долу взор!»

«Я дитя свое убила,

Мать моя!

Я дитя свое убила,

Плоть родную загубила, –

Горе гнет меня с тех пор!»

«Что ж теперь ты делать станешь,

Дочь моя?

Что ж теперь ты делать станешь,

Чем беду свою поправишь,

Чтобы гнев небес смягчить?»

«Я пойду теперь скитаться,

Мать моя!

Я пойду теперь скитаться –

Поищу травы-лекарства,

Чтобы душу облегчить!»

«Где ж растет такое зелье,

Дочь моя?

Где ж растет такое зелье,

Чтоб вернуть душе веселье?

За оградою какой?»

«Там в воротах со столбами,

Мать моя!

Там в воротах со столбами,

С прочно вбитыми гвоздями,

С конопляною петлей!»

«Что ж сказать мне молодому,

Дочь моя?

Что ж сказать мне молодому,

Что ходил так часто к дому

И с тобою счастлив был?»

«Передай благословенье,

Мать моя!

Передай благословенье

За обман, за обольщенье

И за то, что изменил!»

«А с любовью материнской,

Дочь моя?

Что с любовью материнской,

Самой нежной, самой близкой.

Что, как воск, мягка была?»

«Над тобой мое проклятье,

Мать моя!

Над тобой мое проклятье,

Что изменнику в объятья

Волю кинуться дала!»

Над затоном, на тополе

Водяной шил-приштопывал:

«Месяц, свет лей,

Моя нить, шей.

Я сошью себе ботинки

И для суши и для тины:

Месяц, свет лей,

Моя нить, шей.

С четверга да на пяток

Сошью себе кожушок:

Месяц, свет лей,

Моя нить, шей.

Кожух зелен, боты ярки,

Завтра к свадьбе мне подарки:

Месяц, свет лей,

Моя нить, шей».

Рано девица утром встала,

В узелок белье завязала:

«Пойду, матушка, на запруду,

Я платки себе стирать буду».

«Не ходи ты, дочь, на запруду,

Нынче сны мои были к худу!

Не ходи ты лучше к плотине,

Оставайся-ка дома ныне.

Жемчуга я во сне сбирала,

В белый плат тебя обряжала,

Пенной кипени был исподник, –

Не ходи ты к воде сегодня.

Бело платье сулит несчастье,

Жемчуга – беду в одночасье,

День негожий – пятница ныне,

Не ходи ты, дочка, к плотине».

Только дочери не сидится,

На запруду она стремится,

Точно чьей-то рукой влекома, –

Не желает остаться дома.

Намочила первый платочек,

Подломился под ней мосточек.

Над девицею молодою

Закрутило круги водою.

Захлестнулись над нею волны,

И простор затянулся водный.

А на тополе, на затоне

Водяной заплескал в ладони.

Невеселый, неприютный

Край подводный, зыбкий,

Где меж стеблями кувшинок

Лишь мелькают рыбки.

Здесь ни теплый луч не греет,

Ветерок не веет,

Словно в сердце безнадежном

Сумрак холодеет.

Невеселый край подводный,

Призрачные струи:

В полутьме и в полусвете

День за днем минует.

Водяного двор просторен,

В нем богатства вдосталь,

Но туда лишь поневоле

Заезжают гости.

Кто в хрустальные ворота

Раз войдет единый,

Никогда тому не встретить

Больше взор родимый.

Водяной сидит в воротах,

Сети починяет,

А жена его, молодка,

Дитятко качает.

«Баю-баю, мой малютка,

Сын мой бесталанный,

Ты смеешься беззаботно,

Я ж – от горя вяну.

Ты за материнской лаской

Тянешь ручки обе,

Мне же лучше б оставаться

На земле во гробе.

Там, у церкви за оградой,

Под крестом дубовым

Я была бы по соседству

С материнским кровом.

Баю-баю, мой родимый,

Водяной малютка.

Мать приходит мне на память

Каждую минутку.

Как она меня мечтала

Выдать замуж честно,

Но безвестно я пропала,

Сгинула, исчезла!

Вот и вышла дочка замуж

Без венчанья в храме:

Были сваты – черны раки,

Рыбы – шаферами.

Муж мой ходит – спаси боже!

Мокрый и по суше,

Под водою прячет в крынки

Человечьи души.

Баю-баю, мой сыночек

Зеленоволосый,

Матери любви с тем мужем

Знать не довелося.

Обманута, опутана

В коварные сети,

Только мне и утешенья –

Ты один на свете».

«Ты что поешь, жена моя?

Хуже нет напева!

Ты меня проклятой песней

Доведешь до гнева.

Не пой этак, жена моя!

Кипит во мне ярость:

Превращу тебя я в рыбу,

Как с другими сталось!»

«Не спеши, супруг подводный,

Расточать угрозы!

Не ругай ты загубленной,

Растоптанной розы.

Ты сгубил меня в расцвете

Молодости ранней,

Ни с одним ты не считался

Из моих желаний.

Я сто раз тебя молила,

Ласково просила

Отпустить хоть на часочек

К матушке родимой.

Я сто раз тебя просила, –

Слез не стало литься, –

Мне позволить в раз последний

С матерью проститься.

Я сто раз тебя молила,

Павши на колени,

Но в твоем обросшем сердце

Нету сожаленья!

Не сердись и не ярись ты,

Господин подводный,

Или рассердись и сделай,

Чем грозил сегодня.

Но угрозу ту свершая,

Преврати – не в рыбу,

А, чтоб памяти лишилась, –

В каменную глыбу.

Преврати меня ты в скалы

Подводные эти,

Чтобы я не тосковала

О солнечном свете».

«Рад бы я, жена, послушать

Жалобное слово,

Только – пустишь рыбку в море, –

Как поймаешь снова?

Из подводного тебя я

Отпустил бы царства,

Да боюсь уловок хитрых,

Женского коварства!

Так и быть уж, отпущу

Я тебя на сушу:

Только будь и ты верна

И послушна мужу.

Никого не обнимай,

Даже матки родной,

А как смеркнется, опять

Будь в стране подводной.

От утрени до вечерни

Срок тебе дается.

А для верности – дитя

Здесь пусть остается».

Как бы стать поре весенней

Без солнышка яркого?

Что бы было за свиданье

Без объятья жаркого?

И когда родной при встрече

Вскинет руки дочь на плечи,

Чье же сердце черствое

Ласке не потворствует?

День-деньской с родимой плачет

Водяница рядышком:

«Ах, мне больно расставанье,

Страшен вечер, матушка!»

«Ты не бойся, дорогая,

Отпугну того врага я,

И не дам ему в обиду

Я родное чадушко!»

Свечерело. Муж зеленый

По двору слоняется.

В клеть с засовом мать и дочка

Крепко запираются.

«Дорогое мое чадо,

Ты не бойся злого гада:

Над тобой его на суше

Власть не простирается».

Лишь к вечерне отзвонили, –

Грохот в дверь наружную:

«Эй, жена! Домой сбирайся,

Я еще не ужинал!»

«Уходи, злодей, с порога,

Скатертью тебе дорога,

Убирайся, душ губитель,

В свой затон запруженный!»

В полночь – снова грохот в двери.

Снова им повел ено:

«Эй, жена! Домой сбирайся,

Время стлать постелю мне».

«Прочь, нечистый, от порога,

Скатертью тебе дорога:

Привыкай, как раньше спал,

Спать на тине-зелени!»

На рассвете – снова грохот,

Уж заря поляны росит:

«Эй, жена! Пора до дому:

Малый плачет, груди просит!»

«Ах, родимая! Мне жутко,

Там остался мой малютка.

В царстве злого водяного

Жалко мне сыночка бросить!»

«Не ходи, моя родная!

Вражья речь изменчива.

Ты печешься о дитяти –

О тебе не меньше я»

«Уходи, злодей несытый,

Если плачет, – принеси ты,

Положи дитя к порогу, –

Поручи нам, женщинам».

Над затоном воет буря,

В буре крик вздымается:

Детский плач, пронзивши душу,

Сразу обрывается.

«Ах, родная! Страшно, жутко,

Это плачет мой малютка,

Это – мщенье водяного

Надо мной сбывается!»

Что-то падает. Под дверью

Струйка крови алая.

Дверь в испуге открывая,

Мать бледнеет старая.

Сердце ей сжимает ужас:

Перед ней средь алых лужиц –

Безголового ребенка

Стынет тельце малое!

Шум и гомон на деревне. Это полька в сани села.

Вороные кони в пене, сбруя в лентах закипела.

Вкруг нее и плеск и радость, как ручьи весною ранней,

Смех, и пляска, и веселье, и народа ликованье.

Села в сани – стройность в стане, в дальний город хочет ехать.

«Добрый путь! Счастливой встречи!» – ей вослед струится эхо.

Пусть увидят горожане, что деревня им прислала:

«Руки в боки, ноги в скоке, пусть их вскружит вихорь бала!»

Это только – едет полька!

Спег сверкает, бич мелькает, – вот так скорость, вот так скачка!

Свист летит из-под полозьев, ожила лесная спячка,

Камни под гору скатились вниз тропинкою кривою,

И гора, плечо поднявши, в такт качает головою.

Вот какая эта полька! Есть ли в мире лучше танец,

Чтоб глаза зажег о звезды, чтобы с роз сорвал румянец?!

У нее в крови веселье и горит и не сгорает,

И задор неугомонный каждой жилкою играет.

Это только – мчится полька!

Поздно вечером вкатили кони в пригород с разлета.

О, как грустно здесь под вечер: глухо замкнуты ворота,

Нет на улице ни тени, в переулках нет ни звука,

Серым саваном тумана завалила город скука.

Полька спрыгнула на землю: «Что ж хозяин не встречает?

И дверей гостеприимных мне никто не открывает?»

Подошла к закрытой ставне, постучала в бревна сруба.

«Принесло еще кого там?» – изнутри ей голос грубо.

«Это только – едет полька!»

«Эй, жена! У двери полька! Привечай ее под кровом,

Нужно эту гостью встретить ясным взглядом, добрым словом.

Мы с тобой молодожены, мы не любим тихой грусти,

В наших стенах дышат дудки, в потолке играют гусли,

Печь гудит у нас фаготом, двери звонки, словно скрипки,

Принимая эту гостью, мы не сделаем ошибки.

Обеги, жена, скорее околоток весь соседний,

Созывая без разбору всех – богатый или бедный.

Молви только: „В доме – полька!“»

Целый город хлынул к польке, как ручей весной по склону.

Снял богач пред нею шляпу и король свою корону.

Глядь – уж их сиятельств в танце веют локонов колечки,

Йозефик кружится с Качкой, Тоник кинулся к Анечке.

Гей, смелее! Гей, быстрее! Все в движенье, все танцует.

Это явь или виденье? Печка скачет, ног не чует!

Стены пляшут, двери машут, семенят скамеек ножки.

Бревна стен качает танец, на загнетке пляшут плошки,

Это только – вьется полька!

Был вечер необычной тишины…

Феллахи, что всегда возбуждены,

Молчат у стен сегодня, присмирев.

«Что с вами, други?» – «Господин, здесь – лев!»

«Лев? Где, когда?» – «Нам этот срок неведом,

Но весь песок его испятнан следом,

И каждый чувствует – от страха тих и слаб –

Там, где-то за спиной, движенье тяжких лап!»

О да! Я чувствую. Из чешского я края,

И эту странную взволнованность я знаю:

Когда особенно я горд и важен был, –

Внезапный холод сердце мне стеснил.

Как будто оклик гор гремел, от кряжей прянув:

«Что делаешь ты здесь, малыш, средь великанов?»

«Ты слишком слаб», – гремел мне гром из туч.

«Ты слишком слаб», – звенел мне горный ключ.

Хоть мы не связаны и ходим на свободе,

Но холод на душе, и темнота в природе.

И песня смутная, чей звук, взлетев, затих,

Исчезла в синеве среди небес пустых.

И в подсознания таинственную связь

Проникла та же робкая боязнь.

Томимы голодом, мы жмемся к голым скалам,

Со псами схожие зубов своих оскалом.

Как и в пустыне той, где лев прошел в песках,

Мы дышим в Чехии – в безволия тисках.

Лишь раз народ воспрянул, точно лев,

Лишь раз один его раскрылся зев,

И ждет земля с тех пор, чтобы дыханьем сжатым

Вновь содрогнуться пред его раскатом,

И преклоняется, и гнется, как трава,

Пред волей львиною. Здесь – государство льва.

Словакие, слушай! Родимая плачет.

А песнь твоя птицей нагорной маячит.

Родимая кличет: «Где, дочь моя, где ты?»

«Уж я не твоя», – раздается в ответ ей.

Кто слез материнских не чует, не слышит,

Чье сердце на зов ее холодом дышит

И кто на призывы ее не ответит, –

Тому даже солнце пути не осветит!

Как матери-родины сумрачны дали!

Как руки ее от труда исхудали!

Как ветер ей в рубище холодом дует!

Неужто и это тебя не волнует?

Позор, кто без помощи мать свою бросит!

О милости больше она не попросит.

Но нынче протянуты слабые руки:

«Иди ко мне, дочка, утишь мои муки!

Ты, добрая, жить на чужбине не станешь,

Иначе в разлуке от горя увянешь».

Бедна ты, но юность не сломишь нуждою,

Идешь ты и песней звенишь молодою, –

Неужто же к матери сердце не склонишь,

И с темного лика морщины не сгонишь?

Быть может, в нужде истомив свое тело,

Сестра наша, в гордости ты очерствела?

Ты – самая бедная в нашем семействе,

Но жили мы вместе и мучились вместе,

И как бы нам ни было горько и плохо –

Мы братья твои до последнего вздоха,

И мало ли ран было принято нами,

Когда мы тебя защищали телами!

Неужто, сестра, не услышишь ты зова

И замуж, смирившись, пойдешь за чужого?

Ну что же! Мы счастья тебе пожелаем.

Но в небе закаркали жадные стаи,

Готовы напасть, исклевать твои очи,

И тучи на западе хмурятся к ночи.

Нет, прежде чем стан твой от горя согнется,

Над Татрами голос судеб пронесется.

И спросит орел твой, взвиваясь к зениту:

«Лететь ли мне с братьями вместе на битву,

Иль, с коршуном низко паря после боя,

Клевать помертвелые очи героя?»

Словакие! Сердце ты рвешь мне, пугая.

Храни тебя небо, сестра дорогая!

О человечество! Сон твой столетний,

Сон о рассвете, сон о свободе,

Близок к свершенью: проблеск рассветный

Брезжит с востока – ночь на исходе!

Шапки с голов! Преклоните колени!

В грудь ударяйте себя кулаками!

Светоч славянства за все прегрешенья

Ныне ходатайствует перед веками.

Бог создавал человека, а люди

Каина – родоначальника злобы;

Братоубийства и рабства орудья

Каин исторг из змеиной утробы.

Волны людские, спокойные прежде,

Мирно о счастье и радости пели;

Ныне они взбушевались, вскипели

Горем и гибелью всякой надежде.

Братья на братьев глядят одичало,

Племя на племя с враждою восстало;

Жажда господства, насилья и спеси

Глушит людские высокие песни.

Выросши, словно камыш у потока,

Стал славянин в удивленье взирать,

Как бы ему в этой буре жестокой

Чести и разума не потерять.

Вы в него грязною пеной плевали,

Думали племя его извести,

Вы его корни, кипя, подрывали,

Вы его стебли сметали с пути…

В грудь ударяйте себя кулаками!

Кайтесь! Пусть слезы польются из глаз!

Светоч славянства перед веками

Нынче ходатаем будет за вас.

Самое небо тоскует и тмится,

Что человечество давней мечтой –

Сном о свободе – извечно томится,

Искру ее растоптав под пятой.

Лишь у славянства стремленье к свободе

Солнечной силой таится в груди,

Светом негаснущим в нашем народе,

Ставшем народов других впереди.

Волю чужую не гнет он дугою,

Зря он не тратит воинственный пыл;

Море людей расплескал под ногою,

Если б в него он с размаху ступил.

Но не тревожьтесь! Мы все не расплещем,

И хоть к славянству в вас склонности нет

Хоть и коситесь вы взором зловещим, –

Мы возвещаем не ночь, а рассвет.

День этот против насилья и гнета,

Против пресыщенности и нищеты,

Против того, чтобы страх и забота

С детства людей искажали черты.

День этот против безумья богатства,

Днем этим встанет весь мир, осиян

Светом свободы, довольства и братства,

Вложенным в ясные души славян.

Если славянство встало на страже,

Кто нарушителем мира ни будь,

Как бы он ни был хитер и отважен, –

Грудь разобьет о славянскую грудь.

О человечество! Сон твой столетний,

Сон о рассвете, сон о свободе

Близок к свершенью: проблеск рассветный

Брезжит с востока – ночь на исходе!

Мы родились под бури грохотанье.

К великой цели пламенно стремясь,

Проходим шаг за шагом испытанья,

Лишь пред своим народом преклонясь.

Мы все, что с нами будет, ожидали,

Мы не страшились бури и невзгод,

Мы с чешскою судьбой себя связали, –

И с ней вперед, и только лишь вперед!

С народом нашим, что так чист и светел,

Как будто только что сейчас рожден,

Который сам судьбу свою наметил

И защищал ее во тьме времен.

За вольность человечью, что когда-то

Здесь расцвела, – как встарь стоит народ,

Мы гибли за нее, но – верим свято:

Она прославит нас, ведя вперед!

Вперед! Мы делом каждый час отметим,

Ведь новый день – для нового труда,

Хоть слава предков – украшенье детям,

Но славой сам укрась свои года!

Где настоящее дитятей плачет,

Там только древность отблеск славы льет,

Едва корабль жемчужный след означит ~

Все к парусам, и только лишь вперед!

Прочь в сторону, кто трусит и вздыхает,

Чья дрогнула от трудностей рука!

Ведь роза и тогда благоухает,

Когда над ней толпятся облака.

Долой того, кто дремлет у кормила:

Промедливший мгновенье – отстает,

Прошедшего ничья не сможет сила

Вернуть назад. Вперед, всегда вперед!

Над нами солнце, как везде, сияет,

И день встает за ночью, как иным,

Но к мужеству эпоха призывает:

Где вы, мои свободные сыны?

К нам, к нам прихлынь, бессмертия отвага,

Плечо к плечу сомкни за взводом взвод,

Расправь полет приспущенного флага,

Стремясь вперед, и только лишь вперед!

Не знаем мы, что в будущем таится,

Но непреклонен чешской воли дух,

И, чтоб победой новой огласиться,

Достаточно широк наш чешский луг.

И если гром сраженья снова грянет,

Гуситский гимн иной размах возьмет,

В стране железа все оружьем станет,

В крови железо зазвучит: вперед!

Следите ж за движеньем корабельным,

О чехи – гвозди, скрепы корабля!

Да сохраним его большим и цельным,

Чтоб засияла чешская земля!

Но если б все насытились желанья

И стал бы светел чешский небосвод, –

Как нет людскому морю затиханья,

Так будь и ты готов для испытанья,

Вперед, народ наш дорогой, вперед!

Ах, какой же это подвиг –

Полюбить тебя, как я!

Все теперь источник боли –

Воздух, сердце и сомбреро – для меня.

Кто возьмет и купит ленту

И моей печали пух,

Чтоб вернулась в мир платками

Пряжа белая моя?

Ах, какой же это подвиг –

Полюбить тебя, как я!

Антоньо Торрес Эредья –

Камборьо по росту и виду –

Шагает с ивовой палкой

В Севилью, где нынче коррида.

Смуглее луны зеленой,

Он чинно и важно шагает;

Его вороненые кудри

Глаза ему закрывают.

Беспечный, на полдороге

Нарезав лимонов спелых,

Он ими швырялся в воду,

Ее золотою сделав.

Беспечный, на полдороге

Он взят был почти задаром;

Ему закрутили руки

Крест-накрест назад жандармы.

День медленно отступает:

Как тореадор, небрежно

Плащом перебросил вечер

И машет им над побережьем.

Оливы давно томятся

И жаждут ночной прохлады,

И бриз к ним летит, как всадник,

И горы ему – не преграды.

Антоньо Торрес Эредья –

Камборьо по росту и виду –

Среди пяти треуголок

Идет, стерпевши обиду.

Антоньо, тебя подменили?

Ведь, будь ты Камборьо вправду,

Здесь сразу б пять струй кровавых

Фонтаном брызнули кряду!

Нет, не цыганский сын ты,

Не настоящий Камборьо!

Видно, цыган не стало –

А знали бесстрашных горы.

Ножи их покрыты пылью,

Ненужные год от года…

Его под вечер, в девять,

Встречают тюремные своды.

Меж тем лимонад жандармы

Пьют и вкушают отдых.

Его под вечер, в девять,

Скрывают тюремные своды.

Меж тем отливает небо,

Как конский круп после бега.

Ты мне говорила, расставаясь:

«Не вернуть в гнездо тебя, мой аист!»

Много лет прошло с тех давних пор,

Много раз тебя искал мой взор.

Если рассказать про все, что было,

На бумаге выцветут чернила.

Да и как сказать, про что начать?

В книге жизни – мелкая печать.

Города меня в объятья взяли,

Но цветут у памяти вначале

Ручейковых струек повторенье,

Веянье акаций и сирени,

Золотого колоса поклон,

Муравою выстеленный склон,

Вешних трав туманное куренье,

Вешних звезд неясное горенье –

Все бежит передо мной гурьбою,

Что могло бы стать моей судьбою,

Да еще глаза мои влекли

Тянущие к югу журавли…

Треск огня и дым родного дома –

Как все это близко и знакомо!

Сырость хаты, дерево тахты,

Бедной жизни мелкие черты.

Нежный перезвон родного саза,

Как тебя узнать я мог бы сразу –

Тихую столетнюю судьбу,

Легшую на материнском лбу!

Эту жизнь я бросил за собою,

Что могла бы стать моей судьбою.

Ты мне говорила, расставаясь:

«Не вернуть в гнездо тебя, мой аист!»

Долго-долго, много лет подряд

Те слова в груди моей горят.

С губ твоих они всё раздаются,

С губ твоих то плачут, то смеются,

С губ твоих, горячих и поблекших,

Прямо в сердце, прямо в душу легши,

Песню, сердце, силу, жизнь бодрят

Много весен, много зим подряд.

Матери остывшее объятье,

Нет, не мог с тобою потерять я

Звона песни, сердца чистоты,

Если в сердце оставалась ты!

Буря, прочь от этого порога!

Вот гляди, как я запомнил много,

Как сквозь боль, и скорбь твою, и тьму

Я стремился к сердцу твоему.

Мой привет летит к тебе с дороги,

Мой привет тебе поклоном в ноги.

Мой привет струится по ночам

По скользящим месяца лучам.

Мой привет тебе, моей любимой,

Мой привет летит к тебе сквозь дымы.

Мой привет тебе, без слов понятный, –

Той, кого времен не тронут пятна.

Мой привет веселью этих дней,

Жизни светлой, совести моей!

Ты же, видящая эти дни,

Голос свой с моим соедини.

Подмети наш двор и домик бедный.

Не пропал я, не погиб бесследно.

Пусть соседи к нашим льнут воротам

Поздравлять тебя с моим приходом,

Говорить, что матери примет

Много носит на себе поэт!

Ты – моя природа и искусство,

Без тебя бы сердце было пусто.

Будь благословенно, молоко,

Брызнувшее песней далеко!

Будь благословенна навсегда,

Давшая мне силы для труда!

Сядь со мною, мать моя, поближе:

Пусть нам будет шелестящей крышей

Дерево любимое одно –

Дерево страны моей родной…

Чтоб под этим густолистым скатом

Новый день смеялся над закатом.

Пусть читают все, что напишу,

Всё, что в сердце с детства я ношу.

Чтобы встал до самых легких облак

Твой высокий, драгоценный облик.

Чтобы быть последним злому дню,

Дню, в который клятве изменю.

Где берег струей Арпачая размыт –

Прошедшего слава померкшая спит.

Продавленный купол травою зацвел,

И крест, как ружейный заржавленный ствол.

Обветренный камень сорвался, шурша,

Как будто от стен отлетает душа.

В ущелье же – рев торжествующих вод

Песнь смерти ему неумолчно поет,

И купол, услышав тот рокот и вой,

Глядит умирающею совой.

Колхозные дали – куда ни взгляни –

Колышут колосья высокой волны,

И шум на полях молодой, трудовой,

И солнце, как пламенный часовой.

И каждый рабочий и весел и рад,

И жизнь золотой надевает наряд.

Лишь, сумрачно глядя в кипящую ширь,

Весь в древность ушедший, молчит монастырь…

А здесь – в нашем мире борьбы и побед –

Не крошится камень, не гасится свет!

Старый мир мне не знаком,

Я его не знаю ран.

Что мне вспомнить о таком,

Где все сумрак, все туман?

Но когда гляжу в глаза

Матери моей седой, –

Воскресает он, грозя

Смертью, сумраком, бедой.

Старый мир мне не знаком,

Я его не знаю ран,

Но в зрачке ее слепом

Он оставил свой туман.

Старик певец, старик певун,

Сдунь пыль-печаль с сердечных струн.

Взгляни из-под нависших век,

Как жизнь светла, как весел век.

Встряхни свой саз, зажги свой взгляд

И песню взвей – живому в лад.

Страна сильна, повсюду свет,

Оружье найдено от бед.

Сады – в цвету, поля – в труде,

Голодных глаз – нигде, нигде.

Возьми свой саз, зажги свой взгляд

И песню взвей – живому в лад!