Тот, кто жонглирует звёздами

Глава 2

Тихо-тихо ложится снег. Белый, он — как бинт и вата для рытвин неровной дороги, штопает её, залечивает, прячет под собой. Автомобили в одно мгновенье стирают следы его стараний, но он на редкость, напористый. Снег сыплет так часто и густо, что коммунальщики вот-вот забьют тревогу.

Но не в этом районе города. Здесь перешёптывания белых хлопьев, что падают с неба, редко кто перебивает шарканьем ботинок или гудением голосов. Даже здание, которому полагается издавать гул сотни голосов, будто впало в спячку, а снег стёр уйму следов детской обувки самых разных размеров.

Автомобиль протяжно скрипит шинами, пока тормозит возле неприметной ограды. Сергей заглушает двигатель и, не моргая, смотрит куда-то за лобовое.

Что ж. Он добрался. Спасибо, что не на троллейбусе.

— Ну, здравствуй… — говорит он, захлопнув переднюю дверь. Здание детского дома отвечает на приветствие подмигиванием окнами.

Выходного у мужчины нет, как и не было. Но, в отличие от Камиллы, он свой не выходной проводит не в Москве.

— Давно не виделись — фыркает мужчина в морозный воздух. Тополь во дворе размеренно машет ветками, тоже посылая свой привет. Это самый упрямый тополь, который только видел Сергей, потому что на улице чёртов декабрь, а сбрасывать листву тот и не планирует. Листья — съёжившиеся, мятые, почти чёрные — висят на нём как приклеенные, сгорбленные под слоем снега.

Мужчина не может отделаться от мысли: такое дерево очень подходит этому месту. Будто стережёт дом таких же упрямых, как оно само, детей. Остервенело защищающих себя и своё право жить.

Всё так. Но, будто бы, не такого настроения надо придерживаться, когда идёшь… туда. Нельзя приравнивать детский дом к полевому госпиталю!

— Взбодрись, папаша!

Кто знает, чьи глаза сейчас следят за ним из-за занавесок первого этажа? Уйма пар глаз, пытливых, любопытных, и запоминающих всё до мелочей.

После своего первого появления здесь семья Копыловых прослыла чуть ли не Дедом морозом со Снегурочкой, а всё из-за привезенных с собой сладостей. Камилла тогда правильно подметила: идти к детям без пары десятков кило конфет — грешно. А уж когда они вкинули пожертвование на замену пластиковых окон… Тут зафанател даже директор.

Не Сергею его винить. Старые окна изрядно мешали директору наконец излечиться от хронического кашля. Это действительно тяжело, когда по вверенному тебе зданию гуляет сквозняк, а ещё тяжелее — когда выкуриваешь по пачке в день не самых лучших сигарет.

— Сергей Владимирович, вечер добрый! — слышится откуда-то слева.

Прихожая обдает мужчину волной тепла, тот приветливо кивает старику-охраннику. Он — одна из самых приятных личностей в этом заведении. Сергей угощал его сигаретами, а тот неплохо выполнял роль радио — говорил, говорил и говорил, без остановки, позволив Сергею многозначительно поддакивать. А параллельно — изучать обстановку, в которой жила их тогда ещё будущая дочь.

Жаль, он почерпнул мало. Слишком мало, раз Нина еженочно плачет в подушку, а он даже не может понять, почему.

— Вечер добрый! — натужно улыбаясь, кивает мужчина, и невольно прислушивается. Гул, как в пчелином улье, окружает его, но не давит на уши, как это бывает на переполненной людьми и машинами улице. Этот гул живой, насыщенный, и предвещает несколько довольно сложных часов. Ведь дети — всё еще не то, в чём Сергей разбирается. Хоть чуть-чуть.

— Верите, нет, только сегодня о вас вспоминали, — старик в форме крепко пожимает протянутую ему руку, — Как там Нинка?

Сергей снова выдаёт дежурную улыбку. Ох и повезло же ему с работой! Она научила его выдавать позитивную реакцию, брать оптимизм буквально из воздуха, даже если он, отец, так ни разу и не увидел, как улыбается его дочь. По-настоящему, а не вынужденно, не желая обидеть новоиспеченных папашу и мамашу, которые позастревали на своих работах и на роль папы с мамой пока не тянут.

Не обидеть… Ну и ужас!

— Знаете, прекрасно. Так хорошо адаптируется, мы даже удивились…

«И до сих пор в шоке» — заканчивает фразу подсознание, которое мужчина вовремя затыкает.

— Отлично! А у нас тут окна заменили, ну, это вы и сами видите.

«Прекрасно вижу» — кивает своим мыслям Сергей, — «Вижу, что, в первую очередь, устроили директорский кабинет.

Это он заметил ещё стоя на улице, но предпочёл тут же выкинуть из головы. Так же, как делает это сейчас, но не так категорично.

— Вижу. С ним то я и хотел перекинуться парой слов. Он же сегодня здесь?

— Тю! — присвистнул сторож, — А где ж ему еще быть? Здесь, в бумажки свои зарылся.

— Я пройду к нему?

Старик замялся, озадаченно глядя на мужчину.

— Не положено, Сергей Владимирович. Понимаете, время такое, что…

— Так наберите ему, пусть спуститься, — в понимании, что сторож стал елозить при первом же требовании, Сергей отринул любезности. Не до них сейчас, ему дочь спасать, — Время — золото, сами знаете. У меня ещё дел…!

— Да, да, сейчас.

Пара долгих гудков в трубке, приложенной к уху сторожа — и она загундосила знакомым голосом. Из всего разговора Сергей понял только две вещи: что сейчас неприёмное время, и что неприёмное оно для всех, кроме главы семейства Копыловых. Того, благодаря кому директорская спина больше не ноет от сквозняков.

Но это сторож предпочёл скрыть.

— Ох, Сергей Владимирович, сегодня ваш день!

— Так мы идём?

Торжествующе вскинутые руки опустились.

— Я-то куда денусь, подумайте? Пост!

— И сколько мне тогда здесь стоять?

— Минуту-другую. Сейчас спустятся.

Ему осталось только кивнуть. Сторож сел за стол и молча уставился на лестничный проём — оттуда, по-видимому, должен был спуститься провожатый. Провожатый, которого тот, очевидно, с нетерпением ждал, ведь компания Сергея перестала быть приятной.

Может, зря он так? Что ему сделал этот дедок, чтобы быть с ним грубым?

— О, Сергей Владимирович! — его мысли прервала дама средних лет, чьей улыбке очень не хватало искренности, примерно так же, как зубной нити. Миниатюрные лодочки отстучали несколько торопливых шагов от лестницы, — Рада вас видеть! Вы к нашему Олегу Павловичу?

«Какая ты догадливая, не могу»

— Да, я к нему. Проводите наверх?

— Конечно! А у нас тут окна заменили…

Сергей нарисовал на лице улыбку.

— Да, ага.

Следующие пять минут проходят за рассматриванием стен цвета жирных сливок, на которых разместились детские рисунки, и бубнежом секретарши директора. Здание детдома не такое огромное, чтобы Сергей утомился по пути к директорскому кабинету, но, дойдя до заветной двери, он чувствует: сил подубавилось.

Вряд ли дело в трелях, которыми его оглушала женщина. Дело в том, что сейчас новоиспечённому отцу предстоит самое сложное — разузнать всё, не рассказав ничего, а моральный настрой не то, чтобы способствует…

— Заходите, он ждёт вас, — приветливо улыбнулась секретарша. Естественно, во все тридцать два зуба, иначе она не улыбалась.

— Спасибо, — бросил он, не оборачиваясь. Вряд ли женщине бы понравился его ледяной взгляд, а иначе смятение было не спрятать.

Тяжёлая, металлическая дверь басовито скрипнула под напором рук. В первый день, когда они только приехали, её принялась тягать Камилла, а он вовремя сообразил, что «не женское это дело». Как, интересно знать, сюда должны попадать дети? Или в том и была задумка?

— Добрый вечер, — вместо уверенного голоса у Сергея вышел какой-то хрип, будто мужчина не прокашлялся, — Олег Павлович?

— Добрый.

Он застал директора в довольно неожиданном положении — стоящем на табуретке, возле шкафа. На голос тот не повернулся — продолжил тянуться к чему-то, лежащему на полке. Первый человек в этом здании, который сегодня не расплылся в улыбке при его появлении. Был бы это кто-то, кроме «главы» детдома, Сергей бы даже вздохнул с облегчением.

— Я пришёл кое-что обсудить с вами…

— М-м-м.

— Вам, может, помочь?

— Да нет, не нужно, — на полке что-то зашуршало, — Я уже… вот. Как раз достал.

Табуретка опасно взвизгнула под каблуками деловых туфель — опасно, но запоздало. Мужчина, стоявший на ней, не по возрасту резво спрыгнул, как обычно спрыгивают дети, играя в парашютистов с целлофановым пакетом над головой. В руке блеснула ламинированная папка.

— Вы извините, Сергей Владимирович. Присаживайтесь, я тут замотался.

Долго упрашивать мужчину не пришлось — ему давно уже хотелось сесть и хоть чуть-чуть выдохнуть. Стараясь выглядеть непринуждённо, он опустился на сидение уютного, какое может быть только в директорском кабинете, кресла, и изучающе посмотрел на собеседника. Олег Павлович так или иначе выделялся из серой массы работников детского дома (или ярко-красной массы, если вспомнить наряд секретарши). Что-то было до странного скрытное в манерах приземистого мужчины, скрытное до той степени, что перерастало обычную настороженность перед неожиданно свалившимися на голову благодетелями. Он будто говорил всеми имеющимися у него методами: за окна — спасибо, за Нину — большое спасибо, а теперь — катитесь к чёрту.

— Не ожидал, честно сказать, вас сегодня принимать. Поздновато уже. Ничего не подумайте только…

— Да, — кресло под пятой точкой Сергея в мгновение стало не таким удобным, как было, — Согласен, Олег Павлович, виноват. Но вы мне нужны.

— Об этом я догадался, когда получил звонок от охранника, — пухлая ладонь директора открыла папку, казалось, на случайной странице, — Даже могу предположить, зачем я нужен.

Он не сказал Сергею посмотреть на фотографию. Было незачем, мужчина и сам не смог бы сфокусировать взгляд на чём-то, помимо неё. Особенно — когда увидел знакомый профиль девочки с родинкой на кончике носа.

— Правильно ли я вас понял, приёмный ребёнок оказался не ангелом поднебесным?

Внутри у Сергея что-то дёрнулось. Тон директора показался ему вызывающим.

— Откуда такие выводы, — нахмурился мужчина, — Если я не успел вам сказать и слова?

— Многовато сюда приходят подобных вам, я уж выучил. Если идут в неприёмные часы, знай: будут говорить одно и то же.

«К чему это ты ведёшь?»

Распахнутая папка — возможно, очень ценная для Сергея — небрежно раскинулась на столе, оттуда на мужчину смотрела Нина. Смотрела с упрёком, который он целиком и полностью заслужил. Вот она, папка, вот они, ответы на вопросы, а он пялится со стороны, как лупоглазая рыба! Ему даже показалось, что папка переливается в свете лампы как блесна в воде.

— Не дадите посмотреть?

— Чего?

— Папку.

— Да листайте, мне не жалко, — директор убрал пухлую ладонь с разворота, — Для нашего-то «благодетеля».

«Еще одна реплика — и он плюнет мне под ноги. Если не в лицо» — подумал Сергей. И снова запихал раздражение поглубже внутрь себя, потому что у него появилось занятие поважнее, чем сидеть с кислой миной. Теперь ему нужно было сидеть с кислой миной и читать папку.

— Только побыстрее, пожалуйста. Чтобы мы успели перейти к сути, а я успел бы отдохнуть от вас до ужина.

Директор явно был раздражён не меньше Сергея, но телесно никак это не выражал — сидел в кресле, лениво поглядывая по сторонам. Если бы не копившаяся с каждой секундой злость, Сергей бы даже проникся к Олегу Павловичу уважением.

Или презрением из-за чёрствости, он пока не определился. Да и не до этого ему было. Он пытался читать папку, на деле оказавшуюся бесполезной. Что он, не знает, какой у его дочери рост и вес?

— Ох уж эти приёмные дети, — продолжил директор, нервно постукивая по столу, — И воспитывались в строгости, а вести себя не умеют. Образование получали — а глупые, как валенки. Говорили — здоровые, и р-р-аз — простывать начали. Чего я только не наслушался за эти годы, поверьте! И вот приходит Дед Мороз нового пошива — с конфетами и пластиковыми окнами, мы тут губу раскатали, мол: уж этот-то знает, что делает. А тут выясняется: нет! И он, как другие, игрушку напрокат взял! И все у него виноваты, кроме них самих, детдом — зверинец, а ребёнок…

— Нина — прекрасный ребёнок, — почти выплевывает Сергей, — Она замечательная!

— Так на кой чёрт, простите меня, — директор встал с кресла, чуть не продавив руками столешницу, — На кой чёрт вы пришли? Чтобы сломать то, что уже надломлено?

Сергей тоже поднимается с кресла, в эмоциях вскидывает руку… И замирает на месте.

— Что вы сказали?

— Что слышали! — директор и не подумал сдвинуться с места, даже после того, как над ним нависла ладонь, — По-вашему, это — игрушка? Жизнь ребёнка — игрушка?

Рука повисает вдоль тела.

— Вы же не подумали, что… О, господи!

— Сволочь вы, Сергей Владимирович!

— А вы — идиот!

Оскорбление вылетает у Сергея легко, почти сладостно. Потому что директор, может, и не идиот, но ошибся. Какая ужасная ошибка, и как хорошо, что он ошибся!

— Не нарывайтесь лучше, — тон у Павла Олеговича, почему-то, выровнялся. Хорошо же он держит себя! — Пиджак потом не отстираете.

— Мы не собираемся отдавать Нину обратно! Мы никогда её не отдадим, слышите?

Образу Сергея очень не хватало сжатого кулака и сведенных бровей, но такое мужчина давно научился подменять ледяным тоном. В этот раз ледяной тон не удался.

— Она теперь наша дочь, — добавил он уже спокойно, ведь увидел, как директор на него смотрит, — Как мы можем расстаться с дочерью?

Его невольный судья не моргал, будто сканировал взглядом, ждал подвоха. До Сергея дошло: за годы работы Павел Олегович общался и с не такими актёрами, а теперь пытается понять, отец перед ним или жалкий лжец.

— Вот, значит, как…

— Так. — Сергей, всё же, не смог отказаться от колкости, — И возьмите свои слова назад, а то ваш пиджак тоже загваздается.

— Пиджак мне не жалко. Можете даже окна свои повыковыривать, мы новые поставим.

На круглом лице мелькнула усмешка. Усмешка, которая ярче любой нахмуренности указывает на серьёзный настрой своего владельца.

— Вы мне вот что поясните. Значит, не отказываться пришли?

— Я не сволочь, как вы меня назвали.

— А другие, кто берут, тоже не сволочи, — проговорил директор, — Эгоисты просто. Игрушку себе…

— Я уже сказал вам: Нина — наша дочь! Какие тут, мать вашу, могут быть игрушки?!

— Тяжело вам?

Сергей запнулся, будто попал ногой в щель на асфальте. Запнулся не из-за вопроса, а из-за того, как он был задан. Куда делся раздражительный тон, вот это директорское: давайте быстрее, мне от вас еще отдыхать? Откуда столько участия?

— Справляемся, — ответил он, еле выдавливая из себя вежливость. Ведь теперь ему казалось, что директор попросту издевается, играет на его нервах. Иначе зачем эти эмоциональные качели, зачем скачок от плохого копа к хорошему?

— Да, — пухлая рука снова легла на папку, рассеянно поводила по ней пальцем, — Вы же молодые родители. Справитесь. Это вначале трудно, потом — попроще.

Сочувствие в купе с рассеянностью и небрежностью преобразили директора. Настолько преобразили, что Копылов просто остолбенел.

— Да что вы? Молодые родители? Не чёртовы карьеристы, которые решили обзавестись ребёнком, и теперь не знают, что это и как работает, а молодые родители?

Стараясь держать себя в руках, Сергей отвёл взгляд в сторону.

— И, всё-таки, это я сволочь? — уточнил он, — Не вы, который сначала опустил меня, потом — посочувствовал, а я, «молодой родитель»?

Директор посмотрел на него, не моргая, с полминуты. А затем — вздохнул.

— Простите меня.

Снова Сергей запнулся. В этот раз — молча.

— Простите, — повторил директор. И снова вздохнул, — Знаете, сколько раз мне уже возвращали детей? Отдавали обратно, будто брали напрокат, а взамен оставляли залог! А они же люди, не коньки и лыжи — люди! Вот я подумал на вас, что опять… Простите.

Руку он Сергею не протянул, взгляд у него не потеплел. То, что Павел Олегович почувствовал вину, нужно было вылавливать в его тоне — уже спокойным и всё еще сердитом. Мужчина это в тоне уловил.

Даже понял, почему, несмотря на злобу, чувствовал к директору уважение.

— Теперь я, хотя бы, понял, за что вы меня так… Неважно. Забыли.

Он протянул руку и бросил папку. В ней шелестнули три жалких листика.

— Я пришёл сюда не для того, чтобы цапаться с вами, и мне, в общем-то, всё равно, Дед Мороз я, благодетель, или просто человек, который не даёт вам поужинать. Эта папка — вся информация, которая у вас есть? Ну, о моей дочери?

— Что у вас случилось-то, чтобы я знал, какой дать совет?

— Мне ваши советы… — Сергей сжал кулаки, вдохнул, выдохнул, разжал пальцы, — Вы уж простите, Павел Олегович, но ваши советы мне не так важны, как голые факты. Я хочу узнать о Нине всё, что только можно.

— Хотите ей помочь, так?

— Да, хочу.

— И сами себе противоречите.

Постучав пальцами по столу, директор посмотрел Сергею в глаза.

— Слушайте, Сергей Владимирович. Мой стаж работы директором — почти тридцать лет, всё, что здесь ни задействовано — задействовано в механизме, оно часть механизма, если вы понимаете, о чём я. Каждый несёт пользу, каждый на своём месте, каждый за что-то в ответе. А сердцевина механизма — я. Поэтому хотеть что-то узнать о воспитаннике детского дома, не описав проблему директору детского дома — противоречить самому себе. Ну, или не до конца разобраться в том, чего вы хотите. Сомневаюсь, что второе — ваш случай.

Сергей молчал, роясь в ворохе своих мыслей.

— Выскажитесь, — предложил директор, — Будто я не вижу, как вам это нужно.

— Высказаться тому, кто подумал, что я отказываюсь от ребёнка?

Густые директорские брови свелись на переносице.

— Меня подвело только чутьё, а не знание. Не путайте эти понятия, и расскажите наконец, зачем пришли.

Сергей недоверчиво хмыкнул, упёр сжатый кулак в подбородок, откинулся на спинку кресла… И, внезапно для самого себя, заговорил. Рассказал абсолютно всё — от плача Нины по ночам, у окна в детской, до странной одержимости облезлым, старым попрыгунчиком.

— Мы перепробовали всё за эти полмесяца. Разговаривали с ней, включали в комнате ночники, читали сказки, ложились спать рядом. Когда ничего из этого не сработало, пошли по врачам, по психологам: с Ниной — по детским, сами — к взрослым. И ничего. Вообще ничего.

Под конец своего рассказа Сергей уже активно размахивал руками. Маска спокойствия спала окончательно.

— Вот я и пришёл сюда. Мы, конечно, всё проверили, весь детдом вылизали, чтобы знать, быть готовыми. Но… что-то упустили. Что мы, чёрт возьми, могли упустить?

Наступило молчание. Взгляд Павла Олеговича был направлен на Сергея, но мужчина понимал: его не видят. Директор с головой ушёл в свои мысли.

— Слушайте. Ситуация не из типовых, никогда о таком не слышал: чтобы по ночам, пока никто не видит, и чтоб психологи ничего не нашли… Однако, проблема решаема, тут я уверен. Вы пришли куда нужно, но сами понимаете. Нужно будет кое-что сделать, постараться.

«Неужели взятку потребует?» — внезапно мелькнуло в голове Сергея. Но директор заговорил о другом.

— Конкретное решение не подскажу, Нина — человечек скрытный, всем подряд душу не выворачивает. Да и, если сказать честно, дети больше открыты родителям и близким людям, чем руководству. Нашим ребятам с родителями не повезло, но близкие люди, вроде бы, есть. По крайней мере, я стараюсь трудоустраивать тех, кто может ими стать.

— Вы о ком? — Сергей подумал, что снова тратит время, а вместе с ним — и терпение.

— О нянечках и воспитателях. С ними вам поговорить будет полезно, это точно.

Грузно закряхтев, Павел Олегович потянулся к служебному телефону.

— Вызову воспитательницу и нянечку Нины, пусть сюда придут, расскажут о ней. Помогут.

«Это вот так ты всё знаешь о воспитанниках?» На что я тут полчаса времени угробил? На то, чтобы меня приняли за «недородителя»?

— Уверены, что они помогут?

— Помогут. Явно больше, чем я.

«Тогда на черта ты меня столько мурыжил?!»

— Только можете, пожалуйста, подождать в коридоре? Я с ними переговорю и позову вас.

На языке у Сергея вертелось ещё много вопросов. Но он вовремя понял, что все они сработают против него, а потому ответил:

— Хорошо.

Встал с кресла и пошёл к двери. Но удержаться от ещё одного утверждения, всё же, не смог.

— На мгновенье мне показалось, — зачем-то сказал он, — Что вы, прежде чем помочь, потребуете презент.

— Какой ещё…?

— Вроде пластиковых окон. Только не окна, а деньги. На установку.

Директор молча уставился на мужчину. Потом устало выдохнул и закатил глаза.

— Господи, — проговорил он, — Да это вы идиот, не я!

Тут Сергей предпочел не спорить. Просто молча вышел из кабинета.