Трепет. (не) его девочка

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‍10 глава

— Я никуда с тобой не пойду! — шиплю на Максима, когда он паркует машину во дворе элитного жилого комплекса. — Во-первых, я не продаюсь. Да, я совершила ошибку, согласившись на твою помощь, растерялась, поспешила, но все тщательно обдумав, решила, что на такое пойти не могу. Не могу, понимаешь? Во-вторых, я понятия не имею, где сейчас мой отец и брат, не соврал ли ты, сказав, что твой отец их отпустит. Но в любом случае, я… я попробую найти другой способ помочь им. Спать с тобой я не собираюсь. Поэтому верни мне смартфон и дай спокойно уйти.

Мне кажется, я задыхаюсь, потому что негативных эмоций во мне так много, что они сдавливают горло и сжимают грудь. Хочу, чтобы этот ужасный день просто закончился, хочу оказаться дома, где нет Максима и его мерзкой улыбки, от которой меня тошнит. Хочу научиться останавливать время и поворачивать его вспять. Почему людям при рождении не выдается карта-жизни, где отображаются все события, чтобы их можно было стирать волшебной резинкой? Иногда я жалею, что в реальности существует только следующая минута, следующий час, следующий день… следующий, но не предыдущий.

— Ян, — устало вздыхает Максим и потирает лицо ладонями. — Какие доказательства тебе нужны? Ты хочешь услышать своего отца? Чтобы он все подтвердил? Не вопрос. Поднимемся ко мне, и я позволю тебе позвонить ему…

— Ты что меня не слышишь?! Я не хочу к тебе и не пойду! Я не стану с тобой спать! Выпусти меня!

Поворачиваюсь к двери и начинаю дергать ручку, но она не поддается. Он меня запер?!

— Да не психуй ты так… Пи*дец, какая ты проблемная. Ну зато настоящая. Не подделка.

— Ты болен. Тебе лечиться надо, — шепчу я еле слышно, разглядывая хмурое лицо парня.

— Я думал, что нравлюсь тебе. А ты ведешь себя так, будто нет.

— Ты мне нравился, но не настолько, чтобы соглашаться на… подобное предложение и терпеть твое давление. И больше ты мне не нравишься! Отпусти меня! Сейчас же!

Максим долго и пристально смотрит мне в глаза, и в какой-то момент я даже позволяю загореться внутри себя надежде на то, что сейчас он просто откроет дверь и позволит мне уйти, но вместо этого парень наклоняется ближе и кладет ладонь на мое бедро.

— Не хочу, — произносит он. Ладонь начинает давить сильне и ползти выше. Я свожу бедра, а руками упираюсь в грудь парня, стараясь оттолкнуть его. Пространство машины сжимается, норовя раздавить меня. Потолок, окна, двери — все приближается, кислорода становится меньше с каждым новым вздохом. Страх заполняет мысли, противной дрожью пробегает по спине.

Нет. Я не должна позволять… Я должна бороться за себя.

— Пусти, — сначала шепчу, потому толкаю парня сильнее и повышаю голос до крика. — Пусти меня!

Резкий стук в окно заставляет Максима отпрянуть и повернуть голову. Я тоже поворачиваюсь и пару секунд не могу разглядеть человека, стоящего на улице под дождем. Слезы мешают, капли дождя на стекле мешают, кровь, бьющая по вискам, мешает. Но когда мне все же удается понять, кто этот человек, я испытываю одновременно целую бурю различных эмоций, в которых не могу разобраться, будто бы лава смешалась со снегом и градом, и дождем, и разорвала меня на части.

— Рустам Довлатович… — я не уверена, что произношу его имя, потому что ничего вокруг не слышу. Только смотрю на него, как он ладонью проводит по влажному стеклу, как шевелятся его губы — он что-то говорит. Он в бешенстве. Глаза его темные и жестокие. Мне страшно в них смотреть, но не так страшно, как быть наедине с Максимом Звергом и не знать, чем все закончится.

Слышу щелчок. Ко мне наконец возвращается способность слышать. Дверь открывается. Прохладный воздух с запахом дождя и спасения врывается в салон.

— Рустам… — начинает добродушно говорить Максим, но не успевают закончить фразу до конца, потому что Рустам Довлатович вытаскивает его из машины и отталкивает в сторону. Я не вижу, что происходит снаружи — стена дождя, темнота и взвинченное состояние мешают мне разглядеть происходящее. Я продолжаю сидеть на месте. Не двигаюсь, не поднимаюсь, не выхожу. Не делаю ничего. Меня словно парализовало.

Проходит минута, вторая, третья. Дверь с моей стороны открывается и меня выдергивают наружу прямо под дождь. Холодные капли начинают беспощадно хлестать по лицу, выводя меня из ступора, возвращая чувствительность и здравый рассудок.

Я поднимаю глаза. Сначала взгляд упирается в шикрокую грудь, обтянутую влажной белой рубашкой. Под намокшей полупрозрачной тканью видна густая поросль темных волос. Моя ладонь лежит поверх груди. Я смотрю на свою руку, но она словно чужая. Словно кто-то другой, а не я, чувствует, как под ладонью бьется сердце, как грудь вздымается от частого сбившегося дыхания.

Я скольжу взглядом выше, прохожусь по небритому подбородку, четко очерченным губам, крупному носу, пока не встречаюсь с темными глазами отчима, прожигающими во мне дыру.

— Ты… — хрипит мужчина, после чего его рука ложится на мой затылок, больно сжимает и тянет на себя. Я утыкаюсь лбом в его лоб, нос вжимается в его нос, а губы почти касаются губ отчима. — Почему с тобой всегда так сложно. Ты никогда меня не слушаешь, Яна. Ты… просто… мое безумие.

Ты мое безумие.

Мое безумие.

Безумие…

Воспоминания о сне обрушиваются на меня, как ливень с неба. Дождь меня бьет и воспоминания заодно с ним. Я не могу вымолвить ни слова, не могу ничего ответить, спросить, не могу дышать. Меня размывает по асфальту вместе с дождевой водой.

— В машину… иди, — рычит Рустам Довлатович. Затем отпускает меня и обходит стороной. Я не смотрю, куда он идет и зачем. К Максиму? Что он сделал с ним? Что собирается делать дальше? Мне все неважно. Я как робот плетусь по дороге, не оборачиваясь, пока не замечаю машину Рустама Довлатовича, стоящую рядом с тротуаром.

Я останавливаюсь напротив, но не спешу садиться внутрь.

Лишь спустя несколько минут я возобновляю шаг и постепенно приближаюсь к пассажирской двери машины. Изо всех сил стараюсь не смотреть в ту сторону, где сейчас стоят отчим и Максим. Не хочу видеть и знать, что между ними происходит в это мгновение. Просто не готова. Слишком много всего навалилось и вдавило меня в сырую грязную землю.

Кладу руку на ручку двери. Она скользкая и влажная от дождя, холодная. Я никак не могу решиться и потянуть дверь на себя, все время думаю о словах Рустама Довлатовича.

Ты — мое безумие.

Почему он так сказал? Почему? И тот сон, получается, все-таки не совсем был сном. Я не ошиблась. Что именно из того, что я чувствовала и слышала тогда, было реальностью, кроме этой фразы? Его прикосновения? Его… желания? Он меня хочет? Поэтому отталкивает, как дочь, точнее, как падчерицу? Они из-за меня развелись с мамой? Она знала о его чувствах?

Боже… Она знала. Мама пыталась мне сказать перед смертью "Рустам… не к нему…" Он уже тогда меня хотел?! Когда все это началось?! Это ужасно! Это просто неправильно!

Мое дыхание учащается, я сильнее сжимаю ручку и слышу щелчок. Дверь машины приоткрывается, и мне нужно решать — садиться или нет? К нему. К мужчине, который испытывает чувства, которые испытывать не вправе. К мужчине, который хочет быть для меня тем, кем стать никогда не сможет.

И я не могу. Не могу сесть… Не могу. Поэтому резко отскакиваю от автомобиля и начинаю бежать. Я не вижу, куда именно бегу — стена дождя перед глазами закрывает обзор. Я просто бегу и прокручиваю в голове все наши встречи и разговоры с Рустамом Довлатовичем:

"Почему вы развелись?"

"Мы разлюбили друг друга".

"Было что-то еще?"

"Было, Яна".

Было. Я была. Это из-за меня. Из-за меня все случилось так! А я не замечала и не понимала его чувств. Да я даже представить себе такого не могла и сейчас не представляю, как это возможно. Как он может?!

Я не знаю, сколько бегу и куда. Чувствую лишь, как горячие слезы начинают течь по щекам, но быстро остывают, смешиваясь с холодными каплями дождя. Я теперь совсем не понимаю, как мне жить дальше, к кому обратиться за советом, как разобраться с отцом и вернуть себе встречи с Сашкой? Как вести себя с Рустамом Довлатовичем?!

Я бы бежала еще долго, но меня останавливает резкий рывок назад. Испугавшись, начинаю визжать и брыкаться, но меня не отпускают. Спина прижимается к кому-то большому и сильному. Я понимаю к кому еще до того, как слышу его голос возле уха:

— Тихо, глупая. Успокойся. Я не причиню тебе вреда. Куда ты побежала, дурочка? Решила воспаление легких заработать? Я же сказал тебе идти в машину.

В его дыхании я ощущаю легкий запах алкоголя. Почему-то раньше я его не чувствовала. Наверное, от шока. А сейчас он обжигает мои легкие. Отчим выпил, но все равно приехал сюда за рулем?

— Я не хочу с тобой никуда ехать, — снова начинаю вырываться, но мужчина крепко держит, уткнувшись носом в мою шею. Я реву и визжу изо всех сил, царапую его предплечья ногтями, но никакого эффекта мои действия на него не производят.

— Успокойся, мать твою!

Я просто выдыхаюсь и повисаю на его руках.

— Ты… я все поняла про твои… чувства ко мне. Я… не такая идиотка. Это ужасно… Я не могу принять… Отпусти меня!

— Нам нужно поговорить, Яна, — хрипит Рустам Довлатович. Его ладони скользят по моей талии и крепче сжимают. — И я никуда тебя не отпущу. Пойдем в машину. Нужно доехать до дома и переодеться в сухую одежду, иначе ты простынешь.

— Нет! Нет! Не хочу. Не поеду. О чем ты хочешь поговорить? О том… что… — собираюсь сказать "о том, что хочешь меня?", но просто не могу произнести это вслух. Горло сдавливает и дерет когтями, нос щиплет от непрекращающихся слез.

Но мне и не нужно что-то говорить, потому что он сам все прекрасно понимает.

— Обо всем, Яна. И об этом тоже… А также о твоем отце и… его семье. Я обещаю, что не причиню тебе вреда и боли. Если бы я был способен на это, то давно бы сделал. Я все время пытаюсь защитить тебя, но ты делаешь все, чтобы не позволить мне этого. Я просил тебя не связываться с отцом, принес доказательства того, что его сын тебе не брат, но ты все равно поступила по-своему. И что в итоге? Я пытаюсь прижать твоего папашу-ублюдка, но в это время Зверг мне сообщает, что передумал списывать долги, потому что дочурка должника очень приглянулась его сыночку. А сыночка он любит, и как лишить его шанса хорошенько потрахаться? — эти слова отчим практически рычит.

В его голосе столько гнева и подавленной боли, что я перестаю дышать.

— Я даю тебе деньги, но ты не берешь, ссылаясь на гордость. Я дарю тебе телефон, но ты швыряешь его мне в лицо, а чтобы спасти отца, который не заслуживает ни твоего внимания, ни любви, ни помощи, ты готова лечь под богатого парня? Это, по-твоему, достойнее, да, Ян? Сможешь объяснить мне это дерьмо хоть как-то? — встряхивает он меня и разворачивает лицом к себе, обхватывает мое лицо ладонями и смотрит в глаза. Его собственный взгляд переполнен ревностью, яростью и распадающимся на крупицы контролем. — Я очень… о-чень… стараюсь держать себя в руках, но это трудно, Яна, понимаешь? Помоги мне не сорваться сейчас. Поехали домой. Просто поговорим. Я лишь хочу, чтобы ты перестала истерить и пошла со мной по своей воле. Но так или иначе, я все равно тебя заберу.

— Ты выпил. Тебе нельзя было за руль. И сейчас нельзя, — я сижу на заднем сидении автомобиля и разглядываю свои ладони. На переднее сесть так и не решилась. Слишком близко от него, слишком много его запаха в салоне и слишком много я знаю теперь о его чувствах. Он сказал, что теряет контроль. Меня пугает это и не дает расслабиться. Я не знаю, чего ждать от него в следующую секунду, не знаю, как он поведет себя, когда мы окажемся дома. Я точно знаю только одно — у него есть какие-то рычаги влияния на отца, и он может помочь мне решить проблему с Сашкой. Поэтому я соглашаюсь поехать с ним, хоть мне это совсем не нравится. К тому же я испытываю потребность объясниться насчет Макисма. Меня бесит, что Рустам Довлатович думает, что я сознательно могла пойти на секс с парнем взамен на его помощь. А все ведь было совсем не так. Мне важно, чтобы он не думал обо мне так плохо, не понимаю только, почему? Плевать должно быть. Должно же?

Мы едем уже минут тридцать. За это время он не произносит ни слова, не поворачивается ко мне, я не ловлю его взгляд в отражении зеркал и оконных стекл. С того момента, как я согласилась поехать к нему домой, Рустам Довлатович не совершает больше попыток прикоснуться ко мне или продолжить разговор. Я сама не понимаю, почему вдруг прерываю напряженное молчание между нами. Может, потому что оно тревожит меня больше чем то, о чем мы собираемся поговорить? Ведь когда он молчит, я понятия не имею, о чем он думает, чего хочет сейчас, куда направляются его мысли и связаны ли они со мной. Пусть лучше озвучивает их. В конце концов, разговор всегда можно перевести в безопасную область, а вот мысли и желания нет.

На мой слабый упрек в том, что сел за руль выпившим, Рустам Довлатович никак не реагиурет. Меня это отчего-то злит и раздражает. Мне он чуть что претензии кидает, а сам поступает как хочет!

— Ты мог попасть в аварию. И сейчас можешь, — напираю на него, положив ладони на сидение и сильно сжав пальцы до противного скрипа кожаной обивки.

— У тебя еще будет возможность выплеснуть свой гнев, Яна. Мы оба прекрасно понимаем, что тебя совсем не тот факт, что я выпил, тревожит. Ты же видишь, что я трезв, — его голос разрезает воздух, как нож, я буквально вижу вибрации, исходящие от мужчины в мою сторону, и также, к сожалению, не могу не признать его правоту. Моя тревога действительно связана не с алкоголем…

Я снова замолкаю на неопределенное количество времени, вжимаюсь в мягкую спинку и обхватываю себя руками. Несмотря на то, что в машине тепло, я ощущаю, что начинаю замерзать. Одежда, промокшая насквозь, сохнет медленно, а к холоду от мокрых вещей добавляется внутренний холод. Сегодняшний день — точка разлома. Именно отсюда по моей жизни пошла трещина, которая в скором времени превратиться в настоящую пропасть, куда я неизбежно упаду. И как я буду из нее выбираться — пока неизвестно.

Когда машина выруливает на подъездную дорожку напротив дома Рустама Довлатовича, я уже почти не чувствую рук и пальцев ног, губы дрожат, а в горле начинает першить. Из салона выбираюсь самостоятельно, просто потому что не хочу, чтобы он меня трогал, и чтобы он видел, что мне нехорошо. Иду к дому, не оборачиваясь, но мужчина быстро меня догоняет. Открывает дверь и пропускает внутрь.

— Я не собиралась под него ложиться, — произношу тихо, когда мы переступаем порог и оказываемся в темноте прихожей. — Я… Все было не так… Я бы не стала. Вы… ты… все неправильно понял…

Я должна была сказать. Это важно. Я не проститутка. И я не лицемерю, отказываясь от его помощи, но принимая чужую на более низких условиях.

Пытаюсь разглядеть лицо мужчины, его глаза, но темнота мешает. Я не вижу, как отчим реагирует на мои слова, и он ничего не отвечает. Просто стоит напротив. Его темная фигура нависает надо мной, запах парфюма щекочет ноздри. Мне, наверное, стоит отойти. Мне стоит вообще уйти. Хотя бы подняться в свою спальню и дать себе успокоиться и согреться, но я не шевелюсь. Его рука поднимается, пальцы касаются моей щеки. Они такие горячие. Моя холодная кожа впитывает тепло, исходящее от них, забирает в себя целительный жар. Я закрываю глаза и просто глубоко и часто дышу, пропускаю через себя тепло, которого ощущать не должна. Я должна оттолкнуть его, но силы сопротивляться меня покидают. Слабость накрывает с головой, вынуждая принимать непозволительную, греховную ласку.

— Ты замерзла. У тебя зубы стучат, Ян. Нужно срочно согреться.

Мужчина отрывает ладонь от моего лица, поднимает меня на руки и куда-то несет. Я не знаю, куда, и думать с трудом удается. Когда он так близко, мне гораздо теплее — не так трясет и губы меньше дрожат. Я не хочу этого чувствовать, не хочу наслаждаться его близостью. Он должен быть мне отвратителен, неприятен. Поэтому в своих неправильных ощущениях я обвиняю ослабленное состояние моего тела. Я просто замерзла и простыла, и не могу здраво оценивать свои чувства и реакции. Вот и все.

Мы направляемся наверх, точнее я так думаю, потому что темно и ничего не видно, сил нет даже в ладоши хлопнуть, чтобы зажечь свет. Убеждаюсь в том, что мы на втором этаже, только когда отчим кладет меня на кровать. Спина касается мягкого одеяла, а руки Рустама Довлатовича начинают скользить вниз по моим плечам, задевают живот и замирают на ширинке джинсов.

— Нет… убери… — пытаюсь приподняться, но слабость пригвождает меня обратно к постели. Дрожь прокатывается по бедрам, кровь ударяет в виски, после чего устремляется вниз. Я поджимаю пальцы на ногах, зажмуриваюсь и из последних сил пытаюсь подавить в себе то, чего не вправе испытывать. То, что чувствовала в казино, то, что накрывало меня в торговом центре. И вот теперь. Снова.

Трепет.

— Тише, дурочка, я всего лишь хочу снять с тебя мокрую одежду и согреть.

Я слышу звук расстегивающейся молнии, ощущаю, как руки Рустама Довлатовича начинают медленно тянуть джинсы вниз. Мокрая ткань с трудом сползает с моих бедер, кожа покрывается мурашками, когда ее, ничем больше не защищенную, обдает прохладным воздухом. Глухой шорох сообщает о том, что отчим отбросил джинсы в сторону. Через мгновение его горячие ладони ложатся на мои обнаженные ноги, скользят выше, заставляя меня содрогаться и сильнее нервничать. Его пальцы пробираются под ткань свитера, задевают низ живота, и я рефлекторно напрягаю мышцы. Рука Рустама Довлатовича замирает. Он заметил. Заметил, как напрягся мой живот, когда он его коснулся. В панике я обхватываю ладонями его мощное запястье и пытаюсь убрать руку мужчины от своего тела, но он не позволяет мне этого сделать.

— Я сама. Уходи, — хриплю чуть слышно, но мужчина игнорирует мой глухой протест, вместо этого его рука вновь приходит в движение. Он приподнимает край свитера, тянет вверх, второй рукой обхватывает мою талию и слегка прогибает, чтобы снять мокрую вещь.

— Сама ты сейчас даже душ принять не сможешь, — тихо произносит Рустам Довлатович, когда свитер оказывается в куче вместе с джинсами. На мне остается лишь майка и нижнее белье. Я чувствую себя беззащитной, беспомощной и безвольной. В темноте комнаты я почти не вижу глаз мужчины, но знаю точно, что он видит меня, он рассматривает мое тело, его взгляд я чувствую, как если бы он меня касался. — Остальное тоже придется снять, Яна. Белье насквозь мокрое.

Его ладонь ложится на мои трусики, и меня прошивает электрическим разрядом. Я вскакиваю и что есть сил толкаю его в грудь несколько раз.

— Не смей! Никогда не смей трогать меня так! — кажется, что этот крик и гнев, что я пытаюсь в него вложить, высасывают из меня энергию до последней капли. Я практически падаю на грудь Рустама Довлатовича, он приобнимает меня одной рукой, вторая все еще покоится на трусиках, я ощущаю, как она соскальзывает чуть вниз и почти невесомо касается половых губ. Я впиваюсь ногтями в плечи мужчины, надеясь сделать ему больно, горло сжимает спазм, а на глазах выступают слезы. Он не смеет! Не смеет пользоваться моей слабостью! Это неправильно. Не хочу!

— Пусти меня… Я могу сама раздеться… Мне не нравится, что ты меня трогаешь… — почти умоляю отчима. Голова падает на его плечо, в висках стучит так, что любое лишнее движение отдается резью в глазах. Как же мне плохо…

Где-то в тумане уплывающего сознания я отчаянно пытаюсь ухватиться за слабые проблески реальности. Чувствую, как палец мужчины оттягивает резинку трусиков, костяшка пальца задевает клитор, отчего из моего горла вырывается невнятное хлюпанье, низ живота обдает жаром. Слышу, как мужчина тяжело сглатывает, коротко вдыхает и выдыхает, затем тянет трусики вниз, и когда тонкая ткань начинает скользить по бедрам, я к своему абсолютному ужасу и стыду замечаю, что ткань слишком влажная. Оставляет следы теплой влаги на моих бедрах.

— Боже… Я ужасная… Ты ужасный… — стучу кулаками по спине мужчины, он резко поднимается, быстро стягивает с меня майку и расстегивает лифчик. Грудь вмиг перестает сдавливать. Прохлада касается сосков, превращая их в твердые бусины, но это нестрашно. Страшно то, что между ног возникает приятная пульсация, когда Рустам Довлатович притягивает меня к себе снова. Он снял свою рубашку. Моя обнаженная грудь теперь прижимается к его обнаженной груди. Соски трутся о жесткие волосы. Мужчина совершает какое-то движение рукой, видимо, отбрасывает одеяло, потом садится на кровать и тянет меня за собой.

— Ты раздел меня… Все. Хватит. Уходи.

Он не слушает. Ложится на постель, а меня роняет на себя. Сверху укрывает нас одеялом. Я оказываюсь в коконе из жара, который исходит от мужчины снизу, и тепла, которое дает одеяло.

— Шшш… Согрейся. Ты не ужасная, Яна. И я ничего тебе не сделаю. Обещаю. Поспи. После сна станет легче.

Его ладони начинают медленно поглаживать мою спину, поясницу, но ниже не спускаются. Я не могу расслабиться, потому что боюсь того, что может быть дальше. Мои мысли спутаны, во всем теле слабость, я не уверена, что смогу дать ему отпор, если сейчас его действия станут более настойчивыми, но проходит минута, две, три… и может, намного больше, но Рустам Довлатович все также гладит меня по спине, тяжело дышит, но ничего лишнего не делает. Мои бедра прижимаются к его бокам, промежность к животу. Мягкие волосы на животе щекочут клитор, и эти ощущения сводят меня с ума.

— Ты обещал… что мы просто поговорим.

— Мы поговорим. Завтра. Когда ты поспишь и тебе станет легче.

— Как ты можешь вот так вот лежать со мной? Как я могу тебе доверять? Ты ведь… хочешь меня, — не знаю, как получается сказать все это, потому что даже мысли об этом меня пугают и бросают в дрожь. Неправильность происходящего и то, что я ничего не могу изменить, еще сильнее туманит мой разум.

— Хочу, Яна, — хрипло выдыхает мужчина мне в волосы. — До безумия. Но я хочу, чтобы ты также меня хотела. И чтобы отдавала отчет в своих действиях.

— Такого никогда не будет…

На миг Рустам Довлатович задерживает дыхание и замолкает. Я слушаю тишину, с каждой секундой все больше ожидая, что вот-вот и она обрушит на меня что-то непосильно тяжелое, то, что я не сумею принять и вынести. И она обрушивает. Его рука проскальзывает между моих ног, пальцы с хлюпающим звуком собирают влагу с половых губ и размазывают ее по ягодицам, сминая их.

— Будет, Яна.

— Ублюдок…

— Так и есть. Спи.