Трепет. (не) его девочка

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍11 глава

Мне жарко. Я чувствую, как жадные пальцы рыщут по моему телу, скользят по спине, ягодицам, бедрам. Они сминают и гладят, ласкают, но не щадят. Мне приятны ощущения, которые дарят эти пальцы, и одновременно с этим отвратительны. Я знаю, чьи это пальцы. Я хочу, чтобы они исчезли и перестали терзать меня, но закричать или хотя бы зашептать не получается. Из моего горла вырываются лишь тихие жалкие стоны.

Почему меня парализовало? Что он сделал со мной?

Делаю резкий рывок, изо всех сил пытаясь оттолкнуть… его, и… просыпаюсь.

В постели я совсем одна. Лежу под одеялом, голая и сильно вспотевшая, тяжело дышу, и вслушиваюсь в окружающие звуки. Тишина. Кроме моего шумного дыхания ничего не слышно. Рядом вроде никого нет, но чтобы убедиться, я все же слегка приподнимаюсь и оглядываю свою бывшую комнату. Утро совсем раннее, поэтому в ней стоит полумрак, и тем не менее света достаточно, чтобы хорошенько осмотреть спальню. Рустам Довлатович ушел, вещей его тоже нет, и вообще ничего не говорит о том, что он спал здесь ночью. Со мной. И если бы я не была на сто процентов уверена во всем произошедшем накануне, я бы подумала, что спала одна, а остальное было лишь сном, наваждением. Но, к сожалению, сном это не было.

Я снова откидываюсь на подушку, провожу ладонями по влажному лицу и шее, затем переворачиваюсь на живот и утыкаюсь в подушку носом, но сразу со злостью отбрасываю ее от себя на пол. Она пахнет им. Вот и доказательство… Мы ночевали вместе. Мое обнаженное тело прижималось к нему, и мне было слишком нехорошо, чтобы прогнать его, а он и не хотел уходить. Он хотел совсем другого. И даже удивительно, учитывая вполне себе определенные желания отчима и признание в них, он все же сдержал обещание и не стал приставать ко мне, и не воспользовался моим ослабленным состоянием.

А что если все же воспользовался?

Я засовываю руки под одеяло и начинаю водить ладонями по телу, ощупывать его, пятаясь понять… что? Что Рустам Довлатович незаметно лишил меня девственности во сне? Боже, Яна, не будь идиоткой! Вряд ли ты бы не почувствовала, что с тобой переспали.

Боли в промежности нет, жжения тоже. Я знаю, что так бывает в первый раз…

Но кое-что я все же ощущаю. Какая-то необъяснимая чувствительность появилась у каждой клеточки моего тела, словно его наэлектризовали. Я скользнула пальцами по напряженным соскам, ощутив мгновенный импульс, устремившийся между ног и там разошедшийся сотнями тысяч крохотных раскаленных иголочек.

Это нехорошо. Мне становится стыдно за эти чувства, ведь если они появились сейчас, значит, связаны с отчимом. А это то, чего быть просто не может. Не должно. Это то, на что я не имею права.

Слабыми вспышками в голове начинают мелькать фрагменты прошлой ночи. Как он говорил, что хочет меня, как провел пальцами по половым губам и там было влажно, как убежденно он произнес, что я тоже его захочу. Ублюдок! Ненавижу! Презираю. И его и себя…

Отбрасываю одеяло и поднимаюсь на ноги. В висках тут же начинает стучать, в глазах темнеет и резкая боль расползается метастазами по шее и голове. Падаю обратно на кровать, зажмуривая веки. Кажется, я все-таки простыла вчера сильнее, чем думала. Некоторое время сижу, пока черные пятна перед глазами не исчезают, после чего осторожно встаю и иду к шкафу, чтобы первым делом одеться. Здесь в гардеробе осталось много моих вещей. Я достаю нижнее белье, спортивные штаны и толстовку. Одевшись, стягиваю волосы резинкой, не сразу сообразив, что это ведь та самая резинка, которую забрал Рустам Довлатович в молле, а когда соображаю, распускаю волосы и отбрасываю резинку, словно она нечто заразное.

К черту все!

Раздраженно шагаю к двери и выхожу в коридор. Собираюсь спуститься на кухню, чтобы найти градусник и таблетку от головы. На всякий случай стоит измерить температуру. Не хочу разболеться сильнее и еще одну ночь провести в этом доме в одной постели с Рустамом Довлатовичем, а он вполне может найти повод снова лечь со мной. Если не согреть, то чтобы протирать мой лоб влажной тряпкой, или что-то в этом вроде.

Самого отчима тоже следует найти. Если он уехал, то мне нужно знать, во сколько вернется, потому что поговорить мне с ним все равно необходимо. Я все еще хочу вернуть брата. А также определенно точно собираюсь сказать Рустаму Довлатовичу, что между нами никогда не будет того, чего он желает, что бы он там себе ни придумывал.

Уже почти дохожу до лестницы, как вдруг слышу звук льющейся воды из душевой. Она находится прямо перед лестницей. Из приоткрытой двери выбивается полоска света, ее искажает тень от лестничных перил.

Значит, не уехал. Он в доме. И сейчас принимает душ. Живот будто кипятком обдает. Я даже кладу на него руку и сильно сжимаю, намеренно причиняя себе боль, чтобы перебить уродливое чувство, которого быть не должно.

Отчим скоро выйдет. У меня почти нет времени, чтобы собраться с духом для разговора с ним, а тут еще странные ощущения, мешающие мне мыслить здраво. Ну почему все так? Почему все не может быть просто в моей жизни? Какой садист пишет мою судьбу? (=DDD бугага)

Прикусываю губу и возобновляю шаг. Стараюсь не смотреть в сторону душевой. Хорошо, что я босиком, это позволяет мне ступать бесшумно. Меньше всего мне сейчас хочется привлечь к себе внимание отчима. Пусть лучше думает, что я все еще сплю.

Осторожно ставлю ногу на первую ступеньку, но меня останавливает грохот. Сердце пропускает удар от неожиданного громкого звука, раздавшегося из душевой. Слишком громкого, чтобы посчитать, что упал шампунь или какие-то другие ванные принадлежности. А вдруг, это отчим упал? Вдруг, вчера не только я простыла, но и он тоже? Не могу же я его бросить только из-за своей трусости.

Кляну и матерю себя всеми известными мне оскорблениями, но все же разворачиваюсь и быстрыми шагами направляюсь к душевой. Страх услужливо подбрасывает воображению пугающие картинки того, что могло случиться с Рустамом Довлатовичем, тем самым подстегивая мою тревогу. Ладно хоть дверь не заперта, а то я и вовсе не знала бы, что делать. Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, морально готовясь увидеть что-то плохое, толкаю дверь от себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Отчим стоит за стеклянной прозрачной дверцей душевой кабины, спиной ко мне. Он, очевидно, не слышит, что я вошла, потому что никак не реагирует. Его голова опущена и вода из душа беспощадно хлещет его, стекает по спине, обводя красивые развитые мышцы. В душе нет пара. Значит, вода холодная… Ладони его упираются в стену. На костяшках правой руки я замечаю кровь, которую смывает вода. Взгляд фокусируется на дверце кабины. На ней тоже есть немного крови и длинная трещина, идущая от красного отпечатка.

Я нервно сглатываю и облизываю губы. Это он ударил. Отсюда грохот. И кровь.

Делаю шаг назад и берусь за ручку, чтобы закрыть дверь, пока отчим меня не заметил. Не хочу знать причину, по которой он решил размазать кулак об стенку, хоть и догадываюсь, что это как-то связано со мной.

Мужчина слегка поворачивает голову так, что я вижу его профиль.

Он сбрил бороду. Сама не замечаю, как начинаю снова его разглядывать, так и не выйдя в коридор и не закрыв дверь. На моей памяти он редко ходил без бороды. Я не привыкла видеть его таким. Капли воды на стекле мешают мне рассмотреть его более тщательно, но все же мне видно, что без нее Рустам Довлатович выглядит моложе. Не могу решить, как мне больше нравится, и ненавижу себя за то, что вообще об этом думаю.

Мое промедление, разумеется, приводит к соответствующим последствиям. Отчим все же оборачивается через плечо и замечает меня. Его глаза впиваются в мое лицо. Боже, как же это ужасно и странно наверное выглядит, что я стою тут на пороге ванной и пялюсь, как он моется! А ведь зашла я лишь потому, что услышала шум. Но он наверняка поймет все совсем иначе.

Нужно скорее уходить. Нужно заставить себя двигаться, но ноги словно примерзли к полу. Его взгляд меня нет отпускает, медленно скользит по моему лицу к губам, затем ниже, к груди и еще ниже. По вискам начинает шарахать сильнее, чем пять минут назад в комнате, легкие сжимаются, жар разливается в груди, а затем за секунду сменяется холодом и обратно.

"Яна…" — свое имя я не слышу. Я читаю его по губам Рустама Довлатовича.

Мужчина резко поворачивается полностью ко мне, и я не успеваю отвернуться, или хотя бы закрыть глаза. Взгляд непроизвольно падает на его широкую, покрытую темными влажными волосами грудь, стекает к крепкому животу и эрегированному члену. Вот теперь я зажмуриваюсь, отступаю назад, поскальзываюсь на влажном кафеле и ударяюсь плечом о косяк двери, отчаянно пытаясь ухватиться рукой за что-нибудь, чтобы не упасть на пол.

— Яна! — в этот раз слышу свое имя и затем легкое поскрипывание дверцы душевой.

Он что, собирается подойти ко мне? Нет… нет!

— Не подходи! — кричу, не открывая глаз, вываливаюсь в коридор, и начинаю бежать.

Глаза все еще закрыты, когда сильные пальцы сжимаются вокруг моего запястья и дергают. Я впечатываюсь в холодную мокрую грудь, но мне удается вырваться. В целях самообороны и безопасности, принимаю решение, что видеть, куда я бегу, все-таки лучше, чем не видеть, поэтому распахиваю веки и рвусь к лестнице. Бегу по ступеням вниз так, словно за мной гонится сам дьявол. Может, именно он в него и вселился?!

Оказавшись внизу, я теряюсь. Я понятия не имею, куда бежать, где скрыться от него, спрятаться, поэтому просто продолжаю двигаться и забегаю в кухню. Мне бы добраться до чего-нибудь, чем можно его ударить, если он последовал за мной, но как только я приближаюсь к кухонным напольным шкафам, разделяющим кухню посередине, как ладони отчима обхватывают мою талию, я теряю равновесие и практически падаю грудью на столешницу, руками сшибаю кастрюли и тарелки, стоявшие на ней. Они с грохотом падают на пол, рассекая утреннюю тишину вместе с моим визгом. Я чувствую, как он наваливается на меня сверху, запястья прижимает к столешнице, его эрекция упирается в ягодицы, а дыхание обжигает ухо и шею.

— Блядь, Яна, ты думаешь, что можешь вот так просто стоять в душе, смотреть на меня и не получить никакой реакции?! — рычит отчим и сильнее вжимается в меня, кожа на запястьях начинает гореть, а живот скручивает от возбуждение, из-за которого мне хочется умереть, исчезнуть, раствориться в пространстве.

Слезы текут по щекам и падают на холодную поверхность подо мной.

— Ты не прррравильно понял… — выдавливаю из себя объяснения, проглатывая слова вместе со слезами. — Я… уссслышала грохот… ххотел…а… узнать… все ли в поррядке…

— Зашла. Узнала, — продолжает рычать мужчина. — Почему осталась? Почему продолжала стоять и смотреть?!

— Я… не… зззнаю… Пусти меня… Мне… больно… Я только ххочу вернуть брата… и все. Тебя я не хочу. Ппп… сти меня… Я… ппросто думала, что ты… мне поможешь…

— Он же тебе не брат, Яна.

— К…кая разница, если… я его полю…била… Не всегда любовь можно… объяснить…

После этих слов, руки мужчины с запястий перемещаются на ладони, пальцы переплетаются с моим пальцами, а член так сильно вдавливается в промежность, что не будь на мне штанов, он бы уже был внутри моего тела, которое почему-то живет независимо от моих чувств, эмоций и настоящих желаний. Я ненавижу то, что происходит, а моему телу это нравится.

Что будет дальше… Что он сделает?!

— Хочешь вернуть брата — здесь, со мной останешься, Яна, — выдыхает мужчина, затем резко отпускает меня и уходит. Я слышу его удаляющиеся шаги, но сама не двигаюсь. Продолжаю лежать, прижавшись влажной от слез щекой к столешнице, и только когда шаги Рустама Довлатовича стихают где-то наверху, я позволяю себе медленно сползти на пол и зарыться лицом в ладони.

Не знаю, сколько так сижу, уткнувшись носом в ладони. Слезы давно высохли, а лоб стал горячим, и головная боль усилилась. "Хочешь вернуть брата — здесь со мной останешься…" Эти слова отчима будто нож все глубже проникают в мое сердце и причиняют невыносимую боль. Отказаться и потерять Сашку? Согласиться и потерять себя? Я не знаю, не представляю, что делать дальше…

Медленно поднимаюсь, опершись сначала о пол, затем о край стола, и оглядываю бардак, учиненный Рустамом Довлатовичем, после чего пытаюсь вспомнить, где, в каком ящике обычно лежали лекарства и градусник. Изменилось ли что-то? Пространство перед глазами плывет то ли от температуры, то ли от произошедшего на кухне между мной и отчимом. Эмоции зашкаливают и у меня никак не получается их утихомирить.

Отпихивая ногой валяющиеся на полу кастрюли и чашки, я бреду к ящикам и начинаю открывать один за одним, пока не нахожу то, что мне нужно. Уже знаю, что температура наверняка высокая, поэтому сначала проглатываю таблетку жаропонижающего, запив водой из крана, и только потом прикладываю градусник датчиком ко лбу. Тридцать девять. Неудивительно, что мне так плохо. Выпиваю еще таблетку от головы и щелкаю кнопку на электрическом чайнике. На самом деле, не хочу ни чая, ни кофе, но чувствую острую необходимость делать хоть что-то, чтобы мысли об условии Рустама Довлатовича не сводили с ума.

Слава богу, что пока я тут сидела на полу, он ни разу не спустился больше. Между ног до сих пор горит, после того, как его член в меня вжимался. Боже… Какой ужас… От воспоминаний об этих ощущениях я, наверное, никогда не смогу избавиться. Что же будет тогда, как черта между нами смоется окончательно? Как я смогу спокойно жить после этого? Любить кого-то и не презирать себя?

— Яна, — голос отчима звучит так неожиданно и близко, что я подскакиваю на месте, выронив градусник из рук. Медленно поворачиваюсь и тут же напарываюсь на пристальный взгляд, который прибивает меня к полу. Рустам Довлатович уже оделся в рубашку и брюки. Явно куда-то собрался. Невольно смотрю на поврежденную руку мужчины, замечаю небольшие ранки и припухлость. Сразу вспоминаю, как эта рука накрывала мою руку, когда он лежал на мне…

Не знаю, замечает ли отчим мое состояние — нервозность, смешанная с плохим самочувствием и жаром, но почти физически ощущаю, как темный внимательный взгляд изучает меня. Мое лицо, губы, руки. Он скользит к упавшему градуснику, к разбросанным по столу упаковкам с таблетками и кастрюлям, валяющимся на полу, после чего снова возвращается ко мне. В глубине его глаз я вижу проблеск сожаления. Неужели понял, что натворил, и решил отменить свое уродское условие? Кадык мужчины дергается, а губы сжимаются в тонкую линию. Я продолжаю смотреть на него и молчать, потому что не представляю, что могу ему сейчас сказать. Будь моя воля, я бы просто убежала как можно дальше, но если я убегу, то Сашу больше никогда не увижу. Мне нужно знать наверняка, остается ли его условие в силе?

— У тебя температура. Тебе лучше не выходить из дома. Карим говорил, что сегодня вечером ты должна прийти к нему на собеседование. Не ходи. Я договорюсь о другом дне и времени.

Собеседование? Я про него вообще забыла. Да и как можно об этом помнить, когда моя жизнь рушится на кусочки? И как отчим может сейчас говорить о такой посредственной вещи, будто не он голый прижимался ко мне несколько минут назад, не он ставил условие, не он напугал меня до чертиков…

— Что с Сашей? — решаю я проигнорировать попытку отчима продемонстрировать свою заботу обо мне. Пусть не притворяется хорошим. Я не собираюсь в это верить, ведь он ясно дал понять, что с благородством его помощь мне ничего общего не имеет. Он просто хочет получить мое тело. Вот и все. Так пошло и низко.

— Пока ничего. Я сообщу, когда все решится.

— И что… что, по-твоему, все это время должна делать я?

— Конкретно сейчас тебе следует лечь в постель. Если тебе сильно плохо, я могу вызвать врача, чтобы он тебя осмотрел. Переохлаждение может быть опас…

— Прекрати! Прекрати вести себя так словно ничего особенного не произошло! Прекрати делать вид, что заботишься обо мне! — кричу и ударяю его кулаком в грудь. Он не шевелится. Даже в лице не меняется. Поэтому я продолжаю…

— Неужели ты не понимаешь, что твое условие… оно ужасно? Как ты можешь просить меня об этом, а после притворяться, будто все в порядке?! Будто это нормально!

Я снова бью его в грудь, снова и снова, пока дыхание не сбивается, а кулаки не начинает жечь. Он продолжает просто стоять и молча сносить мою истерику, не пытаясь ее прекратить. То, что Рустам Довлатович сильно напряжен, мне ясно лишь по блеску в его темных глазах и по плотно сжатым губам.

Когда большая часть ярости выплескивается из меня, и я перестаю ощущать потребность в том, чтобы ударить его, сразу отступаю на несколько шагов назад от мужчины и опираюсь ладонью о стол, чувствуя, как от слабости подкашиваются ноги. Мужчина оказывается рядом спустя несколько секунд, обхватывает мою талию и усаживает на стол. Стол достаточно высокий, поэтому наши с отчимом лица теперь напротив друг друга. Его руки по-прежнему сжимают мою талию. И я не отталкиваю их. Больше нет сил.

— Я не притворяюсь, — тихо произносит он, — я действительно пытаюсь заботиться о тебе, Яна. Даже если ты думаешь, что это не так. Мое условие кажется тебе ужасным? То, что я тебя хочу, казалось мне ужасным намного дольше. Ты зря думаешь, что я не пытался держаться от тебя подальше. Я пытался, как только понял, что нужна ты мне вовсе не как падчерица. Я пытался, но не вышло.

— Замолчи… — отворачиваюсь от него, потому что не могу слушать то, что он говорит и одновременно смотреть ему в глаза. Я вообще не хочу сейчас слушать его, видеть, вдыхать его запах. Ничего не хочу, что даже косвенно связано с ним.

— Нет, ты выслушаешь меня, — Рустам Довлатович обхватывает мой подбородок пальцами и тянет на себя. — Я хочу, чтобы ты здесь осталась. Со мной. Я не собираюсь тебя насиловать. Как я уже сказал, мне нужно, чтобы ты тоже меня хотела.

— Этого не будет! — хнычу я. — Не будет, потому что я считаю это отвратительным… Мы друг другу…

— Никто. Мы друг другу никто. Запомни это. Мы чужие люди.

— Ты был женат на моей маме!

— Верно. Был. И развелся с ней, когда понял, что у меня есть чувства к тебе.

— Перестань! Немедленно прекрати все это! Я не хочу знать! — закрываю уши ладонями и зажмуриваю глаза, но все равно слышу:

— Она не знала. Я не хотел ей говорить. Считал, что это… пройдет. Но не прошло. Она спросила у меня перед смертью. Задала прямой вопрос, и я ответил правду. Она спросила, люблю ли я тебя? Как женщину?

— Нет! Замолчи! Замолчи! Заткнись! Заткнись! — визжу, закрыв лицо ладонями. Не хочу знать, что он ей ответил. Я не связываю его поведение с любовью. Разве это любовь, когда принуждаешь кого-то быть рядом?!

— Успокойся! — рычит мужчина и с силой отлепляет мои ладони от ушей, затем тянет меня на себя, с силой сжав ягодицы. Его бедра оказываются между моих ног, он опускает голову к шее и утыкается носом в мои волосы, глубоко, с жадностью вдыхает. — Сходить по тебе с ума… так долго, и вот теперь держать тебя в руках… Тише, девочка, успокойся. Прости меня.

— Никогда, — произношу дрожащим голосом, отчаянно пытаясь справиться с трепетом, вызванным движением его рук по моим ногам, пояснице и спине. — Никогда я не смогу простить тебе это. У тебя ведь есть женщины. Регина и кто там еще. Ты можешь удовлетворять свои желания с ними. Не трогай меня.

Ладони мужчины застывают на моих плечах, немного сжимают их, затем отпускают и движутся вверх, к шее.

— Другие мне не нужны. Если бы дело было только в том, чтобы трахнуть тебя, Яна, я бы давно справился с этим желанием. Мне не пятнадцать. Но дело не в этом. Мне нужна именно ты… — он делает паузу, словно собирается с духом, словно готовится сказать нечто важное для меня и для самого себя. — Потому что я люблю тебя.

Это признание меня обжигает, вышибает воздух из легких, скручивает сердце и душу. Слышать его намного тяжелее, чем кажется. Сразу вспоминаю, что сказала ему, когда он прижимался ко мне голый на этом самом столе. Я сказала, что любовь не всегда можно объяснить… Я имела в виду свои чувства к Сашке, но не представляла, что это может касаться и отчима тоже. А его любовь мне кажется необъяснимой, неправильной. Если любовь вообще есть.

— Как ты можешь любить меня и заставлять в одно и то же время?

— Я люблю тебя слишком сильно, чтобы не попытаться добиться взаимности, — мужчина тяжело вздыхает и слегка сжимает мои бедра пальцами. Между ног начинает пульсировать, и я непроизвольно пытаюсь сжать их, что сделать не получается, так как между ними стоит отчим. От этого движения он напрягается и со свистом выпускает воздух сквозь сжатые зубы.

Он чувствует все то, что чувствую я. Он знает. Знает о том, что я заражена, инфицирована чем-то отвратительным. Тем, что заставляет меня дрожать от его близости, от запаха его духов.

Рустам Довлатович слегка отстраняется, после чего большим пальцем проводит по моей щеке, накрывает им губы, сминает и оттягивает нижнюю.

— Тебе отдохнуть нужно. Этот разговор вообще не должен был состояться сейчас, Яна. Я вызову врача. Он тебя осмотрит.

Отчим относит меня в гостиную, проигнорировав мою попытку сопротивляться его заботе, кладет на диван и укрывает пледом. Я чувствую слабую дрожь и покалывание в пальцах, на лбу выступает испарина. Видимо жаропонижающее начало действовать. Голова уже не так сильно болит, но легче мне не становится. И все из-за него. Из-за Рустама Довлатовича. Он сказал, что любит меня слишком сильно, чтобы не попытаться добиться взаимности. Только с моими желаниями он считаться не хочет, а я не желаю его любить, хотеть, не желаю отвечать на его страсть, не желаю верить в его больную любовь, которая уже сейчас разрушает меня, а после уничтожит окончательно.

Если. Я. Останусь.

Вцепившись пальцами в плед, практически с головой укрываюсь им, наблюдая, как мужчина отходит в сторону и достает из кармана брюк телефон. Я обвожу взглядом его тело, и сразу же невольно вспоминаю сцену в душе, а потом на кухне. Я видела его обнаженным, чувствовала, когда он прижимается ко мне, и вряд ли я теперь когда-нибудь смогу спокойно смотреть на него даже в одежде. Такие воспоминания просто так не стираются.

— Врач будет через полчаса, — мужчина поворачивается ко мне и, пару раз чиркнув пальцем по экрану телефона, бросает его на диван рядом со мной. — Ты чайник грела. Я сделаю тебе чай с лимоном.

— Не надо, — еле разлепляю губы, чтобы запротестовать. — Хочу, чтобы ты ушел. Я дождусь врача одна. Ничего со мной не случится.

— Никуда я не уйду, пока не буду уверен, что тебе не требуется более серьезное лечение.

Снова игнорирует мое сопротивление…

— Если окажется, что требуется, я могу позвонить. Мне не пять лет. Я сама спра…

— Я не спрашивал у тебя, что мне делать, а чего не делать, Яна, — отчим устало трет глаза, будто его утомили мои попытки оттолкнуть его, после чего разворачивается и направляется на кухню.

— Не хочу я чай, — хриплю ему вслед, на что в ответ получаю упрямое: "Значит, сделаю кофе с молоком. Ты его всегда любила". На самом деле, в данный момент я бы не отказалась от теплой жидкости, потому что во рту пересохло, а горло начало раздирать. Но меня бесит, что это он будет за мной ухаживать, бесит, что он знает меня лучше, чем я знаю его. Бесит, что эта чертова забота вызывает ноющее чувство в груди. Я так долго мечтала, что отчим будет ближе ко мне, ведь после смерти мамы мы только отдалялись, и вот он решил стать ближе, только отцовские чувства здесь ни при чем. Тепло, которое я искала… у него слишком высокая цена.

Мое внимание привлекает вибрирующий звук слева от меня. Опускаю взгляд и вижу телефон Рустама Довлатовича. На экране высвечивается имя Регины. Злость, которая вроде бы успела сойти на нет, уступив место апатии и обреченному ожиданию дальнейшего, вновь возвращается. Сначала он жил в этом доме со мной и мамой, потом таскал сюда Регину (уверена, так и было, учитывая то, что она оставила ему записку в кабинете о встрече в казино), и, скорее всего, не только Регину он сюда таскал. Теперь отчим хочет, чтобы я жила тут с ним. Позволила ему… заниматься со мной сексом.

"Другие мне не нужны" — так он сказал, но это не значит, что их не будет. Мама ему тоже была нужна, а потом перестала. Уверена, что и эта его больная любовь ко мне пройдет, как только он наиграется, насытится тем, что долго было под запретом. Поэтому Регина и другие всегда будут рядом, на подхвате. Почему-то появляется тошнотворное чувство, от которого начинает сводить желудок. Не успев обдумать дальнейшие действия, я тянусь к телефону и сбрасываю звонок женщины.

Пошла она. Пошел он.

Рустам Довлатович возвращается через несколько минут с двумя чашками в руках. Он ставит их на журнальный столик перед диваном. Одну чашку двигает ближе ко мне, сам садится в кресло напротив.

Я все еще сижу, укрывшись пледом, и монотонно раскачиваюсь в стороны. На отчима стараюсь не смотреть, отчаянно и не особо успешно пытаясь подавить дурацкое обжигающее чувство, возникшее после звонка Регины.

— Выпей кофе. Тебе сейчас следует больше пить.

Мне сейчас следует остаться одной, подумать и принять решение, о котором впоследствии, скорее всего, я сильно пожалею. Но о чем я точно не пожалею, так это том, что верну себе Сашку.

— Ключ-код у тебя есть, Яна, — хрипит мужчина. Сказанные слова буквально вынуждают меня взглянуть на него. Гладко выбритый подбородок с ямочкой внизу, четко очерченные губы, глубокие темные глаза, серьезный прямой взгляд.

"Насиловать я тебя не собираюсь…"

Видимо, в плену держать тоже не собирается. Он дает мне возможность уйти, когда его не будет в доме. Уйти, значит — сказать нет. Уйти, значит — отказаться от Сашки. Остаться, значит — сказать да. Значит, что рано или поздно, мне придется спать с ним. Я знаю, что это обязательно случится, и дело не только в том, что он этого хочет, но и в том, что даже просто глядя на его пальцы, сцепленные сейчас в замок, я вспоминаю, как они меня касались… там… между ног. И от этих воспоминаний низ живота скручивает в тугой узел. Если я останусь — я сломаюсь. Эти чувства будут меня поглощать, пока полностью не завладеют телом, разумом и душой.

Если я останусь — то перестану быть собой. Предам себя, маму, чувство собственного достоинства. Я никогда не смогу простить себя за это. И никогда не смогу простить человека, который вынудил меня поступить подобным образом.

— Да. Есть, — шепчу я, глядя отчиму в глаза. Надеюсь, он слышит мои мысли и знает, как сильно я его ненавижу. За то, что у него есть сила, а у меня нет. За то, что он может спасти Сашку, а я нет. За то, что он дает себе право хотеть меня, а я так не могу. Я не могу дать себе такое право…