У града Китежа

СЫНОВЬЯ

В пору девичьего угара Феня тайком встречалась с Григорием Дашковым. Мечтала о замужестве, смиряла себя неуемным трудом. Богатства ей ни от кого не досталось. И она не завидовала, когда одной подруге покупали платье, другой — платок, а на ней по-прежнему тлел единственный выцветший сарафан с мелкими горошинами. В нем — на беседе и на празднике. Отец круглый год работал в лесу, она заботилась о его семье. Иногда Иван Алексеевич, раздобрившись, говорил:

— Что, Фенька, будешь делать, коли на жизнь не хватат, — нас ведь четверо.

— Тятенька, отпустите меня во жнеи! Половину ряда отдам вам, а половину себе на одежу.

— Ступай к Тимофею Никифоровичу.

— К нему я, — тятенька, не пойду… У него парень большой… Как бы разговору какого не получилось… Я лучше к Инотарьевым… они меня рядят.

— Не ходи к Инотарьеву. День — в поле, не поужинаешь, пойдешь в ночь искать коров, — у них по летам коровы на ночь домой не ходят. Я из-за тебя спать не стану, жалеть буду… Не уживешься ты, дочка, и у Дашковых. Хозяйство огромадное, сам он горячий, много чужих людей, скотины, посев большой.

— Работы я, тятенька, не боюсь, только бы хлебом кормили.

В конце концов Федосья Ивановна решилась пойти к Инотарьеву. Пелагея потом хвалилась: «Не бывало у меня таких услужливых жней». Феня не отказывалась ни от какой работы. За это и полюбили ее Инотарьевы.

— Ну, Фенька, ты нонче зимой уйдешь замуж, — говорила Пелагея.

— Какая я, тетушка Поля, невеста? У меня и одежи-то нет. На будущее лето опять к вам приду, куда я денусь с одной шубой!

Прошел покров. Феня только до этого праздника и рядилась. Инотарьева ее хорошо провожала, испекла ей пирог с изюмом. Прощаясь, наказывала:

— Ходи к нам в гости.

Когда она вернулась домой и стала появляться на глаза соседям, Иван Федорович как-то сказал ей при встрече:

— Я тебе, Фенька, жениха нашел.

— Плохо ли бы было! — отшутилась Феня.

После рождества ее и в самом деле стали сватать в свою деревню. «У меня, — отговаривалась она, — и обувки-то нет». Да и на самом деле, летом она ходила босиком, зимой в лаптях, а в грязь — сидела дома.

И вот как-то тетка Евдокия присылает Фене поклон: «Ежели задумала, приходи гости, жених нашелся». — «Не пойду, — ответила ей Феня, — люди будут смеяться». Такой привет и отослала, не зная еще, кого имела в виду тетка.

Собрались как-то девушки на беседу, потанцевали и прохладиться вышли на крылечко. Смотрят, идут «чужие ребята» с гармонью. С ними Александр, за которого тетка было сватала Феню. Только парни вошли в избу, к Фене подсел ее сосед Михайло.

— Мне прясть надо, — отогнала она его.

— Понимаю: чужие ребята пришли.

— Не знаю, к кому они пришли, а ты уйди!

Михайло нехотя встал, а на его место на лавку сел Александр.

Утром зашла шабрёнка и говорит отцу:

— Замуж, слышь, хотите отдать Фененку-то… Ах, как бы я не велела! Што вы сунете эту молоденьку за пьяницу Сашку? Ты-то, Иван, бывал сам пьяным, знашь, поди, каково у вас рыло-то от водки! Я бы того прокляла, кто вам Сашку хвалит!

Шабренка все это выболтала утром, а вечером пришла тетка Евдокия, спрашивает:

— Раздумала?

— Раздумала… Сама-то ты за пьяницей живешь и меня в эко же пекло бросить хочешь? Ты к мамыньке то и дело жаловаться приходила, а она сама, бывало, своего горя не выплачет! Тятенька никому не уступит в вине. И ты хошь, штоб и я с вами вместе маялась?..

Вскоре после этого Феня испытала самую страшную для нее случайность. Хорошо, что она для нее окончилась благополучно, оказалась даже радостной.

Весной шла большая вода, много натворившая на реке бед. На берегах Керженца по-прежнему, как и сотни Лет назад, лес покачивал колючими лапками, учил людей добывать хлеб не на песчаной земле, а на реке. «Земля заволжская не под пахоту, — говорили на Лыковщине. — На ней сеяли горе, а не хлеб».

Отец Федосьи все свои годы работал — не в лесу, так на реке. Зимой заготовлял древесину; спадала вода, брал у Дашкова подряд на расчистку «разбоя». Пройдут плоты, забирал Феню и отправлялся собирать по берегам лес. Лучше его никто этого делать не умел. Он знал каждый кустик, каждую заводь, куда прятался «разбой».

Весна много принесла хлопот Дашкову. Он и подрядил отца за три пуда муки — собрать и согнать «разбой» до Макария. Шкунов наготовил оплотины, на одну из них поставил Феню. Положил ей дорожный багаж, харчи, дал шест, вывел плот на стрежень, отдал концы и наказал дочери:

— Плыви, Фенька. Где, буде, пристанешь к берегу, отталкивайся шестом, а я выведу остальные плоты и догоню тебя.

Феня уплыла далеко, отца стало не видно, а близко — Вшивая горка, там вода словно кипящая. Перед Вшивой горкой, посередине реки, затонуло дерево, его не видно было, только вода полоскалась над комельком. Фенькина оплотина и налетела на затонувшее дерево, закрутилась, загородила узкую промоину, и плот встал поперек реки. Феня даже не заметила: головка плота очутилась на суше, а «гузка» — на кустарнике. Плот стало корежить. Скопившаяся вода набрала силу и ударила в плот. Оплотина закрутилась, и ее быстро понесло. Когда Феня оглянулась назад, увидела: нижний ярус освободился от связок, а верхний стал рассыпаться. Феня забегала, не зная, что ей делать. Бревна ослабли и стали под ее тяжестью погружаться и, отделяясь, уплывать. Продукты между бревен провалились и пошли на дно реки. Шкунова поняла, что ей грозит неизбежная гибель, она закричала, заухала. А вокруг никого, только бурлит вода, лес да ветер шумят. Под ней остались только два бревна. Течение неслось быстро. На одно бревно она села верхом, второе обняла. На ее счастье, на Вшивой горке находилась Дашковская пристань.

Покрасневшее солнце устало спускалось за лес. В страхе Феня мысленно представляла песчаное дно реки и точно в последний раз смотрела на светлую, вспыхивающую под солнцем, рябь. Вдруг с берега раздался знакомый голос. Она подняла голову: на отмели торопливо распутывал веревки у лаптей Григорий Дашков. Вот он уже в воде; он плывет к ней, подталкивает ее бревно к берегу, а с ним и мокрую неудачницу.

Когда Феня пришла в себя — сокрушалась, очутившись перед Григорием в таком виде. Он сидел неподалеку от нее и молча, с улыбкой глядел, как платье на ней прилипло к телу и с него стекала вода и бесследно таяла на песке. Феня, ежась от дрожи, попросила Григория:

— Уходи… дай обсушиться.

Спрятавшись за кусты, она сняла платье и стала его выжимать. Григорий не мог удержаться — ему хотелось быть возле Фени. И когда она, торопясь, одевалась, из-за кривуля реки показался плот отца.

Шкунов сошел на берег. Григорий рассказал о случившемся. Иван Алексеевич, ругаясь, ушел закреплять плот, а Григорий настолько приблизился к Фене, что она почувствовала на своем лице его теплое дыхание.

Встретилась Феня с молодым Дашковым вскоре как-то после того, когда он снял ее с разбитого плота. Подкараулив ее на Керженце, Григорий жаловался девушке на своего отца, что они-де давно с ним думают о жизни по-разному. Потому, дескать, и не понимают один другого. «Што-што, я сын богача, — с горечью говорил Григорий, — капитал наживал отец, пускай он и замирает от страха за свои денежки».

Тимофей же Никифорович хотел владеть и капиталом и разумом сына. Когда Григорий заикнулся о женитьбе, отец строго покосился на него.

— На Шкуновой Фененке, — тихо, покорно выговорил Григорий и испугался отпрянувшего от него отца.

Но тут же, огрызнувшись, отец круто повернулся к сыну.

— Дурень, — сказал Тимофей Никифорович, — тебе невеста нужна не в шобоньях, а в парче и с таким приданым — кое у всех лыковских девок сготовлено… И то, по нашим капиталам, этого мало… Понимаешь ли ты это, оболтус… А уж коли приперло ожениться и не можешь сыскать вдовы ночь переспать, ступай окунись в ледяной водице да запомни: в мой дом Шкуновых на порог не пущу… А тепереча отправляйся в лес, присмотри за вырубкой да заодно подумай, что отец-то тебе сказал.

Но Григорий в отношении к Шкуновой остался верен своему слову. Наперекор отцу решил: скорее уйти из дома, чем отказаться от Фени.

Мать останавливала сына.

— Не мы одни скрываем вольный свет, не мы первые губим молодость… По мне-то, бери Феню, — плакала она, — только не покидай дом! Тимофей Никифорович, — умоляла она отца, — благослови ты его… Фенька — хорошая девка.

Дашков в ответ что есть силы крикнул:

— Не быть ей в моей избе, не езжать на моих конях! Она только тогда будет в доме, когда по моему носу черви поползут!

А как-то ночью Настасья Дашкова пришла к Ивану Алексеевичу уговаривать его удержать дочь.

— А мне, — ответил Шкунов, — если жених невесте по мысли — с богом! Этак-то вот и скажи Тимофею Никифоровичу… Я не то што перечить — сам зачну Феньку уговаривать, назло богачу, толкну дочь за вашего Гришку.

После прихода Настасьи у Фени прибавилось горя. Она сама боялась идти в дом Дашковых. Если Григорий и увезет к себе, то жизнь ее будет не сладкой.

К Шкуновым на следующий день после Настасьи пришла Евдокия — тетка Фени — и наплакалась на ее завывания.

— И мое житье, дитятко, — утешала она племянницу, — было нищенское. И все же я не пошла за немилого. Скрывай, што ты думаешь, а свое делай. Мил тебе Григорий Дашков, ступай за него. Не примет Тимофей Микифырыч сегодня, завтра сам позовет. Только молчи, таковска бабья доля. А они поглумятся, но на куски-то тебя не разорвут, а ты обеими руками держись за Григория, коли он тебе люб. Держись и ни о чем не думай.

…На другой день, тайком, на дашковские гумна прибежала Феня повидать Григория. И в последний раз, прощаясь, сказала:

— Коли любишь, приезжай в воскресенье воровать.

Уговорились, где Григорий поставит лошадь, и, убегая, Феня не один раз повторила:

— Приду, приду…

В воскресенье Григорий ждал Феню у инотарьевского гумна. Из дома он уехал без помех, в глухоночье. За деревней стояла тьма непроглядная. Из окон кое-где таращились тусклые огоньки. Григорию чудились чьи-то голоса, но вот все ближе и ближе послышались шаги. «Она!» — подумал Григорий. Подошел к лошади, поправил сбрую, расправил вожжи. Лошадь навострила уши.

К старому сенному сараю, где Инотарьев сложил снопы, подошла Феня. Она молча протянула Григорию руку:

— Не раздумал?.. Едем куда глаза глядят.

На другой день хватились Дашковы сына, а его и след простыл. С ног сбились, разыскивая Григория. Тимофей Никифорович выходил из себя: «Не дам венчаться». Настасью прогнал к священнику, наказывал: «Григория со Шкунихой не венчать». В полдень к Шкунову явился сам. Накричал на Ивана Алексеевича, пригрозил — работы не даст.

Через двое суток влюбленные обвенчались в Монастырщине. Когда об этом узнал Тимофей Никифорович, он проклял их жизнь:

— Не дай им, господи, ни счастья, ни талану!

Год Григорий прожил с Феней в доме Ивана Алексеевича. Молодому Дашкову тошно и тесно казалось в бедной семье. Он привык к отцовскому делу, скучал по дому. В одно из воскресений к Григорию пришла мать и сказала:

— Отец обрадуется, коли ты вернешься. Помысли и иди с молитвой, родитель простит.

После ухода свекрови Феня загрустила — она боялась идти в дом Дашковых. С таким отцом, как Тимофей Никифорович, им будет плохо, к тому же приближалось и время родов. Однажды утром Григорий собрался к родителям. Прощаясь с Феней, сказал:

— Пойду к отцу.

Сурово встретил Тимофей Никифорович сына. В разговоре был резок, выговаривал Григорию:

— Ты меня на всю Лыковщину поднял на смех. Куда я с таким срамом теперь денусь?.. — Но сына не гнал от себя, а с сожалением оглядывал его изодранный полушубок. — Вот до чего тебя довела Шкуниха, лаптей-то хороших, смотрю, не можешь завести!..

— Батюшка, Феня — жена дельная и вас уважает.

— За што ей меня уважать-то?!

Григорий сказал отцу о своем намерении вернуться в дом. Тимофей Никифорович долго думал: куда поместит жить Григория и на какую пошлет работу, хотя возвращение сына не было неожиданным. Дашков сам посылал мать за сыном, и только его гордость не позволяла сразу простить самовольника. Покорность сына обезоружила Тимофея Никифоровича, и он наконец сказал:

— Приезжай, беспутный, да принимайся за дело.

Шкунов отделил Григория, дал ему хлеба, и Тимофей Никифорович, не поморщившись, взял сыновнюю долю.

Вскоре после возвращения Григория с самим Дашковым произошло несчастье. В лесу валили дерево, и оно упало ему на ногу. Послали за Фомой Кирикеевичем. Он забинтовал ногу, но переносить боль у Тимофея Никифоровича не хватало терпения. Только лекарь ушел, он содрал повязки. Через два дня его увезли в больницу, и отцовским делом управлял Григорий. По возвращении свекра из больницы Феня больше других ухаживала за ним.

Пришла весна, а жизнь снохи в доме Дашкова не стала слаще. Часто без причины Тимофей Никифорович принимался ругать молодых, выговаривал:

— Не мог взять хорошей жены. Умру, так ведь она тебе еще бедность принесет. Кабы не дурак был, прогнал бы ее давно, — так и я бы тебя не обидел капиталом!..

Это говорилось в присутствии Фени. Григорий каждый раз пытался смягчить гнев отца, убеждал, что без нее ему не жить, и иногда даже резко возражал:

— От вашей воли, батюшка, я ни на шаг, власть ваша, но только вы у меня Феню не замайте!

Феня несколько раз, со слезами на глазах, падала Дашкову в ноги:

— Чем я умилостивлю вас, батюшка? По своей воле я шла за Григория, и он хорош ко мне!..

— Молчи, — кричал Тимофей Никифорович, — коль заслужила родительское неудовольствие!

И запала у Фени тогда мысль удавиться. «Лучше себя усмирить петлей», — решила она. Припасла на сеновале веревку. Но только поглядит на Григория, и словно солнышко красное заглянет к ней в сердце, заплачет, закроет лицо руками и снова задумается, захлебнется горечью жизни. Несколько раз старалась она убедить Григория уйти от отца. Он этого не хотел слушать, и снова, провожая его в лес, Феня не раз говорила ему вслед:

— Хочу расстаться с жизнью…

Григорий только разводил руками — не находил выхода и не верил, что Феня серьезно готовилась к смерти; с шеи крест пред тем забросила и петлю надевала на шею, да сняла. Вышла на берег взглянуть на мужа — Григорий в это время готовил оснастку к плотам, — посмотрела на него, на рослого, здорового, на его истасканную жилетку. А он работал и не знал, что жена его стоит, глаз с него не спускает и обливается слезами. Наплакавшись, пошла домой, а под ногами вместо зеленой травы видела черные пятна, а в уши кто-то навязчиво шептал:

«Думаешь — задавишься, а ну как веревка-то оборвется, и тогда никакими мольбами не выпросишь милости у мужа, а жить-то как хорошо!»

Феня дошла до двери, упала на приступках и, обезумев от страха, повторяла про себя: «Если этому суждено быть — будет, но кто мой поступок простит?» А в ушах звенел все тот же голос: «Жить-то, жить-то как хорошо!»

Григорий все время находился на делянках, за Керженцем. В иные дни, ненасытно работая, он даже не возвращался домой. А Феня готовилась родить. И вот как-то дома находилась только свекровь, она и приняла у снохи двойню.

«За непослушание, — решила Настасья, — наказывает их бог».

Когда Феня увидела новорожденных, она потеряла сознание. Придя в себя, с горечью подумала: «И так-то я здесь не мила, а куда теперь денусь с двумя ребятами?»

Свекровь завернула детей, положила на печь. В это время Феня задремала. И видится ей сон: вошла она в просторную избу, освещенную яркими лучами солнца. Возле стен стояли широкие лавки, и в избе, кроме Григория и ее, никого. Он взглянул на своих мальчишек, повернулся и ушел.

Тимофей Никифорович, узнав о двойне, точно обезумел, всплеснул руками и долго стоял, словно не понимая слов жены.

Феня проснулась и, слыша шумный голос Тимофея Никифоровича, тряслась от страха и прежде всего подумала: «А что скажет Григорий?» Ей чудилось — он уже отворяет дверь, снимает шапку. От волнения она заткнула пальцами уши, боясь услышать и от него то же, что говорил Тимофей Никифорович. А в это время Григорий вернулся домой, отпрягал во дворе лошадь. Поставил ее в стойло и, как обычно, спокойно вошел в избу.

У порога его встретила мать.

— У тебя два сына народилось, — шепнула она.

Он посмотрел на мать ласково и с улыбкой ответил:

— Наше счастье — сразу два работника.

Услыша слова Григория, Феня перевела дух. Он подошел к кутнику, поклонился и в первый раз назвал Феню по имени и отчеству.

— Да ты подумай-ка — у тебя баба-то што сука! Двух парнишков принесла… Вот што я тебе посоветую, Григорий: запряги-ка ты лошадь, вытащи ее со щенятами и увези в лес.

Феня еле удержалась, чтобы не крикнуть.

— Батюшка, — поднявшись с места, сказал Григорий, — как только твой язык повернулся молвить это?! Ужли тебе не стыдно ни стен, ни белого света? Мы не уроды. Кормить наших сыновей тебя, батюшка, не заставим. А ведь тебе и до смерти недалеко.

— Молчи, молчи! — закричал Тимофей Никифорович и что есть силы ударил кулаком по столу.

— Батюшка, я буду молчать, пока за твоим столом сижу. Но ведь нет силы удержаться: бога ты не боишься, — ведь и они родились со своим счастьем!..

Тимофей Никифорович уплыл с плотами. Свекровь каждый день ругалась и уходила со жнеями в поле. Феня оставалась дома одна. Она с трудом качала ребят и обливалась слезами. Обессилевшая, вставала с кутника, становилась перед образами на колени, молилась и плакала по Григорию. А он уже около месяца находился с отцом в пути. Феня забирала с собой детей и уходила со свекровью в поле. Люди со слезами смотрели на молодую. Руки у нее распухли, она не чувствовала в них граблей. Возвращаясь домой, Настасья со жнеями садилась за стол, а она пеленала детей, кормила грудью. За это время отобедают. Свекровь торопит жней и снова бежит с ними в поле, а сноха оставалась голодная.

Рожь наливалась, а Григорий все не возвращался. Наступили теплые июльские ночи. Над Керженцем проносились грозы, а Феня не вставала с постели.

Вернулся Григорий. Фома Кирикеевич учил его топить два раза в неделю баню, натирать больную золой и, насколько хватит терпения, парить. Свекровь ни к чему не прикасалась, шипела от злости, как раскаленная железка. Григорий все делал по совету лекаря. Скоро опухоль стала опадать, и Феня начала выздоравливать. Пришел как-то еще раз Фома Кирикеевич и посоветовал есть яйца, сметану да печь пресные лепешки. Но свекровь печь не стала, а Тимофей Никифорович яиц давать не приказал.

— Хочешь жрать, — говорил он, — садись с нами, А Фому не слушай, он тебе наскажет.

Яйца приносила Фене, тоже тайком от отца, девочка-соседка. Настасья это заметила, отодрала девчонку за волосы.

Мальчишки, вопреки всему, росли.

В Лыковщине готовились к рождеству. В доме Дашковых собирались мыть полы. Настасья пошла по воду. Вернулась домой и почувствовала — ей что-то жжет и режет лоб. Сначала она было не обратила на это внимания, но боль с каждым часом становилась чувствительнее, точно ей к лицу прикладывали раскаленное железо. Настасья подумала: «Не ушибла ли я чем?..» На лбу появилось большое красное пятно, а в середине пятна белый рубец, и он прошел через глаз. В доме никто не знал, на что подумать. Боль была невыносима. Под руку Дашковой попалась бутылка щелоку, смешанного с вязевым пеплом. Настасья намазалась составом, а опухоль от щелока только увеличилась. Тогда она стала торопливо смывать домашнее лекарство холодной водой. И к утру второго дня у нее скрылись глаза, посинел весь лоб.

Приехал из лесу Тимофей Никифорович, а жена и не видит его. Пришел к больной Фома Кирикеевич, принес травы, велел заваривать и смачивать опухоль. Боль не унималась; Настасья теряла сознание. Тимофей Никифорович разослал всех по людям, — не знает ли кто Настасьину болезнь. Бабушка Фоминишна указала на своего племянника Алексея Запрудного, горбатого уродца из Хомутова. Он лечит иорданскими водами. Все перепробовали, только не звали из города еще доктора, — не захотел Тимофей Никифорович.

Дня через три утром Дашков уходил на болото, а у Настасьи все лицо опухло и почернело. Уходя, Тимофей Никифорович подошел к жене, но она уже его слов не понимала. Молча он отошел от кутника, на котором лежала больная, ничего не сказал, но еще раз обернулся в ее сторону и посмотрел широко раскрытыми глазами. Перед ним на кутнике лежала в беспамятстве его Настасья, а ему уже казалось, будто он овдовел и жены ему не жалко, только тревожили предстоящие хлопоты с похоронами — и вытье неприятное. И вспомнил он ее девкой, в веснушках, когда привез к себе в зимницу.

Не выходя из избы, он решил: «Не нужно лечить, не подымется». Только хотел уйти — в дверях столкнулся с горбуном. Запрудный долго кланялся Тимофею Никифоровичу.

— Што будешь делать-то? — спросил Дашков.

— Хочу наговор произвести. На скоромном масле, — чуть слышно ответил горбун и искоса взглянул на больную.

— На скоромном? — вытаращив на горбуна глаза, повторил Дашков. — Смотри, наговор-то наговором, да не заговаривайся много-то. Дадут тебе масла, а мне на болото пора.

— Настасья, Настасья, — вполголоса окликнул Дашков, — в разуме ли ты, слышь, али опять мозги завернулись? Я на болото поехал.

Горбун скрылся за дверью. В темном углу, на мосту, долго что-то шептал, вставал на колени, крестился, сам с собой разговаривал. Вернувшись в избу, он передал Фене масло и наказал им мазать лицо и покрывать старой холщовой тряпкой. Настасья находилась в беспамятстве.

Феня не отходила от свекрови, плакала, видя, как она изредка, в забытьи, подымала большие руки, будто в слепоте нащупывала дорогу, но, обессиленные, они у нее тут же падали. Феня брала торопливо из божницы образ с медным окладом, подносила его к голове Настасьи и шептала про себя молитвы. Сноха испытывала чувство страха, неизвестное ей доселе. При одном сознании, что свекровь так и умрет, не открыв глаз, она начинала плакать.

Вечером, нехотя или точно крадучись, к дому возвращался Тимофей Никифорович. Когда он открыл дверь, Настасья подняла голову — так она делала иногда, чтобы прикоснуться к губам мужа, когда ночью приходила к Тимофею Никифоровичу и ложилась возле него. Дашков покосился на кутник, молча сел за стол, изредка поглядывая в сторону Настасьи, и все что-то про себя бормотал, словно вспоминая, как она всю жизнь заботливо смотрела за ним.

«Теперь она больше не встанет, — решил Дашков, — а я возьму за себя Зинаиду. Она девка молодая, не как ты, Настасья. Може, по хозяйству не такая будет, зато Зинаида мясистая, не то что ты, костлявая».

После того как он только что подумал о Зинаиде, он подошел к жене и заговорил, чтобы все слышали:

— Не думаешь ли ты, Настасья, умирать?

К свекру приблизилась Феня.

— Ужели, батюшка, это может случиться, а?.. — переспросила она шепотом.

Дашков и сноха долго молча смотрели друг на друга.

— Што ты хотела сказать?

— Я слышала, батюшка, ты только что молвил…

— Ну што ж, ну молвил, а разве ты не видишь: свекровь-то твоя живет последние часы?

— Батюшка, да почему ты так говоришь? Выживают же люди!

— Ну, то люди… Я уж гроб велел делать.

Спустя немного времени после этого разговора раздался резкий крик и сразу стих. Дашков, сидя за столом, лениво оглянулся: это Феня взвизгнула и испугалась своего крика, зажала обеими руками рот.

Опухшая голова Настасьи безжизненно сползла на край подушки.

В декабрьские сумерки Дашков, нахлобучив шапку, вышел из своего дома. Из-за угла ему навстречу показался Шкунов.

— Я к тебе, сватушка… к тебе, Тимофей Никифорович, за деньжонками.

— Зачем они тебе, головушка? Мука-то у меня. Бери.

— Да мне…

— Овес, что ли? И овес есть, и рукавицы, и вареги.

— Да-а-а я… — заикнулся Шкунов.

— Онучи нужны? И онучи у меня лучше всех.

— Деньги мне нужны, Тимофей Никифорович.

— Зачем они тебе, деньги-то? Чай, сахар, коли надо, бери у меня, и махорка есть. Хочешь тешить дьявола, дам… чади и махорку. А деньги бедному зачем?

— Оброк спрашивают.

— Гм, ишь ты… Ну, на оброк рублев пять дам.

— Бог спасет. А мучки, овсеца не откажешь на недельку?

— Што на недельку — на две бери… У привозных и у меня — одна цена, разве только на пятак дороже, зато я кредит тебе открываю.

— Бог спасет, сват, и мне, коли так, без хлопот, — поклонился Шкунов.

Вечером у дома Дашкова собрались десятки подвод. Люди возвращались с пристани, из лесу. Мужики соседних деревень заезжали к Тимофею Никифоровичу захватить муки, овса, иным требовались деньги. Не дослушав и не взглянув на бедняка свата, Дашков подошел к заезжим мужикам.

В лицо Шкунову дул ветер, наметывая на дорогу снежные косы. Изнуренные лошади ниже опускали головы.

— Ах, сватушка, твой-то кошель с деньгами мне бы… Тогда б бедняку никакой буран не страшен! А то смотри, как он наносит… А я стою перед тобой без шапки.

— Ну и стой, коли хошь иметь деньги. Поди, еще думаешь, головушка, у Тимофея Никифоровича капитал? Гм!.. Так, что ли?

Шкунов надел набекрень шапку и стоял, презрительно глядя на Дашкова. Таким Иван Алексеевич бывал, когда ему приходилось унижаться. Стоя среди дороги, он понимал: иметь дело с богатым мужиком и вести с ним разговор — надо всегда быть начеку. Дашков, улыбаясь Шкунову в лицо, пробурчал:

— Знаю я тебя, сват, ты калач тертый, чай, поди, завидуешь мне.

— Да кто твоему капиталу не завидует?

— Помолчи, — прошипел Дашков. — Капитал… Вот мне бы бугровские[3] денежки, это б да… А что я… Поди, наша Марья Афанасьевна и та меня купит и продаст, — улыбнувшись, подмигнул Тимофей Никифорович.

На такие его слова Шкунов ничего не ответил. Сжал кулаки и виду не показал, как его дашковская насмешка покоробила.

Весенние закраины еще не появились на Керженце, а Иван Макаров уже договорился бурлачить на плотах у Ивана Федоровича. Инотарьев только ждал большой воды. И скоро, в угоду ему, Керженец расплеснулся что твоя Волга. Он полой водой покрывал с головкой кустики и местами заходил в окраины леса. В первые дни весны Керженец всегда молод, бодр, говорлив. Сердито сдирает лишаи со стволов, выворачивает с корнем прошлогодние травы, а то так и заметет их песком. Певучим потоком захватывает ручейки и увлекает за собой. О-о-о! Тут он уже всех настораживает: лишнего часа не даст уснуть. Нечего греха таить: весенние потоки рвут крепежи, вырывают «мертвецов»[4], валят вековые деревья, а кустарники, слабенькие ветки словно косой подрезают. Тут медлить со сплавом нельзя. На день опоздаешь — пиши пропало: лес до новой весны останется. «Торопись спускать плоты, пока река играет», — говорят на Лыковщине.

Еще не стаяли снега, а Инотарьев готовился вывести плоты на стрежень. У него на пристани день и ночь шла работа. Слышались песни, а они были и про Разина, и про Волгу, и в наказ бурлаку:

Песни, то заглушенные, то шумные, то горестные, далеко были слышны.

В такую пору берега Керженца напоминают оживленный базар или праздничное гульбище. На пристанях и людно и пьяно.

Здесь земля не властна — в Заволжье властвует лес, река. Она тянет к себе молодых и стариков. Провожать в поплавку бурлаков идут жены, дети. Плотогоны катают своих ребятишек на ботниках, кормят ухой. День и ночь «ходят воробы» и слышны запевы:

А в минуту передышки бурлак не удержится и взглянет на лес, на извечного своего кормильца. А он, как и сотни лет назад, стоит непролазной стеной. Берега Керженца цепко держат подле себя темные тени. На харчевах лоснятся отсыревшие за ночь крыши. Вокруг пристаней, напоминая разворошенный муравейник, суетится народ. Над рекой, над разливом воды часто сияет какой-то сказочный призрачный свет. А прохладные утренники подбадривают уставших людей. На ярах, в водяных воронках, словно детские деревянные волчки, крутится весенняя накипь. И мутная вода как-то по-особенному пахнет. Все, все тут родное — живет и дышит. И только этой радостью весенней пользовались не одни Инотарьевы да Дашковы, а и каждый заволжский житель. И любой из них, распрямляя спину, мог сказать: люблю все, что вижу живое, растущее на моей земле.

А какой-нибудь парень-бурлак с «ватошным сердцем», прощаясь с молодой подружкой, припомнит курлычущих журавлей или гуляющего грача на лиловой, весенней полоске земли. Да есть ли еще что краше наших заволжских лесов! «Посмотри, — скажет парень-бурлак, прощаясь с молодушкой, — красотой-то какой похваляются березки. Они вырядились словно в ситцы с крапинкой. А коли я вернусь из-под Астрахани, их зажжет молодой морозец радостью бабьего лета. А сейчас, слышишь: чащу лесную оглашают песней овсянки, краснодушки. Дрозды будут ждать заволжской ядреной рябины, заволжского можжевельника…»

Пелагея Инотарьева давно готовилась к отъезду мужа. За несколько дней она внесла в избу сундучок, который брал с собой в дорогу покойный Федор Федорович. Уложила в него пару рубашек, полотенце, ложку, ножик, сухарей, отдельно — корзиночку яиц, кадочку соленого мяса.

И когда Иван Федорович объявил: «Пора в дорогу», сын Илья поспешил закладывать лошадь. Пелагея пошла переодеться в праздничный сарафан. Затем все собрались в передней избе; встали перед образами, помолились. После земного поклона Иван Федорович еще несколько раз торопливо перекрестился и тихо произнес:

— Благословите.

У дома стояла инотарьевская лошадь и потряхивала головой. К тарантасу сбежались ребятишки. Подойдя к лошади, Иван Федорович еще раз повторил: «Благословите», надел картуз, взял в руки вожжи. Пелагея села в тарантас, с собой рядом посадила дочь Таисию. Илья ехал за отцом на другой лошади.

С берега Иван Федорович перевез семью на ботинке в харчеву. В харчеве шла стряпня. Бурлаки в дорогу варили общий котел. Под таганом играл огонь, и люди, ожидая варева, кружились вокруг таганка, как комарье. Инотарьеву принесли свежей рыбы, и он повесил хозяйский котелок над огнем; накормил семейство ухой и перевез всех обратно на берег. В этот день Инотарьев был особенно щедр на поклоны. Он проводил семью до могилы Федора Федоровича. Еще раз попрощался с семьей и, спускаясь к ботнику, оглянулся и крикнул:

— Простите меня Христа ради.

— Бог простит вас, Иван Федорович, — ответила ему, низко кланяясь, Пелагея.

Инотарьев не спеша сел в ботник, оттолкнулся; ботничишко подхватило течением и легко, как перышко, понесло к плотам.

Плыть серединой реки Инотарьев не боялся даже весной, когда неукротимая вода крутится воронками и маленький ботничек в неумелых руках сразу опрокинется.

Когда он выбрался на стрежень, Пелагея поднялась с ребятами на гору. С горы весенний Керженец кажется особенно сильным. Иван Федорович заметил свое семейство, вынул платок, помахал.

Инотарьевские плоты поплыли следом за дашковскими. Народ провожал Ивана Федоровича, пока не скрылись его «матки» за кривулем.

Вечером на берегу догорали головешки. Провожающие возвращались домой. Редко Керженец видит на своих берегах так много гостей. Закат слегка затронул высокое весеннее небо. По дороге к дому Таисия Инотарьева вдруг оживилась: по другой стороне дороги шел Матвей Михайлович. Увидя семью Ивана Федоровича, он смутился. Матвей Бессменов — плотный, черноволосый парень — рядом со сверстниками казался великаном. Таисия попросилась у матери остаться в Лыкове.

Садясь в тарантас, Пелагея предупредила дочь:

— Смотри, мужики все уплыли. Завтра надо будет пахать. Не загуливайся долго-то.

Только мать уехала, к Таисии подошел Матвей. Парни, глядя на него — на большого, могучего, — завидовали его силе, звали его «лыковским богатырем».

Он был действительно обладателем необыкновенной силы — любую лошадь на ходу останавливал, один увозил две сцепленные телеги со снопами. Бревна наваливал без рычага. Весь он был точно из железа сбит. Прощаясь в тот вечер с Таисией, он спросил:

— Сватов-то не пора посылать?

На это Таисия ничего Матвею не ответила…

Через несколько дней в Лыкове прошел слух: «У Инотарьева перед Макарием произошло несчастье — разбило плоты, и весь лес ушел по сторонам».

Слухи о том, что у Инотарьева под Макарием разбило плоты, были выдумкой Дашкова. Иван Федорович обогнал его плоты и раньше своего конкурента распродал лес, после удачной поплавки благополучно вернулся и ждал к себе в дом гостей.

На скамье под старым кафтаном Федора Федоровича нежились пироги. Накануне Пелагея сготовила студень, зажарила большую плошку мяса, с вечера приготовила настойку, натолкала в нее стручкового перца. Таисия укладывала на деревянное блюдо пшеничные булки, посыпанные сахаром, на другое блюдо — ватрушки, городские пряники, разноцветный ландрин, похожий на цветные битые стеклышки. Иван Федорович принес из ледника пиво, насыщенное хмелем. На стол выставили деревянные хохломские чашки с орехами, зернышками.

Гостей наехало — полная изба. Пришел и знакомый монах Назарий. Иван Федорович давно его приглашал. Он три месяца назад вернулся с Афона. Назарий — в миру Николай Алексеевич Субботин из Новоселья. Лет двадцать назад он ушел на пасху погостить к племяннику в монастырь, да так и остался в монашестве. Взял себе имя Назария, оброс бородой и уехал на Афон. Гости рады были послушать бывалого монаха. И Назарий после двух стаканов настойки прокашлялся и начал рассказывать:

— Чудеса… Дошли мы до Черного моря… Сели на корабль, а оно, Черное-то море, — во, — раскинул Назарий руки, — великое. И то оно сделается синее, то черное, то бурное, то тихое… Ни берега у него, ни острова не видно… Вода, небо и мы, грешные. Но вот показалась турецкая земля, и это уже не Расея, и дух от земли не тот. Подошли к высоким горам, слышу — люди не по-христиански лепечут. Поднялись к месту Афона высоко… Церквей-то на Афоне, маковков-то — глазом не окинешь! Гляжу с горы: земной обширности конца не видно — ни деревень никаких, ни городов… Над головой небо господне. Его, батюшку, не видно, а мы, грешные, у него как на ладошке. И вдруг слышу: «Возлюбленные мои! Се гряду и воздам каждому по делам его!» То глас был господень, и он донесся до ушей моих грешных.

Гости, тяжело передохнув, переглянулись. Кое-кто отодвинул от себя стаканы с пивом. А Назарий, пропустив еще посудинку крепкого и обведя гостей мутными, бесцветными глазами, продолжал:

— …Запомните, сам бог идет… идет!.. Страшен он в озлоблении… Близится час и день суда человеческого. Ни богатый нищему, ни благородный подлому предпочитаться не будет. Богатые богатым не помогут.

Гости ерзали по лавкам, словно они сидели на углях. У женщин проступали на глазах слезы. Инотарьев, искоса поглядывая на Назария, сидел и ухмылялся.

— …И слышал я, возлюбленный мои, как потом пророки возглашали миру: «Грядет!.. Грядет и нечаянно явится… В первое пришествие вы видели его смиренного, а сейчас увидите сидящего на престоле судией, воздающего грешникам…»

— Постой, постой, Назарий! Ты мне страстями своими гостей разгонишь!

— Всепочтеннейший Иван Федорович, беззаконному купцу докажется, какие товары он бессовестно продавал, сколько он воды мешал в вино…

— Ха-ха! Вот уж ни капельки, ни единой! Бери и сам пробуй. Пробуй, я тебя прошу… — С этими словами Инотарьев налил Назарию самую большую чашку настойки и заставил пить.

Назарий выпил, крякнул. Вынул из подрясника красный засаленный платок. Отер усы и, взглянув на всех осовевшими глазами, продолжал:

— Позовет господь бог грешника и скажет ему: в продаже товаров обманывал, забывал заповедь «Не укради»? И каждый лукавец и лжец увидит вси свои коварные замыслы… Ругателю представят вси его хулы… Пред лицем твоим грехи твои. Се — человек! — При этих словах Назарий встал и, указывая пальцем на Ивана Федоровича, закончил: — И обымет всех вас страх… И скажет господь горам и каменьям: «Падите на них, падите и покройте!»

— Постой, постой, Назарий. Кого это камнями-то? — спросил Иван Федорович.

— Че-ло-ве-ка!

Все притихли, уставившись глазами на захмелевшего Назария.

— А что это вы на меня таращите глаза-то?.. Плачьте перед лицом позорища вашего!

— Погоди, помолчи малость, Назарий, и скажи — почему ты не остался на Афоне, а приперся в Расею на судилище господне? — спросил Инотарьев.

— Жалко Расею мою болезную… Эх, Иван Федорович, да как можно монаху жить без Расеи? Ты налей мне еще живительного-то, и я тебе объясню.

— Нет, нет, Назарий, ты мне завтра объяснишь, — остановил Инотарьев словоохотливого приятеля. Обращаясь к растерявшимся гостям, Иван Федорович просил: — Угощайтесь, угощайтесь всем, что стоит на столе.

В конце июля Иван Федорович отправился в Нижний и привез с ярмарки тульский самовар. На четырех лапках, на которых стоял «русский угодник», он похож был на воздушный шар. Пузо самовара — в вырезных медалях, украшавших поставщика двора его императорского величества Баташова. Узорчатая конфорка с пуговкой, изогнутый кран, как петушиный хвост. Стоял самовар на круглом большом подносе, а поднос сиял точно солнце. Как только узнали заречинцы про инотарьевскую диковину, сбежались под окна — смотреть на покупку.

На другой день было известно всей Лыковщине — Инотарьевы купили самовар. Иван Федорович привез с ярмарки семье и по корниловской чашке, расписанной яркими цветами. И когда в первый раз сели за стол вокруг самовара, отец дал всем по куску сахара и учил семью, как надо пить чай:

— Блюдце держите, держите под донышко, дуйте на чайную воду, пока остудите, а сахар откусывайте помаленьку.

В делах Иван Федорович считался человеком честным, не как его отец, а в семье — строгим: он никого не окликал полуименем и не допускал этого; детей называл — Таисия, Илья. Когда они у него просились: «Тятенька, мы пойдем на беседу?» — он виду не показывал, приятно ему это или нет. «Идите, — скажет, — но гуляйте степенно. Услышу про вас плохое — потом не проситесь». Мать к детям была доброй, мягкой, но иногда и побоями внушала к себе уважение. Когда Таисия стала «на моде», Иван Федорович, заботясь о приобретении приданого, решился даже купить самовар. Частый гость Инотарьева — уездный предводитель дворянства Боглевский, заезжая к Ивану Федоровичу, шутя говорил: «Я у тебя бывать не стану, пока не заведешь самовара».

Инотарьев не заботился угодить вкусам стариков соседей. В то же лето Илье куплен был тарантас, выездная сбруя, разукрашенная пластинками польского серебра. Изменяя бытовой уклад Лыковщины, Иван Федорович не останавливался ни перед какими затратами.

В городских модах Илья ни от кого не отставал: на зиму у него были выездные санки — корзинка, и куда ехали окружные богачи, там появлялся и молодой Инотарьев.

К Таисии уже присватывались женихи. Сидела она как-то на беседе. К ней подошел Матвей Бессменов и стал уговаривать:

— Пойди, Таисия, за меня замуж… Кажись, пора бы тебе.

— Полно-ка, — смутилась она. — Мне только еще семнадцатый год.

— А сташь ли со мной гулять? Я тогда буду ждать… не стану жениться.

— Што ж, гулять стану.

Илью Инотарьева еще до призыва на военную службу считали будущим зятем Хомутовского кузнеца Асафа Ивановича Иконникова. Его дочь — Зинаиду — называли самой красивой девушкой Лыковщины. Высокая ростом, на ходу легкая, с ямочками на щеках, острая умом, и к тому же с завидным приданым, она рано стала привлекать к себе внимание модников.

Илья прослужил в гвардии три года. Он во многом походил на отца — со всеми был вежлив, табак не курил, вина не пил. «Из молодцов молодец, — говорили про него, — ему только и служить в гвардии».

Не успел гвардеец осмотреться в родном доме, а Зинаида уже звала его гулять в Хомутово.

В одно из воскресений Илья попросил у отца лошадь съездить на беседу. Запряг он серого в дедушкины сани и поехал. Весь вечер он говорил Зинаиде о замужестве. Вернулся поздно, часа в два ночи, а утром сказал отцу:

— Тятенька, у меня есть невеста, и она сказала: «Коли станешь жениться, я за тебя пойду».

— А кто?

— Зинаида Асафьевна.

Иван Федорович видел избранницу Ильи — она не раз гостила в Заречице, приходила в дом Инотарьевых. Знал и ее вдовствующего отца.

— Дитятко, девка-то всем бы хороша, да ведь они — кулугуры, с миром-то не едят, не ладно будет!

— Нет, тятенька, она идет с тем, што будет есть со всей нашей семьей.

— Коли экое дело, что ж… Думаешь жениться, бери — девка и мне по мысли. Родитель ее сызмальства труженик, житья они хорошего… Я бы…

— Посватай, тятенька… мы с ней уговорились.

— Илья, я больно к таким староверам не смею ехать-то. Асаф-то Иванович хотя мне знаком, а вот уж сватать-то не знаю как!

— Полно-ко, тятенька, они, кажись, люди простые.

— Знаю… Да вот вера-то у них строгая очень.

— Ну так что ж? Нам ведь ничего не надо — ни пива, ни вина.

Вскоре после этого разговора Инотарьев запряг как-то лошадь. Надели лучший хомут с серебряным набором, санки взяли дедушкины, ореховые. Иван Федорович надел лисью шубу, Илья — выездной тулуп, крытый сукном. Отец причесался, — кстати, бороды он не брил.

Всю дорогу Илья молчал, представляя себе их приезд и радость Зинаиды. «Отец поначалу заговорит с Асафом Ивановичем о кузнице, потом, набравшись духу, скажет, зачем приехали». За время дороги Илья многое передумал, но советовать отцу ничего не смел.

Наконец добрались до дома Иконникова. Вошли в избу и остановились у порога.

— Добро, гости, пожаловать. Милости просим, раздевайтесь.

Как только вошли Инотарьевы, Зинаида спряталась за перегородку. Илья быстро сбросил с себя тулуп, повесил его у двери на гвоздь и прошел к Зинаиде.

— Ты, поди, не скажешь «нет»? — шепнул Илья. — Видишь, все идет хорошо. — Он смелее взял Зинаиду за руку и потянул к себе.

Она испуганно отстранила его.

— Знаешь ли, о чем я думала все это время?

Но о чем думала Зинаида, она не сказала, — заговорил ее отец, и она насторожилась.

— Как уж это ты, Иван Федорович, и не знаю — пожаловал ко мне, да так вот неожиданно?

— Значит, к тебе, Асаф Иванович, дорога прямее всех… У меня, видишь ли, сын жених, а у тебя невеста… Так они, видно, без нас договорились.

— Зинаида мне рассказала… Уважаю тебя, Иван Федорович, за твой ум, а вот о сыне-то твоем я мало слышал. Знал хорошо твоего батюшку, покойного Федор Федоровича. Говорил кто-то мне, что и у тебя сынок умный и то, што парень по всем статьям. Да и ты, наверно, нашу Зинаиду если и не знаешь, так слышал про нее. И еще я тебе скажу, любезный Иван Федорыч, женихи нашей невесте находятся и по нашей бы вере, да што-то она не хочет, говорит: «Мне Инотарьев жених». Я бы припугнул: как, мол, супротив моей воли, — но она у меня с характером: «Никого, говорит, не надо, только за него пойду». Да и сам-то, я вижу, детина он складный, выше, чай, всех наших жителей будет, весь в Федор Федорыча. Не знаю, как характером… Так уж нам, Иван Федорыч, коли экое дело, бог бы их и благословил. Только я все вот о вере-то нашей, вы ведь церковники…

— Вот что, Асаф Иваныч, я хотя церковник, но мало с церковью имею дружбы. У меня с церковью дела больше насчет аренды леса, рыбных монастырских вод, но и своей верой я не торгую.

— Это-то, конечно, так… Да ведь в одной-то чаше с миром мы не едим.

— Ну, тут уж, Асаф Иваныч, ты спрашивай у дочери, а я тебе одно скажу: ежели идти ко мне, надо со мной и со всеми нашими есть из одной чашки.

— Да у нас насчет этого был разговор. Я ей баил, а она мне отвечает: «Весь грех на себя принимаю».

— А мне к попам ехать необязательно, коли так, — сказал Инотарьев, — принуждать не стану. Пускай сам перед богом и попом отвечает.

Зинаида с Ильей во время родительского разговора сидели за перегородкой, у печи, и не слышали, на чем же порешили отцы.

— Так, буде, ее надо спросить, как она в этом деле? — решил Асаф Иванович и позвал: — Зинаида!..

Она будто не понимала, чего от нее хотят, не слышала, на чем остановились родители, и вдруг ей стало страшно. Асаф Иванович, глядя на нее в упор, долго молчал. После некоторого раздумья провел рукой по черной бороде, медленно раскачиваясь за столом, спросил:

— Зинаида, идешь ли за сына-то Ивана Федорыча?

— Больше ни за кого, батюшка, — опустив глаза, ответила дочь, — и есть стану с семьей.

Асаф Иванович тяжело поднялся с лавки, в намерении дочери он почувствовал незаслуженно наносимую ему обиду.

— Ну, своевольная дочь, коли берешь на себя волю и грех, — сказал Асаф Иванович, — не держу… Только надо бы позвать твою крёсну, что еще она скажет.

Страх сковал Зинаиду. Она стояла у перегородки в нерешимости. Илья держал ее за руку, но она высвободила руку и упорхнула за теткой. Долго тянулось время в ожидании крестной. Наконец и она пришла.

Это была сестра матери Зинаиды. Низко поклонившись Ивану Федоровичу, тетка приблизилась к столу, за которым сидели Асаф Иванович с Инотарьевым. Она уже знала, что Зинаида собирается пойти за заречинского жениха, поэтому дальнейший разговор происходил только о вере.

Тетка — женщина бывалая. Она ездила и в Москву на знаменитое Рогожское кладбище и с тех пор не могла забыть виденного, отчего резко пошатнулось ее строгое отношение к старообрядческим обычаям. Было это под какой-то большой праздник. Шла она через Рогожскую заставу в Москве. И ее обогнал поп, ехавший в том же направлении на кладбище. Увидя столь легкомысленного служителя церкви, она решила — поп единоверческий, а он оказался раскольнический, который при ней служил всенощную. «Вот какая в Москве-то свобода, — всегда ворчала она, — по городу едет старообрядческий поп, как российский, в рясе, шляпе и с распущенными космами». Порицали и все остальное: поют и то торопятся. Рогожские дьячки, грязные похабники, сквернословцы, водку пьют, табачище курят и, пьяными, надгробные молитвы читают. «И слышь, — тетка потом говорила, — по нашей местности не потерпели бы этого даже никонианцы». А дьячок рогожский, так тот совсем расстроил тетку, сказав, что приезжий поп и жену-то не берет в Москву из-за того, что московские бабы стоят дешевле. Все это в последнее время сделало тетку насчет своей веры сговорчивее.

— Ну што ж, Асаф Иваныч, коли невеста волю на себя берет, ничего не сделать, — сказала она.

Очень трудно было бы молодым помешать. Они уже заранее переговорили о том, над чем думали сейчас их родители. Зинаида еще три года назад сказала Илье: «Што бы ни было, пойду только за тебя».

— Значит, Асаф Иваныч, по рукам?

— По рукам, Иван Федорович, а задаток у нас слово… Только давай подумаем, как бы это нам сейчас помолиться.

За печью у Асафа Ивановича имелся отгороженный угол. Там у него висели спрятанные от посторонних глаз иконы. В переднем углу избы, на полочке, стояла для всех одна общая расхожая иконка. Когда обо всем договорились, Асаф Иванович причесал голову и позвал дочь.

— Ну, Зинаида, бери жениха и делайте «начал», а тетка Марфа сходит за Платонушкой. — И Асаф Иванович пропустил Зинаиду, а за ней и Илью в «каюточку» за печью, где только они молились своей семьей. — Ты жениха-то учи, как по-нашему «начал»-то делать.

Только молодые приступили к молитве, тетка обратилась к сидевшему у стола Инотарьеву:

— Пока я тебя, Иван Федорыч, сватом называть еще не стану, время для этого не пришло, но и ты давай тоже «начал» положи.

— Но я не знаю, как он, этот «начал», делается по-вашему. Ты, буде, меня подучи.

Тетка энергично повернула Ивана Федоровича на общую «горничную» икону и стала учить:

— Три раза перекрестись и поклон в землю.

Безо всяких возражений, улыбаясь, Иван Федорович делал все, что заставляла его Марфа, а она не протестовала, когда он поглаживал ее пышные телеса.

— Ну, тятенька, и ты, любезный батюшка, благословите нас Христа ради, — попросили молодые, опускаясь на колени.

— Бог вас благословит на доброе дело, — крестя иконой, сказал Асаф Иванович.

Пришел Платонушка и стал по благословению родительскому венчать.

Поставили молодых на подножие, а Платонушка заставил их положить земной поклон, пока он читал молитву от скверны. Асаф Иванович зажег две свечи, начетчик передал их в руки жениха и невесты и приступил к чтению молитвы животворящему кресту. После канона и евангелия прочел брачащимся поучение Златоуста. После всей церемонии Илья и Зинаида поцеловались. Их посадили рядом на лавку, в переднем углу.

— Сейчас мы, Иван Федорыч, молодую к вам не отпустим, — сказал Асаф Иванович, — три денечка она побудет после «начал» дома, а тогда уже пускай за ней приезжает Илья Иваныч, мы еще раз невесту благословим, дадим ей икону. Илья у нас немного погостит — и с богом, пускай увозит. Вы же дома от себя дадите им благословенье и скажете, штоб Илья Иваныч три дня не сходился с Зинаидой, — так требует наш обряд.

Стали ужинать. Кипел самовар. Асаф Иванович, тетка и дочь чай не пили, а только угощали гостей. Илья с Зинаидой устроились у печки, она впервые ела из одной чашки с церковником. Ивану Федоровичу налили щей в отдельную посудину.

— Не обессудь, сват, — предупредил Асаф Иванович, — хлебец есть, а винца нет и в заводе не бывает.

— И не надо, я ведь тоже не очень-то до него охоч.

После щей Инотарьеву подали мясную лапшу, а за лапшой — молочную кашу. Выйдя из-за стола, Инотарьев перекрестился.

— Иван Федорыч, — заметила тетка, — я вот смотрю на тебя: молишься ты усердно, а неправильно. По-нашему, крест надо сложить твердо, большой палец штоб под ноготки упирался. И ты должен уж коли положить крест на лоб, так штоб стукнуло, со лба перенести к пупу, и в правое клади плечо, клади, да тверже.

— Прости Христа ради, — шутя взмолился Иван Федорович, — больно по-вашему трудно.

Инотарьев и раньше видал, как старообрядцы твердо молятся. Если семья, так все становятся на молитву в ряд. Если уж на лоб кладут, то все в один раз.

Пришло время, нужно было возвращаться домой. Иван Федорович поблагодарил не раз за чай и угощенье и направился во двор. Молодые пошли за Инотарьевым. Асаф Иванович и тетка не вышли, — им не полагалось. Пока Иван Федорович приготовлял лошадь, Зинаида тихонечко шептала Илье:

— Приезжай, как только минут дни.

Пока Иван Федорович забирался в сани, Зинаида обняла Илью и поцеловала. Когда выехали за Хомутово, отец посмеивался:

— А ловко твои старообрядцы придумали: тут тебе и сватовство и свадьба… Зинаида — невеста, нет слов, хороша, но как же все-таки это так? А вдруг разбаится дело?.. Смотри, я уж тогда еще раз не поеду.

— Нет, тятенька, — заверил отца Илья, — у них это твердо. Они и на меня надеются, что я приеду.

— Коли это так, — хорошо.

У дверей избы их встретила Пелагея:

— Што вы, Иван Федорыч, больно скоро стурили, разве уже все? А може, дело не вышло?

— Нет, мать, все сделано… Через три дня Илья привезет тебе сноху. Готовь место для спанья, оттапливай вторую избу.

— Скоро же вы стурили! — дивилась Пелагея.

— Да там и делать-то нечего, уже все готово было. Притом у них слово, — усмехнулся Инотарьев, — што скажут, так и будет.

Когда легли спать, Пелагея не могла сомкнуть глаз. «Как это Илья с отцом больно скоро сосватали и помолились!» — дивилась она.

— Иван Федорыч, — не стерпев, заговорила Пелагея, — правда ли, что вы помолились?

— У кулугуров такой порядок… Аль ты впервой слышишь?

— Оно бы так, да подходяща ли будет Зинаида-то?.. При нашем хозяйстве надолго ли хватит такой снохи — вот я о чем.

— Она, чай, поди, знат, к кому в дом идет, — нехотя Ответил Иван Федорович.

— То-то бы… У нас ведь всяко приходится, и в лесу надо растуриваться… Вон взял Гришка Похлебкин девку-то, а она и чахнет, а у нас не до хвори: дедов столь — дохнуть нет времени.

— Неча вздыхать-то, — пробурчал Иван Федорович. — Спи…

— И то бы дело, — повернувшись спиной к мужу, не унималась Пелагея, — уснула бы, да лес-то кого не уломает… Каки я, бывало, лесины-то таскала с тобой по руки — ты за конец, я за другой. Хватаюсь, а бревна не вешаны. Ты его валишь мне на плечо, а у меня ноги подкашиваются, из глаз искры летят, а покойный свекор Фед Федорыч зыкнет, а то заорет! Тут хошь помирай, а неси! Знала, надрываю себя, а надо — до тех пор надо было работать, коли совсем валишься с ног. Весенний день, а ты от темна до темна на пристани. С работы придешь, ложку до рта не донесешь — рука дрожит, прыгает. Смолоду и рученьки и ноженьки до сих пор ночами можжат. Иной раз долгу-то зимню ноченьку глаз от ломоты не сомкнешь.

— Да что это ты к ночи разбаялась?.. С Ильей дело сделано — так тому и быть. — Но Иван Федорович и сам думал о том же, что так волновало Пелагею.

— По делу-то я бы так думала: невеста Илье под стать не Зинаида, а Анка Войкова. Девка как необузданный жеребец, она что твой мужик. Посмотришь: плаху или лесину возьмет — парню впору, а она только отдувается… Илье, Иван Федорыч, работница нужна.

— Да ты спятила, что ли, Пелагея… Невеста ли Анка? — Похоже было, Иван Федорович обиделся за Илью. — Пара ли она нашему гвардейцу: и страшна и рябуша…

— Не так уж страшна, — первый раз в жизни возразила Пелагея Ивану Федоровичу. — Рябины к ненастью не болят, а наше дело: сегодня — работа, завтра — забота, до красоты ли… Была и я в девках, сказывали посторонние, не хуже других, что от меня осталось? На красоту-то гляди, а на здорову-то сноху вали… По мне, Анка — лошадь, на ней хоть пахать впору.

— Я сказал, что мы помолились по-кулугурски… Я своим словом тоже дорожу… Спи…

Прошли три дня. Рано утром Илья запряг лошадь и поехал за молодой. Зинаида в этот день проснулась раньше обыкновенного и, не отходя от окна, смотрела на дорогу. Она знала — Илья уже в пути, каждую минуту она готова была выбежать ему навстречу. И вот наконец показалась лошадь.

— Это Илья! — вырвалось у Зинаиды, и она бегом спустилась во двор, открыла настежь ворота. Снежинки падали на ее разгоряченное лицо.

Илья вошел в избу, сбросил у двери тулуп, привлек к себе Зинаиду и поцеловал.

Весь день Инотарьев пробыл у Асафа Ивановича. Не раз руки Зинаиды обхватывали его шею. Ночью он повез молодую жену к себе в дом. У леса лошадь неожиданно остановилась. Илья ударил ее вожжами, но она от посыла только попятилась назад. Впереди по дороге двигалось что-то большое. Зинаида протянула было руку к вожжам, но Илья отстранил ее, вытянул из передка кошевки кнут и сильно ударил по лошади.

— Она такая… Ее не угостишь плетью — не пойдет… Поди, зверь какой-нибудь, боится. Но-о-о, дура! Наверно, лось перебежал дорогу… Затряслась, но!

В стороне в орешнике что-то треснуло и стихло. Лошадь тряхнула головой и побежала тру сочком.

— У этого же лесочка, — стал рассказывать Илья, — я шел перед призывом тропочкой на Сатинскую дачу. Иду, у меня за спиной тятенькино ружье… И так же вот треснул валежник, оглядываюсь по сторонам, ничего не видно. На всякий случай сгреб в кармане пулю. Приглядываюсь: лось вышел…

Илья не договорил про лося. Из-за деревьев показались огоньки Заречицы. Зинаида закинула Илье руку на шею, пыталась всмотреться в его лицо. Но вот и дом Инотарьевых.

Молодожены вошли в избу. Зинаида остановилась у двери. Пока молодые стояли у порога, мать Ильи торопливо полезла в киот за иконой. Взяла какого-то угодника или угодницу. Подолом платья обтерла копоть с образа, подошла к новобрачным. Первым к иконе приложился Илья, затем он поцеловал родительницу и попросил:

— Благословите нас, мамынька.

— Пожить бы вам, — заплакала Пелагея, — да только как же, я не пойму, без церкви-то?

Мать усадила их за стол. В ожидании снохи она целый день стряпала.

— Давай садись, Зинаида, — сказал Илья.

В этот вечер все были разговорчивы. Невесту находили опрятной, красивой, и она не чувствовала, что приехала в чужой дом. Когда молодых проводили в заднюю избу, Иван Федорович подмигнул Пелагее, улыбаясь…

— Будет тебе, Иван Федорыч… Они, чай, не наговорятся про свое счастье.

— Полно-ка тебе, Пелагея, притворяться-то… Все мы были молоды… Счастье! Да у кого ты его видела в Заречице?

В Иванов день Илья Инотарьев собирался гулять с молодой на ярмарке у Светлояра. И Таисия увязалась с братом «на горы».

— Поезжайте, — согласился Иван Федорович. — Запрягите лошадь в новый тарантас — и час вам добрый.

— Мы, тятенька, пешком.

— Нет, нет. Инотарьевым там стыдно появляться без лошади.

Во Владимирское давно приглашали и самого Ивана Федоровича. Там у него были какие-то коммерческие дела. А вот что тянуло туда дочь, он хорошо понимал. Напрасно лукавила Таисия, что у нее одно желание — видеть Светлояр, послушать звон китежских колоколов, посмотреть на деревни, мимо которых пролегла дорога к невидимому Граду. К тому же у Светлояра жил приятель Инотарьева — торговец Ватрушин. Иван Федорович потому и не возражал против сборов дочери.

— Поклонитесь от меня Ватрушину… Да смотрите не шатайтесь ночью-то… Не вздумайте по сосняку ползать… Не люблю… У Китежа-то ведь не молятся, а торгуют семечками и верой.

Молодые Инотарьевы подъезжали к Светлояру в теплые сумерки. Из леса доносились соловьиные распевы. По глади озера Светлояра плавали чьи-то дощечки с горящими свечками. Издали, в сумерках, бледные огоньки дополняли легенду о невидимом граде. Земля, согретая за день солнцем, встречала июньскую ночь запахами трав, цветов и дымков разгорающихся костров.

Полукаменный дом Ватрушина, куда были приглашены Инотарьевы, выделялся в селе Владимирском. Под домом — лавка. Под окнами — старая кудрявая бузина. С крутой горы мимо их дома спустилась тропа и обогнула заросший старыми ивами пруд. Из пруда вытекал ручеек, убегающий к реке, к тальниковым кустам, заводям с желтыми кувшинками.

Сам Ватрушин часто бывал в Заречице и, уезжая, каждый раз приглашал Инотарьева на престольный праздник. Жена Ватрушина — Паша — так звал ее хозяин, — встретив молодых, расцеловала Таисию. Паша, молодая, красивая женщина, бывая в Заречице, говорила Таисии: «Охота тебя стягчи к нам погостить на престольный». Увидав желанную гостью, она не могла успокоиться:

— А-ах, беда-то какая, на раз Ликаньки-то нашего дома нет!

Когда Паша сожалела, что нет дома Ликаньки, Таисия улыбнулась про себя: «Словно лучше-то вашего Ликаньки на свете никого нет. Не больно я дорожу дальними-то женихами, особенно с Ветлуги. У нас на Керженце ветлужских и за женихов не считают».

За ветлужского шла замуж девушка, которую на Лыковщине никто не брал. «В Ветлугу, — смеялись, — выходила только, коя слепа и крива». Поэтому могла ли Таисия Инотарьева подумать о женихе с Ветлуги?

Спать Паша увела Таисию в отдельную комнату. Приготовила пуховичок. Под голову принесла две подушки, окутала новым стеганым, лоскутным одеялом.

Утром, когда гостья проснулась, хозяйка увлекла ее к печке — помочь стряпать. День был постный, а Паша приготовила обед из мяса и с маслом.

— Ты, поди, в эти дни дома постничаешь, а я вот слышала — наш архирей не отказывается и от скоромного. Решила и я разок согрешить. Думаю, беда небольшая, а вам, гостям, сам бог простит.

На лавке возле печи, на деревянном подносе, лежали рядком готовые пельмени, «аладышки» в масле, и на трех противнях пыхтели, подымаясь на свежих дрожжах, пироги из пшеничной муки с ягодами, картошкой и морковью. Когда все испеклось, изжарилось, сели за стол. Изба наполнилась запахами праздничного богатого деревенского стола.

После обильного раннего обеда гости стали собираться на ярмарку. Таисия надела платье под высокую талью, кофту со «жгутиками». Она ее так обтягивала, — становилось трудно дышать. Но мода требовала в подоле юбку иметь пышнее, сбористее, а в талии — узкой. Шелковый платок гостья привезла под цвет платья. Когда Таисия оделась, Паша расправила на ней складочки, проверила завязки. В «рушник» насыпала семечек. И конечно, в таком виде Таисия могла пленить владимирских модников. Илья тоже вырядился в новый пиджак, сатиновую рубашку небесного цвета, в кожаные сапоги, надел картуз с лаковым козырьком. Ему нужно было показаться «форсистым»: он шел гулять с молодой женой и был сыном Ивана Федоровича Инотарьева, с Лыковщины.

Вышли гости из дома, когда над торжищем высоко поднялось солнце. Впереди выступали, взявшись за руки, Илья с Зинаидой, за ними — Ватрушины с Таисией. Синие тени залегли возле домов, прятались под заборами и в дальних сосновых лесах. Гуляющие, в ярких рубашках, цветных платках, двигались по пыльной дороге и лугами к озеру.

У берега от слабого ветерка шевелились на березовых космах позолоченные солнцем листочки. Стволы сосен порозовели. От земли, от трав шел горячий запах. Притихшее зеркало Светлояра, окруженное темными соснами, казалось синим. В низине, за церковью, стлался от костров дымок.

Ярмарочный торг у Святого озера был в полном разгаре. С подмостков дощатого балагана, покрытого заплатанным брезентом, разрисованный клоун осипшим голосом зазывал смотреть представление. В сильно поношенном костюме, с густо запудренным лицом, он, казалось, только что вывалялся в ярмарочной пыли.

При входе в балаган толпа зевак смеялась над Петрушкой. Среди празднично разодетых людей пестрели женские платки, как разбросанные яркие цветы. Под ногами лежала намертво притоптанная трава.

В стороне от балагана, косясь, иногда появлялись большебородые старообрядцы — их соблазнял ярмарочный шум, но они боялись разгулявшегося люда. Словно мухи над тухлым мясом, шныряли продавцы пирожков, ванильных трубочек, петушков с золотыми крылышками. Выцветшие полотна с облупившейся краской, которой нарисованы оскалившиеся львы и тигры, трепыхались на ветру. При входе в балаган на грязном низком ящике надрывалась затасканная шарманка, украшенная кусочками зеркальных стекол, заржавленными трубочками и бахромой. За ней стоял человек с широким испитым лицом. Тупо уставившись в одну неопределенную точку, он лениво вертел ручку расстроенного музыкального ящика.

Рядом с балаганом, поблескивая на солнце стеклянными безделушками, словно раскрашенный большой детский волчок, бешено кружилась карусель. Поскрипывая, под захлебнувшуюся в руках пьяного гармониста саратовскую тальянку, деревянные кони и львы кружились, кружились и кружились. В праздничной толпе сновали продавцы сладкой подкрашенной воды. Она выглядела ярче всего на ярмарке. Гуляющие угощались водой, будто совершая что-то обязательное. Таисии тоже захотелось испробовать чудесной воды. Долго она не решалась признаться, наконец не выдержала:

— Хочу, братик, попробовать крашеной воды.

— Что ее пробовать-то? — усмехнулся Ватрушин. — Речку, что подле нас, видела… воду эту из нее берут, а в наших банных котлах подкрашивают.

— Коли так, мне экой воды не надо.

Между рядами лубочных и полотняных палаток бойко торговали жареными пирожками. От них разносился запах, как от смазанных дегтем сапог. Продавцы выкрикивали на разные голоса:

— Коли не воду, так возьми мне пирог с молитвой, — попросила Таисия.

Илья вынул кошелек с секретным запором, долго над ним сопел, открыл, дал сестре деньги, послал за пирогом и наказал:

— Купи с молитвой, и нам покажешь, каки молитвы продают у Светлояра.

Таисия, разломив ноздрястый пирог, долго недоуменно рассматривала половинки, затем смущенно сказала:

— Там и нет ничего!

— Теперь будешь знать, каки «на горах» пироги с молитвой, — смеялся Ватрушин. — Тут, гостья дорогая, не молитвы, а базар, барыш.

К полудню на берегу Светлояра собирались представители религиозных сект. А поздно вечером, как «свят дух», возле озера появился становой с урядником. Они считали себя в заволжских лесах высшей властью.

С наступлением ночи возле Светлояра торговля стихла. Дальние гости расходились и разъезжались по домам. Торгаши свертывали ярмарочные палатки. Балаганный клоун смывал с лица пудру и торопливо разбирал подмостки.

В серое скучное утро Илья Инотарьев взял ружье и пошел за зайцами. На земле лежала вмятая в грязь листва. Небо кипело клубами низко стелющихся над лесом туч.

Со своего поля Илья свернул в Хахальскую долину, и собака выгнала ему навстречу зайчишку. Он мастерски подшиб его, и пес снова скрылся в лесу. Прошло какое-то время, и Илья услыхал — собака заскулила! И ему наперехват выскочили из леса три волка, впереди них — его собака. Он заложил пулю, выстрелил. Один волк отделился, кинулся в сторону, два других от неожиданности растерялись и шарахнулись обратно к лесу. Собака, поджав хвост, бросилась к ногам Инотарьева. Она не могла идти, скулила от волчьих покусов. Илья взвалил пса на плечи и вернулся домой.

Только он вошел в избу, Зинаида стала проситься к отцу. Ей подошло время родить. Илья тут же ее увез. После дороги Зинаиде стало плохо. Тетка собрала Хомутовских староверов, стали они Зинаиду пугать:

— Красавица ты наша, былиночка золотая, вышла ты за еретика, вот тебя бог и карает. Так, може, и умрешь не разродишься, — причитала тетка. — Господь тебя испытывает, лебедушку… За церковника пошла, из одной чашки с еретиком пьешь и ешь. Наложи, милая моя, пока не поздно, заповедь на себя, — уговаривала тетка, — откажись от общей чаши.

Зинаида разродилась здоровой девочкой. Инотарьевы ждали сноху. Завидя подъезжающего к дому сына, Пелагея оставила Ивана Федоровича у окна, а сама вышла во двор. Приняла из рук Зинаиды внучку и спросила:

— Звать-то как?

— Авдотья.

Зинаида дальше порога не шагнула. Иван Федорович взял из рук Пелагеи маленькую Авдотью и долго смотрел на нее, улыбаясь. Но Илья был сам не свой: где бы радоваться, а он повесил голову. Родители не понимали — в чем дело? Пелагея собрала на стол. Илья сел, взялся за ложку.

— Зинаида, а ты што? Садись, — позвала ее свекровь.

Сноха не двинулась с места, заплакала:

— Простите, матушка, Христа ради, я заповедь положила: не пить и не есть из одной чаши.

Иван Федорович вздрогнул, отодвинул от себя ложку. Илья следил за движениями отца. Он опустил голову и рукой соскребал с ложки приставшие остатки капусты от щей. На столе возвышалась деревянная расписная чашка. От варева подымался чуть заметный парок. Сын не мог выдержать молчания, пытался было встать, броситься отцу в ноги, но, испытывая страх, боялся сделать лишнее движение. До еды никто не дотронулся.

Мать со вздохом сказала:

— Ах, Зинушка, Зинушка, кому же это ты дала такую страшную заповедь: с родителями за стол не садиться? Э-эх, Иленька, по-моему, это не ладно!

— Што ж поделаешь, маменька… я не волен…

Иван Федорович по-прежнему молчал. Выслушав ответ сына, он обиделся за него. «Мужик, а баит — не волен». С этими мыслями он перевел глаза на сноху и увидел впервые другую Зинаиду, не ту, как он ее себе представлял. Под взглядом свекра она сидела неподвижно. Припухшие, тугие от молока груди выпирали из-под тесной рубашки.

Тяжелое, давящее молчание вывело мать из терпения.

— Не дело это, Иленька… Разве жена у тебя голодной собирается оставаться или попросит себе отдельное варево? Ты бы, Зинаидушка, другую заповедь-то давала. Ведь ты ела с нами.

— Што ж, матушка, сделаете, так было богу угодно.

— Выходит, тебе одной надо жить. Неужто я стану для тебя отдельные горшочки варить? Этого не будет, так и знай. А если вам отделиться, — выходит, она и с тобой, Иленька, не станет есть.

— Не знаю, мамынька.

Иван Федорович испытывал страшную обиду. Ему хотелось крикнуть, но вместо этого он потянулся за ложкой и отрывисто приказал:

— Ешьте… Поговорим потом.

После ужина Зинаида еще больше съежилась, оставаясь сидеть на кутнике. Пелагея внесла со двора запылившуюся зыбку, повесила ее посередине избы, уложила младенца и, качая внучку, приговаривала:

— Спи, спи, Дуняшка.

В доме Инотарьевых существовало правило: не вступать в разговоры, если родители не обращаются с вопросами. Илья не лег с Зинаидой, а придвинул к кутнику лавку. Всю ночь он ворочался, вздыхал и до рассвета уехал на пристань. Поднялся отец, пошел запрягать лошадь. Во двор вышла Пелагея.

— Ну как, Иван Федорыч, што станешь теперь делать?

— Ничего… Пускай ест хлеб.

Вечером, когда вернулся отец, Илья был уже дома. Пелагея налила щей. Зинаида сидела все на том же кутнике и молча качала ребенка.

— Для меня все равно, не ешь, но в семье-то какой разлад… — начала разговор мать. — А ведь как все хорошо шло! Што ж ты, милая, в какую печаль хозяина-то своего ввела?

— Мне только бы хлебец был, с голоду не умру, — ответила Зинаида.

— Да ведь мы единая семья. Придут чужие люди, скажут: сноху не кормят. Ты хоть из горшочка похлебай варева-то, или тогда уж тебе надо из нашего дома уходить…

Зинаида встала, отерла от слез глаза и твердо сказала:

— Надо делиться.

Иван Федорович посмотрел на сноху, затем на Илью и понял: сговорились разделиться.

— Ну, а как мы делиться станем? — обращаясь ко всем, спросила мать.

— Тятенька, мне ничего не надо, дайте только срубы.

— Илья, я думал срубы взять себе, а тебе отписать дом. Рассчитывал: Таисию мы выдали, сам я уйду в новую стройку, а ты останешься в старинном, дедовском доме. В нем, мне думалось, твое счастье. Корову я тебе дам, лошадь возьми любую, а вот как с остальным добром? Всего богатства нашего дома делить нельзя. Я сказывал тебе, как я получал имущество от отца, а уж ты, не знаю… как хочешь?..

— Тятенька, я сам ничему не рад.

— Как ведь все неладно-то… Жили в покое — и на вот тебе, вдруг — семья рушится, и я, Инотарьев, стою посредь избы и не знаю, что делать? Покойный бы твой дедушка поставил тебя на колени и высек вожжами. Но нонче времена иные… По времени и человек… И я не твой характерный дедушка… мякина я…

Пелагея, стирая с лица фартуком слезы, стояла растерянная у печи.

— Тятенька, — осмелилась вступить в разговор Зинаида, — отдайте Илье срубы.

— Пиши, коли так, раздельный приговор, расписывайте все имущество!

Илья бросился отцу в ноги:

— Прости, тятенька, прости меня!

— По снохе-то не то што тебе давать срубы, — бревна жаль дать, но ты сын… сын мой кровный… ты — Инотарьев… Помни, Илья, — жена тебя еще не так свяжет… слаб ты… слаб! Зинаида года не прожила, а уж веревки вьет из тебя. Смирен ты… Бабе, Илья, ты уступил… Слава, слава всевышнему, што дедушка твой умер, он бы нам обоим ребра переломал и поставил бы на своем…

На другой день Илья временно ушел в свободную избу, к соседям. Пелагея дня через два пошла проведать и вернулась от сына в слезах и рассказывала потом Таисии:

— Приехал Илья с пристани, идет в избу. Мне не терпится, пошла следом… Вижу, они ужинают из разных чашек. Развела я руками, не выдержала, говорю: «Иленька, да как же это так, ведь ты „большак“ в доме-то!..» А он, сердешный, положил ложку и заплакал: «Мамынька, ты ее не знашь, она ведь озорная, но я без нее дня не проживу, люблю ее, мамынька, хоть в лямку лезь»… Так я от них и ушла в слезах.

— Што ты хнычешь? — спросил ее вошедший в избу Иван Федорович.

— Да что, дураки-то наши сидят и из разных посудин хлебают!..

— Штоб я больше не слыхал про них разговоров и слез твоих не видел. Илья не маленький… Раз дал бабе волю, теперь она поедет на нем… Плачь не плачь, Илью не воротишь… Сейчас он не мужик, а бревно с глазами.

— Тятенька, к нам на воскресенье приедут из Семенова гости, собирается быть начетчик. Пусти наших гостей в летнюю избу: у нас негде, — попросил Илья отца.

— Надо, буде, летнюю-то избу отопить, — распорядился Иван Федорович.

В ночь на воскресенье в летней избе собрались старообрядцы со всех деревень Лыковщины. Молельщиков набилась полная горница. Приехал Ульян Ефимович — семеновский начетчик. Его знал весь уезд. Он привез свои иконы, книги, обложился ими, весь вечер только и говорил: «Не ходите к попам». Речи его чередовались чтением.

В эту ночь Илью приобщили к единой чаше с женой. Перед обрядом все долго клали поклоны. Не один раз перебрали длинные лестовки. Затем перешли к мирским пересудам. И с того дня Илья уже ни с отцом, ни с матерью из одной посудины не ел, не принимал к своему столу и родных. «Што сделаете, — оправдывался он перед родителями, — так хочет Зинаида». Илья стал тихий, — видно, не хотел грешить с женой, любил он очень Зинаиду. Один ее взгляд делал больше всяких слов.

Иногда к ним заходил Иван Федорович.

— Што вы, — смеялся он, — познали Христа, а брезгуете миром? Христос-то со всеми ел. Семья-то наша здоровая, никто у нас не курит, а вы побрезговали.

— Христос ел, — отвечала свекру Зинаида, — с чистыми людьми, с апостолами.

— Заблуждаешься, баба, — возражал ей Иван Федорович. — Может, я с человеком не стану есть, а он чище меня душой и телом?.. А ты мне про каких-то апостолов…

В деревне весной провели молебен. Поп со святой водой прошел по порядку. Кропил дома, колодцы, ворота, побрызгал и колодезь Ильи. Так Зинаида всполошилась и из колодца до капли вычерпала воду. Видя это, Иван Федорович от души смеялся. Это он подослал к ним попа.

От прежних отношений между отцом и сыном ничего не осталось. Илья пошел своей дорогой, и отцовский дом стал для него будто чужим. Илья приходил иногда к матери.

— Хочешь, што ли, — спрашивала она сына, — я положу тебе молочной кашки?

— Нет, мамынька, заповедь не дозволяет.

Больше трех месяцев прошло, как Илья заболел. Изменился он до неузнаваемости. Страшно было на него смотреть. Временами распухало его лицо, отекали ноги. Одни говорили: «Напасть господня за обиду православной церкви»; другие уверяли: «Надорвался в труде». А он, как ушел от отца, точно злился на работу. На пристани подымал один бревна, которые троим не под силу. Когда Илья стал отекать, Зинаиде посоветовали поехать с ним в Нижний, в губернскую Мартыновскую больницу. Там Инотарьеву велели лежать, но он не послушался; наказывали сменить пищу, он и того не сделал. Раз только попросил у Зинаиды молочка, и то она его пристращала:

— Не мне отвечать перед богом, — знать, што не едят в среду и пятницу!

Зашел как-то отец навестить Илью и застал его сидящим на кутнике, и ел он брюкву. Иван Федорович удивился:

— Да ведь от брюквы только хвори больше!

— А што, тятенька, поделать? Есть хочу, а седни постный день.

— Ты бы что-нибудь посытнее ел, а не о постных днях думал.

— Бога боюсь.

— А може, Зинаиду?..

Илья промолчал.

— От брюквы ты не выживешь… — сказал Иван Федорович.

И на самом деле, Илья день ото дня сходил на нет. Совсем ослабевший, еще пытался бороться с недугом. Изредка появлялся на пристани, иногда приходил в лес. В последний раз Илью видели со Шкуновым. Тот учил его делать ботники.

— Осину ищи на раменях, — говорил Шкунов, — по шахрам, выбирай прямую, гладкую, обтесывай, сколь надо, и вынимай теслой середку-то. Потом поворачивай спиной, очищай строгом. На спине навертывай дырочки и вколачивай гвоздики из крушинника. А уж свернешь вверх воротом — и тесли от гвоздика до гвоздика. Пройдешь до дна, возьми клин, поразопри маленько. Потом клади на козлы, разводи под ботником огонь, и разопрет его. Растопыришь бока-то, снимай с огня, отстрагивай, ставь каракули, посмоли и отправляйся хошь в Нижний, хошь на тот свет!

— Нет, дядя Иван, я еще поживу… стану теслить ботники… Эта работа полегче, — може, поправлюсь…

Но Илья таял как света. «Телом большой, — говорили про него, — а нутро у него сгорает». Песков посоветовал Зинаиде посадить мужа в кадку с холодной водой и обещал читать ему житие святых, наказывал держать больного в воде до тех пор, пока не увидит духа святого. Илья на это согласился. Перед тем положил еще двести земных поклонов.

Долго терпел Илья, сидя в холодной воде. Песков не успел кончить жития, как больной потерял сознание. До этого уставщик только успел спросить:

— Видишь ли святого духа?

— Вижу, вижу, — ответил Илья и лишился памяти.

Из бочки его без чувств перенесли на кутник. Зинаида еще верила — Илья встанет. «Обиды я от него не видела, — думала она, — благодарить его надо от земли до неба. Стойкий он в нашей вере». Но и у нее временами закрадывалась мысль о его смерти. И тогда Зинаида говорила Илье:

— Не оставь озими-то без бумаги: умрешь, свекор может заспорить.

— Да я к сенокосу-то поправлюсь, выкошу траву, сожну хлеб, а може, бог даст, и раньше встану.

— Слушай меня, Илья, ты хоть детей потешь, свое имение зря не покидай.

— Чудная ты, куда все денется, все нашим ребятам и останется.

Зинаида подносила к Илье детей. Их росло двое.

— По три года болеют, Зинаида, и выздоравливают. Гляди-ка, я еще могу с боку на бок ворочаться.

Больного навещал Фома Кирикеевич. В последний раз Зинаида ему шепнула:

— Просит холодную воду.

— Капли глотнуть не давай, — наказал Фома Кирикеевич, — студи отварную, а в холодной воде мочи тряпку и прикладывай к голове.

Как-то Зинаида ушла полоскать белье. Илья встал, вышел во двор, достал из погреба снегу. Обессиленный, он обратно полз.

— Мать-то у вас жадная, — жаловался он маленькой дочурке, — снежку не даст!

Вернувшись с колоды, Зинаида увидела на груди мужа комок снега.

— Как это ты достал-то?

— Сам… Горит нутро-то мое… горит!

После снега ему стало хуже и хуже.

— Нет, Зинаида, видно, уж я иду к тому, што расстанусь с тобой.

— А може, Иленька, выздороветь?.. Счастья-то мы еще с тобой не видали.

— Нет, нет, Зинаида… Живи с детьми, как знаешь… Одно только плохо… Молодой жить-то остаешься, встретишь всякое, може, и мужика захочешь пустить в дом.

— Нет, — уверенно отвечала Зинаида. — Ты умрешь, но знай: я проживу одна, непорочной вдовицей.

— Там, — показал Илья глазами на небо, — я не волен буду над тобой. — При этих словах он тяжело вздохнул и заплакал. Взял руку жены, погладил: — Э-эх, охота б пожить-то, да, видно, расстаться придется…

— Да полно-ко, Илья, може, не даст ли бог здоровья.

— Нет… чую, ты близка мне, а смерть ближе тебя.

Пришли Инотарьевы. Иван Федорович, глядя на сына, почувствовал у себя на глазах слезы и, уходя, подумал: «Лучше б мне лечь в землю, а тебе пожить!..»

Все видели — не хотелось Илье умирать, но жизнь его кончалась.

Накануне смерти Илья приснился отцу: будто взлетел он на вершину неведомой горы. Рассказывал Иван Федорович Пелагее:

— И сделалось мне боязно. Взглянул я было на левую сторону — озеро, ему нет конца, оно плещется и ровно людей выкидывает на берег. Взглянул направо — стоит наш Илья над оврагом. «А ты как, тятенька, сюда попал?» — спрашивает он. «Да я взлетел, ведь мы тебя с земли не отпускали». — «А я явился на судилище». И кинул он мне какую-то палку… она угодила мимо. Вижу, он пошел, и все дальше от меня, дальше, и скрылся. Поодаль от меня проходил народ толпами, и все нагие. Я их спрашивал: «Что вы за люди, куда пошли?» — «На суд страшный», — отвечали мне. Вижу, Назарий тут же трясет бородой.

В обед следующего дня к Инотарьевым прибежала растрепанная внучка:

— Пойди-ка, дед, скорехонько, мамынька баит — у нас тятя умер.

Иван Федорович вошел в избу, а Илья уже лежал с заострившимся носом, недвижимый.

— Ах ты, мой сынок, сынок, как же это все случилось?

— Весь он здесь, батюшка, — тяжело вздохнув, проронила Зинаида.

Она крепилась, не плакала, а ее тетка, гостившая в последние дни у них, причитала.

На другой день Илью увезли в Хомутово и схоронили на старообрядческом кладбище. Возвращаясь с похорон, Иван Федорович сказал Пелагее:

— Зарыли… Был человек, и нет человека… ушел… А земля останется по-прежнему землей. А умирают и старообрядцы.