У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ЛОРД БАЛТИМОР, КАТОЛИК

Джордж Калверт родился в 1582 г.[493] в семье йоркширского землевладельца. Окончив Оксфорд, путешествовал, знакомясь с различными странами Европы и совершенствуя знание иностранных языков. Министр иностранных дел сэр Роберт Сесил, граф Солсбери, взял его к себе личным секретарем. В 1613 г. Джордж — клерк Тайного совета, в 1617 г. возведен в рыцарское достоинство, через два года назначен министром иностранных дел, с 1621 г. — лидер королевской партии в парламенте. При его руководстве внешней политикой страны шло сближение с Испанией. Он был одним из главных авторов плана женитьбы наследного принца Карла на инфанте. Провал этого плана и выдвинутые против Калверта обвинения в тайном сговоре с испанским двором сильно повредили его положению. В 1625 г. он отказался участвовать в составлении списка лиц, подозреваемых в отступлении от законов, которыми укреплялась англиканская церковь, и объявил о своей принадлежности к католической церкви. После этого государственная деятельность Калверта прервалась. Но он не лишился благосклонности ставшего тогда королем Карла I. Монарх разрешил ему продать занимаемый пост за 6 тыс. ф. ст., а кроме того, удостоил титула барона и лорда Балтимора, пэра Ирландии. Он остался членом Тайного совета.

Если политическая карьера Джорджа Калверта была до некоторой степени исключительной, то сочетание успехов на государственной службе с активностью в колониальных предприятиях было типичным для Англии того времени. Калверт — член Виргинской компании до дня ее роспуска. В качестве министра он — член Совета по делам колоний. С 1620 г. Калверт — владелец части о-ва Ньюфаундленд. Вскоре он отправил туда группу поселенцев, создавших колонию под названием «Эвалон». В 1627 г. лорд направился туда сам вместе с семьей. Однако колонизация сурового северного края оказалась непосильным делом. Лорд Балтимор перебрался в Виргинию. Здесь его встретили враждебно: в нем увидели претендента на власть в колонии. От него потребовали принести присягу на верность акту о супрематии. Он отказался и вернулся на родину.

В Лондоне лорд Балтимор рассказал Карлу I, что северная часть Виргинии пустует, и предложил заселить ее на свой счет. Король тут же пожаловал ему виргинскую территорию, лежавшую на север от р. Потомак. При этом монарх сам придумал название новой колонии — «Мэриленд» в честь королевы Генриетты-Марии. 15 апреля 1632 г. Джордж Калверт умер. 20 июня хартия на владение Мэрилендом была передана его старшему сыну Сесилу, второму лорду Балтимору[494].

Согласно хартии[495] пожалованная страна предоставлялась лордам Балтиморам в вечное наследственное пользование со всеми ее природными богатствами. В качестве особой милости колония «возводилась в ранг провинции». Ее «истинный и абсолютный» владелец, или собственник (proprietor), получал право издавать законы (должны были возможно больше походить на английские), вершить гражданский и уголовный суд, создавать вооруженные силы, вводить осадное положение, «вести войну, преследовать за пределами провинции, казнить или миловать, делать все, что входит в полномочия генерал-капитана армии», награждать титулами и знаками достоинства (иными, чем в Англии), строить порты и корабли, жаловать привилегии городам и поселкам, взимать таможенные пошлины на ввозимые в провинцию товары. В случае возникновения каких-либо сомнений относительно понимания хартии и ее отдельных статей дело должно было рассматриваться «предпочтительно в пользу указанного нынешнего лорда Балтимора, его наследников и уполномоченных».

Жители провинции объявлялись «непосредственно английскими подданными». Они получали право на свободное рыболовство и строительство специальных сооружений для обработки рыбы (без ущерба для интересов лорда), на ввоз своих товаров в другие английские владения без каких-либо дополнительных пошлин, а также привилегию, освобождавшую их от королевских налогов на земли, имущество и товары.

Статут Мэриленда во многом отличался от статута знакомых нам колоний. Чтобы была понятней природа этого отличия, напомним, что хартию Мэриленда Карл I пожаловал, когда он с графом Страффордом и архиепископом Лодом вел наступательную политику, направленную на утверждение абсолютизма. Джордж Калверт являлся горячим сторонником такой политики. В хартии нашло отражение их общее стремление воспроизвести в Америке желаемые порядки. Не только предоставлением владельцу заморской провинции особых личных привилегий, — не в меньшей мере созданием условий земледержания.

Как в уже знакомых нам случаях, территория Мэриленда принадлежала лорду не на правах рыцарского держания, а в форме «свободного и обычного сокеджа» с обязательством отчислять королю ⅕ добытых золота и серебра, а также доставлять ежегодно в Виндзор две индейские стрелы. На этом сходство кончалось. В хартии Мэриленда в качестве образца держания упоминался не манор Ист-Гринвич в графстве Кент, а «епископство, или графство-палатинат Дэрхемское». Принципиальное различие. Свободный сокедж, мы знаем, — льготная форма феодального держания земли, предполагавшая квит-ренту, но близкая к частнособственническому владению. Виргинцам удалось превратить квит-ренту на время в условный институт, пилигримы отделались от нее, а создатели Массачусетской компании избежали упоминания о ней в своей хартии.

В случае с Мэрилендом дело обстояло иначе. Право свободного сокеджа предоставлялось собственнику провинции, обладавшему к тому же согласно привилегиям графства-палатината (пфальцграфства) маноральными правами, которые делали его феодальным сеньором государства в государстве[496]. Как говорилось в хартии, лорду предоставлялись «вечные, полные и абсолютные свобода и право» жаловать землю в любом количестве и не от имени короля (так делалось в других колониях), а от своего собственного на любых угодных ему условиях (по любой цене, за арендную плату, квит-ренту и на правах лена), на любое время (навечно, на несколько поколений, пожизненно, на определенный срок). Более того, собственник пользовался привилегией создавать маноры с уже отжившими или отживавшими в Англии институтами: судами (куриями) баронов и фрэнк-пледжем[497].

Единственной и относительной данью времени был пункт, который предписывал, чтобы при введении законов владельцы провинции, «действуя по своему усмотрению», тем не менее считались с «советами и согласием фрименов указанной провинции, или большей части их, или их делегатов и депутатов». Условия, при которых фримены могли давать советы, соглашаться или не соглашаться с законами, были весьма жесткими. Лорд имел право собирать фрименов, или фригольдеров[498], как их часто именовали потом в Мэриленде, «тогда и так часто, как это потребуется», «в такой форме и в таком виде, как ему и его наследникам это покажется наиболее удобным». При этом делалась оговорка, позволявшая лорду, не созывая собрания фрименов, издавать временные законы (ордонансы). Они, однако, не могли касаться прав на движимое и недвижимое имущество, включая земельные владения фрименов — фригольдеров, а также уголовных дел, наказуемых отсечением членов или лишением жизни. Эти ограничения не меняли того факта, что право фрименов на участие в законодательстве было в сущности поминальным. Упоминание о нем в хартии делалось, вероятно, в качестве приманки для будущих колонистов, которые могли слышать о существовании представительных учреждений в Виргинии, Новом Плимуте и Массачусетсе.

А. С. Самойло писал: «Неограниченная власть лорда-собственника Мэриленда, превосходящая власть короля на свой домен в Англии, встретила возражения даже в Тайном совете. Там было высказано мнение об опасности предоставления таких широких прав лорду-собственнику без оговорки о возможности для населения колонии апеллировать к королю в качестве высшей, последней инстанции, „как это должно быть по закону“. По хартия была уже утверждена королем и не подверглась изменению.

Предоставление всей полноты государственной власти в Мэриленде лорду-собственнику свидетельствовало о величайшем доверии и расположении Карла I к лорду Балтимору и о явном намерении короля создать в американских колониях очаг феодализма и католицизма, надежное убежище для покидающих Англию католиков, которых ненавидел английский народ»[499].

Этот вывод слишком категоричен, и в нем есть доля преувеличения. Последнее, в частности, относится к утверждению о власти лорда, «превосходящей власть короля», и, что пас больше интересует, к утверждению о создании очага католицизма[500], «надежного убежища для покидающих Англию католиков, которых ненавидел английский народ». Остановимся вначале на словах: «…которых ненавидел английский народ».

Католики составляли часть английского народа, хотя и не очень значительную. Если остальная часть — вряд ли вся — испытывала ненависть к католикам, то следует все же заметить, что, будучи справедливой по отношению к тем, кто являлся проводником испанского влияния или влияния Ватикана, к тем, кто замышлял кровавое сведение счетов, ненависть эта была слепой и несправедливой по отношению к тем католикам, преимущественно простого звания, которые подчинялись семейной религиозной традиции или искренне верили в святость римского престола.

Необходимо помнить также, что «англокатоличество» Лода и симпатии Карла I к католицизму вовсе не были католицизмом в прямом смысле этого слова. Король и архиепископ извлекали из католицизма то, что, как им казалось, служило церковному единообразию, супрематии английского короля и английскому абсолютизму[501]. Иначе зачем Карлу I было отпускать католиков в Америку и лишать себя верных союзников, если он предполагал вернуть страну в лоно римской церкви? Если он не предполагал этого, то английские католики, обосновавшись в Америке, могли стать союзниками католических королей Испании и Франции.

Как видно, Карл I не собирался делать первого и не верил во второе. Кроме того, начало 30-х годов не было временем, когда католики испытывали особые притеснения и более, чем когда-либо, нуждались в «надежном убежище» где-то за пределами Англии. Одно из доказательств того — судьба Джорджа Калверта. Переход в католичество не помешал ему стать лордом, бароном, пэром и владельцем Мэриленда. Ни первый, ни второй лорды Балтиморы никогда не проявляли себя католиками превыше всего, но всегда — преданными слугами английского короля. Однако, что важнее общих рассуждений, хартия, хотя и называла лорда покровителем церквей и поручала ему возведение церковных зданий, одновременно прямо и недвусмысленно требовала, чтобы все церкви Мэриленда «отправляли службу и следовали вероучению в соответствии с церковными законами нашего Английского королевства»[502]. Это во всяком случае не было поощрением католицизма.

Таким образом, приведенное категорическое утверждение А. С. Самойло о религиозных мотивах колонизации Мэриленда не представляется обоснованным. Но сам факт католической эмиграции или попытки такой эмиграции — вполне законный повод если не для категорических утверждений, то для предположений.

Пожаловав Мэриленд лорду Балтимору на чрезвычайно льготных условиях, Карл I, несомненно, проявил к лорду, говоря словами Самойло, «величайшее доверие и расположение». Пожаловав колонию католику, король не мог, конечно, сомневаться в том, что ее владелец поможет католикам, которые пожелали бы покинуть Англию, обосноваться в Америке. Он не мог сомневаться также в том, что руководителями колонии окажутся родственники и друзья лорда, тоже католики. Очевидно, король не ждал измены. Кроме того, ему, может быть, хотелось иметь на стыке Виргинии и Новой Англии, проявлявших излишнюю, с его точки зрения, самостоятельность, провинцию, возглавляемую верным человеком, провинцию, которая по религиозной принадлежности была бы им враждебна. Недолюбливавшие друг друга и опасавшиеся друг друга колонии неизбежно больше зависели бы от метрополии, куда вынуждены были бы обращаться в случае споров и разногласий. К тому же лорд Балтимор брался заселить пустовавшую территорию, к северу от которой голландцы уже создали Новые Нидерланды, а шведы с 1631 г. начали создавать Новую Швецию. Иначе говоря, образование провинции Мэриленд, принадлежавшей верному человеку, хотя и католику, могло иметь для короля определенный смысл без обязательного намерения насаждать в Америке католицизм, что было бы до известной степени опасным.

Что касается лорда, то о его намерениях автор книги «Церковные и государственные проблемы в Мэриленде» Элберт Уорвик Берлин писал следующее: «Несомненно, первый лорд Балтимор, собираясь основать колонию в Новом свете, был движим религиозными мотивами. Однако трудно найти доказательства того, что он или его сын Сесил рассматривали колонию Мэриленд как убежище для преследуемых католиков. Тем более является фактом, что католиков в то время в Англии не преследовали»[503]. В этом утверждении, как и в упоминавшемся утверждении А. С. Самойло, слишком много категоричности[504].

Верно, что религиозные мотивы играли роль в решении лорда основать колонию. Однако, говоря словами самого Берлина, не менее трудно найти доказательства того, что лорд, «несомненно… был движим религиозными мотивами». Такие мотивы, ссылаясь на хартию, еще в прошлом веке отвергал Джон Эндрю Дойл[505], очень сомневается в них и наш современник Уэсли Ф. Крэвен[506]. Мы помним, что Джордж Калверт, подобно многим людям его положения и достатка, проявлял интерес к колонизационным предприятиям еще до принятия им католицизма. Поэтому с достаточным основанием можно сказать: первый лорд Балтимор, несомненно, был движим страстью к обогащению. Американский исследователь Юджин Ирвинг Маккормак еще в 1904 г. писал, что многие авторы, сосредоточивая внимание на религиозной проблеме, «явно упускали из виду основную цель планов лорда Балтимора, которая затмевала все другие, а именно — получение дохода»[507]. Маккормак приводил убедительные доводы в подтверждение этой мысли. Ее разделяют современные исследователи[508].

Слишком категоричен Берлин и в другом. Верно, что в 30-х годах католиков в Англии не преследовали столь жестоко, как во времена Елизаветы или после «Порохового заговора» 1605 г. Тем не менее они находились в стесненном положении, в положении людей, подозреваемых в возможной измене. Иначе вряд ли возникла бы вообще идея католической эмиграции в Америку. (Тогда для всех уже было очевидно, что жизнь в колониях трудна и не сулит Эльдорадо.) Иначе вряд ли враги лорда Балтимора, желая помешать его предприятию, сразу бы начали, как это случилось, использовать антикатолические настроения своих сограждан. С последнего обстоятельства мы и начнем изложение событий, связанных с колонизацией Мэриленда. Знакомство с ними даст возможность с большим основанием судить о затронутых проблемах.

Уже упоминалось, что виргинцы вынудили Джорджа Калверта выехать из своей страны, боясь, что, оставшись там, он сможет получить ее в свое владение и управлять ею по образцу Эвалона[509]. Известие о предоставлении лорду Балтимору хартии на Мэриленд вызвало в Виргинии бурю негодования, особенно возмущался виргинец Клейборн, основавший факторию на о-ве Кент (вошел во владения лорда) и действовавший там с помощью и от лица влиятельных лондонских купцов[510]. Обосновывая свои права, он ссылался на торговую лицензию, полученную от короля 16 мая 1631 г.[511] Лицензия эта, однако, не давала прав на владение территорией[512]. Поэтому претензии Клейборна были отвергнуты, как и протест Виргинского совета. Король заявил назидательно: «Земли там достаточно для многих тысяч людей, а работа спорится лучше, когда много рук и помощников»[513]. Тайный совет (Звездная палата?) 3 июля 1633 г. утвердил хартию лорда Балтимора и предписал, чтобы колонисты Виргинии и Мэриленда жили в мире и помогали друг другу «во всех случаях, как это полагается подданным одного короля и соответствует целям единого государства». Не очень веря в действенность своего предписания, Тайный совет для сближения интересов колоний разрешил им свободную торговлю между собой, а для предотвращения большой междоусобной войны запретил под страхом суровых наказаний в любой спор втягивать пограничные индейские племена[514]. 12 июля 1633 г. король направил письмо губернатору Виргинии. Он повелевал оказывать колонистам Мэриленда всяческое содействие, в частности продажей им скота и продуктов, а также проявлять в отношении лорда Балтимора все уважение, «подобающее человеку его ранга и достоинств», человеку, который пользуется королевским «благоволением и благорасположением»[515].

Так, еще не создав колонии, лорд Балтимор вступил в борьбу за ее существование. Первый бой — в правовой области, пользуясь покровительством короля и связями в Тайном совете, он выиграл. Но одновременно он вел другой — в области религиозной. Его обвиняли в намерении создать чисто католическую колонию, которая, утверждали его враги, непременно станет союзницей католических королей, отпадет от Англии. Эти обвинения перешли потом в литературу того времени, особенно протестантскую, укрепляя версию об «очаге католицизма»[516], позже получившую широкое хождение.

Что действительно известно? Известно, что лорд Балтимор был католиком. Известно, что он был близким другом Эндрю Уайта — члена действовавшей тайно иезуитской миссии в Англии. Предполагается с достаточным основанием, что два иезуита были с лордом в Эвалоне[517]. Документы говорят о том, что лорд Балтимор переписывался с провинциалом ордена иезуитов в Англии Ричардом Блаунтом, а также с генералом ордена; он советовался с ними и просил назначить в создаваемую колонию нескольких священников[518]. Отвечая лорду, Блаунт развивал аргументацию, которой, как видно, предполагалось отвести обвинения в государственной измене, подготавливаемой якобы английскими католиками: свобода вероисповедания для католиков Мэриленда явится гарантией их верности Англии; их недовольство, в котором усматривают опасность измены, порождено исключительно религиозными притеснениями в отношении этих лояльных подданных английского короля. Для участия в экспедиции назначили трех священников-иезуитов: Эндрю Уайта, их руководителя, Томаса Копли и Джона Альтхема[519]. В Рим, вероятно по поручению Сесиля Балтимора, был отправлен латинский текст брошюры о Мэриленде, опубликованной в Лондоне за несколько месяцев до отправки экспедиции[520].

Брошюра называлась «Описание колонии лорда барона Балтимора в Мэриленде, лежащей близ Виргинии; описание, в котором дается представление о характере, положении и состоянии страны, а также о ее многочисленных достоинствах и источниках богатства»[521]. Это знакомый нам по Виргинии и Новой Англии вид документа. В наши дни его назвали бы рекламным проспектом. В нем говорилось, что первостепенная задача колонизации — нести в Америку «знание об истинном Боге, свет Евангелия и истины». Никаких уточнений относительно «истины» не делалось. В то же время уточнялось то место хартии, где говорилось о характере землевладения в Мэриленде. Предусматривалось создание крупных владений феодального типа, принадлежавших состоятельным людям. За образец бралось владение, приобретаемое за единовременный денежный взнос в 100 ф. ст., достаточный для снаряжения и отправки пяти колонистов. Такой взнос давал право на «2 тыс. акров хорошей земли» независимо от того, поедет или не поедет в Америку хозяин этого надела. Допускалась возможность большего и меньшего взносов с соответствующим изменением размеров владения, а также коллективные взносы. Каковы будут условия держания, как будет вестись наделение колонистов землей, могут ли надеяться на получение надела сервенты, в документе не указывалось. Будущим хозяевам маноров за получением информации о льготах и привилегиях предлагалось «явиться к вышеуказанному барону».

Чтобы утвердить свои права на Мэриленд, оспариваемые виргинцами, лорд спешил начать колонизацию. Не дожидаясь, когда будут собраны все необходимые средства и люди, он решил отправить первый отряд, взяв на себя подавляющую часть расходов. Это обошлось ему в 40 тыс. ф. ст. Но лорд был не один. В деле участвовали его брат Леонард Калверт, сэр Ричард Лечфорд и другие, имена которых неизвестны. Справедливо замечание Эдварда Эгглстона, сделанное им еще в 1896 г.: «Второй лорд Валтимор имел партнеров в финансовом риске по организации предприятия, но хотя мы встречаемся с рядом намеков на людей (adventurers), которые были заинтересованы в колонии даже через 20 лет после ее основания, эти люди были в высшей степени молчаливыми партнерами; их имена нигде не значатся, и нам остается только предполагать причины их заинтересованности в Мэриленде»[522].

В октябре 1633 г. в Грейстенде готовыми к походу стояли два корабля: «Арк» (водоизмещением 350 т) и «Дав» (пиннаса). Однако самого лорда Балтимора там не было. Он оставался на родине, чтобы бороться с теми, кто мог оговорить его перед королем и так лишить полученной хартии[523]. Начальником экспедиции, губернатором и генерал-капитаном Мэриленда лорд назначил Леонарда Калверта, а его советниками (commissioners) — Джерома Хаули и Томаса Корнуоллса. Другой брат лорда, Джордж Калверт, ехал простым колонистом. Когда корабли намеревались покинуть Грейстенд, их выход был задержан[524]. В Тайный совет поступили сведения, что не проведена надлежащая проверка и что капитаны не имеют бумаг, удостоверяющих законность экспедиции. Был пущен слух о намерении ее руководителей передать Мэриленд Испании. Отплывавших обязали принести присягу на верность королю. Примечательно, что в тексте присяги не было упоминания о супрематии, говорилось лишь об отсутствии у папы римского каких-либо прав на лишение английского короля его прерогатив. Заканчивалась присяга дипломатичной формулой, согласно которой присягавший подтверждал свои обязательства лояльного королевского подданного «в соответствии с истинной христианской верой»[525].

Корабли, перешедшие к этому времени в Каус (о-в Уайт), приняли на борт скрывавшихся там иезуитов. «Около 10 часов утра 22 ноября 1633 года, в день св. Цицилии, подгоняемые северным ветром, мы вышли из Кауса», — записал руководитель монахов, автор «Краткого рассказа о путешествии в Мэриленд»[526], являвшегося одновременно — в его варианте на латинском языке — отчетом для генерала ордена иезуитов.

Лорд Балтимор, сообщая своему другу графу Страффорду об отплытии кораблей и преодоленных в этой связи трудностях, заканчивал письмо: «Уехали два моих брата и почти 20 других очень достойных джентльменов, а с ними — 300 работников (laboring men), всем хорошо обеспеченные»[527].

Хотя приведенный отрывок взят из письма главного действующего лица, цифры, заключенные в этом отрывке, не считаются точными. Насколько можно судить, точных данных о числе и составе экспедиции вообще не имеется. В «Рассказе о Мэриленде», написанном зятем лорда и изданном в 1635 г., эти цифры уже значительно изменены: около 200 человек, 17 джентльменов[528]. Исходя из названных цифр и различных косвенных данных, принято считать[529], что экспедицию составили приблизительно 200 человек; что все джентльмены, входившие в нее, и, может быть, часть колонистов-фрименов были католиками; что остальные колонисты — в основном сервенты и наемные специалисты — были… протестантами; что сервенты составляли большинство ехавших с экспедицией поселенцев; что католиков и протестантов было приблизительно поровну[530].

Казалось бы, состав экспедиции служит почти прямым опровержением тех обвинений, которые выдвигались против лорда Балтимора в далекие времена создания Мэриленда, и последующих утверждений немалого числа историков о намерении владельца провинции создать в Америке «очаг католицизма». Важной опорой такого опровержения могут служить также «Инструкции лорда Балтимора колонистам»[531]. Пункт первый этих инструкций, данных отъезжавшим руководителям экспедиции, предписывал, «чтобы во время их путешествия в Мэриленд они проявляли всемерную заботу о поддержании единства и мира среди пассажиров, не допуская ссор, а также оскорблений кого-либо из протестантов, на что те могут пожаловаться позже в Виргинии или в Англии, и чтобы для этого они обеспечили возможность исполнения всех обрядов римско-католической религии наиболее частным образом, а также чтобы они проинструктировали всех католиков не вступать ни в коем случае в дискуссии по вопросам религии, и чтобы… обращались с протестантами со всей возможной мягкостью и благорасположением, диктуемым справедливостью. И это требование должно соблюдаться на суше столь же строго, как и на море».

Почему мы сказали «почти»? Во-первых, до конца и по сию пору не известны замыслы лорда Балтимора. Во-вторых, цитировавшийся пункт инструкций можно, не зная последующей истории Мэриленда, принять только за дипломатический ход. Ведь в составе экспедиции были католические священники, да еще монахи-иезуиты и ни одного протестантского священника.

Но если было намерение создать в Мэриленде «очаг католицизма», то как в экспедиции оказались протестанты, да еще составлявшие половину ее участников?

Присутствие на кораблях протестантов, а в «Инструкциях» — цитировавшегося пункта дали некоторым историкам повод для предположения, что целью лорда Балтимора было не создание «очага католицизма», а введение в колонии свободы вероисповедания. Так, в книге «Английская буржуазная революция XVII века» говорится, что «хартия предоставляла право лорду-собственнику установить в колонии полную веротерпимость для поселенцев»[532]. Дж. Мосс Айвз разделяет это мнение. Он добавляет, что «именно идеал религиозной свободы, переданный от отца к сыну», обусловил выход в море «Арк» и «Дав»[533]. Но мы знаем, что «права», о котором говорится в книге «Английская буржуазная революция», хартия не давала. Инструкции лорда предписывали необходимость веротерпимости католиков и протестантов, а не воплощали «идеал религиозной свободы» в принципе. Так это выглядит и у Айвза, когда он говорит о конкретных фактах.

Почти 100 лет назад автор главы о Мэриленде в обширном труде «Повествовательная и критическая история Америки» сумел подойти к вопросу осторожнее Айвза, хотя и грешил излишней высокопарностью стиля: «К славе лорда Балтимора и к славе провинции случилось так, что с самого начала всем пришельцам туда была гарантирована совершенная свобода христианского (подчеркнуто нами. — Л. С.) вероисповедания»[534]. Он продолжал: «То, что такое великодушие являлось истинной мудростью и содействовало заселению провинции, вовсе не значит, что оно было продиктовано желанием тех, кто его проявил, вовсе нет — это было лишь просвещенным эгоизмом»[535]. Можно спорить о термине «просвещенный эгоизм», по за словами автора этих строк — верная мысль о том, что лорд Балтимор был вынужден проводить политику веротерпимости[536]. Как писал Фиске, тоже много лет назад, можно составлять план создания в Мэриленде «желанного убежища» для католиков и именно для этого ввести там веротерпимость[537]. «Основатели Мэриленда были практичными людьми и составляли план в соответствии с возможностями, а положение было безвыходным. Веротерпимость и покровительство были единственным, на что могли надеяться английские католики, отправляясь на другой конец света», — формулировал Эгглстон[538].

Создание «очага католицизма» независимо от того, что замышляли король и лорд Балтимор, должно было натолкнуться на серьезные препятствия. Ни о каком громогласном объявлении нельзя было и думать. Недаром скрывались партнеры Балтимора. Недаром скрывали иезуитов. Нельзя было объявить даже о свободе католического вероисповедания. Прав Фиске: «Любое упоминание о терпимости в отношении католиков с самого начала разрушило бы весь план. Поэтому слова хартии были соответственно неясными»[539]. Авторы английского «Словаря национальных биографий», касаясь того же вопроса, утверждали, что статья хартии, «требовавшая, чтобы все церкви и места богослужений в Мэриленде действовали и организовывались в соответствии с законами Англии… доказывает, что только англиканская церковь рассматривалась в качестве единственно законной церкви»[540]. Так или иначе «очаг католицизма» или «желаемое убежище» должны были существовать во всяком случае полулегально. Но, что главное, — они не могли существовать без протестантов!

Католики составляли в Англии незначительное меньшинство. Они принадлежали в основном к привилегированным слоям общества. Джентльмен-католик, не считая его ближайшего окружения, жил обычно среди протестантов, пользовался их трудом и услугами. При попытке создать в Мэриленде «желаемое убежище» исключительно для католиков такой джентльмен должен был, приехав в Америку, полагаться только на свои силы. Опыт показывал, что этого недостаточно, особенно если человек обременен семьей. Чтобы решиться на отъезд, нужно было быть фанатиком своей веры, испытать гонения и скитания (например, пилигримы, основавшие Новый Плимут) или дойти до полного непринятия существовавшего режима и глубоко проникнуться идеей создания нового общества (это случилось с пуританами, эмигрировавшими в Массачусетс). Во всяком случае стимул должен был быть весьма ощутимым, материальным или духовным, материальным и духовным. Был ли такой стимул?

Католики не принимали англиканизма, но политический режим, поддерживаемый при Карле I, их более или менее устраивал. При этом заигрывания короля с Испанией и Францией, его женитьба на католичке и многое другое если не давали оснований надеяться на полную терпимость по отношению к ним, то и не давали повода к отчаянию. Был затруднен, но не был окончательно закрыт доступ к высоким постам, оставались в руках имения и другое имущество. Словом, положение было, несомненно, стесненным, но не безнадежным. Пример тому — сам лорд Балтимор.

Католицизм, связанный с традиционными вековыми представлениями, ориентировал людей, в отличие от самоутверждавшегося тогда пуританизма, более на консервацию старого, чем на поиски и строительство нового. Католики были склонны скорее создавать заговоры или уповать на помощь католических королей, чем вступать на неведомые пути. Даже в очень тяжелые для них времена Елизаветы они не пошли дальше двух-трех неловких и неудавшихся попыток составить экспедицию своих единоверцев для поисков «желанного убежища» в Америке[541]. Та очень незначительная эмиграция католиков, которая имела место при Елизавете, направлялась в Испанию и Францию и состояла в основном из высокородных и высокопоставленных лиц. Тогда, правда, Америка казалась более недоступной. Теперь имелся опыт ее колонизации. Зато не было прежних гонений. Словом, экспедиция католиков в Мэриленд могла состоять лишь из небольшого числа фанатиков или чем-то особенно обиженных людей. Но их в лучшем случае хватило бы на деятельность, подобную миссионерской. Требовалось же освоение и заселение большой заморской страны, от которой лорд к тому же ждал пополнения своих доходов.

Выход был один — взять с собой людей, способных и вынужденных работать. Поэтому, кроме 20 (17) джентльменов, остальные 300 (200) членов отплывшей в Мэриленд экспедиции были в основном сервентами и наемными специалистами. Поэтому земля предоставлялась не за деньги или акции, а за отправленных людей. Поэтому всего за пять ввезенных в колонию поселенцев можно было получить надел в 2 тыс. акров и привилегии лорда манора. Поэтому в «Рассказе о Мэриленде» имелся специальный раздел «Расчет работы сервента и выгоды, которые от этой работы могут быть получены — во всяком случае те, которых можно добиться за первый год». В этом разделе приводились цифры, указывались направления хозяйственной деятельности, исчислялись возможные прибыли и намечались рынки сбыта изготовленной продукции. После памятки о полезных и необходимых в колонии вещах следовал раздел под названием «Руководство к выбору сервентов». Оно начиналось рекомендацией брать с собой сервентов «в возможно большем числе», особенно владевших какой-либо специальностью, в первую очередь плотников; «но всякий трудолюбивый и трудоспособный молодой человек, любящий работу и старательный, даже если он не имеет специальности, будет полезен своему хозяину». Даже умерший в дороге сервент не был слишком накладен, так как предметы, купленные для его снаряжения, и предназначенное для него продовольствие «могут быть проданы в той стране с выгодой»[542].

Однако в тогдашней Англии сервентов можно было набрать, не считая некоторых возможных исключений, только из протестантов. Поэтому так и случилось, что экспедиция, отправляемая католиком лордом Балтимором в Мэриленд, оказалась наполовину состоявшей из англикан вместе с более или менее скрытыми пуританами. Ньютон Д. Меренесс писал: «Первый лорд-собственник нашел так мало католиков, которых он смог склонить к заселению своей провинции, что счел целесообразным призвать протестантов различного толка, дав им обещание, что они будут пользоваться благами веротерпимости»[543].

Примечательно, что, позаботившись снарядить для путешествия в Америку около 300 человек, «всем хорошо обеспеченных», лорд отказал в какой-нибудь специальной материальной помощи, даже тайной, самым рьяным из возможных поборников создания «очага католицизма» — иезуитам. Они ехали на общих основаниях. Тогдашний новый провинциал английских «воинов Иисуса» Кнотт считал это «тяжелыми условиями, не соответствующими их положению»[544]. Лорд был католиком, по он был и «adventurer», т. е. человеком, идущим на материальный риск ради создания прибыльного предприятия. Что говорить о Сесиле Балтиморе, когда, как мы увидим, иезуиты — воинствующий авангард католицизма — предпочтут хозяйственную деятельность чисто миссионерской. «Очаг католицизма» если и мыслился, то лишь постольку, поскольку…

Важно отметить, что не так, видно, была велика «ненависть английского народа» к католикам (Самойло), чтобы помешать протестантам поехать с ними за моря, да еще под их начальством. Гнет, испытываемый теми и другими, был неодинаков, но и те и другие хотели от него избавиться. Гонимые за свои религиозные убеждения и гонимые бедностью и за бедность предпочитали вместе искать счастье в Америке, чем оставаться на родине. На время они преодолевали свою религиозную вражду, частично забывали о разделявшем их социальном положении. Им предстояло во многом разочароваться, но, по необходимости, приобрести и положительный опыт совместной жизни.

Мы помним, что у лорда были противники. Поэтому он в «Инструкциях» предупреждал руководителей экспедиции о возможности появления среди путешественников заговорщиков, «призванных помешать осуществлению экспедиции» (п. 2). Главную же опасность лорд видел во враждебных происках виргинцев. Он не рекомендовал бросать якорь у виргинских берегов (п. 3), советовал всеми силами налаживать с Виргинией добрососедские отношения, как-нибудь прельстить Клейборна, используя, в частности, посредниками членов экспедиции «приверженцев Англиканской церкви» (п. 4–5, 8, 15).

Наряду с прочим лорд Балтимор делал несколько хозяйственных распоряжений. Он предписывал «обязать всех колонистов построить в месте поселения дома, обозначив предварительно расположение улиц и предоставив за домом участок для сада — в соответствии с местом расположения, величиной построек и общим вкладом в дело. Это возлагается на усмотрение губернатора и советников, но желательно предоставление отчета о произведенном наделении земельными участками, чтобы лорд мог судить, все ли удовлетворены по справедливости» (п. 10).

«Как только окажется удобным, — говорилось далее, — следует, чтобы землемер Роберт Симпсон размежевал и выделил такие участки земли как в городе, так и за его пределами, какие соответствуют вкладу каждого из колонистов и условиям страны, что позже будет подтверждено выдачей патентов, утвержденных лордом. Прежде всего и в городе, и в деревне должны быть выделены земли для самого лорда (и его наследников) в соответствии с числом людей, которых он послал в этот первый год за свой счет. Этим лорд и ограничится в первом своем поселении, хотя он смог бы установить для себя другие нормы; он делает это для того, чтобы оказать возможно большее уважение и предоставить возможно больше удобств первым колонистам — до всех последующих пожалований» (п. 11). И наконец: «Следует заставить всех колонистов использовать их сервентов для возделывания земли, посева и посадки необходимых сельскохозяйственных культур для нужд пропитания, до того как колонисты займутся разведением чего-нибудь другого. За этим следует следить ежегодно, каждый раз учитывая необходимый для нужд колонии размер посадок продовольственных культур» (н. 12).

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРОВИНЦИИ

Плавание «Арк» и «Дав» началось неудачно. Едва они вышли в море, как началась буря. Отнесенный ветром, «Дав» отстал. «Арк» оказался в Бискайском заливе. 29 ноября разразился жестокий шторм, достигший на другой день силы урагана. «Около 10 часов вечера, — рассказывал позже Эндрю Уайт, — черная туча обрушила на нас ливень, а подувший неистовый ветер с такой силой натянул наш еще не окончательно спущенный парус, что необходимо было срочно от пего освободиться. Не успели мы этого сделать, как страшный порыв ветра разорвал его сверху донизу, отшвырнув половину в морскую бездну. Это заставило дрогнуть самые мужественные сердца, даже у моряков, которые говорили, что были свидетелями кораблекрушений и при менее страшной непогоде. Все католики пали на колени, молясь, исповедуясь и каясь. Без парусов, неуправляемый, оставленный на волю ветра и волн корабль, подобно беспомощной посудине, болтался на поверхности океана… пока установившаяся спокойная погода не освободила нас от всех этих ужасов».

Примечательно следовавшее за этим рассказом рассуждение: «Это избавление убедило нас в благоволении к нам Бога, а также к мэрилендцам, отступившим от истинной веры…»[545]. Рассуждение, подтверждающее высказанную ранее мысль о взаимной заинтересованности и общих невзгодах как почве для ростков веротерпимости. Тем более, что рассуждение принадлежало иезуиту, а уж он-то отправился в путешествие наверняка с целью насаждения в Мэриленде католицизма.

Буря настолько задержала «Арк», что капитан едва не довернул обратно. Прибыть в Америку в разгар зимы боялись, а просить приюта у виргинцев не хотели. «Что касается Виргинии, — размышлял Уайт, — мы ждали там только неприятностей, хотя у нас и было королевское письмо к тамошнему губернатору… Что касается дикарей, то мы опасались, что они будут вести себя но отношению к нам так, как их подучат наши английские недоброжелатели; имея перед собой такие перспективы, испугались рисковать судьбой нашей колонии. Поэтому было решено идти к Барбадосу…»[546].

Миновав рыскавшие в тех морях испанские дозоры, «Арк» достиг острова. Губернатором Барбадоса был брат советника Хаули. По приняли путешественников прохладно и постарались нажиться за их счет, продавая втридорога необходимое им продовольствие. Кроме того, на острове ждали нападения испанцев и только что раскрыли заговор сервентов, «которые задумали убить хозяев и стать свободными, после чего они собирались захватить первый же подошедший к острову корабль и уплыть на нем»[547]. Едва представилась возможность, покинули Барбадос.

Благополучно прошли французскую Вест-Индию, но плыть прямо в Мэриленд не рискнули. 27 февраля бросили якорь у мыса Комфорт в Виргинии, где простояли неделю под жерлами орудий, принятые более чем недоброжелательно. Клейборн сообщил руководителям экспедиции о дошедших слухах: испанцы накануне вторжения в Мэриленд, тамошние индейцы готовятся к войне с ними. Клейборн предостерегал, что по неведению индейцы могут напасть на прибывших англичан. «Слух, скорее всего, был пущен им самим», — замечал Уайт[548].

Единственное, в чем виргинцы пошли навстречу своим соотечественникам, — сдали им в аренду пиннасу. Вместе с ней «Арк» вошел в залив Чесапик и проследовал в р. Потомак. Здесь путешественников действительно поджидали индейцы — «500 лучников, к ночи по всей стране были разведены большие костры»[549]. Враждебности, однако, индейцы не проявили. «Арк» поднялся по реке еще на 20 миль — до о-ва Цапель, как называли его туземцы. Англичане назвали его Сент-Клемент (ныне Блэкстон-Айленд). Здесь впервые сошли на берег. Разбили лагерь. 25 марта 1634 г. воздвигли крест и провели торжественную церемонию принятия страны в свое владение.

Сент-Клемент был слишком мал для основания на нем главного поселения. Решили построить там форт для защиты входа в реку, а самим перебраться — в другое место. К этому времени наконец подошел и «Дав». Губернатор Леонард Калверт на двух пиннасах отправился на разведку вверх по р. Потомак. Индейцы, встречавшиеся на пути, вначале избегали общения и при виде чужеземцев скрывались в лесу. Постепенно, однако, привыкли к их присутствию и стали проявлять знаки дружеского внимания, «будучи, как в общем все они, по природе своей очень доброжелательными и радушными», — записал Уайт[550].

Пройдя по реке несколько миль, корабли достигли владений «императора Паскатовея»[551] — наиболее влиятельного индейского вождя тех мест. Калверт встретился с ним. Паскатовей разрешил англичанам расположиться на своей территории. Договор отметили стрельбой из пушек, чел! пришельцы, кроме прочего, вероятно, хотели показать свое могущество. После этого Калверт, оставив корабли и пересев на шлюпку, спустился но Потомаку до притока, который назвали «Сент-Джордж». В 4–5 милях вверх от устья притока и в миле от берега губернатор облюбовал место для поселения. «Это место он нашел расположенным очень удобно для основания города: плодородная земля, свежий воздух, река образует спокойную гавань для кораблей любой грузоподъемности; чистая вода и строительный лес — в изобилии, а кроме того, природа создала так, что место это при самых небольших усилиях можно сделать неприступным для любого врага»[552], — передавал о случившемся автор «Рассказа о Мэриленде».

Поселение назвали «Сент-Мэри». Датой его основания принято считать 27 марта 1634 г. Там была индейская деревня вождя Йоакомако, который уступил англичанам не только занятую деревней территорию, но и прилегавшие к ней обработанные поля. Уайт писал: «Чтобы устранить какой-либо повод к недовольству и не вызвать неприятностей, мы купили у индейцев территорию в 30 миль — за топоры, мотыги, куски материи и большие ножи, которые мы называем Аугуста-Каролина. Это сделало их более склонными к общению с нами, тем более что они вели войну против сасквасаханноков». И далее: «…эти бедные души ежедневно с нами и приносят нам индюков, куропаток, устриц, белок, а также кроликов, хлеб и т. д.; они всегда спешат нам на помощь с доброй улыбкой на лице: во время рыбной ловли, охоты, в случае беды или когда нам что-нибудь понадобится». Свое письмо монах заканчивал словами: «Это не только место, обещающее благополучие, но и в высшей степени приятное место»[553].

Разгрузив корабли, начали устраиваться. Жили в хижинах, оставленных индейцами, которые снабдили новоселов также зерном. В «Рассказе о Мэриленде» неоднократно подчеркивалось, что удачное и быстрое основание колонии, ставшей прочно на ноги уже через полгода и не пережившей, как другие, голодного периода, прежде всего обязано установлению добрых отношений с индейцами. Специальная глава «Рассказа» (V) посвящена этой теме, где, в частности, говорится: «Опыт учит нас, что при хорошем и доброжелательном отношении местные жители оказываются не только миролюбивыми, но и дружелюбными, и всегда они оказывали англичанам Мэриленда и Новой Англии всевозможные добрые услуги, какие всякий сосед и друг оказывает в самых цивилизованных странах христианского мира»[554].

Для удачного основания колонии сыграл свою роль и другой опыт, приобретенный англичанами, — ведения хозяйства на американской земле[555].

Когда колонисты закончили строительство первого здания — склада для храпения припасов, к ним с визитом явился губернатор Виргинии, проявивший максимальную лояльность. Тогда же посетил Сент-Мэри вождь соседнего племени Патуксент. Как передавал автор «Рассказа о Мэриленде», индеец, пораженный всем увиденным и благодарный за хороший прием, будто бы сказал: «Я так люблю англичан, что если бы они пришли убить меня, то, останься у меня возможность произнести хотя бы несколько слов, я приказал бы своему народу не мстить за мою смерть, так как я знаю, что они могли бы сделать это только в случае моей собственной вины»[556].

Проводили гостей и продолжали обживать занятое место. Строили дома, «дворец губернатора», укрепления. С помощью индейцев следили за посевами, ловили рыбу, охотились. Совершали на «Дав» разведывательные плавания. Начали торговать с соседними племенами, а затем с бостонцами. Весной из Англии прибыло пополнение, запасы товаров и продовольствие. Монахи превратили в капеллу предоставленный им индейский дом, завершив этим основание в Мэриленде иезуитской миссии. Еще до этого они установили связи с индейцами, намереваясь приступить к обращению их в христианство.

Начало Мэриленда, несомненно, было счастливым, особенно если вспомнить начало других английских колоний. Тенью на всем, однако, лежали отношения с виргинцами, прежде всего с Клейборном, чьи люди занимали о-в Кент. Там находилось несколько торговцев, 22 сервента, один священник и один негр. В их распоряжении была пиннаса. Эти люди являлись конкурентами мэрилендцев в меховой торговле с индейцами. Они подстрекали индейцев против людей лорда Балтимора, могли стать поджигателями религиозной вражды в его владении. Калверт обратился к губернатору Виргинии Харви с официальной жалобой. Назначили следственную комиссию. По словам очевидца капитана Йонга, «заговорщическая деятельность» Клейборна была подтверждена «признаниями индейцев, а также приведенных к присяге христиан». Йонг предупреждал (он адресовал свое письмо другу лорда Балтимора сэру Тобп Мэтьюзу), что обстановка, сложившаяся в Виргинии, не дает повода надеяться на успех миротворческой деятельности Харви, а тем более на обуздание Клейборна, которого поддерживал Совет колонии. Капитан считал положение Мэриленда «достаточно опасным, если не будет получен новый приказ из Англии, дающий полномочия для пресечения наглой деятельности Клейборна и его сообщников»[557].

Йонг со своими кораблями покинул Джеймстаун летом 1634 г. В конце того же года лондонские компаньоны Клейборна для укрепления его позиций на о-ве Кент прислали ему две пиннасы, товары для торговли с индейцами и 38 человек. С этого времени в заливе Чесапик между мэрилендцами и людьми Клейборна началась маленькая необъявленная война[558]. Она разрасталась по мере прибытия из Англии новых людей. Совершались враждебные рейды, перехватывались грузы, топились обнаруженные лодки, поджигались склады и т. д. 23 апреля 1635 г. две пиннасы сошлись на абордаж; были убитые. В Лондон полетели жалобы, подогревавшие там вражду между лордом Балтимором и его противниками.

О жизни тогдашнего Сент-Мэри известно мало. Как и в Виргинии, главное место в хозяйстве занял табак. 26 февраля 1635 г. собралась первая ассамблея колонистов. Протоколы ее не сохранились. По отрывочным данным предполагают, что на ней присутствовали все или почти все фримены, что обсуждали вопросы уголовного судопроизводства, что постановили в случае тяжелых преступлений следовать при определении наказаний нормам английского права[559]. С людьми, которых привез в Мэриленд упоминавшийся капитан Йонг, прибыли в колонию еще два иезуита. Это позволило миссионерам активизировать свою деятельность[560]. Они участвовали в экспедициях, направляемых для разведки в глубь страны, изучали языки индейских племен, округляли земли миссии. Используя труд обращаемых индейцев, а также сервентов, предоставляемых в их распоряжение колонистами-католиками, монахи получали хорошие урожаи и выгодно продавали зерно. Доходы позволили им приобрести собственных сервентов и наемных работников. В 1635 г. иезуиты привезли в Мэриленд первого раба — мулата Франсиско. Росла их паства за счет обращенных в католичество протестантов, в частности сервентов, купленных в Виргинии, и местных наемных работников, которые жили в миссии.

Точно неизвестно, как распределили землю среди первых колонистов сразу по прибытии экспедиции в Мэриленд. Во всяком случае через год в систему наделения землей (по сравнению с той, что излагалась в «Описании колонии лорда барона Балтимора») были внесены изменения[561]. За тех же пять человек (от 16 до 50 лет), снаряженных и отправленных в Америку, впредь полагалось получать навечно надел не в 2 тыс., а в 1 тыс. акров, правда, с теми же маноральными правами — при ежегодной квит-ренте лорду в 20 ш. («в продуктах той страны»). Конкретизировались условия держания земли для колонистов, отъезжавших в Мэриленд лично, но не бравших с собой пяти сервентов. Каждому из них, мужчине и женщине, полагалось 100 акров земли на себя и на каждого члена семьи, чей проезд оплачивался ими, а также на каждого отправленного на их счет человека. Вся эта земля становилась фригольдом оплатившего свой проезд и проезд других людей — при ежегодной ренте лорду в 2 ш. с каждых 100 акров («в продуктах той страны»). Детям до 16 лет причитался надел в 50 акров — при ежегодной ренте в 12 п.; столько же — при той же ренте — за служанку (при женщине) до 14 лет. Обычным сроком контракта для сервента был указан срок в 5 лет, «но для специалиста или лица, особенно желательного», хозяин мог «сократить этот срок и улучшить условия службы каким-либо другим образом». По окончании службы сервенту причиталось получить от хозяина «готовый запас зерна и 50 акров земли, как это полагается в той стране».

Изложенные факты позволяют сделать несколько предположений. После основания колонии надел в 2 тыс. акров за пятерых ввезенных туда поселенцев показался чрезмерным и его вдвое сократили. Потребность же в обыкновенных поселенцах для осуществления дальнейшей колонизации возросла. Поэтому условия земледержания для них, ранее неясные, были точно определены. Эти условия были более льготные, чем в других английских колониях: не требовалось быть дольщиком — акционерного капитала, земля давалась сразу свободным поселенцам, официально и недвусмысленно была обещана сервентам. Можно было стать фригольдером, получив даже минимальный надел в 50 акров, что не могло не казаться весьма привлекательным. Институт фригольда в Англии того времени быстро разрушался, но в сознании людей, да и не только в сознании, был связан с известными преимуществами, защищавшими мелкого землевладельца[562]. Вернуть себе эти преимущества в Америке было, вероятно, мечтой немалого числа тех, кто утратил пх на родине.

В американской историографии относительно льготные условия предоставления земли поселенцам Мэриленда в изучаемое нами время чаще всего объясняются дальновидностью, либерализмом и умеренностью двух первых лордов Балтиморов[563]. Не оспаривая личных достоинств владельцев провинции, мы все же считаем, что шаги лордов определялись также другим: особыми условиями возникновения колонии. Много бы англичан поехало в совершенно дикую страну, да еще руководимую католиками, без определенных льгот? Ведь рядом находились уже достаточно обжитые колонии с протестантским вероисповеданием почти любого толка. Лорды Балтиморы вынуждены были предоставить какие-то льготы, как вынуждены были пойти на веротерпимость. Кстати, вскоре после опубликования «Рассказа о Мэриленде», откуда заимствованы приведенные данные об условиях земледержания, в провинции получили текст присяги губернатора. В ней, в частности, содержались следующие слова:

«Ни я лично, ни кто-либо другой прямо или косвенно не буду препятствовать, мешать или причинять беспокойство кому бы то ни было в вопросах веры или исповедания веры в Иисуса Христа. Я не буду обращать внимания при назначении на должности, награждениях и при определении заслуг на религиозные различия, но буду действовать в этих случаях, сообразуясь с верностью, заслугами, а также моральными достоинствами и добродетелями; моей целью будет поддержание единства общества, и, если какое-либо частное или должностное лицо будет мешать кому-либо исповедовать веру в Иисуса Христа в принятой им форме, я буду защищать притесняемого и наказывать обидчика»[564].

8 августа 1636 г. лорд Балтимор подписал документ под названием «Условия колонизации»[565]. Вносились некоторые изменения в права земледержания, описанные в «Рассказе о Мэриленде». Для тех, кто уехал сам или отправил людей в Америку в 1633 г., эти права оставались прежними. Уточнялась только формула «в продуктах той страны». Это означало: «ежегодная рента в 400 фунтов хорошей пшеницы (good wheat)»[566] с надела в 2 тыс. акров, а в других случаях — 10 фунтов (lbs) пшеницы с каждых 50 акров. По новому правилу для получения манора в 2 тыс. акров следовало отправить в колонию не менее 10 человек — при ежегодной квит-ренте в 600 фунтов пшеницы. Для отправивших менее 10 человек сохранялись права, распространявшиеся прежде на тех, кто отправлял менее 5 человек. После 1635 г. условия колонизации были следующими: 5 человек — 1 тыс. акров и 20 ш. ренты; 1 человек — 100 акров (для детей — 50) и 12 п. ренты с каждых 50 акров (и в первом и во втором случае — «в продуктах той страны»).

В «Условиях колонизации» о сервентах ничего не говорилось. Может быть, оттого, что документ, как явствует из его текста, являлся ответом на конкретный запрос. Запрос был сделан наиболее влиятельными колонистами, которые просили закрепить за ними их владения.

К «Условиям колонизации», отправленным в Мэриленд, прилагалось письмо лорда от 29 августа 1636 г.[567] Он поручал брату предоставлять всем первым поселенцам-фрименам — на правах фригольда — по 10 акров земли в пределах поселка Сент-Мэри и его окрестностей. Тем, кто прибыл позже, лорд распорядился выделять по 5 акров земли вплоть до 30 августа 1638 г.[568] Письмо свидетельствовало о росте Сент-Мэри, хотя и не слишком быстром, судя по предполагаемой возможности предоставлять землю в пределах, используя современный термин, «городской черты» по крайней мере еще два года.

Ко времени составления рассматриваемых документов лорд и его колонисты достигли некоторого успеха в утверждении прав на о-в Кент[569]. Обещанием предоставить торговые льготы удалось убедить лондонских компаньонов Клейборна отступиться от своих претензий. В качестве коммерческого агента они послали на о-в Кент Джорджа Эвелина, которому поручалось заменить виргинца на этом посту. В Мэриленде Калверт угрозами и посулами склонил часть поселенцев острова признать власть лорда. По прибытии Эвелина губернатор назначил его комендантом Кента. Клейборн, однако, удерживал свою факторию, которая Являлась главным жизненным центром острова, и практически правил им, продолжая восстанавливать против колонистов провинции индейцев тех мест. Эвелин застрял в Сент-Мэри, где он прижился и активно включился в общественную жизнь юной столицы. За Кент еще предстояло бороться.

Враждуя с Виргинией, Мэриленд тем не менее некоторыми чертами все больше походил на нее. Табак во второй половине 30-х годов стал основной сельскохозяйственной культурой страны. Табак занимал главное место в качестве средства обращения, заменял деньги. Как в Виргинии, табаководство отвлекало колонистов от других полезных занятий, в частности от производства продуктов питания. «Рабство негров существовало в Мэриленде с его основания»[570]. Имелась там, как и в Виргинии, Генеральная ассамблея. Однако ее организация и характер ее работы были типичны именно для Мэриленда и его общественной жизни.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ

Сесил Балтимор, не имея возможности или желания покидать Англию, издал в 1637 г. ордонанс[571], которым, чтобы укрепить позиции своего брата в Мэриленде, наделил его по существу неограниченной властью. Она распространялась на военную, дипломатическую, административную, политическую, экономическую и судебную сферы. Подпись губернатора требовалась под всеми возможными документами. Он мог казнить и миловать. Он мог назначать на все посты (советников, констеблей, мировых судей, военных командиров и т. д.), на любой желаемый им срок. При этом зависимость от него должностных лиц увеличивалась благодаря тому, что их служба оплачивалась из средств лорда. Губернатор должен был определять места поселений, пункты для сооружения портов или строительства мастерских и т. д. Губернатор являлся главой «Совета», куда кроме него входили два назначаемых им же человека, которые одновременно являлись мировыми судьями и составляли вместе с ним своего рода «Верховный суд» колонии. При возможности лично влиять на брата губернатор, располагая и без того широчайшими полномочиями, не просто представлял, а как бы воплощал собою в Мэриленде лорда Балтимора.

В ордонансе указывалось, что Леонарду Калверту надлежит консультироваться с советниками по важнейшим вопросам жизни колонии, но никаких обязательств рекомендации советников на него не накладывали. Что касалось ассамблеи, то еще по хартии созыв ее определялся волей владельца провинции, так же как форма представительства, сроки и характер работы. Ордонанс, сохраняя эти прерогативы за лордом, передавал фактически все на усмотрение губернатора, который, кроме прочего, являлся председателем ассамблеи и пользовался правом вызывать для участия в ее работе депутатов, назначенных им самим (by personal writs), а не только избранных фрименами.

Вопреки имеющимся данным и вопреки всем авторитетам Айвз утверждает, что Мэриленд «с самого начала» осуществлял «самоуправление» и что организация его ассамблеи базировалась на «идее чистой демократии»[572]. Однако не только внешние признаки ассамблеи опровергают такое утверждение. Следует помнить, что фримены других колоний являлись частично сами акционерами компаний, осуществлявших колонизацию, а не являясь таковыми, были все же как бы восприемниками прав фрименов английских городов, где практиковалось самоуправление. Фримены Мэриленда — владельцы маноров (незначительное меньшинство) и фригольдеры — находились официально в непосредственной зависимости от лорда. От него они держали землю. Он, согласно хартии, мог «призвать к оружию всех людей, независимо от происхождения и состояния». Он мог передавать землю на условиях лена или близких к нему (enfeoff). Иначе говоря, статут фрименов Мэриленда напоминал вассалитет. Разумеется, жизнь неизбежно вносила, и мы это увидим, поправки к схеме взаимоотношений, намеченной в Лондоне, по схема эта существовала и поддерживалась огромной властью губернатора. Таким образом, ассамблея Мэриленда имела черты, отличавшие ее от Виргинской ассамблеи, а тем более от Общих собраний Нового Плимута и Массачусетса, черты, не дающие права называть ее демократической. Не дает такого права и знакомство с работой этого учреждения.

Упоминавшийся ордонанс обязывал созвать Генеральную ассамблею Мэриленда в 1638 г. Она собралась 25 января[573]. Сведений о ней сохранилось больше, чем о первой ассамблее 1635 г., но явно недостаточно для желаемого анализа ее работы. Известно, что выборы проходили в трех недавно выделенных «хандрид»[574]: Сент-Мэри, Сент-Джордж и Маттапаниент. Членами ассамблеи были губернатор, советники, комендант Кента и его помощник в качестве непременных членов, а также несколько депутатов, назначенных губернатором, и несколько избранных депутатов. Так как еще ранее был введен институт заместителей, то на открытие ассамблеи собралось всего 29 человек. Из них 12 джентльменов, два судебных исполнителя и один ремесленник[575]. На заседаниях присутствовало менее половины прибывших депутатов. Сказались больными и не явились иезуиты. Кворум пришлось установить всего в 10 человек.

На другой день после открытия ассамблеи новый член Совета — секретарь колонии Люгер[576], присланный лордом из Англии, прочитал проект законов провинции, предлагаемый ее владельцем. На следующий день губернатор и секретарь, имевшие 14 голосов, предложили утвердить проект немедленно. Остальные девять человек, у которых было 37 голосов, требовали обсуждения и говорили, что они не в состоянии разобраться в многочисленных законах, прочитанных им всего один раз. Оппозицию возглавил Корнуолле. Калверт, кажется, внял его доводам. Создали комитет, которому поручили заняться изучением вопроса. Предполагалось, что потом члены ассамблеи будут голосовать за каждый закон отдельно. Комитет рекомендовал иную редакцию для некоторых законов, предложил ряд новых, часть — советовал отвергнуть. Губернатор, недовольный ходом дела, объявил о временном прекращении работы ассамблеи. Он использовал для этого не только свою власть, но и создавшуюся в колонии обстановку.

Обжившись в Сент-Мэри, мэрилендцы постепенно продвигались внутрь страны. Начали возникать трения с индейскими племенами, на чью территорию вторгались разведчики или переселявшиеся колонисты. Агенты Клейборна, пользуясь этим, разжигали у индейцев вражду к колонистам Мэриленда. Нужно было действовать, не теряя времени. Распустив ассамблею и собрав вооруженный отряд, 17 февраля 1638 г. губернатор подписал прокламацию, которая объявляла о начале военных действий[577]. Целью их было, во-первых, наказать мятежников и преступников, как говорилось в документе, повинных в неподчинении законной власти, в подстрекательстве индейцев к враждебным действиям и в других злодеяниях; во-вторых, окончательно подчинить жителей острова, а остров включить в состав Мэриленда.

О ходе военной операции Калверт рассказал в письме брату от 25 апреля 1638 г.[578] Пиннаса «с тридцатью отборными мушкетерами» под командой губернатора, его военного помощника Корнуоллса и коменданта Эвелина подошла ночью к берегу о-ва Кент неподалеку от того места, где находилась обнесенная палисадом фактория Клейборна. Через плохо затворенные запасные ворота мушкетеры проникли за ограду и захватили в плен ничего не подозревавших и крепко спавших обитателей фактории. Среди последних не оказалось главных заместителей Клейборна — Смита и Батлера. Для их поимки направили два небольших отряда. После недолгих поисков «мятежники» были схвачены и тут же отправлены на пиннасе в Сент-Мэри. Остальные жители о-ва Кент (120 мужчин, способных носить оружие, несколько женщин и детей) без возражений признали власть лорда Балтимора. Их амнистировали. Калверт обещал после обмера и регистрации закрепить за ними принадлежавшие им участки земли, разрешил избрать депутатов в ассамблею.

Все имущество Клейборна на острове, оцененное в 7 тыс. ф. ст., 16 сервентов, 200 голов крупного рогатого скота, инвентарь были конфискованы. Кент вошел в административно-территориальную систему провинции[579]. Позже пришло известие, что 4 апреля 1638 г. комиссия по делам колоний Тайного совета окончательно утвердила права лорда Балтимора на этот остров[580].

Калверт, Корнуолле и их мушкетеры вернулись в Сент-Мэри. Вскоре началась подготовка к созыву депутатов распущенной ассамблеи. Губернатор почему-то два раза откладывал его. Наконец 12 марта 1638 г. ассамблея возобновила работу[581]. На ее рассмотрение было передано дело Смита и Батлера. Смита за пиратство приговорили к смертной казни. Батлера оправдали.

Разбор этого дела явился прецедентом для осуществления ассамблеей функций судебной инстанции[582]. О ее законодательной деятельности Калверт сообщал брату в упоминавшемся письме: «Кодекс законов, который Вы прислали с Люгером, я пытался провести через ассамблею Мэриленда, но мне это не удалось: столь многое показалось неподходящим для пользы народа и не отвечающим Вашей выгоде, что — в связи с невозможностью выделить могущее пройти без затруднений — решили временно не утверждать весь кодекс. О частных возражениях Люгер поставит Вас в известность в своем отчете; эта же ассамблея приняла сама несколько законов, и они отправлены Вам, и я убежден, что они покажутся Вам отвечающими Вашей чести и выгоде, как и те, что Вы нам прислали»[583].

В том же письме Калверт убеждал лорда установить монополию на торговлю с индейцами, прося сделать исключение для себя и Корноуллса, проявляя в отношении последнего мудрую беспристрастность: «За его многие заслуги на службе лорду в колонии, хотя между нами прежде и возникали разногласия, во многом он оказывал мне помощь, верно служа Вам, и особенно во время зимней экспедиции прошлого года на о-в Кент»[584]. Обосновывалась просьба установить монополию на торговлю с индейцами раздорами и взаимными хищениями среди охотников, возможностью непредвиденных конфликтов с индейцами (при неконтролируемой охоте), трудностью обеспечить без монополии доходы от торговли мехами владельцу провинции.

Преамбулу всех решений, о которых упоминал Калверт и которые были приняты ассамблеей 1638 г., составляла формула: «Будет введено в качестве закона Владетельным лордом этой провинции по совету и с согласия ее фрименов…». Вот почему решения, принятые ассамблеей, назывались не законами, а «актами» и срок действия этих актов, если они не получали санкции лорда, должен был заканчиваться с созывом следующей ассамблеи.

«Акт о народных свободах»[585] утверждал право всех жителей провинции — христиан, исключая рабов, пользоваться всеми правами английских подданных в соответствии с английскими законами за исключением случаев, которые предполагалось предусмотреть специальным законодательством. Тут же добавлялось: «Никто не будет арестован, лишен собственности, относящейся к фригольду, или скота, никто не будет объявлен вне закона, выслан или каким-либо другим образом разорен, обвинен или наказан иначе как в соответствии с законами данной провинции…».

«Акт о церковных свободах»[586] гласил: «…святая церковь на территории провинции должна обладать всеми правами, свободами и иммунитетами в полной мере и нерушимо».

Согласно «Акту, направленному на поддержание прав Владетельного лорда на земли провинции»[587] никто не мог получить землю от кого бы то ни было без разрешения и пожалования лорда; никто не мог приобретать землю на территории провинции у индейцев «в свою собственность или для какого-либо использования» иначе, как с разрешения лорда и его наследников. Все земли, приобретенные незаконным путем, подлежали конфискации и передаче лорду.

«Акт о наследовании земли»[588] предусматривал несколько случаев: вдова может претендовать на ⅓ земли, принадлежавшей ее мужу, и на его основной дом, если она не имеет собственного владения и если земля не оштрафована и не связана арендными обязательствами; возраст вступления во владение землей — 18 лет; по завещанию может быть названо лицо (the guardian), которому поручается ответственность за землю и ее целесообразное использование до достижения наследником указанного возраста; лицо, охраняющее права наследника, не достигшего 18 лет, может быть назначено судьей графства, в котором лежит наследуемая земля; при отсутствии завещания права наследования земли определяются по нормам английского права (the most general custom or common law of England); если отсутствует лицо, назначенное охранять земельные права наследника, или не оказывается наследника в пределах провинции, то земля поступает непосредственно под опеку лорда или лица, от которого ее держал умерший, без права использования ее в течение трех лет, а через 10 лет, в случае отсутствия заявителя, возвращается в собственность того, кто ее пожаловал; выморочное имущество переходит лорду только после выплаты с этого имущества долгов законным кредиторам, а в случае, если на оплату долгов этого имущества недостаточно, земля должника переходит во владение кредитора на то время, пока с нее не будет получен доход, покрывающий недостачу.

«Акт о посевах зерновых»[589] повторял условие первых инструкций лорда, которые вводили обязательную обработку земли под продовольственные культуры. Отличие заключалось в том, что теперь это обязательство возлагалось конкретно на «выращивающих табак» и указывался размер посевов: 2 акра на каждого живущего на территории данного земельного владения.

«Акт, касающийся торговли с индейцами»[590], напоминал об исключительной прерогативе короля даровать разрешение на торговлю с ними, переданную согласно хартии лорду Балтимору. Однако некоторые, говорилось в акте, торгуют с индейцами, не имея разрешения. Незаконная и неконтролируемая торговля такого рода, кроме того, что она является нарушением прав лорда, может принести много злоупотреблений, вызвать нездоровую конкуренцию, провоцировать враждебность индейцев и т. д. Посему неколонисты Мэриленда, откуда бы они ни были, вступив на территорию провинции для торговли с индейцами без разрешения лорда или губернатора, будут подвергаться строгому наказанию, а их имущество и корабли будут конфискованы.

«Актом, ограничивающим срок службы сервентов»[591], устанавливалось, что для лиц, присланных или привезенных для службы по контракту, в случае если срок ее специально не указывался, то этот срок составит для мужчин старше 18 лет, исключая рабов, «только четыре года», а для юношей до 18 лет — пока им не исполнится 24 года; для девушек старше 12 лет — «только четыре года», для девочек менее 12 лет — семь лет. Далее говорилось: «В конце любого из названных сроков службы хозяин или хозяйка сервента, когда срок службы этого сервента истек, обязаны предоставить, будь этот сервент женщиной или мужчиной, те условия, которые были оговорены в контракте, а при отсутствии контракта обязаны дать им три барреля зерна, мотыгу для окучивания и мотыгу для полки, а также топор для рубки леса; для сервента-мужчины — один полный комплект одежды, новую рубашку, пару новых ботинок, пару новых чулок и новую шапку; для сервента-женщины — одну новую куртку, один новый жилет, одну рубашку, одну пару новых башмаков, одну пару новых чулок, а также одежду, ранее принадлежавшую сервенту».

Неизвестно, какие законы прислал лорд ассамблее[592]. Нет данных, по которым можно было бы точно определить, чем была вызвана оппозиция, возглавленная Корнуоллсом. Легче всего предположить, что лорд, находясь вне колонии, не очень ориентировался в ее нуждах и в то же время пытался навязать какие-то стесняющие ограничения или повинности. Как попытку защититься от возможного произвола можно расценить настойчивые требования депутатов о необходимости временного сохранения английских правопорядков и ссылки на эти порядки в актах ассамблеи, прежде всего в акте о свободах.

Что касается лично Томаса Корнуоллса, то этот обладатель маноральных прав, крупнейший землевладелец, сквайр, советник и местный военачальник мог, используя недовольство чем-то других, добиваться каких-то дополнительных привилегий, как это часто бывало в истории с людьми подобного положения и амбиций. Ведь просил для него Калверт специальную долю в торговле с индейцами в случае установления монополии на такую торговлю. Был и еще один возможный стимул для действий Корнуоллса. Оправдывая свою позицию, он объяснял ее в письме лорду боязнью, как бы предлагаемые из Лондона законы не затронули «иммунитета и привилегий той церкви, которая является единственным истинным путеводителем к вечному блаженству»[593]. Корнуолле был не одинок в своих опасениях. Акт мог быть ответом католиков на навязчивое повторение лордом призывов к веротерпимости.

Лорд Балтимор находился в Англии, где беспрестанно подвергался нападкам за покровительство «папистам». Он вынужден был все время говорить о веротерпимости. Это, разумеется, не нравилось иезуитам и другим рьяным католикам. Население колонии росло главным образом за счет протестантов. Несмотря на старания иезуитов, число католиков увеличивалось (обращением индейцев и некоторых колонистов) медленно. Из пяти монахов, прибывших в колонию, двое умерли. Оставшиеся при всем рвении[594] не могли сотворить чуда. На пути миссионерской деятельности монахов лежали препятствия: они вели большое хозяйство, губернатор противился их чрезмерной активности в деле обращения индейцев, боясь эпидемий, которые свирепствовали среди соседних племен, а также того, что деятельность монахов спровоцирует конфликт с этими племенами[595]. К 1641 г. по приблизительным данным католики составляли только четвертую часть населения Мэриленда[596].

Всем этим можно объяснить принятие акта о религиозных свободах, весьма неопределенного, но изложенного с использованием католической терминологии. Последнее, однако, вовсе не делает его решительным выпадом против веротерпимости, а тем более попыткой создать подобие основанного ранее государства иезуитов в Парагвае. Ничто не обусловливало такого поворота событий, особенно с ростом табачного хозяйства, а следовательно, заинтересованности в сервентах-протестантах. Косвенным доказательством выдвинутого утверждения может служить акт ассамблеи, защищавший права лорда на землю провинции, хотя на первый взгляд он не имеет никакой связи с религиозной проблемой. Зачем вообще мог понадобиться акт о защите прав лорда на землю при совершенно недвусмысленном указании хартии на этот счет? Для ограничения деятельности иезуитов, прежде всего в сфере земельных отношений, деятельности, которую они обосновывали, в частности, привилегиями католической церкви в католических государствах.

Ранее говорилось о первых хозяйственных успехах иезуитской миссии. Монахи не остановились на достигнутом. Число принадлежавших миссии сервентов и работников все увеличивалось, а одновременно расширялись ее экономические возможности. Велась торговля с индейцами. К землям миссии присоединялись наделы католиков, которые они дарили ей или оставляли по завещанию. Но главное приращение земли шло за счет территорий, приобретаемых различным путем у обращаемых и обращенных индейцев. Полагая себя подчиненными только Риму, миссионеры, пользуясь, вероятно, если не прямым покровительством, то попустительством губернатора, не утруждали себя официальным оформлением приобретаемых владений. По существовавшим правилам, однако, такое оформление было необходимо, как и окончательная санкция лорда. Разумеется, у монахов появились, не считая религиозных, враги и завистники, не признававшие привилегий, которыми явочным порядком пользовалась миссия, враги, зарившиеся на захваченные ею земли, желавшие поживиться за ее счет[597]. Отсюда появление «Акта, направленного на поддержание прав Владетельного лорда на землю провинции».

Весьма показательна реакция иезуитов на работу ассамблеи. Уже упоминалось, что они уклонились от участия в пей. А как только ассамблея закончила работу, Томас Копли сел за письмо лорду Балтимору. Именно он, вероятно, потому что был единственным из монахов, кто владел немалой землей на законном основании. С 1637 г. ему принадлежало 2 тыс. акров за доставку в колонию 14 поселенцев[598]. Его или оформленное на него владение составляло официально признаваемую территорию миссии.

Письмо лорду[599] Копли начинал заверением, что иезуиты Мэриленда не имеют никакого желания вмешиваться в дела колониального законодательства. Однако сразу вслед за тем он старался убедить лорда Балтимора в том, что предлагаемые ассамблеей законы совершенно не подходят для провинции. Например, предлагается считать манором только владение, на котором зарегистрированы проживающими и возделывающими землю не менее 20 человек[600]. Но, убеждал монах, закон такого рода вызовет недовольство некоторых достойных колонистов и побудит их покинуть страну. Пытаются ввести закон, запрещающий приобретение земли у индейцев, неверно считая это посягательством на власть лорда[601]. Существует возможность установления монополии на торговлю с индейцами, но такая мера была бы очень вредна, так как вызвала бы недовольство колонистов.

Монах не стеснялся поучать лорда: владелец провинции, желая разбогатеть, совершенно забыл о главной задаче колонизации — обращении индейцев, не заботился о внушении уважения к священнослужителям, а потому в Мэриленде никто не стремился обеспечить церкви «иммунитеты и привилегии, которыми она пользуется повсюду». Особенно неблаговидна в этом смысле роль секретаря Люгера. Он отрицал «святость» юридических прав церкви, считал, что монахи должны подчиняться общим законам провинции, а однажды попытался распространить свою власть на одного из сервентов миссии. Копли особенно жаловался на Люгера за то, что тот осмелился потребовать у иезуитов 1500 ф. табака в качестве их доли при сборе средств на строительство форта.

Монахи, выполняющие бесплатно церковную службу, писал Копли, должны быть освобождены от налогов и других повинностей, принадлежащие им работники — от несения военной службы и общественных работ, а земля миссии — от квит-ренты и обязательного посева на ней зерновых. Не быть же монахам простыми фригольдерами, возмущался Копли, возражая против всех законов, предлагаемых ассамблеей, которые хоть как-то могли ограничить полную свободу и деятельность миссионеров. Более того, Копли требовал, чтобы церковь и дом монахов признавались неприкосновенным убежищем для преследуемых административной властью. Он настаивал, чтобы в случае использования людей миссии на общественных работах (при крайней необходимости) вступали в силу правила, существующие в католических странах, и каждый такой случай оговаривался особо. Обязанность колониальных властей — выступать защитником церкви, утверждал Копли. Монахи, по его мнению, должны были располагать полной свободой в отношениях с индейцами. Только с согласия церкви административные распоряжения могут затрагивать ее священные прерогативы, заключил монах.

Лорд, прочитав письмо Копли, сделал на нем краткую, но выразительную пометку: «Содержит требование о предоставлении чрезвычайных привилегий»[602]. О полученном письме он уведомил Люгера. Когда в конце 1638 г., а может быть, в самом начале 1639 г. в Мэриленд приехал иезуит-священник Паултон, секретарь поинтересовался, с какими инструкциями он приехал. Выяснилось, что претензии Копли не согласуются с пожеланиями провинциала ордена, который не хлопотал о каких-либо особых привилегиях для своих монахов[603].

Летом 1638 г., т. е. приблизительно тогда, когда лорд Балтимор сделал пометку на письме Копли, в провинции произошло событие, ярдо характеризующее отношение к религиозной проблеме ее руководителей и дающее возможность лучше понять смысл «Акта о церковных свободах». Речь идет о «деле колониста Льюиса»[604].

Уильям Льюис, надсмотрщик во владении Копли, оскорбил религиозные чувства сервентов-протестантов Грея и Сэдгрейва во время чтения ими англиканского молитвенника. Оскорбленные решили обратиться с жалобой к губернатору. Позже возникла мысль о петиции, которую подписали бы все чем-либо недовольные протестанты. Один такой протестант и составил петицию за неграмотных сервентов. Для властей возникала угроза больших осложнений. Забеспокоился даже Копли. Он осудил Льюиса за «плохо управляемую приверженность» к католической вере.

Пока петиция не сделалась широко известной, Калверт (по Стейнеру, заменявший его Корнуолле) поспешил собрать совет для судебного заседания. Вызвали Льюиса, обиженных сервентов, свидетелей. После разбирательства суд вынес Льюису приговор: «За его оскорбительные речи и неразумные споры по вопросам религии, могущие привести к нарушению общественного мира и спокойствия колонии, что является нарушением прокламации, запрещающей такие споры, он приговаривается к штрафу в 500 фунтов табака в пользу владельца провинции и к содержанию под арестом у шерифа до тех пор, пока тот не убедится в его хорошем поведении».

Примечательно продолжение документа, показывающее роль губернатора и секретаря в судебном процессе: «Капитан также нашел его виновным в нарушении общественного порядка и действиях, запрещенных прокламацией… и поэтому также счел нужным оштрафовать его на 500 фунтов в пользу лорда провинции. Но одновременно, учитывая его хорошее поведение, счел возможным отпустить его, полагаясь на его благоразумие. Губернатор в определении приговора действовал в полном согласии с секретарем; на этом суд закончился: Уильям Льюис передан в распоряжение шерифа»[605].

То был единственный, ставший известным религиозный конфликт того времени между колонистами Мэриленда, руководители которого, как явствует, хорошо понимали необходимость поддерживать веротерпимость и поддерживали ее, даже в миссии иезуитов.

Вернемся, однако, к рассмотрению остальных актов ассамблеи. В «Акте о народных свободах» и «Акте, ограничивающем срок службы сервентов» обращают на себя внимание слова «исключая рабов». Наличие этих слов да еще в двух законах — доказательство уже укоренившегося института рабства. Даже в Виргинии — самой старой английской колонии, где рабство негров существовало с 1619 г., — первый закон, говоривший о пожизненном рабстве, был принят только в 1640 г.[606] Рабами в Мэриленде были негры[607] и захваченные в плен индейцы. Последние ответили на попытки их порабощения вооруженным сопротивлением[608], что привело к войне, о которой речь далее.

«Акт о посевах зерновых» подобен тем распоряжениям, которые издавались в Виргинии и вызывались стремлением администрации приостановить однобокое развитие хозяйства колонии, обеспечить ей минимум необходимых продуктов питания.

«Акт, касающийся торговли с индейцами» был направлен прежде всего против Клейборна, а также против прочих возможных конкурентов. Кстати, ассамблея, принявшая этот акт, судила не только агентов Клейборна, но и его самого, правда, заочно. Он был объявлен государственным преступником, подлежавшим при его появлении в провинции аресту и наказанию.

«Акт о наследовании земли» — попытка, не нарушая феодальной схемы, обеспечить более прочное закрепление земельных наделов за членами семьи фригольдера, а также обеспечить получение фригольдерами долгов до того, как выморочная земля вновь отойдет лорду, иначе говоря, обеспечить более свободное маневрирование в сфере землевладения.

Несколько озадачивает вначале «Акт, ограничивающий срок службы сервентов». В экономических условиях, напоминавших виргинские[609], мы вновь встречаемся со странным «либерализмом» в отношении сервентов. При этом, что особенно удивительно, не со стороны лорда (существовали же «либеральные» законы королей, защищавшие индейцев), который мог быть движим самыми различными интересами и соображениями, а со стороны самих табачных плантаторов. Плантаторы же, как и в Виргинии, были заинтересованы прежде всего в доходности своих плантаций, а следовательно, в закреплении рабочих рук. Действительно, из отчетов, например, иезуитов видно, что потребность в этих руках, прежде всего сервентов, была крайне велика. «Они здесь нужнее всего», — говорилось в отчете 1634 г.[610] В отчете 1639 г. эта мысль повторялась. Высказывалась также рекомендация обязать каждого колониста, собравшего 2 тыс. ф. табака, ввезти в провинцию одного поселенца[611]. Известно, что колонисты, не справляясь с работой в одиночку, нередко вынуждены были обрабатывать землю, объединившись в группы[612]. Известно, что ассамблея 1638 г. объявила о лишении сервентов свободного времени во вторую половину субботнего дня[613].

Иначе говоря, потребность в сервентах и желание хозяев максимально использовать их труд давали о себе знать не меньше, чем в Виргинии. Но набор сервентов для Мэриленда был затруднен религиозной проблемой, а 1638 год — последний год службы сервентов, прибывших в Сент-Мэри с первой экспедицией. Вероятно, именно это определило появление акта об ограничении срока службы сервентов. Так плантаторы старались удержать рабочие руки в колонии и обеспечить свою конкурентоспособность на табачном рынке.

Во второй половине 1638 г. губернатор получил из Англии письма-инструкции[614]. Лорд Балтимор уведомлял брата о согласии установить монополию на торговлю с индейцами. Колонисты, вероятно, пожалели о случившемся и о том, что ассамблея своим актом о торговле, может быть, дала лорду лишний аргумент в пользу принятия этого решения. Не особенно горевали лишь Калверт и Корнуолле, для которых было сделано исключение — сохранено право на торговлю с индейцами, правда, в определенных размерах. Письмом от 21 августа лорд Балтимор разрешил наконец ассамблее проявить законодательную инициативу, а брату — самому вводить в силу принятые ею законы, если тот сочтет их приемлемыми и полезными. Судьбу отправленных ему актов лорд собирался решить сам.

Новая ассамблея собралась 25 февраля 1639 г. и работала до 18 марта[615]. Ее составили губернатор, пять назначенных им депутатов (Люгер, Корнуолле и еще трое), а также девять депутатов (burgesses), избранных в пяти хандрид. Двое, присланные иезуитами, были допущены по их личной просьбе, но присутствовали только на одном заседании. Определили кворум в 12 человек. На первой сессии обсудили множество биллей, но ни один из них окончательно не утвердили. Насколько можно судить, рассматривались также акты, обсуждавшиеся год назад и сохранившие теперь силу до следующей ассамблеи.

Изучая архивные документы, Айвз обнаружил, что из акта о церкви 1638 г. были исключены слова «и иммунитеты»[616]. Факт значительный. Таким путем ассамблея, вероятно, отвергала возможные претензии оголтелых католиков, может быть, освобождала текст от заведомо католической терминологии, которая могла вызвать беспокойство в Лондоне.

Айвз обращает внимание также на то, что в окончательной редакции документа стоит слово «церкви» (churches), а не слово «церковь» (church). Это дает Айвзу повод вновь говорить об «идеале религиозной свободы». Но в приводимом им же самим тексте сохраняются слова all her right — «все ее (т. е. церкви; подчеркнуто нами. — Л. С.) права». Здесь единственное число слова «она» Айвз считает грамматической ошибкой. Но, во-первых, с тем же основанием можно считать ошибкой или опиской окончание множественного числа слова «церковь» (как мы и считаем, помня текст первого акта и невыгодность для колониальной администрации объявлять о наличии разных церквей); во-вторых, грамматическое уточнение в любую сторону мало что меняет по существу.

В Мэриленде поддерживалась веротерпимость. Однако все руководящие посты занимали католики. Активно действовала иезуитская миссия. То и другое, несомненно, придавало местной католической церкви, даже с ростом в колонии протестантского населения, характер главенствующей. В связи с этим уместно привести слова Дойла о работе ассамблеи по составлению правового кодекса: «Богохульство, святотатство, колдовство и идолопоклонство определялись как преступления, караемые смертной казнью. Упоминание идолопоклонства в сообществе, основанном нацистами и в значительной части составленном из папистов, должно было звучать образцом удивительного лицемерия для ушей пуритан. Такой кодекс являлся полным противоречием принципам истинной религиозной свободы. Однако совершенно очевидно, что нонконформисту было лучше находиться под управлением папистов, которые были привержены к английским законам и в определенной степени считались с английским общественным мнением, чем находиться в строго англиканском сообществе»[617]. Иначе говоря, веротерпимость в Мэриленде, вопреки утверждениям Айвза и его грамматическим изысканиям, была не абсолютной. Тем не менее вряд ли есть основания утверждать, что «католики в Мэриленде установили теократическое управленце и жесточайшим образом преследовали инаковерующих»[618].

Несколько прошлогодних актов ассамблеи с редакционными поправками, сокращениями и дополнениями вошло в принятый в 1639 г. «Акт об управлении провинцией»[619]. Он включал акт о церкви, обязывал колонистов приносить присягу на верность королю (супрематия не упоминалась), провозглашал права лорда как владельца провинции, подтверждал права колонистов как подданных Англии и пользовавшихся льготами Великой хартии вольностей, по-прежнему оставлял всю верховную власть (административную, судебную, военную) в руках губернатора, секретарю колонии вменял в обязанность заверять имущественные документы и договорные обязательства.

Айвз представляет «Акт об управлении провинцией» образцом замечательной способности мэрилендцев формулировать конституционные установления, не осложняя дела дробными законами. Более того, Айвз заканчивает главу, в которой рассказывает об ассамблее 1639 г., словами: «Так начало осуществляться самоуправление»[620]. Это трудно понять. Что изменилось? Акт подтверждал всю прежнюю власть лорда и губернатора, а отсутствие точных конкретных законов давало почву для произвола. Кроме того, указанный акт, как и другие, не получил санкции ни в Сент-Мэри, ни в Лондоне. Зачем «Владетельному лорду» нужно было подтверждение его прав колонистами? Для него их инициатива была необоснованной претензией. Элементы действительного самоуправления в Мэриленде как раз отсутствовали. Во всяком случае их было гораздо меньше, чем в других колониях, особенно новоанглийских. И уж во всяком случае ничто не говорит о намерении лорда, как утверждает Айвз, «установить самую либеральную форму колониального управления»[621].

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ КОЛОНИСТЫ. ИНДЕЙЦЫ. ИЕЗУИТЫ

Имеющиеся данные о работе Генеральной ассамблеи в 1638 и 1639 гг., как и принятые ею акты, не дают достаточно материала, опираясь на который, можно было бы высказать какие-либо определенные суждения о столкновении интересов колонистов. Но кое-что сказать все же можно.

Подспудно жили религиозные разногласия (это, в частности, нашло отражение в изменении текста церковного акта), а мы помним, что деление религиозное в значительной мере совпадало с делением социальным. Ассамблея 1639 г. так и не утвердила окончательно своих решений. Вероятно, тому воспротивился Калверт, т. е. сталкивались твердое намерение губернатора осуществлять свою верховную власть и неизбежное стремление фрименов к большей политической самостоятельности. Не могли не сталкиваться интересы участников монополии — лорда Балтимора, Калверта, Корнуоллса — и колонистов, лишенных возможности торговать с индейцами. На работе ассамблеи и вообще на всей политической жизни колонии не могло не сказываться различие прав отдельных категорий ее свободных поселенцев.

«Владение манором обеспечивало членство в ассамблее. Оно обеспечивало слушание дел в суде, где присяжными были владельцы маноров (правда, с оговоркой, что при отсутствии 12 таких присяжных незаполненные места занимаются фрименами). Более того, владельцу манора предоставлялась привилегия английской аристократии: в случае совершения тяжкого уголовного преступления быть обезглавленным, а не повешенным»[622]. Лорд манора осуществлял некоторые судебные функции на подвластной ему территории.

Условия почти неосвоенной страны, отсутствие точных карт распределения земельных участков, неизбежное стремление колонистов к занятию возможно большей территории и нежелание платить квит-ренту не могли не вызвать трения между отдельными землевладельцами, а также между ними и колониальной администрацией, призванной следить за порядком в деле земледержания и обеспечивать ожидаемые лордом доходы. Не случайно в 1641 г. лорд Балтимор прислал в провинцию генерального землемера Джона Лангфорда с весьма широкими полномочиями[623]. Как видно, усилия Люгера, исполнявшего и другие обязанности, оказывались недостаточными. Остро стоявшая проблема рабочих рук затрудняла освоение маноров. На их территории обосновывались скваттеры[624]. Посевы на полях маноров травились скотом соседей[625].

Мы помним оговорки в актах ассамблеи, которые свидетельствуют о тяжелом положении рабов провинции. Автор исследования «Негр в Мэриленде» заключал: «Законы о рабах были суровы…»[626].

Казалось бы, в противоположность этому условия договорных обязательств сервентов Мэриленда по сравнению с теми же условиями в других колониях выглядели льготными. Айвз в стремлении усилить это впечатление приводит письмо бывшего сервента Джорджа Элсопа, который сообщал отцу, что сервенты в Мэриленде «живут скорее как фримены, чем как ученики лондонских мастеров, не испытывая никаких неудобств или нужды, очень хорошо используются — в соответствии со своими способностями — и уважаемы»[627]. Айвз, к сожалению, ничего не сообщает об Элсопе, что важно для оценки его письма. И, как видно, Айвз не имеет других свидетельств, подтверждавших приводимые в письме факты.

Знакомство с историей Виргинии позволяет предположить, что письмо Элсопа — письмо лица, заинтересованного в рабочих руках. Его составил, правда, бывший сервент, но это не исключает того, что он мог стать плантатором. Это случалось редко (об этом речь впереди), но случалось. Обратимся, однако, к другим свидетельствам, характеризующим положение сервентов. Решение ассамблеи 1638 г., как известно, обязывало сервентов работать во вторую половину субботнего дня. Ассамблея 1640 г., по данным самого Айвза, приняла акт, регулировавший оплату работников специалистов (вспомним Массачусетс), а ассамблея 1641 г. — акт, направленный против беглых сервентов[628] (вспомним все знакомые колонии). В 1639 г. были введены правила, согласно которым сервентов ожидали суровые наказания за непослушание хозяевам и надсмотрщикам, за нарушение условий контракта, за невыполнение какой-нибудь работы, а также за «несправедливые жалобы на своих хозяев»[629].

«В Мэриленде были приняты более суровые законы в отношении беглых сервентов, чем в какой-либо другой колонии на север от него. Уже в 1641 г. побег от хозяина или содействие побегу рассматривались как уголовное преступление, караемое смертью», — констатировал в своем капитальном труде Моррис[630] В вопросе о побеге закон не отличал наемных работников от сервентов, Маккормак, который явно приукрашивал систему контрактации, тем не менее назвал свое исследование «Белое рабство в Мэриленде. 1634–1820»[631].

Рядом с идиллической картиной жизни сервентов Айвз рисует такую же, говоря о гражданских правах колонистов и составе ассамблеи. На этот раз основаниями ему служат акт 1640 г., объявлявший свободными сервентов, которые отслужили свой срок, а также решение ассамблеи, признавшей некоего Томаса Уэстона фрименом, несмотря на то, что он не имел «ни собственности, ни своего жилья», как значилось в протоколе[632].

Как и в случае с Элсопом, без дополнительных сведений, в частности о том, чем руководствовалась ассамблея, принимая свое решение, судить о чем-либо определенно не приходится. Тем не менее Айвз определенно говорит, что сервенты, отслужившие свой срок по контракту, становились владельцами земельного надела, фрименами, а нередко членами Генеральной ассамблеи[633]. Говорит, но не доказывает.

Акт 1640 г., как и акт 1638 г., ограничивавший срок службы сервентов, был продиктован упоминавшимся стремлением обеспечить прилив колонистов и предотвратить бегство сервентов в другие колонии, а не демократическими убеждениями депутатов ассамблеи, их желанием расширить число правомочных бедняков и обеспечить их землей. Знакомство с историей других колоний, особенно табаководческой Виргинии, порождает дополнительные сомнения в правоте Айвза, вообще склонного к однозначным, если не предвзятым, суждениям. Сомнения укрепляются после изучения статьи его соотечественника А. Э. Смита «Законтрактованные сервенты и земельные спекуляции в Мэриленде XVII столетия»[634]. Эта статья подробно изложена и проанализирована в книге А. С. Самойло[635] и в работе Н. Н. Болховитинова «Некоторые проблемы генезиса американского капитализма»[636]. Повторим только самое главное.

Изучив архивные материалы, Смит установил, что с 1669 по 1680 г. в Мэриленд прибыло приблизительно 5 тыс. сервентов. Записи в книгах земельных актов за эти годы говорят о том, что (далее мы цитируем, так как при изложении легко допускаются соблазнительные акценты) «1249 освободившихся сервентов заявили свои права — каждый на 50 акров. Из них 869 немедленно или очень скоро передали свои права другим. 241 сервент взял патент на землю, при этом в 139 случаях нельзя установить, как они ими распорядились. Из 241, взявшего патент, значительная часть, вероятно, никогда не осела на землю, а в указанных 139 сомнительных случаях взяли землю, вероятно, очень немногие. Предположив, однако, что 241 сервент за 10 лет все-таки действительно осел на своих 50 акрах земли, мы обнаружим, что они составляют всего несколько более 4% общего числа приехавших сервентов. Учитывая, что 25% сервентов умирали до окончания срока своей службы, мы установим, что несколько более 70% приехавших сервентов, ставших свободными, не получили причитавшейся им земли»[637].

Иначе говоря, картина, рисуемая Айвзом, явно блекнет. Однако при всей убедительности доводов Смита, поддержанных логическими построениями Самойло и Болховитинова, приходится сделать небольшой корректив, учитывая, что данные Смита относятся не к изучаемому нами первому десятилетию существования Мэриленда.

В этот отрезок времени, т. е. в 30-х годах XVII в., как позволяют судить приведенные ранее данные, положение законтрактованных и освободившихся сервентов Мэриленда, по крайней мере с правовой точки зрения, представляется как более льготное, чем в других английских колониях Северной Америки. Дополнительное подтверждение такому заключению мы находим в статье Рассела Р. Менарда, опубликованной в 1973 г.

Статья называется «От сервента к фригольдеру»[638]. В ней по архивным источникам исследуется судьба 275 сервентов, прибывших в Мэриленд до 1642 г., сведения о которых можно считать достаточно точными. Из этих 275 сервентов 117 умерли, были проданы в другие колонии, бежали от хозяев, уехали с хозяевами или покинули колонию, едва освободившись. Из 158 осевших в колонии и ставших фрименами, вероятно, 50% получили землю. Но почти никто не получил ее сразу. Срок получения колебался от 2 до 12 лет. Большинство получивших ее остались владельцами только своих 50 акров и вели нелегкую трудовую жизнь, обрабатывая надел силами своей семьи. 14 бывших сервентов сумели округлить свои владения, некоторые до 1 тыс. и более акров. Часть бывших сервентов пользовалась трудом новых сервентов. 22 человека занимали в течение жизни, преимущественно короткое время, общественные посты: мировых судей, депутатов ассамблеи, шерифов, офицеров милиции. Двое временно были членами совета (Джон Хэтч и Роберт Воген).

Напомним, что приведенные цифры и факты относятся лишь к первому десятилетию существования Мэриленда. Напомним, что условия жизни и труда сервентов провинции были нисколько не лучше, чем в Виргинии или Новой Англии, а в чем-то, как мы видели, хуже. Это подтверждает и Менард. Тем не менее, как бы ни был сравнительно мал процент подававшихся заявок на землю и как бы ни был фактически мал процент осевших на землю сервентов в период, изучавшийся Менардом, и еще меньший — в период, изучавшийся Смитом, факты говорят о том, что в XVII в. сервенты Мэриленда, окончившие службу по контракту, в какой-то мере пользовались признанным правом на земельный надел. Это составляло отличие их положения от положения сервентов в других колониях[639]. Это отличие не превращало, разумеется, провинцию в землю обетованную для сервентов, как пытается представить Айвз. Все же оно делало мечту сервентов Мэриленда о свободе и земле чуть более реальной, чем в других колониях, во всяком случае в первое десятилетие существования провинции.

Среди особенностей жизни Мэриленда была еще одна — мирные, если не всегда добрые, отношения с соседними индейскими племенами, сложившиеся, как мы помним, в первые дни колонизации. Однако постепенно эта особенность утрачивалась. Со второй половины 30-х годов отношения начали осложняться. К концу 1641 г. произошли военные столкновения. Что спровоцировало их, установить точно не удается. Наиболее подробно об этом говорит Сайрус Томас, но и из его слов далеко не все становится ясным[640]. Томас указывает, в частности, на стычки между индейцами Патуксента и сосквеганами, что будто бы побудило англичан выступить на стороне своих старых союзников. Большинство же американских историков, затрагивавших этот вопрос, чаще всего упоминают о неожиданных рейдах сосквеганов против колонистов о-ва Кент. Легко предположить подстрекательскую деятельность Клейборна.

Каковы бы ни были детали, вряд ли они изменили бы верное, на наш взгляд, суждение, содержащееся в книге Джона Кларка Ридпата. В 1642 г., сказано там, «возникла война с индейцами по причинам, обычным для таких войн: быстрый рост числа колонистов, исчезновение дичи из-за сведения лесов, разрушение средств существования туземцев, похищение индейцами инструментов и скота, ответные репрессии белых, покупка больших кусков земли без посредничества властей и редко без обмана и жульничества, — всегда с запоздалым сожалением у тех, кто отдал их за безделушки, а, вероятно, главным образом из-за захвата индейцев для превращения их в рабов… Война шла около двух лет. Больших сражений не было: индейцы ограничивали свои операции нападениями на наиболее отдаленные поселения»[641].

Когда начались вооруженные столкновения, Калверт задумал разделаться с индейцами решительной и массированной военной акцией. В начале 1642 г. он объявил о созыве Генеральной ассамблеи, от которой хотел получить дополнительные средства на ведение войны и через депутатов мобилизовать людей. Работа ассамблеи двух предшествовавших лет проходила спокойно[642]. На это рассчитывал губернатор и сейчас. Однако началось с того, что депутаты не спешили ехать в Сент-Мэри. Тогда Калверт приказал явиться в столицу всем фрименам. Но и после этого ассамблея смогла начать работу только 21 марта[643]. Вялый отклик фрименов на призыв губернатора можно объяснить тем, что они, с одной стороны, не хотели оставлять свои поселения в момент военной тревоги, а с другой — не считали эту тревогу угрожавшей существованию колонии и не хотели нести лишние расходы, бросать все свои дела, чтобы рыскать по лесам за неуловимыми индейцами. Кроме того, колонисты, используя затруднения губернатора и известия о событиях, происходивших тогда в Англии, пытались продемонстрировать свое намерение играть большую роль в политической жизни провинции.

Во всяком случае поставленный Калвертом вопрос о подготовке к войне они подменили обсуждением вопроса, вправе ли губернатор объявлять и вести войну без санкции ассамблеи. Депутаты понимали, что Калверт согласно имевшимся у пего инструкциям располагал оспариваемым ими правом и мог отделаться от их претензий, распустив ассамблею и призвав всех к оружию, как уже однажды случилось перед экспедицией на о-в Кент. Поэтому кем-то из депутатов было внесено предложение ограничить право губернатора прерывать заседания или распускать ассамблею без ее согласия. Подробности состоявшихся дебатов установить по данным, имевшимся в нашем распоряжении, не удается. Осгуд писал: «Короткая сессия, во время которой ассамблея проявила некоторую независимость по отношению к владельцу колонии, закончилась ее роспуском»[644].

Малая война на границах колонии тем временем продолжалась. Губернатор все больше нуждался в людях и средствах. В июле 1642 г. он вновь созвал депутатов, объявив при этом, что неявившийся будет оштрафован на 100 ф. табака. Но и тогда собрались всего шестеро назначенных и 10 избранных депутатов. Вопрос о ведении войны Калверт теперь решил без обсуждения. Он заявил, что будет действовать согласно имевшимся у него полномочиям генерал-капитана, ответственного за оборону колонии. Долг депутатов — подчиняться и оказывать всяческое содействие. Заявление, очевидно, было сделано достаточно категорично или военные действия приняли больший масштаб: депутаты не противоречили.

На той же сессии губернатор предложил утвердить акт, объявлявший табак законным платежным средством. Большинство депутатов проголосовали в поддержку акта. Против него выступили шесть депутатов — из тех, что были избраны фрименами своих поселков.

Как раз в то время по распоряжению лорда вводился поголовный (старше 12 лет) налог в 20 ф. табака (за сервентов и рабов вносили их хозяева)[645]. Поэтому оппозицию можно объяснить возможным нежеланием части колонистов расставаться с запасами табака, который они выгодно сбывали за пределы колонии. Кроме того, с принятием акта губернатор под предлогом войны или каким-нибудь другим мог требовать табак в оплату различных расходов, собирать его в счет квит-ренты. Раньше в таких случаях колонисты ссылались на отсутствие денег или зерна.

Оппозиционеры заявили, что они, хотя их и меньше, представляют большинство фрименов, а потому их голоса решающие. В связи с этим кем-то из них было внесено предложение разделить ассамблею на две палаты, определив их полномочия. Вероятно, и здесь звучало эхо событий, происходивших на родине. Но то был Мэриленд. С оппозицией, тем более при наличии большинства членов ассамблеи, голосовавших за предложенный акт, не посчитались. Акт был объявлен утвержденным.

Пока колонисты обсуждали и решали военные, экономические и политические проблемы, стоявшие перед ними, иезуиты, потерпевшие афронт со стороны лорда, углубились в дела своей миссии. Они официально отказались принимать участие в работе ассамблеи. Исподволь, однако, действовали так, будто обладали привилегиями, на которых настаивал в своем письме Копли.

Монахов было тогда всего пять человек (четыре священника и один коадъютор), но они были всюду. Один жил в Сент-Мэри, следя за происходившим в столице провинции, оказывая посильное воздействие на губернатора, обращая протестантов в католичество. Двое находились на самой большой плантации миссии — Метапаннай, полученной от Патуксента (там, подальше от посторонних глаз, устроили главный склад товаров и имущества). Четвертый обосновался на о-ве Кент; пятый — в резиденции Паскатовея, в его доме.

Иезуиты уповали, что во владениях этого вождя их ждет еще больший успех, чем во владениях Патуксента: «Имеется величайшая надежда на то, что, когда будет очищена крещением семья императора, вскоре после этого будет достигнуто обращение всей империи», — сообщалось провинциалу ордена в отчете за 1639 г. И в следующем году: «События не разочаровали наших ожиданий»[646]. Действительно, удалось крестить и Паскатовея с женой, и часть его воинов. Устроили христианское бракосочетание «императорской» четы. Чтобы укрепить свое влияние, снабдили индейцев зерном, когда те после летней засухи переживали трудное время.

Забота о душе и теле индейцев не была бескорыстной. Руками индейцев построили католическую часовню. На земле индейцев возникла плантация Метапаинай и всевозможные угодья монахов. Неофиты работали на миссию, принося ей все новые доходы. Это позволяло иезуитам расширять свою хозяйственную деятельность, даже вести торговлю с другими колониями. Активность Эндрю Уайта стоила ему однажды большого страха. Капитан из Новой Англии, на корабле которого он плыл и с которым из-за чего-то повздорил, чуть не завез его «к пуританам-кальвинистам, представлявшим собой самые грязные отбросы всей кальвинистской ереси», как говорилось в одном из отчетов[647].

Происшедшее с Уайтом лишний раз доказывает, что иезуиты Мэриленда и пуритане Массачусетса не любили друг друга. Но недолюбливали иезуитов и пуритане Мэриленда, тамошние англикане и даже некоторые католики. Назревавшие конфликты с протестантами заглушал своей разумной политикой губернатор, смиряя католический пыл монахов, их стремление обращать «еретиков». Но была область, где монахи, как бы компенсируя свою сдержанность в деле обращения, действовали с алчным азартом, — землевладение.

Быстрое расширение территории миссии бросалось в глаза. Мы помним связанный с этим акт ассамблеи, которым колонисты стремились ограничить ее экспансию. Кое-где у монахов уже возникали конфликты с индейцами[648]. Калверт вначале попустительствовал земельным махинациям иезуитов, но, увидев беспредельность их аппетитов и учитывая недовольство колонистов, вынужден был занять позицию сдерживания.

Возникла ситуация, нашедшая отражение в отчете иезуитов за 1642 г.: «…нельзя не коснуться и еще одного обстоятельства, а именно притеснения со стороны тех, от кого следовало бы ожидать помощи и защиты, но кто, преследуя собственные цели и заботясь о собственных интересах, осмелился посягнуть на иммунитет церкви, используя для этой цели несправедливые законы, некогда введенные в Англии и там соблюдаемые, а также могущие приобрести силу и здесь; а именно те, согласно которым ни одно частное лицо или сообщество, даже церковное, не имеет права приобретать землю или владеть ею, даже если земля эта является дарением, без разрешения, предварительно полученного от гражданских властей. Когда наши объявили, что это противоречит законам церкви, два священника были присланы из Англии, чтобы доказывать противное. Из этой затеи, однако, ничего не вышло; после того как мы изложили им свои доводы и суть дела, они согласились с нами, а также большинство мирян»[649]. Согласилось ли большинство мирян, судить трудно. Во всяком случае это вызывает сомнения.

Не согласился лорд Балтимор. Он пожаловался на самоуправство иезуитов провинциалу их ордена в Англии Генри Мору (правнук автора «Утопии») и в Рим, прося унять «воинов Иисуса»[650]. Он написал брату в Мэриленд, что иезуиты задумали подорвать ого власть в провинции, предполагая в крайнем случае использовать для этого находившихся под их влиянием индейцев. «Если самый великий святой на земле, — продолжал лорд, — вторгнется в мой дом против моей воли под предлогом спасения душ моей семьи, но мне при этом будет совершенно очевидно, что он одновременно замышляет разорить меня и разрушить мою земную жизнь, я могу и должен защищать себя изгнанием такого врага, призвав для роли духовных лекарей других…». А так как Леонард Калверт, вероятно, уступал иезуитам, то лорд предупреждал брата: «Я вправе лишить Вас власти, которую Вам предоставил, частично или полностью… Вы являетесь только инструментом в осуществлении того, что я приказываю, и Вам не надлежит принуждать меня делать то, что Вы считаете целесообразным… Поэтому я самым серьезным образом настаиваю, чтобы Вы впредь действовали строго в соответствии с моими указаниями…»[651].

Указания в данном случае заключались в новых «Условиях колонизации» (1641 г.). Там содержалось, в частности, категорическое запрещение приобретать землю и владеть ею без разрешения лорда любым корпорациям, братствам, а также политическим и духовным обществам. Кроме того, «Условия» подтверждали верховенство гражданской юрисдикции над духовной, без каких-либо изъятий в пользу церкви. Более того, иезуиты получили от Генри Мора предписание отказаться от всех земель, приобретенных у индейцев. Это составляло 28 500 акров. За миссией осталось 8 тыс., которые были оформлены на Копли законным порядком: за 50 ввезенных колонистов[652]. Совсем немало земли на пятерых монахов[653]. Но с этого времени они представляли себя своим корреспондентам в Европе буквально нищими[654].

Решительность Мора, которому Рим поручил самостоятельно урегулировать спор между иезуитами и лордом Балтимором, в немалой степени обусловливалась желанием вывести владельца провинции из-под возможного удара. В Англии начиналась гражданская война. Католицизм лорда, симпатии к делу короля и без того ставили его в очень опасное положение, угрожавшее его жизни[655]. Весть из колонии о том, что там под его эгидой царят иезуиты, была бы, вероятно, роковой.

В апреле 1643 г. Леонард Калверт, встревоженный событиями в Англии, покинул Мэриленд. Своим заместителем он оставил Джилса Брента, поручив ведение военных дел Корнуоллсу, назначенному генерал-капитаном провинции. Здесь заканчивается избранный нами для исследования отрезок истории Мэриленда.

Каждая колония, возникшая на материке Северной Америки в первое тридцатилетие XVII в., имела свои яркие особенности. Однако наибольшим своеобразием отличался, пожалуй, именно Мэриленд. Он единственный имел статус провинции. При различии вероисповедания в Массачусетсе, Новом Плимуте и Виргинии шло оно от Реформации. В каждой из указанных колоний оно было единым и таковым строго, а то и сурово поддерживалось. Все они начинались созданием колонизационных акционерных обществ. В их социально-экономической жизни — с первыми признаками ее становления, с большей или меньшей ясностью — обнаруживались несомненные ростки буржуазного развития.

В Мэриленде прочно присутствовал католицизм. Мэриленд был колонией веротерпимости. Его закладывали как «очаг феодализма».

У раннего Мэриленда не оказалось своего Джона Смита, Томаса Мортона, Эдварда Джонсона, Уильяма Брэдфорда и Джона Уинтропа — очевидцев, руководителей и летописцев. Каждое их слово — отражение целого спектра социальных явлений, чувств и мыслей людей той эпохи и тех мест. Мэриленд, насколько нам дано судить, лишен таких целостных письменных памятников эпохи самого раннего становления.

Несмотря на все связанные с этим трудности, на важный вопрос о причинах веротерпимости в провинции, как кажется, ответить можно достаточно определенно. К сказанному добавим, что 21 апреля 1649 г. ассамблея Мэриленда приняла акт, которым совершенно официально всем верующим в Христа гарантировалась в пределах колонии полная веротерпимость. Для тех времен и религиозных страстей гарантия была относительной. Но, как справедливо заключал в своей книге В. Ф. Калвертон, имея в виду всю историю колонии, «хотя католики, протежируемые семьей Калвертов, занимали в Мэриленде высокие посты, а священники в области образования и религии имели гораздо большее влияние, чем католики в других колониях, колония тем не менее так никогда и не стала католической»[656].

Сложнее ответить на вопрос, связанный с формулой «очаг феодализма». Эту формулу Самойло в отличие от формулы «очаг католицизма» ранее мы не подвергали сомнению. Но вот Айвз в своем труде утверждает, что феодальных установлений в Мэриленде не существовало[657]. К столь категорическому выводу его привело безмерное увлечение идеей, будто Мэриленд — главный источник американских добродетелей и прогресса.

Почти 100 лет назад Джон Джонсон в работе, специально посвященной исследованию манора в Мэриленде, рассматривал этот манор как аристократический институт, имевший такие феодальные атрибуты, как «суд барона» (court baron) и «суд лит» (court leet)[658]. В ходе изложения автор, однако, делал оговорки: в ранней истории провинции маноральное управление играло роль местного самоуправления, так как соответствующие служащие и судебные заседатели избирались земледержателями; местные законы принимались большинством голосов; развитие плантационного табаководческого хозяйства и расширение системы рабовладения, а также рост населения служили разрушению институтов манорального управления и судопроизводства. Имея в виду эти институты, заключая, Джонсон писал: «Если они и не играли большой роли в истории штата, они тем не менее интересны как вымирающие особи, как институционные ископаемые, связывающие современную жизнь с жизнью прошлой»[659]. Как можно видеть, эти строки не исключают формулу «очага феодализма», но отрицают большую роль феодальных институтов в жизни Мэриленда. Автор строк, правда, не касался фактически области земледержания, что, естественно, делает его вывод по крайней мере недостаточным.

Наиболее четкую схему социальных отношений в провинции первой половины XVII в. дал, пожалуй, Ч. Эндрюс[660]. По идее то были феодальные отношения, повторявшие английский образец. При этом баронии в Мэриленде так никогда утверждены и не были, хотя хартия давала на это право. Лорд Балтимор, по словам историка, «оказался не в состоянии оживить этот архаизм»[661]. За весь XVII в. возникло не более 60 маноров. По мнению другого авторитетного ученого, Г. Л. Осгуда, большинство владельцев маноров так и не получили прав лорда манора (lordship) и являлись по сути дела крупными фригольдерами[662].

Знакомый нам У. Ф. Крэвен дополнял Эндрюса и Осгуда и утверждал, что сохранившиеся документы не дают оснований считать маноральные суды действующим институтом, что «очень немногие лорды маноров когда-либо пытались использовать свои юридические прерогативы, а большинство из тех, кто пытался осуществлять их, вскоре отказались от этого, как от дела бессмысленного и невыгодного». Крэвен приводит слова издателей мэрилендских архивов: «Представлять себе Мэриленд XVII в. как страну, в которой жили 70 или более крупных землевладельцев в просторных домах-усадьбах, распространяя свою феодальную власть на многочисленных фригольдеров и арендаторов, — значит рисовать романтическую картину, которая не оправдывается ни документами провинции, ни экономическими условиями того времени»[663].

Каковы же были экономические условия? Попробуем воссоздать их, используя имеющиеся в нашем распоряжении данные.

Согласно хартии лорд мог продавать землю. Она сдавалась в аренду[664]. Земли фригольдеров, замечал Эндрюс, нередко находились «в границах чьих-то маноров, вне владения лорда [Балтимора], точно так же как это имело место в Англии, что вызывало значительное число земельных сделок на такой территории в форме аренды, продажи, передачи по завещанию, чему лорд-владелец ничем не мог помешать, если эти территории не входили в его собственный манор»[665].

Менард пишет: «Цены на табак были относительно высоки, и, хотя цены на необходимые жизненные предметы, вероятно, тоже были высокими, земля не была дорогой. Даже при самых высоких ставках патент на участок в 100 акров можно было приобрести менее чем за 500 фунтов табака, а даже самые заниженные подсчеты указывают, что один человек мог собрать 1200 фунтов в год»[666]. Менард указывает: это — теоретический расчет, в жизни все было не так просто. Но главное, что нас в данном случае интересует в его выводе, — подтверждение факта развитой практики купли-продажи земли и сравнительно легкой процедуры оформления владения ею. С 1683 г. «подушное право» на получение земли за собственный переезд в колонию или за ввоз туда людей было отменено. Земля приобреталась теперь за деньги или из расчета 100 ф. табака за 50 акров. Со временем цена возросла, и земля стала продаваться только за деньги[667].

Приведенные факты, говорящие об интенсивной купле-продаже земли, не отвечают строгим феодальным правилам земледержания. Земельные сделки, однако, не исключают феодализма. Осгуд, ориентируясь на хартию, перечисляет экономические права владельца манора: квит-рента, отчисления от купли-продажи земли и других земельных операций, почтовые сборы, пошлины с переправ[668]. Трудно сказать, как обстояло дело с остальными сборами, но в отличие от других колоний, с историей которых мы познакомились, квит-рента в Мэриленде собиралась. До 1642 г. она дважды в год доставлялась губернатору в Сент-Мэри[669]. Поступала она не очень исправно[670], но поступала.

А. С. Самойло определял квит-ренту следующим образом: «Куит-рента — феодальная денежная рента, включавшая все остальные феодальные повинности держателя земли в переведенной (коммутированной) на деньги форме. В Англии эта рента получила распространение в XV–XVI вв. и была в конечном счете признана общим правом. Формальная отмена куит-ренты в Англии была произведена в 1922 г.»[671]. Исходя из этого определения, именно квит-ренту Самойло считал главным признаком феодальной системы земледержания. Главу 6 своей книги он назвал «Зависимые держания и феодальные обязательства держателей».

В определении квит-ренты у Самойло есть настораживающий момент — последняя фраза, говорящая о возможности ее сохранения в одной из самых развитых капиталистических стран первой четверти XX в. Да и начало указанной главы говорит: «На еще не освоенных территориях английских колоний в Америке верховными собственниками земли — королями и лордами-собственниками — систематически насаждались сверху институты, связанные с феодальной земельной собственностью. Однако необходимость привлечения на новые земли переселенцев из Европы заставляла вводить не феодальные, а более свободные, более выгодные для переселенцев формы землевладения»[672].

Далее в той же главе читаем: «Лорды Балтиморы в качестве наследственных владетелей и государей Мэриленда на феодальном праве последовательно насаждали до 80-х годов XVII в. феодальные формы земельных отношений: маноральную систему, фригольдерские держания, феодальную ренту. Законодательство лордов-собственников препятствовало превращению земли в товар. Однако даже в их владениях ростки феодализма, искусственно насажденные из Старого света, не смогли укорениться… Эпоха внесла коренные изменения в проекты лорда-собственника. В аграрных отношениях Мэриленда успешно действовал главным образом спекулятивный капитал»[673]. Сделав этот вывод, Самойло излагает известную уже нам статью Смита, где земельным спекуляциям уделено большое внимание и где рисуется картина, весьма напоминающая виргинский вариант: махинации с подушным правом, уклонение от уплаты квит-ренты, сокрытие для этого истинных размеров владений.

Итак, можно сказать, что Мэриленд мыслился действительно как «очаг феодализма». После реставрации как таковые создавались и другие колонии Англии в Северной Америке. Однако одновременно, ссылаясь на Самойло, можно сказать, что насадить феодализм, да еще в замысленном чистом виде, явно не удалось, хотя трудно согласиться с Айвзом, вообще отрицающим какие-либо элементы феодализма в социально-экономической структуре Мэриленда.

Ранее говорилось о различных препятствиях, лежавших на пути к созданию «очага католицизма»: религиозных распрях, претензиях Клейборна, возможных расчетах короля, необходимости иметь сервентов-протестантов и т. д. Но что лежало в основе всех этих препятствий? Условия, в которых шло развитие тогдашней Англии. Условия же эти определялись развитием буржуазных отношений, противоборством сил, представлявших это развитие, и сил, этому развитию препятствовавших. «В начале 30-х годов абсолютизм почувствовал себя настолько прочно, что смог сам перейти в наступление. В стране воцарилась злейшая политическая реакция. Карл I и его феодальное окружение уже не хотели идти ни на какие уступки оппозиции. Абсолютизм вступил на путь политики „напролом“, как называли ее сами приверженцы короля»[674]. Именно тогда была выдана хартия Мэриленда, отражавшая тоску и мечту короля и лорда об «очаге феодализма». Но многого ли король достиг в самой Англии? Наступление абсолютизма если и не являлось причиной революции и гражданской войны в стране, то, несомненно, создало ситуацию, ускорившую крушение в ней феодализма.

Были ли шансы на введение и прочное утверждение в то же самое время феодализма в североамериканских колониях Англии? Пример Виргинии и Новой Англии говорит о том, что таких шансов не было. Но разве отличался принципиально «человеческий материал», оказавшийся в Мэриленде, от того, который заселял Виргинию и Новую Англию? Католицизм был лишь оттенком. Да, но хартия и манор?

В связи с этим мы позволим себе привести выдержку из книги известного специалиста по истории Англии М. А. Барга: «Особенность английских общественных порядков в начале XVII в. заключалась в их кажущейся юридической неизменности, их традиционности и удивительной внешней устойчивости… Именно в таком положении мы находимся при попытке обрисовать деревенскую жизнь Англии в начале XVII в. На первый взгляд все в ней осталось неизменным со времен глухой старины. „Манор“ — вотчина — все еще оставался хозяйственно-административным центром деревни… Так же, как сотни лет назад, лорд манора взимал с держателей ренту в одни и те же сроки, в навсегда установленном размере… На заседаниях манориального суда лорд все также штрафовал обычных держателей за неявку, за потраву и другие проступки, нарушающие деревенский мир… Такова в общих чертах общая картина манориального мира в начале XVII в. Но она обманчива: в старых мехах уже давно бродило новое вино. В самом деле, что общего имела реальная деревенская действительность XVII в. со средневековой патриархальной жизнью английского манора? Какие огромные перемены происходили здесь под покровом внешне нерушимого векового деревенского обычая!».

Заканчивая цитируемую нами главу о состоянии английского общества, автор пишет: «…везде мы наблюдали черты неустойчивости, текучести, резкие перемены, свидетельствовавшие о разложении и гибели феодальных отношений»[675].

Иначе говоря, феодализм хотели привить искусственно людям, которые «чистого» феодализма уже не знали, которые тяготились существовавшим и в значительной части из-за этого эмигрировали; в стране, где перед глазами поселенцев лежала бескрайняя, если юридически несвободная, то фактически незанятая земля, где ни король, ни лорд не располагали военными силами для грубого насильственного принуждения, где хозяйство развивалось в виргинском направлении.

В работе, написанной, как и работа Джона Джонсона, почти 100 лет назад, ее автор, исходивший в своих оценках, говоря словами Барга, из «словесных формул», тем не менее писал: «Несмотря на преобладание в Англии в течение XVII в. феодальных земельных законов, английские колонисты в Америке были достаточно счастливыми, приобретя от британской короны мягкие формы держания земли»[676].

Нельзя, конечно, забывать о квит-ренте — этом наиболее зримом, а в Мэриленде изучаемого периода и вещном признаке зависимости колонистов от лорда. Г. П. Куропятник называет квит-ренту «главной повинностью», говорящей о феодальной зависимости колонистов[677].

Обратимся поэтому к труду крупнейшего отечественного специалиста по земельным отношениям в Англии XVII–XVIII вв. — В. М. Лавровского. На основании самого тщательного изучения английских архивных документов ученый пришел к выводу:

«При ренте продуктами производителю дается, по сравнению с отработочной рентой, больший простор для того, чтобы найти время для избыточного труда, продукт которого принадлежит самому производителю.

Наконец, при денежной ренте непосредственный производитель, являясь по-прежнему наследственным или вообще традиционным владельцем земли, приобретает значительно большие права на орудия производства и движимое имущество… При дальнейшем развитии денежной ренты, как последней формы феодальной ренты и вместе с тем формы ее разложения, оказывается возможным: либо расширение самостоятельности ранее феодально зависимых крестьян, выкуп ими своей земли и свободы и превращение прежних владельцев в независимых крестьян с полной собственностью на возделываемую ими землю (первый случай); либо в связи с превращением феодальной денежной ренты в ренту капиталистическую происходит экспроприация старых крестьян-владельцев и замена их капиталистическими арендаторами (второй случай)»[678].

Исходя из этих положений и учитывая специфику развития провинции, где сразу была введена рента продуктами, где производство и экспорт табака с самого начала стали главным занятием поселенцев, где очень скоро рента стала определяться в денежном выражении, а выплачиваться заменителем денег — табаком, где сервенты в подавляющем числе являлись будущими арендаторами и батраками, где имелась возможность податься на «свободные» земли, мы полагаем, что квит-рента в Мэриленде не является тем признаком, по которому можно безоговорочно судить о глубине и прочности феодальных отношений (ведь отменили же квит-ренту в Англии, как пишет Самойло, только в 1922 г.). Нужно предварительно определить, взималась ли она, в какой форме, при каких дополнительных феодальных атрибутах.

В очень серьезном труде о землепользовании и земледержании на территории Юга Соединенных Штатов его автор Льюис Сесил Грей сделал общий вывод, что в Мэриленде и ряде других колоний «квит-рента практически заменяла земельный налог»[679]. Мнение Грея разделяет и другой крупный авторитет в области земельных отношений, Маршалл Харрис[680]. Наши размышления над проблемой вели нас к тому же выводу еще до тщательного изучения работ указанных авторов. Мы отдаем им несомненное первенство и разделяем их мнение.

Мэриленд описываемого нами времени, как представляется, не был свободен от черт феодализма, но он не был страной четких феодальных отношений. По крайней мере элементов этих отношений в нем было много меньше, чем в современной ему Англии, где эти отношения, хотя и разрушались, уходили корнями в далекое прошлое и где их сохранению служила сила государственной власти и государственной церкви. Оба этих важнейших фактора почти не оказывали влияния на заморскую колонию в первое десятилетие ее существования.

Но тогда (и позже) действовал другой фактор, о котором пишет А. А. Фурсенко: «Каковы бы ни были успехи американских собственников-„феодалов“ в отдельные годы или даже периоды, феодальные порядки в Америке были обречены на провал. Как можно было их поддерживать, если всегда имелась возможность переменить место поселения, облюбовав себе ничем не худший участок земли и обосновавшись на нем?»[681]. Формула во второй ее половине слишком категорична, как нам кажется, по в принципе верна. Ранее А. В. Ефимов высказал мысль, что квит-ренту «там, где ее удавалось взимать с поселенцев, надо отнести к одному из источников так называемого первоначального накопления»[682]. Уточняя, — к одному из источников возникновения и развития капиталистических отношений. Мысль интересная, но требующая подтверждения, основанного на конкретных фактах.

Вопросы, затронутые А. А. Фурсенко и А. В. Ефимовым, — часть многочисленных вопросов, встающих перед исследователем, желающим проникнуть в суть основного общего процесса, который, на наш взгляд, верно определил Самойло: «…все усилия остановить поступательный ход истории, подновить и увековечить феодализм оказались тщетными. Под искусственно созданной усилиями реставрированной монархии Стюартов феодальной надстройкой нс оказалось соответствующего базиса. Производственные отношения в английских колониях Северной Америки развивались не в том направлении, в котором пытались направить их правители Англии»[683]. М. Харрис писал: «Феодализм согласно условиям многих хартий был возможен. Установить феодальные отношения мечтали многие лидеры колонизации и старались воплотить эти мечты в жизнь во многих местах. Такие попытки потерпели, однако, полный провал задолго до революции»[684]. К сходному выводу пришел А. В. Ефимов[685].

Г. П. Куропятник в упоминавшейся статье подвергает подобные выводы сомнению[686]. Его же собственные не кажутся нам достаточно аргументированными. Так как обе стороны фактически не касаются рассматриваемого нами периода истории Мэриленда, мы же не изучали источников, выходящих за его пределы, а имеющиеся в нашем распоряжении данные, увы, недостаточны для окончательных и документально обоснованных выводов, то не беремся судить, кто прав[687]. Однако опыт нашего исследования и наши общие представления склоняют нас пока в пользу выводов Самойло, Харриса и Ефимова. Тем более что Куропятник в статье, опубликованной в 1976 г., по существу сближает свою точку зрения с точкой зрения этих авторов[688].

Мы помним, М. А. Барг писал об Англии и ее «манориальном мире»: «В старых мехах уже давно бродило новое вино». Это новое вино было перевезено за океан. Перелитое в американские мехи, «новое вино» забродило быстрее[689]. В Мэриленде тоже.