Убийство Хозяина: Как финансовые паразиты и долговое рабство разрушают мировую экономику

ГЛАВА 1
Восхождение финансового сектора к власти

Столетие назад почти все ожидали, что с ростом благосостояния и уровня заработной платы люди будут делать больше сбережений и им будет нужно меньше брать в долг. В 30-е годы Джон Мейнард Кейнс обеспокоился тем, что растущая склонность к сбережениям заставит людей меньше тратить на товары и услуги, что приведёт к росту безработицы, если не увеличатся государственные расходы. Однако к 2008 году норма внутренних сбережений в США упала ниже нуля. Не только физические лица, но и недвижимость, промышленность и даже правительство всё больше погрязают в долгах — или, на языке экономистов, их «расходы превышают доходы» (dis-saving).

В наши дни попытка попасть в средний класс — это путь в долговую кабалу. Эта попытка означает взятие ипотечного долга на покупку собственного дома, студенческие ссуды для получения образования, необходимого для получения хорошей работы, автомобильный заём для поездок на работу и задолженность по кредитным картам только для поддержания жизненного уровня, так как должник падает в эту яму всё глубже и глубже. Многие недавние выпускники университетов обнаружили, что им приходится платить по своим студенческим кредитам так много, что они вынуждены жить дома со своими родителями и не могут позволить себе жениться и создать семью, а тем более взять ипотеку. Вот почему потребительские расходы не выросли с 2008 года. Даже когда доходы растут, многие семьи видят, что обслуживание долга полностью съедает их зарплаты.

Вот что означает долговая дефляция. Доход, выплачиваемый кредиторам, не может быть израсходован на товары и услуги. В 1930-х годах Кейнс опасался, что по мере того, как экономика становилась богаче, люди будут больше откладывать из своих доходов, что приведёт к сокращению рыночного спроса. Сегодня проблема состоит в том, что «сбережения» не являются результатом того, что люди имеют доходов больше, чем хотят потратить. В статистике национального дохода «сбережениями» считается доход, расходуемый на погашение долга. Таким образом, проблема, которой боялся Кейнс — неадекватный рыночный спрос — возникает из-за непомерных долгов, а не из-за слишком больших заработков. Долговая дефляция ведёт к дефолтам и потере прав выкупа, в то время как держателей облигаций банки спасают за счёт государства.

На рабочих местах многие работники настолько глубоко увязли в долгах, что боятся жаловаться на условия труда из-за страха потерять работу и таким образом пропустить ипотечный платёж или оплату счёта за коммунальные услуги, что ведёт к скачку процентных ставок по кредитным картам до штрафов в диапазоне примерно 29 процентов. Это явление — так называемый эффект работника, травмированного долгом, — и является основной причиной стагнации заработной платы.

Финансы и земельная рента:

как банкиры заменили земельную аристократию

Норманнское завоевание Британии в 1066 году и аналогичные завоевания земель в других европейских королевствах привели к постоянной борьбе за налоги, за то, кто должен получать земельную ренту: король с его налоговой базы или дворянство, которому участки земли были выделены для управления формально от имени короля. Наследственный класс землевладельцев всё больше приватизировал эту ренту, принуждая королей облагать налогом трудящихся и промышленность.

Этот захват ренты подготовил почву для долгой борьбы классических экономистов свободного рынка, от французских физиократов до Адама Смита, Джона Стюарта Милля, Генри Джорджа и их современников, за обложение налогами земельной ренты и ренты за использование природных ресурсов в качестве базы налогообложения. Их цель состояла в том, чтобы заменить наследственную аристократию получателей ренты — государственным налогообложением или пользование дарами природы — солнцем, которое физиократы называли источником производительных сил сельского хозяйства, плодородием почвы, согласно Риккардо, или просто рентой за местоположение, так как урбанизация увеличивала стоимость жилых и коммерческих объектов.

Классическая теория стоимости и цен была уточнена в первую очередь для того, чтобы определить эту земельную ренту как не отражающую затраты труда или предпринимательства (в отличие от зданий и другого капитального благоустройства), но как дар природы и, следовательно, национальное достояние.

Главной целью политической экономии за последние три столетия было возвращение потока ренты за приватизированную землю и природные ресурсы, которую утратили средневековые короли. Политический аспект этих усилий заключался в демократической конституционной реформе, направленной на то, чтобы одолеть класс, взимающий ренту. К концу 19-го века возросло политическое давление на землевладельцев в Великобритании, США и других странах с целью их налогообложения. В Британии конституционный кризис в отношении налогообложения земли в 1910 году положил конец возможностям земельной аристократии в Палате лордов блокировать налоговую политику Палаты общин. Революция Сунь Ятсена в Китае в 1911 году с целью свержения династии Цин была вызвана требованиями о налогообложении земли в качестве налоговой базы. И когда в 1913 году Соединённые Штаты ввели подоходный налог, он задел в основном доходы рантье от недвижимости, природных ресурсов и их финансовые доходы. Подобные демократические налоговые реформы распространились по всему миру.

На рубеже 20-го века земля ушла из рук дворянства, чтобы быть демократизированной — в кредит. Для большинства семей он был единственным способом приобрести дом. Ипотечный кредит обещал дать возможность покупателям жилья гарантировать собственное жилое пространство — и в процессе этого приобрести актив с растущей стоимостью. Растущая доля личных сбережений у большей части населения приобрела форму погашения ипотечных кредитов, что увеличило их долю в недвижимости как основного элемента их собственного капитала.

Тем не менее, ни один экономист не ожидал, какими далеко идущими будут результаты или что недвижимость станет главным рынком для банковского кредитования от Северной Америки до Европы. Также не ожидалось, что цены на недвижимость будут повышаться не столько за счёт роста численности населения (соотношение человек/земля), сколько за счёт всё большего привлечения банковского кредита, а также из-за повышения стоимости коммунальных услуг, увеличивающих стоимость участков («местоположение, местоположение и ещё раз местоположение») без возвращения этой стоимости, созданной обществом, в виде налогов на имущество, которые были сокращены.

Результатом «демократизации» недвижимости в кредит является то, что большая часть рентного дохода, до тех пор выплачиваемого классу землевладельцев, теперь выплачивается банкам в качестве процентов по ипотечным кредитам, а не правительству, как требовала классическая доктрина. Таким образом, сегодняшний финансовый сектор взял на себя ту роль, которую земельная аристократия играла в феодальной Европе. И хотя рента больше не обеспечивает земельную аристократию, она также не служит налоговой базой. Рента выплачивается банкам в виде процентов по ипотечным кредитам. Покупатели жилья, коммерческие инвесторы и спекулянты с недвижимостью обязаны платить арендную плату банкирам в качестве цены её приобретения. Покупатель, который берёт самую большую ипотеку, чтобы заплатить банку больше всего, получает актив. Таким образом, недвижимость в конечном итоге стоит столько, сколько банки будут одалживать под неё.

Финансы как мать монополий

Другой формой ренты, которую Адам Смит и другие классические экономисты стремились минимизировать, была рента естественных монополий, таких как британские, французские и голландские компании в Восточной Индии, и подобные особые торговые привилегии. Это было то, что в основном и подразумевалось под свободной торговлей. В большинстве европейских стран существовала государственная общедоступная базовая инфраструктура — автомобильные и железные дороги, связь, водоснабжение, образование, здравоохранение и пенсии — чтобы минимизировать стоимость жизни и ведения бизнеса в экономике, предоставляя базовые услуги по себестоимости, по субсидированным тарифам или даже бесплатно.

Тогда как цель финансового сектора не минимизация стоимости дорог, электроэнергии, транспорта, воды или образования, а максимальное увеличение стоимости монопольной ренты. С 1980 года приватизация этой инфраструктуры резко ускорилась. Финансовые центры, которые финансиализировали добычу нефти и газа, добычу полезных ископаемых, электроэнергетику, теперь стремятся де-социализировать наиболее важную инфраструктуру общества, в основном для предоставления государственных доходов с целью снижения налогов на финансы, страхование и недвижимость (сектор FIRE).

США начали рано приватизировать железные дороги, электрические и газовые сети, телефонные системы и другие инфраструктурные монополии, но регулировали их через комиссии по коммунальным услугам, чтобы цены на их услуги соответствовали основным затратам на производство. Тем не менее, с 1980-х годов эти естественные инфраструктурные монополии были выведены из государственного владения и приватизированы при незначительном регулировании. При этом использовался предлог, что банковский кредит и финансовое управление, финансируя приватизацию государственных предприятий, делают экономику более эффективной. Тэтчеризм стал катастрофой, наиболее известной на примере экономик стран бывшего СССР после 1991 года, телефонной монополии Карлоса Слима в Мексике, фармацевтических компаний США и кабельного телевидения. Реальность такова, что обслуживание долга (проценты и дивиденды), непомерные вознаграждения руководства, опционы на акции, страховые взносы, слияния и поглощения повышают стоимость ведения бизнеса.

Спекулянты в имущественной сфере и покупатели возможностей вздувания цен при монопольной ренте в кредит имеют схожую философию: «рента для уплаты процентов». Чем выше ставка монопольной ренты, тем больше приватизаторы заплатят банкирам и облигационным инвесторам за права собственности. Финансовый сектор становится основным получателем монопольной и земельной ренты, получая то, что раньше привык получать класс землевладельцев.

Весьма примечательно, что всё это было проделано во имя «свободных рынков», которые финансовые лоббисты переименовали в свободу от государственной собственности или регулирования. Финансовому сектору удалось привлечь антиправительственную идеологию, чтобы лишить общество его достояния и лоббировать задержку принятия законодательства о регулировании. Государственное планирование обвиняют в том, что оно по своей сути бюрократическое, расточительное и зачастую коррумпированное. Как будто история приватизационных сделок не связана с коррупционными инсайдерскими сделками и схемами получения прав на извлечение ренты, что делает такие экономики гораздо менее конкурентоспособными.

Финансиализация промышленности для превращения прибыли в проценты и обратных выкупов акций

В начале 20-го века волна будущего давала надежду, что банки по всему миру будут делать то, что у них получалось лучше всего в Германии и Центральной Европе: координировать промышленные связи с правительством и выступать в качестве органов перспективного планирования (Глава 7). Академические учебники рисовали привлекательные картины того, как банки финансируют формирование капитала. Низкие процентные ставки стимулировали инвестиции в промышленность, делая их более выгодными для заимствования.

Но банки редко финансируют новые средства производства. Они предпочитают предоставлять ссуды для слияний, обратных выкупов управляющими или рейдов (поглощений) уже существующих компаний. Что касается держателей облигаций, то в 1980-х годах они нашли новый рынок на волне поглощений посредством «мусорных» облигаций с высокой процентной ставкой. Более низкие процентные ставки облегчают заимствование и поглощение компаний. Затем их разбивают на части, обескровливают за счёт вознаграждений управленческому персоналу и сокращают пенсии, угрожая банкротством.

Ожидалось, что промышленность, подобно другим секторам экономики, станет более свободной от долгов. Но банковское кредитование сосредоточилось на финансирование торговли, а не на капиталовложениях. Экономисты настоятельно призывали промышленность в основном полагаться на акционерный капитал, чтобы держатели облигаций и другие кредиторы не могли перехватить управление и держать её на коротком поводке. Но промышленность была финансиализирована, и «акционеры-активисты» теперь рассматривают корпоративную промышленность как средство получения финансовых доходов. Менеджеры получают вознаграждение в зависимости от того, насколько быстро они могут повысить стоимость акций своих компаний, что легче всего достигается путём интенсивного использования заёмных средств. Эта практика превратила фондовый рынок в арену для отделения активов, с использованием корпоративной прибыли для обратных выкупов акций и выплат более высоких дивидендов вместо долгосрочных инвестиций (Глава 8). Такие методы широко осуждаются в финансовой прессе, но сама тенденция не сдерживается (Глава 9).

Таким образом, финансиализация промышленности изменила характер классовой войны (борьбы) по сравнению с представлениями социалистов и рабочих лидеров в конце 19-го и начале 20-го века. Тогда между работодателями и наёмными работниками шла ожесточённая борьба за заработные платы и права трудящихся. Сегодняшний финансовый капитал каннибализирует промышленный капитал, навязывает жёсткую экономию и сокращает занятость, а его стремление приватизировать монополии повышает стоимость жизни.

Финансовый захват правительства

Предполагалось, что центральные банки должны были освободить правительство от необходимости занимать средства у частных держателей облигаций. Но бюджетный дефицит укрепил власть финансовых лоббистов, которые подтолкнули политиков к отмене прогрессивного налогообложения доходов и снижению налогов на прирост капитала. Вместо монетизации дефицитного расходования для помощи экономике в восстановлении центральные банки выпускают деньги главным образом для кредитования банков с целью увеличения долговых обязательств (долгового навеса) в экономике. С 2008 года Федеральная резервная система США монетизировала банкам кредит количественного смягчения на сумму 4 триллиона долларов. Его целью является повторное взвинчивание цен на активы для недвижимости, облигаций и акций, которые хранятся финансовыми учреждениями (и у Одного Процента) в качестве обеспечения, а не помощь «реальной» экономике в восстановлении.

Наихудшая ситуация сложилась в еврозоне. Европейский центральный банк выделил 1 триллион евро («Всё, что требуется», как

выразился его глава Марио Драги) на покупку облигаций у банков, но отказывается одолжить что-либо правительствам в принципе, хотя бюджетные дефициты ограничены лишь 3 процентами ВВП. Это навязывает фискальную дефляцию сверх долговой дефляции. Правительства вынуждены полагаться на держателей облигаций и всё чаще распродавать государственную собственность.

Всё это противоречит тому, на чём настаивали классические экономисты. Их цель состояла в том, чтобы правительства, избираемые всем населением, получали и распределяли экономический излишек. Предположительно, это должно было снизить стоимость жизни и ведения бизнеса, предоставить широкий спектр государственных услуг по льготным ценам или бесплатно и спонсировать справедливое общество, в котором никто не получал бы особых привилегий или наследственных прав.

Сторонники финансового сектора стремились контролировать демократии, передавая налоговую политику и банковское регулирование из рук избранных представителей в руки назначенцев из мировых финансовых центров. Цель такого планирования — не решение классических прогрессивных задач мобилизации сбережений для повышения производительности и избавления населения от нищеты. Целью финансового капитализма является не накопление капитала, а получение льгот для извлечения ренты от недвижимости, природных ресурсов и монополий.

Именно эти формы дохода столетиями пытались обложить налогом или минимизировать классические экономисты. Банковское дело и крупный финансовый капитал вступили в союз с секторами рантье и лоббировали их интересы, чтобы извлекать свою ренту в виде процентов, ставших частью непроизводительных издержек экономики, от которых классические экономисты стремились освободить общество. Результатом перехода к такому симбиозу с недвижимостью, добычей полезных ископаемых, нефтью, другими природными ресурсами и монополиями стала финансиализация этих секторов. Когда это произошло, лоббисты банков призвали не облагать налогом землю, чтобы оставить больше ренты (и ренты других природных ресурсов) «свободной» для выплаты в виде процентов, взамен заставляя правительства облагать налогами рабочую силу и промышленность.

Чтобы способствовать такому переложению налогового бремени и повышению использования заёмных средств, финансовые лоббисты создали дымовую завесу обмана, которая представляет финансиализацию как помощь росту экономики. Лоббисты обвиняют центральный банк в монетизации бюджетного дефицита как меру, инфляционную по своей природе, несмотря на отсутствие доказательств и вопреки огромной инфляции цен на недвижимость и акции из-за хищнических банковских кредитов.

Создание денег в настоящее время монополизировано банками, которые используют это право для финансирования передачи собственности, причём источниками самых быстрых и крупных состояний являются инфраструктура и природные ресурсы, «отжатые» из общественного достояния стран-должников за счёт сочетания политических инсайдерских сделок и долгового рычага — то есть слияния клептократии с мировыми финансовыми центрами.

Финансовая стратегия увенчана созданием международных финансовых институтов (Международный валютный фонд, Европейский центральный банк) для оказания давления на страны-должники с целью выведения налогово-бюджетной политики из рук избираемых парламентов и передачи её в те учреждения, которые проводят эту политику по указке банкиров и держателей облигаций. Эта глобальная власть позволила финансам заменять правительства, потенциально дружественные к должникам.

Финансовая олигархия заменяет демократию

Всё это противоречит тому, за что боролись экономисты в 18-м, 19-м веках и большую часть 20-го века, стремясь освободить экономику от землевладельцев, монополистов и лиц, «стригущих купоны», которые жили за счёт облигаций, акций и недвижимости (в значительной степени унаследованной). Их доход был технически и экономически ненужным пережитком прошлых завоеваний — привилегий, завещанных следующим поколениям.

Когда парламентская реформа устранила контроль над правительством со стороны земельной аристократии, появилась надежда, что расширение права голоса для населения в целом приведёт к политике, которая будет управлять землей, природными ресурсами и естественными монополиями в долгосрочных интересах общества. Тем не менее, те, кого Торстейн Веблен называл власть имущими, восстановили своё политическое господство с финансовым сектором во главе, который использовал своё богатство, чтобы получить контроль над процессом выборов с целью создания общества неорантье, новых рантье (neo-rentier society), навязывающего жёсткие меры экономии.

Произошла культурная контрреволюция. Если её мало кто заметил, то потому, что финансовый сектор переписал историю и пересмотрел представление общественности о том, что такое экономический прогресс и справедливое общество вообще. Финансовая альтернатива классической экономике называет себя «неолиберализмом», но она противоположна тому, что под ней понимали сами либеральные реформаторы эпохи Просвещения. Земельная рента не осталась в руках правительства, и всё больше и больше государственных услуг и служб приватизировались, чтобы выжимать монопольную ренту. Банки добились контроля над правительствами и их центральными банками, чтобы выпускать деньги только для возмещения потерь кредиторов, но не для финансирования государственных расходов.

В следующих нескольких главах рассматривается классический анализ теории стоимости, цены и ренты, чтобы показать, каким образом финансовый сектор лишил общественную собственность «бесплатного завтрака» — экономической ренты. Финансовый капитал вместо того, чтобы создать ожидавшийся симбиоз с промышленностью, как надеялись столетие назад, поддержал секторы, извлекающие ренту. А правительства вместо создания денег центральными банками для финансирования бюджетного дефицита теперь вынуждены полагаться на держателей облигаций, предоставляя возможность коммерческим банкам и другим кредиторам выдавать кредиты, необходимые для роста экономики.

В результате современное общество действительно движется к централизованному планированию, которое финансовые лоббисты долго осуждали. Но это планирование было перемещено в финансовые центры (Уолл-стрит, лондонский Сити или Франкфурт). Их план и состоит в том, чтобы создать общество неорантье. Вместо того чтобы помогать росту экономики страны-хозяина, банковское дело, рынки облигаций и даже фондовый рынок стали частью хищнического, извлекающего процесса.

Такой разрушительный сценарий был бы невозможен, если бы память о классической критике рантье оставалась в центре политической дискуссии. Поэтому в Главе 2 рассматривается, как реформы в течение трёх столетий в эпоху Просвещения стремились освободить промышленный капитализм от накладных расходов рантье, оставшихся в наследство от феодализма. Только осмыслив это наследие, мы сможем понять, как сегодняшнее финансовое контр-Просвещение возвращает нас к неофеодальной экономике.

Марксизм выявил основное внутреннее противоречие промышленного капитализма: его стремление увеличить прибыль, выплачивая работникам как можно меньше, истощает внутренний рынок. Внутреннее противоречие финансового капитализма схоже: долговая дефляция лишает экономику земельной ренты, ренты природных ресурсов, промышленной прибыли, располагаемого личного дохода и налоговых поступлений, в результате чего экономики не могут выдержать экспоненциального роста в кредит. Жёсткая экономия ведёт к дефолту, как мы видим сегодня на примере Греции.

Ответ финансового сектора состоит в том, чтобы «удвоить ставку» и попытаться дать в долг достаточно, чтобы позволить должникам платить. Когда этот финансовый пузырь лопается, кредиторы завладевают общественным достоянием (государственной собственностью) стран-должников так же, как они лишают права выкупа домов неплатёжеспособных должников по ипотечным кредитам. Центральные банки «заливают» экономику кредитом, пытаясь раздуть новый пузырь цен на активы путём снижения процентных ставок. Казначейские облигации США дают доход менее 1 процента, а процентная ставка по государственным облигациям Германии фактически отрицательная, что отражает «бегство в безопасное место», когда списание долгов выглядит неизбежным.

В конечном счёте даже беспроцентные кредиты будет невозможно выплатить. Ссуда ростовщика-еврея Шейлока в «Венецианском купце» под залог фунта мяса, вырезаемого из тела должника-христианина, была кредитом с нулевым процентом. Таким образом, основная тема этой книги может быть изложена в одном предложении: долги, которые не могут быть выплачены, выплачены не будут.

Но попытки выплатить такие долги погрузят экономики в затяжную депрессию.

ГЛАВА 2
Долгая борьба за освобождение экономики от феодального наследия рантье

Если вы не владеете ими, то со временем они овладеют вами. Они разрушат вашу политику [и] коррумпируют ваши учреждения.

Мэр Кливленда Том Джонсон (1901-1909) (из дискуссии о коммунальных энергосистемах)

Классическая экономика была частью процесса реформ, призванных перенести Европу из феодальной эпохи в индустриальную. Потребовалось преодоление прав земельной аристократии, банкиров и монополий взимать несправедливые платежи, поскольку они не отражали фактический труд или предпринимательство. Такие доходы были признаны «незаработанными».

Первоначальная борьба за свободные рынки означала освобождение их от эксплуатации добытчиками ренты: владельцами земли, природных ресурсов, монопольных прав и денежных состояний, которые приносили доход без соответствующего труда — и обычно без налоговых обязательств. В тех случаях, когда наследственные рентные и финансовые доходы поддерживали самую богатую аристократию, налоговое бремя было в наибольшей степени возложено на труд и промышленность, в дополнение к их ренте и долговому бремени.

Классическая программа реформ Адама Смита и его последователей заключалась в том, чтобы обложить налогами доходы, получаемые в результате привилегий, бывших наследием феодальной Европы и её военных завоеваний, а также предусмотреть государственное регулирование функций, связанных с землей, банковским делом и монополиями. Сегодняшний неолиберализм переворачивает первоначальное значение этого слова с ног на голову. Неолибералы дали новое определение «свободным рынкам», которые теперь обозначают экономику, свободную для охотников за рентой, то есть экономику, «свободную» от государственного регулирования или налогообложения незаработанного дохода рантье (рентных и финансовых доходов).

Лучшим способом отмены контрреволюции неолибералов будет восстановление классического различия между заработанным и незаработанным доходом и анализа финансовых и долговых взаимоотношений («магия сложного процента») как хищнических для экономики в целом. Эта подлинная критика землевладельцев, банкиров и монополистов была исключена из современных политических дискуссий в пользу того, что лучше всего описывают как «просачивающуюся» «мусорную» экономику.

Кафедра Адама Смита в Эдинбургском университете называлась «Моральная философия». Это название курсов экономики, преподававшихся в Великобритании и Америке, сохранялось на протяжении большей части 19-го века. Другим названием была политическая экономия, а в 17-м веке авторы использовали термин «политическая арифметика». Их общая цель состояла в том, чтобы влиять на государственную политику: прежде всего, как финансировать правительство, что лучше облагать налогом и какие правила должны регулировать банковское дело и кредит.

Французские физиократы были первыми, кто назвал себя экономистами. Их лидер Франсуа Кенэ (1694-1774) разработал первые модели национального дохода в процессе объяснения, почему Франция должна перенести налоги с рабочей силы и промышленности на свою земельную аристократию. Адам Смит поддержал мнение маркиза де Мирабо (отца Оноре, графа де Мирабо, раннего лидера Французской революции) о том, что «Экономическая Таблица» Кенэ была одним из трёх величайших изобретений в истории (наряду с письменностью и деньгами) для различения заработанного и незаработанного дохода, Последующие дебаты между Давидом Рикардо и Томасом Мальтусом о том, следует ли защищать сельских землевладельцев высокими тарифами («Хлебные законы»), добавили концепцию земельной ренты к анализу физиократов о том, как создаётся экономический излишек, кто в итоге его получает и как получатели тратят свои доходы.

Их руководящий принцип состоял в том, что каждый заслуживал получать плоды собственного труда, но не труда других. Классическая теория стоимости и цены выработала аналитический инструмент для определения и измерения незаработанного дохода как накладных расходов в классической экономике. Её целью было различение необходимых издержек производства — стоимости — от излишнего (и, следовательно, паразитического) превышения цены сверх этих издержек. Эту монопольную ренту наряду с земельной рентой или кредитом сверх действительной стоимости стали называть экономической рентой, источником дохода рантье. Эффективная экономика должна минимизировать экономическую ренту, чтобы предотвратить её растрачивание и эксплуатацию классами рантье. В течение последних восьми веков политическая цель теории стоимости состояла в том, чтобы освободить страны от трёх наследий военных и финансовых завоеваний феодальной Европы: земельной ренты, монопольных цен и процентного дохода.

Земельная рента — это то, что землевладельцы взимают как плату за землю, которую завоевали их предки. Монопольная рента — это взвинчивание цен компаниями с особыми привилегиями или позициями на рынке. Эти привилегии назывались патентами: правами взимать с рынка любую приемлемую плату без учёта реальной стоимости ведения бизнеса. Например, банкиры за предоставление своих услуг берут больше, чем это действительно необходимо.

Приведение цен и доходов в соответствие с фактическими издержками производства освободило бы экономику от этих рент и финансовых расходов. И землевладельцам не нужно работать, чтобы требовать более высокую арендную плату. Цены на землю растут по мере процветания экономики, когда государственные агентства строят дороги, школы и развивают общественную транспортную систему, что увеличивает стоимость земельных участков. Аналогично в банковской сфере для выплаты процентов «работают» не деньги: работу выполняют должники.

Различение дохода от труда от дохода по особым привилегиям (получаемого прежде всего монополиями) стало частью программы реформ эпохи Просвещения, направленной на то, чтобы сделать экономику более справедливой, а также более дешёвой и конкурентоспособной в промышленном отношении. Однако классы получателей ренты — рантье — утверждают, что получаемые ими платежи не увеличивают стоимость жизни и ведения бизнеса. Сторонники рантье пытаются отвлечь внимание от того, как чрезмерные расходы поляризуют и доводят экономику до нищеты, утверждая, что доходы этих классов инвестируются продуктивно (а не для приобретения большего числа активов, предметов роскоши или предоставления большего объёма кредитов).

Суть сегодняшней неолиберальной экономики состоит в утверждении, что любой доход или богатство заработаны, или отрицании, что рыночные цены могут быть излишне и чрезмерно завышены по сравнению с действительной стоимостью продукта или услуги. Если это верно, значит, нет никакой необходимости в государственном регулировании или в государственной собственности на инфраструктуру или основные услуги. Прибыль удерживается верхами, чтобы «просачиваться» вниз, и таким образом Один Процент служит 99 процентам, создавая, а не разрушая рабочие места и благополучие.

Трудовая теория стоимости служит для выделения и измерения экономической ренты

Вплоть до средневековья большинство семей сами обеспечивали свои основные потребности. Большая часть рыночной торговли была незначительной, особенно торговля импортными товарами и предметами роскоши. Лишь после оживления торговли и урбанизации в 13-м веке были сделаны аналитические попытки систематически увязать рыночные цены с затратами на производство.

Эта согласование было вызвано необходимостью определения справедливых цен, которые банкиры, торговцы и другие специалисты должны взимать за свои услуги. Спор шёл о том, что представляет собой эксплуатация, которую справедливая экономика должна предотвращать, и каковы необходимые затраты на ведение бизнеса. Эта дискуссия проходила в первых центрах обучения: в Церкви, которая основала самые первые университеты.

Церковная теория справедливой цены была зарождающейся трудовой теорией стоимости. Стоимость производства любого товара в конечном итоге состоит из стоимости рабочей силы, в том числе той, которая необходима для производства сырья, установок и оборудования, используемых для изготовления этого товара. Фома Аквинский (1225-1274) писал, что банкиры и торговцы должны зарабатывать достаточно, чтобы содержать свои семьи способом, соответствующим их положению, в том числе жертвовать на благотворительность и платить налоги.

Проблема, к которой обратился Аквинский и его коллеги-схоласты, была очень похожа на сегодняшнюю: считалось несправедливым для банкиров зарабатывать гораздо больше за предоставляемые ими услуги (например, перевод средств из одной валюты или страны в другую или кредитование коммерческих предприятий), чем зарабатывали люди других профессий. Это напоминает сегодняшние споры о том, сколько должны зарабатывать инвестиционные банкиры с Уолл-стрит.

По логике церковных теоретиков у банкиров должен был быть такой же уровень жизни, как и у профессионалов подобного общественного положения. Это потребовало сдерживания цен на услуги, за которые они могли брать деньги (например, с помощью законов против ростовщичества, принятых в большинстве стран мира до 1980-х годов), путём регулирования цен на их услуги и налогообложения высоких доходов и предметов роскоши.

Понадобились четыре столетия, чтобы распространить понятие справедливой цены на земельную ренту, выплачиваемую классу землевладельцев. Например, через два десятилетия после нормандского завоевания Англии в 1066 году Вильгельм Завоеватель распорядился составить «Книгу Судного дня» (1086 год). Этот дополнительный налог был приватизирован в виде земельной ренты, выплачиваемой дворянству, когда дворяне восстали против алчного короля Иоанна (Джона) Безземельного (1199-1216). Великая хартия вольностей (1215 г.) и мятежи баронов были в значительной степени результатом стремления земельной аристократии избежать налогов и удержать ренту себе, переложив налоговое бремя на наёмных работников и города. Таким образом, земельная рента, которую они навязали, была наследием военного завоевания Европы полководцами, которые присваивали излишки урожая в качестве дани.

К 18-му веку попытки освободить экономику от привилегий по извлечению ренты и монополии на политическую власть, которые возникли в результате завоеваний, вдохновили критиков земельной ренты и обременительной роли аристократии («праздных богачей»). Эта критика превратилась в полноценную моральную философию, которая стала идеологией, приведшей в движение Промышленную революцию. Её политическое измерение выступало за демократические реформы по ограничению власти аристократии над правительством. Цель же состояла не в том, чтобы разрушить государство как таковое, а в мобилизации его налоговой политики, а также создании денег и государственных норм для ограничения хищнических платежей в пользу рантье.

В этом была суть «рикардианской социалистической» теории Джона Стюарта Милля и теорий американской эпохи реформ с её антимонопольными нормативными актами и регулирующими советами по коммунальным службам.

Налоговый фаворитизм для рантье и упадок стран

Что делает эти ранние дискуссии актуальными сегодня, так это то, что экономикам грозит гибель от синдрома новых рантье. Испания могла использовать огромные притоки серебра и золота после своих завоеваний в Новом Свете, чтобы стать ведущей промышленной державой Европы. Вместо этого слитки золота и серебра, награбленного в Новом Свете, протекли сквозь экономику страны, как вода через сито. Испанская аристократия постфеодальных землевладельцев монополизировала этот приток, разбазарив его на роскошь, покупку земель, кредиты и новые захватнические войны. Знать выжимала ренту из сельского населения и облагала непосильными налогами население городов, так что повсеместно царила бедность. Она уделяла мало внимания образованию, науке и технике, которые процветали в королевствах Северной Европы, более демократичных и менее задавленных тамошней земельной аристократией.

«Испанский синдром» стал наглядным примером того, чего следует избегать. Этот урок побудил экономистов определить различные способы, которыми богатство рантье — и поддерживаемая им налоговая и военная политика — препятствовали прогрессу и вели к упадку и падению разных стран. Декан Джосая Такер, священник и политический экономист из Уэльса, в 1774 году отметил, что очень важно, получают ли страны деньги путём продуктивных занятий своего населения или пиратством и просто грабежом серебра и золота, как это делали Испания и Португалия с такими ослабляющими результатами, при которых «очень мало рук использовалось для приобретения этой массы богатства... и ещё меньше предполагали удержать добытое».

Эта параллель всё ещё проводится и в наше время. В книге «Великий расчёт» (1991 г.) Джеймс Дэйл Дэвидсон и лорд Уильям Рис-Могг пишут о славных днях испанского «золотого века» (1525—1625 гг.): «Руководство испанского правительства было полностью подчинено заинтересованным сторонам, потребляющим налоги: вооружённым силам, бюрократии, церкви и знати.... Лидеры Испании сопротивлялись любым усилиям по сокращению расходов. ... С 1556 по 1577 год налоги выросли втрое. Расходы росли ещё быстрее ... К 1600 году проценты по государственному долгу достигли 40 процентов бюджета. Испания обанкротилась и так никогда и не восстановилась».

Несмотря на огромный приток золота и серебра, Испания стала страной с наибольшей задолженностью в Европе, причём её налоговое бремя было полностью перенесено на наименее обеспеченных, сдерживая развитие внутреннего рынка. Тем не менее, сегодняшние неолиберальные лоббисты призывают к такому же налоговому фаворитизму: не облагать налогом финансы и недвижимость, переложить налоговое бремя на рабочую силу и потребителей, сократить государственную инфраструктуру и социальные расходы и поставить управляющих рантье руководить правительством. Основное отличие от Испании и других постфеодальных экономик заключается в том, что ренту, выплачивавшуюся феодалам-землевладельцам, заменили проценты, поступающие финансовому сектору. Что же касается экономической дискуссии, то в ней нет никакого выделения дохода рантье как такового. Также не ведётся никаких обсуждений подобного упадка и падения стран. Неолиберальная лукавая болтовня — только о росте, автоматически растущем национальном доходе и ВВП, казалось бы, бесконечном (ad infinitum), без какого-либо контроля корыстной политики сверхбогатых элит.

Основное различие между сегодняшним способом завоевания и таковым у Испании 16-го века (и Франции 18-го века) состоит в том, что в настоящее время он в основном финансовый, а не военный. Земля, природные ресурсы, государственная инфраструктура и промышленные корпорации приобретаются путём одалживания денег. Но цена этого завоевания оказывается такой же тяжёлой, как и открытые военные действия. Собственники недвижимости выплачивают чистую сумму арендных платежей в виде процентов банкам, а те предоставляют им ипотечный кредит для приобретения собственности. Корпоративные рейдеры также платят своими денежными потоками в виде процентов держателям облигаций, которые финансируют их поглощения. Даже налоговые поступления всё чаще предназначаются для выплаты кредиторам (часто иностранным, как в средневековые времена), а не для инвестиций в инфраструктуру, выплаты пенсий или расходов на восстановление экономики и социальное обеспечение.

Сегодняшняя монополизация богатства классом рантье, избегающим налогов и государственного регулирования путём покупки контроля над правительством, является той же самой проблемой, с которой сталкивались классические экономисты. Их борьба за создание более справедливой экономики дала нам инструменты, наиболее подходящие для понимания того, как сегодняшняя экономика поляризуется и становится менее продуктивной. Физиократы, Адам Смит, Давид Рикардо и их преемники усовершенствовали анализ того, как искатели ренты вытягивают доходы из потока расходов в экономике.

Классическая критика экономической ренты

Классическая теория стоимости предоставляет наиболее чёткие концептуальные инструменты для анализа движущих сил, которые поляризуют и ослабляют современную экономику. Трудовая теория стоимости шла рука об руку с «теорией ренты» цен, расширяя концепцию экономической ренты, навязанной землевладельцами, монополистами и банкирами. Теория ренты стала основой для разграничения заработанного и незаработанного дохода. Почти вся государственная регуляторная политика 20-го века придерживалась фундамента, заложенного идеологией Просвещения и последующей политической реформой Джона Локка, определявшего стоимость, цену и ренту как руководство к прогрессивной философии налогообложения, антимонопольному регулированию цен, законам о ростовщичестве и регулированию ренты.

Защитники землевладельцев сопротивлялись. Мальтус утверждал, что землевладельцы будут не просто пассивно собирать ренту, а продуктивно её инвестировать, чтобы повысить производительность. Последующие апологеты просто исключили незаработанный доход из своих моделей, надеясь сделать его невидимым, чтобы он не облагался налогами и не регулировался. К концу 19-го века Джон Бейтс Кларк в Соединённых Штатах и подобные ему «упростители» за рубежом определили любой доход как заработанный, просто как часть отношений свободного рынка. Обслуживание долга и рента в таких моделях присутствовали мало, за исключением «просачивания» как рыночного спроса в целом и финансирования новых инвестиций. (Глава 6 будет посвящена этой родословной сегодняшнего финансового лоббирования).

Вместо того чтобы признать реальность хищнического поведения рантье, финансовые лоббисты изображают кредитование как продуктивное, как будто оно обычно предоставляет заёмщикам средства для получения дохода, достаточного для выплат. Хотя в истории таких кредитов мало, за исключением инвестиций в торговые предприятия. Большинство банковских кредитов предназначены не для создания новых средств производства, а для предоставления под залог недвижимости, финансовых ценных бумаг или других активов, которые уже существуют. Основным источником дохода для заёмщиков с 1980-х годов стал не доход с прибыли, а рост цен на недвижимость, акции или облигации, которые они купили в кредит, в результате инфляции цен на активы, то есть чтобы разбогатеть за счёт экономики пузыря с заёмными средствами.

Что делает классическую экономику более проницательной, чем сегодняшняя господствующая догма, так это её акцент на владение богатством и особые привилегии, используемые для получения дохода без производства соответствующей стоимости продукта или услуги. В большинстве случаев неравенство отражает не разные уровни производительности, а деформации, обусловленные правами собственности и другими особыми привилегиями. Различая заработанный и незаработанный доход, классические экономисты задались вопросом, какая философия налогообложения и государственная политика приведут к наиболее эффективным и справедливым ценам, доходам и экономическому росту.

Правительство должно было играть ключевую роль в распределении ресурсов. Но хотя из истории известно, что почти во всех странах были смешанные государственно/частные экономики, сегодняшнее антиправительственное давление направлено на создание односторонней экономики, контроль над которой сосредоточен на Уолл-стрит и в подобных финансовых центрах за рубежом.

Ожидалось, что демократические политические реформы предотвратят такое развитие, заменив унаследованные привилегии равенством возможностей. Их цель состояла в том, чтобы покончить с такими привилегиями и поставить всех и любой бизнес в равное положение. Экономика должна была быть освобождена путём превращения естественных монополий и земли в коммунальные службы.

Именно так классические реформы свободного рынка эволюционировали к социализму той или иной формы накануне 20-го века. Потомственный класс землевладельцев продавал свою землю покупателям в кредит. Так демократизировались земля и домовладение. Неожиданным результатом стало то, что банки получили в качестве процентов по ипотеке рентный доход, ранее выплачиваемый землевладельцам. Финансовый сектор как наиболее важный сектор рантье сегодняшней постиндустриальной аристократии заменил владение землей

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, казалось, что финансовый капитал становится индустриализированным, то есть он мобилизовался для поддержки промышленного процветания в ситуации демократических реформ с целью предоставления избирательных прав мужчинам без учёта права собственности, а затем и женщинам. Казалось, что мёртвой хватке наследственной аристократии приходит конец. В Великобритании Палата лордов утратила возможность блокировать налоговые законопроекты, принятые Палатой общин в 1910 году.

Финансы против промышленности

Сегодняшний финансовый сектор нападает на то, что, как ожидалось столетие назад, станет социальными функциями капитала. Большая часть кредитов нацелена на извлечение процентных платежей путём привязки долга к ренте с недвижимости, корпоративной прибыли и потоков личных доходов и превращение их в поток процентных платежей. Рост «реальной» экономики замедляется перед лицом этих экспоненциально растущих финансовых требований (банковские кредиты, акции и облигации), которые обогащают в основном Один Процент. Вместо индустриализации финансов индустрия финансиализировалась. Рынки акций и облигаций превратились в арены для выкупа контрольного пакета акций корпораций с помощью кредита и «обдирания» активов (см. Главы 9 и 10 ниже).

Эти тенденции представляют собой контрреволюцию против классических идей свободных рынков. Сегодняшняя неолиберальная налоговая и финансовая философия является разъедающей и разрушительной, а не продуктивной. Вместо продвижения промышленности, накопления капитала и инфраструктуры, финансы образовали симбиоз с другими секторами рантье: недвижимостью, добычей природных ресурсов и естественными монополиями. Получение приносящих ренту льгот в кредит (или просто с помощью инсайдерских сделок и юридических манипуляций) не требует инвестиций в основной капитал, который обуславливает производство. В Главе 3 будут обсуждаться привилегии рантье вообще, а в Главе 4 объясняются чисто финансовые расчёты увеличения сбережений и задолженности посредством «магии сложных процентов», без учёта потребностей рабочей силы и промышленности.

ГЛАВА 3
Критика и защита экономической ренты, от Локка до Милля

Основным существенным достижением неолиберализации... было перераспределение, а не создание богатства и доходов. [Под] «накоплением путём лишения собственности» я имею в виду... превращение в товар и приватизацию земли и насильственное изгнание крестьянского населения; преобразование различных форм имущественных прав (общих, коллективных, государственных и т.д.) в исключительные права частной собственности; подавление прав на общее достояние;... колониальные, неоколониальные и имперские процессы присвоения активов (в том числе природных ресурсов); ...и ростовщичество, государственный долг и, что самое разрушительное, использование кредитной системы как радикального средства накопления путём лишения собственности.... К этому списку механизмов мы можем теперь добавить целый ряд методов, таких как извлечение ренты от патентов и прав интеллектуальной собственности, а также уменьшение или стирание различных форм прав общей собственности (таких как государственные пенсии, оплачиваемые отпуска и доступ к образованию и здравоохранению), завоёванных в классовой борьбе на протяжении целых поколений. Предложение о приватизации всех прав на государственную пенсию (впервые достигнутое в Чили при диктатуре) является, например, одной из заветных целей республиканцев в США.

Дэвид Харви «Краткая история неолиберализма» (Оксфорд, 2005 г., стр. 159-160)

Явления, перечисленные Д. Харви, представляют собой возможности для извлечения ренты. Неолибералы утверждают, что такие особые привилегии и экспроприация до сих пор государственных активов способствуют экономической эффективности. Классические сторонники свободного рынка определяли ренты как незаработанные и ненужные для производства. Эти ренты были постфеодальными накладными расходами.

1690 год обычно рассматривается как момент определения классического различия между заработанным и незаработанным богатством и его потоком доходов. В то время речь шла о контрасте между реальным богатством, созданным трудом, и особыми привилегиями — главным образом постфеодальными накладными расходами, — от которых общество могло бы освободиться и тем самым улучшить свою структуру затрат.

Главная аксиома Джона Локка заключалась в том, что все люди имеют естественное право на плоды своего труда. Следствием этой логики было то, что землевладельцы имеют право только на то, что производят сами, а не на эксплуатацию и присвоение труда своих арендаторов: «Хотя земля и все низшие существа принадлежат сообща всем людям, всё же каждый человек обладает некоторой собственностью — своей собственной личностью... Труд его тела и работа его рук по самому строгому счёту принадлежат ему. Что бы тогда он ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и прикладывает к нему нечто, принадлежащее лично ему, тем самым делая его своей собственностью.... Поскольку этот труд является неоспоримой собственностью работника, ни один человек, кроме него самого, не может иметь права на то, к чему он однажды его приложил, по крайней мере, в тех случаях, когда достаточное количество и того же самого качества [предмета труда] остаётся для общего пользования других».

Локк написал в этом месте так, будто большая часть ренты была получена собственным трудом землевладельцев, а не их арендаторов или экономики в целом. Он также не делал различий между первоначальными завоевателями или присваивателями и их наследниками. Как будто выгода от более раннего труда (или завоевания) должна наследоваться из поколения в поколение. Тем не менее, трудовая теория Локка о собственности и владении богатством заложила основу для разграничения доли земельной ренты, возникшей в результате расходов её владельца на оплату труда и капиталовложений, и той доли, которая была получена просто от прав собственности без трудовых усилий. Этот контраст задавал направление налоговой реформы на протяжении Прогрессивной эры в начале 20-го века.

Несмотря на объединение Локком труда прежних и современных землевладельцев, его толкование вызвало многовековую дискуссию. К 19-му веку был отмечен рост цен на земельные участки, происходивший независимо от усилий землевладельцев. Рента, которую они назначали, отражала процветание всей остальной экономики, а не их собственные усилия. Экономисты называют этот вид прибыли неожиданным доходом. Это всё равно, что выигрыш в лотерею, в том числе во многих случаях лотерею наследственного богатства родителей.

Классические экономисты утверждали, что труд и средства производства требуют затрат, необходимых для внедрения их в производство. Труд (рабочая сила) должен получать заработную плату, достаточную для покрытия его базового прожиточного минимума, при уровне жизни, который, как правило, со временем повышается для поддержания личных инвестиций в повышение квалификации, образование и здравоохранение. И капиталовложения не будут производиться без перспективы получения прибыли.

Более проблематичным является учёт земельных и природных ресурсов. Производство не может обойтись без земли, солнечного света, воздуха и воды, но для их обеспечения не требуется трудовых или капитальных затрат. Они могут быть приватизированы принудительно, по юридическому праву или политическим решением (продажа государством). Например, Джина Райнхарт, самая богатая женщина Австралии, унаследовала от своего отца-геологоразведчика права взимать плату за доступ к открытому отцом месторождению железной руды. Большая часть состояния Райнхарт была потрачена на лоббирование с целью помешать правительству обложить налогом её неожиданный доход.

Классические экономисты сосредоточились на этом виде имущественного требования для определения справедливого распределения доходов от земли и других природных ресурсов между их первоначальными присваивателями, наследниками и сборщиком налогов. Речь шла о том, сколько доходов должно принадлежать в целом экономике как её естественному наследнику и сколько должно быть оставлено в руках первооткрывателей или присваивателей и их потомков. Полученная теория экономической ренты была распространена на монопольные права и патенты, подобные тем, что получают фармацевтические компании, чтобы взимать плату по своим взвинченным ценам.

История приобретения собственности — это история принуждения и политических интриг, а не труда её действующих владельцев. Самые богатые владельцы собственности, как правило, были самыми большими хищниками — завоевателями, земельными аристократами, банкирами, держателями облигаций и монополистами. Их имущественные права на получение ренты за землю, шахты, патенты или монополизированную торговлю являются правовыми привилегиями, созданными правовой системой, которую они контролируют, а не собственным трудом, Средневековые земельные пожалования обычно давались королевским сподвижникам в обмен на их политическую лояльность.

Этот процесс приобретения земли продолжался с колониальных времен вплоть до передачи железнодорожным баронам в Америке земельных участков для постройки железных дорог и многих других политических подачек своим сторонникам в большинстве стран, часто за взятки и подобные виды коррупции. Совсем недавно, в 1990-х годах, в постсоветских экономиках политическим инсайдерам были отданы почти даром права на приватизацию нефти и газа, полезных ископаемых, недвижимости и инфраструктуры. Россия и другие страны последовали совету США и Всемирного банка просто раздать имущество частным лицам, как если бы это автоматически создавало эффективный (идеализированный) свободный рынок в западноевропейском стиле.

На самом деле это было оформлением полномочий класса олигархов, которые получили эти активы в результате инсайдерских сделок. В народе было придумало слово «грабитизация» для описания действий директоров «красных компаний», которые разбогатели, регистрируя на своё имя природные ресурсы, коммунальные службы или заводы. Затем они получили высокие цены за свои акции за счёт их продаж в больших количествах западным инвесторам, и сейчас хранят большую часть своих поступлений за эти акции за рубежом в качестве беглого капитала (для России это около 25 млрд долларов ежегодно начиная с 1991 года). Эта неолиберальная приватизация завершила «холодную войну», разрушив государственный сектор Советского Союза и превратив страну в неофеодальное общество.

Большая проблема, стоящая перед экономикой постсоветских государств, состоит в том, как устранить последствия этих клептократических «хапков» — хищнических захватов собственности. Одним из возможных способов может стать их обратная национализация. Это сложно с политической точки зрения, учитывая влияние, которое могут купить себе «большие деньги». Решение, более «ориентированное на рынок», состоит в том, чтобы оставить эти активы в нынешних руках, но обложить налогом земельную или ресурсную ренту владельцев и таким образом вернуть на благо общества часть неожиданных доходов.

Без такой реструктуризации всё, что может сделать Владимир Путин, — это неформальное «увещевание»: давление на российских олигархов, чтобы они вкладывали свои доходы дома. Вместо того чтобы превращать постсоветские экономики в более производительный идеал Западной Европы и Соединённых Штатов в период их реформистского и даже революционного расцвета столетие назад, эти экономики прямо перескакивают в загнивание неолиберальных рантье.

Проблема того, как экономике наилучшим образом оправиться от такой «грабитизации», не нова. Классические экономисты в Великобритании и Франции два столетия анализировали проблему возвращения рент, связанных с такими присвоениями. Их решением стал рентный налог. Сегодняшние корыстные привилегированные слои общества яростно борются за то, чтобы скрыть и замолчать их (классиков) концепцию экономической ренты и связанное с ней различие между заработанным и незаработанным доходом. Это избавило бы сегодняшних реформаторов от необходимости заново изобретать методологию определения справедливой стоимости. Цензура или переписывание истории экономической мысли преследуют цель разрушения логики налогообложения активов, приносящих ренту.

Физиократы разрабатывают систему исчисления национального дохода

Физиократы, стремясь реформировать французскую монархию в десятилетия, предшествовавшие революции 1789 года, популяризировали термин laissez faire — «невмешательство» (Буквальный перевод с франц. «позволить делать» — Прим. перев.). Термин был изобретён в 1750-х годах как протест против королевских правил поддержания цен на зерно и, следовательно, высокой земельной ренты. А основатель школы физиократов Франсуа Кенэ превратил этот термин в лозунг свободы от аристократии, живущей на свои ренты в изысканной роскоши, в то время как бремя налогов лежит на населении в целом.

Кенэ был хирургом. Слово «физиократия» отражало его аналогию кругооборота доходов и расходов в национальной экономике с кровообращением в теле человека. Эта концепция кругового потока вдохновила Кенэ на разработку первого формата исчисления национального дохода, «Tableau Economique» в 1759 году, чтобы показать, как экономический излишек Франции — то, что оставалось после покрытия основных расходов на проживание и бизнес, — оказался в руках землевладельцев как земельная рента.

В этом круге взаимных расходов производителей, потребителей и землевладельцев физиократы приписывали экономический излишек исключительно сельскому хозяйству. Но, в отличие от Локка, они не характеризовали землевладельцев как получающих ренту благодаря своему труду. Излишек урожая был произведён солнечной энергией. Эта логика лежала в основе их политического предложения: Единого налога на землю — l’impôt unique. Налогообложение земельной ренты забирало бы то, что природа давала бесплатно (солнечный свет и землю) и, следовательно, то, что должно принадлежать государственному сектору в качестве налоговой базы.

В 19-м веке землевладельцев и других рантье стали изображать как «праздных богачей». Но в эпоху, когда Франция была автократическим государством, чья земельная аристократия поддерживалась Церковью и королевскими органами, было бы политически нежизнеспособным утверждать, что они не заслуживают своей ренты. Кенэ и его коллеги, надеясь на продвижение фискальной революции реформаторами из рядов этих элит, использовали риторические образы, чтобы сыграть на собственном воображаемом образе получателей ренты, назвав этот класс рантье источником богатства Франции, а промышленность — просто существующей за пределами расходов земельной аристократии.

В характеристике промышленности и торговли как «бесплодных» (напрямую не производящих экономический излишек) была логика, объясняющая, почему только землевладельцы должны нести налоговое бремя. Уловка Кенэ состояла в утверждении, что класс, производящий излишки, является естественным источником налогообложения. Представление сельскохозяйственных земель в качестве основного источника излишков означало, что все налоги в конечном итоге будут выплачиваться из них. Признание производства «бесплодным», просто обрабатывающим сырьё, поставляемое природой, означало, что налогообложение промышленности или наёмного труда увеличило бы затраты в точке безубыточности, которые бизнес должен покрывать.

Любые налоги на промышленность или рабочую силу просто были бы переданы источнику излишка (сельским землевладельцам). В сущности, физиократы сказали: «Действительно, вы, землевладельцы, являетесь источником богатства нашей страны. Вот почему все налоги оплачиваются вами косвенно, если не напрямую. Позвольте нам избежать запутанных претензий при работе и облагать вас прямо нашим Единым налогом вместо того, чтобы разорять французскую промышленность и торговлю».

Анализ кругового потока доходов и расходов в экономике, проведённый физиократами, позволил последующим экономистам проанализировать чистый излишек (produit net), определяемый как доход сверх затрат в точке безубыточности. Они задались вопросом, у кого этот излишек в конечном итоге оказывается и кто наконец платит этот налог?

Анализ кругового потока Кенэ описывает то, что я называю дефляцией ренты. Как и долговая дефляция для выплаты кредиторам, это трансфертный платёж от сельского хозяйства, промышленности и торговли получателям ренты, которые не играют прямой и активной роли в производстве, но имеют право удерживать ключевые ресурсы, необходимые для его осуществления, или от потребителей.

Адам Смит расширяет физиократическую теорию ренты

Адам Смит встречался с Кенэ и Les Économistes (экономистами) во время своих путешествий по Франции в 1764-1766 годах. Он согласился с необходимостью освободить рабочую силу и промышленность от земельной ренты, навязанной привилегированным дворянством Европы: «Земельные ренты и обычная аренда земли — это... виды доходов, которые лучше всего было бы обложить особым налогом». Но, в отличие от описания физиократами промышленности как слишком «бесплодной» для налогообложения, Смит считал производство продуктивным.

В своих лекциях в Эдинбурге за десять лет до того, как Смит написал «Исследование о природе и причинах богатства народов», он обобщил концепцию ренты как пассивного незаработанного дохода и использовал трудовую теорию стоимости, чтобы распространить эту идею как на финансы, так и на владение землёй: «Труд и время бедных в цивилизованных странах приносятся в жертву праздности и роскоши богатых. Землевладелец пребывает в праздности и роскоши за счёт труда своих арендаторов. Богатого человека поддерживают поборы с усердного торговца и с нуждающихся, которые обязаны содержать его в праздности, платя за использование его денег. Но любой дикарь полностью наслаждается плодами своих трудов: там нет ни землевладельцев, ни ростовщиков, ни сборщиков налогов».

Неспособность обложить налогом это рентное бремя перенесло налоги на торговлю и промышленность, подорвав их прибыльность и, следовательно, накопление капитала. Помимо выплаты стоимости аренды земли, население должно было платить акцизные сборы, взимаемые для уплаты процентов по государственному долгу, возникшему в результате неспособности обложить налогами землевладельцев.

Основное внимание в теории стоимости и цены уделялось земельной ренте на протяжении всего 19-го века. В 1848 году Джон Стюарт Милль объяснил логику обложения налогом класса землевладельцев: «Предположим, что существует такой вид дохода, который постоянно имеет тенденцию к увеличению, без каких-либо усилий или жертв со стороны владельцев: эти владельцы составляют класс в обществе». Отвергнув моральное оправдание, которое Локк давал землевладению — что их земля обязана ценностью их собственному труду, — Милль написал, что землевладельцы «становятся богаче во сне, не работая, не рискуя и не экономя. Почему они претендуют, исходя из общего принципа социальной справедливости, на этот прирост богатства? И чем они были бы обижены, если бы общество с самого начала оставляло за собой право облагать налогом самопроизвольный рост ренты...?»

Стоимость земли повысилась в результате усилий всего общества. Милль пришёл к выводу, что растущая стоимость участка должна принадлежать обществу как естественной налоговой базе, а не оставляться как «незаработанный добавок к богатству определённого класса».

Милль обосновывал налогообложение земельной ренты, исходя из национальных интересов, а также моральной философии. Его целью было избежание налогообложения рабочей силы и промышленности, но за счёт налога на доходы, которые не имели эквивалента в труде. Со временем трудовая теория стоимости была применена к монопольным рентам.

Остаток 19-го века был полон предложениями о том, что лучше: обложить налогом или национализировать экономическую земельную ренту. Патрик Дав, Альфред Уоллес, Герберт Спенсер, Генри Джордж и другие создали огромный объём журналистской и политической литературы. Эти сторонники налогообложения земли за исключением прямой её национализации следовали основной логике Милля: «Первым шагом должно стать определение стоимости всей земли в стране. Текущая стоимость всей земли должна быть освобождена от налога. Но по истечении определённого промежутка времени, в течение которого население и капитал общества увеличились, можно сделать приблизительную оценку самопроизвольного роста ренты с момента проведения оценки стоимости земли.... Можно приблизительно оценить, насколько возросла стоимость земли в стране по естественным причинам. И при обложении общим земельным налогом... была бы гарантия неприкосновенности каких-либо доходов, которые могли стать результатом капиталовложений или предприимчивости владельца».

Когда британская Палата общин в 1909-1910 годах наконец приняла закон о земельном налоге, Палата лордов создала конституционный кризис, отменив этот закон. Процедурные правила были изменены, чтобы помешать Палате лордов снова отклонить парламентский законопроект о доходах, но импульс был утерян, когда замаячила Первая мировая война и всё изменила.

Рикардо выказывает поддержку банковского сектора торговле и промышленности

Каждый экономический класс стремится оправдать свою собственную выгоду. Даже извлекающие ренту секторы утверждают, что способствуют благополучию принимающей экономики хозяина. Нигде это не проявилось так ясно, как в дебатах между Давидом Рикардо, ведущим представителем британских банковских кругов, и преподобным Томасом Робертом Мальтусом, защищавшим класс землевладельцев и его протекционистские тарифы по «Хлебным законам», которые подняли цены на продукты питания (и, следовательно, стоимость арендной платы сельскохозяйственных земель).

Надеясь укрепить позиции Британии как мастерской мира, Рикардо подчёркивал, что её конкурентоспособность требует снижения цен на продукты питания и, следовательно, зарплаты на уровне прожиточного минимума. Призывая страну покупать зерно на самых дешёвых рынках, а не оставаться самодостаточной в производстве зерна и других продуктов питания, Рикардо разработал то, что остаётся традиционной теорией торговли, объясняющей (предполагаемые) достоинства глобальной специализации труда. Логика Рикардо отражала эгоизм его банковского класса: глобализация способствовала развитию торговли, которая в начале 19-го века оставалась основным рынком для банковского кредитования.

Суть его аргумента заключалась в том, что стоимость прожиточного минимума рабочей силы, в основном еды, представляла собой основные производственные расходы работодателей в промышленности. Решение Рикардо состояло в том, чтобы заменить «Хлебные законы» свободной торговлей для закупки более дешёвых сельскохозяйственных культур и другого сырья за границей, из регионов с более плодородными землями и другими природными ресурсами. Это означало убедить Великобританию не отказываться от самообеспеченности в производстве продуктов питания, достигнутой во время наполеоновских войн, которые закончились в 1815 году.

В руках Рикардо трудовая теория стоимости служила для отделения земельной ренты, получаемой владельцами якобы более плодородных почв, которые могли продавать свои зерновые по ценам, установленным с высоким предельным уровнем использования земельных угодий (он применил ту же концепцию дифференциальной ренты к шахтам и природным ресурсам). Приписывая плодородие «первоначальным и неразрушимым силам почвы», он утверждал (антинаучно), что никакие капиталовложения, удобрения или другие действия не могут изменить относительное плодородие земель. Таким образом, капитальные вложения землевладельца не могли предотвратить устойчивый рост дифференциальной земельной ренты — экономического преимущества, получаемого фермерами на самых богатых и плодородных землях.

Более того, Риккардо заявил, что уменьшение прибыли было неизбежным, поскольку рост населения вынуждал земледельцев осваивать более бедные по своей природе почвы. Рост цен на продовольствие, заданный этими «последними», по-видимому, более бедными почвами, взятыми для возделывания, обеспечит увеличение разницы в доходах от ренты сверх затрат, что является неожиданным доходом и «зонтиком цен» для владельцев более плодородных земель. Из этого следует, что эти участки не требуют дополнительных капиталовложений со стороны землевладельца для получения растущей доли национального дохода. Им не нужно было ничего делать.

Пессимистические предположения Рикардо о сельском хозяйстве не учитывали революции в агрохимии, которая значительно повысила производительность фермерских хозяйств. Он настаивал на том, что даже если бы удобрения и усовершенствование капитала действительно увеличивали урожай, то пропорции плодородия почв различных видов остались бы неизменными. Таким образом, лучшая земля сохранит своё преимущество даже после того, как будет привлечён капитал, и всё равно будет происходить снижение доходности, что приведёт к росту цен на продукты питания, поскольку земля будет требовать больше капитала.

Логика, почему земельные ренты будут расти по мере роста населения, которую Рикардо изложил в общих чертах, гораздо лучше применима к ренте городских участков. Привлекательность участков в хороших районах повышается за счёт инвестиций в государственную инфраструктуру в сфере транспорта и других улучшений в сочетании с общим уровнем благосостояния — и, прежде всего, в последнее время — с помощью банковского кредита на более простых (то есть с большей долей заёмных средств) условиях кредитования. Владельцы пользуются повышением цен, без необходимости вкладывать больше своих собственных денег — ситуация, описанная Рикардо в отношении землевладельцев, занятых в сельском хозяйстве.

Акцент Мальтуса на том, как землевладельцы инвестируют свои доходы и расходуют на потребление

Рассматривался вопрос, использовали ли землевладельцы получаемые ренты для развития экономики или же высокие ренты для экономики были неоправданным бременем? Мальтус выдвинул два аргумента в защиту хорошо защищённых земельных рент. Прежде всего, если бы землевладельцы зарабатывали больше, они бы действовали как промышленные капиталисты и вкладывали свои доходы обратно в свои фермы, чтобы получать ещё больший доход производя больше продукции. Вместо того чтобы быть незаработанным пассивным доходом, который описывал Смит, высокие ренты позволили увеличить инвестиции для повышения урожайности.

Мальтус считал, что высокие цены на сельскохозяйственные культуры, защищённые британскими «Хлебными законами», позволили землевладельцам вкладывать больше средств в землю для повышения урожайности на один акр. Он указал, что, когда торговля продуктами питания была приостановлена во время войны с Францией (1798-1815 гг.), землевладельцы отреагировали на повышение цен повышением производительности фермерских хозяйств, достаточным для удовлетворения внутреннего спроса. Технология искусственных удобрений и механизация обещали ещё больше повысить производительность фермерских хозяйств.

Предполагая, что защищённый доход будет инвестироваться продуктивно, Мальтус упрекнул Рикардо в том, что тот рассматривает ренту землевладельцам как безвозвратную экономическую потерю, когда покупателям хлеба приходится платить больше. Вопреки описанию Рикардо ренты как «передачи богатства, выгодной для землевладельцев и пропорционально вредной для потребителей», Мальтус возражал, что новые капитальные вложения в землю не могут быть предоставлены без высоких цен на урожай: «рента и увеличение ренты, [как] необходимое и неизбежное условие увеличения поставок зерна для растущего населения». Это предположение о том, что более высокие цены означали бы большие капиталовложения для повышения производительности, было аргументом в пользу тарифной защиты на протяжении многих веков, в том числе американскими промышленниками, настаивавших на тарифах для поддержания инвестиций в «молодые отрасли промышленности».

Второе замечание Мальтуса касалось потребительских расходов землевладельцев. Он утверждал, что такие расходы необходимы не для того, чтобы истощить экономику, а чтобы спасти её от безработицы. Землевладельцы были теми, кого сегодня называют Один Процент: «создателями рабочих мест», которые нанимали кучеров, портных и швей, дворецких и других слуг, а также покупали кареты, красивую одежду и предметы обстановки. Таким образом, даже когда получатели ренты тратили свои доходы на предметы роскоши, они увеличивали спрос на рабочую силу.

Такой довод не учитывал, что, если бы работникам не приходилось платить столь высокие цены за продукты питания, они могли бы тратить больше на промышленные изделия. Или, если бы они всё же зарабатывали только на прожиточный минимум (как предполагал Рикардо), промышленная прибыль была бы выше за счёт земельной ренты. Таким образом, реальный выбор состоял между потреблением предметов роскоши земельной аристократией или повышением уровня жизни остального населения и большими инвестициями в промышленность.

Джон Мейнард Кейнс приветствовал акцент Мальтуса на расходах землевладельцев (или правительства, финансистов или любого другого класса), как отражающий важность потребительского спроса. Но то, что описал Мальтус, лучше всего охарактеризовать как требования рантье со стороны Одного Процента. Он подтвердил то, что изображал карикатурист конца 19-го века Томас Наст: разодетые плутократы с Уолл-стрит, такие толстые от переедания, что пуговицы на их куртках вот-вот отлетят.

Угроза повышения земельной ренты для навязывания жёсткой экономии

Рикардо одержал победу. Несмотря на то, что и теория Рикардо о различном плодородии почв и его вера в убывание плодородия в то время диаметрально расходились с практическим опытом, его логика, определяющая экономическую ренту как превышение цены над издержками производства, сформировала последующую концептуализацию теории ренты.

Идеология свободной торговли также включала необходимость убеждения зарубежных стран не защищать свою промышленность с помощью тарифов и субсидий. Принцип закупок на рынке с самыми низкими ценами означал, что страны будут полагаться на Великобританию с её мануфактурами, а также на её банковский кредит. После того как парламент отменил «Хлебные законы» в 1846 году, Великобритания заключила договоры о свободной торговле с зарубежными странами, чтобы они воздерживались от защиты своего собственного производства в обмен на свободный вход на британский рынок со своим продовольствием и сырьём. Теория торговли Рикардо изображала это как взаимную выгоду. Проблема, конечно, состоит в том, что покупки на самом дешёвом рынке делают экономику страны, зависимой от иностранных производителей. Долгосрочный риск зависимости от импортируемого продовольствия и основных потребительских товаров ускользнул от внимания Рикардо, равно как и проблема финансирования торгового дефицита за счёт внешнего долга.

Рикардо уточнил свою обеспокоенность тем, что без такой свободной торговли рост внутренних цен на продовольствие приведёт к увеличению прожиточного минимума в долгосрочном пессимистическом прогнозе: «Естественная тенденция получения прибыли в этом случае пойдёт на спад. Ибо, по мере развития общества и его богатства, дополнительное количество необходимой пищи получается за счёт всё большего и большего труда» на малоплодородных землях. Падение прибылей в результате повышения цен на оплату труда положит «конец накоплениям; потому что никакой капитал не сможет принести никакой прибыли, и никаких дополнительных трудозатрат нельзя требовать, а в результате численность населения достигнет своей наивысшей точки. Действительно, задолго до этого периода очень низкая норма прибыли остановит все накопления, и почти вся продукция страны, после оплаты труда, станет собственностью владельцев земли и получателей десятины и налогов».

В конце концов, утверждал Рикардо, землевладельцы получат весь избыточный доход сверх зарплат, обеспечивающих лишь прожиточный минимум в экономике. Формирование промышленного капитала прекратится: «Фермер и производитель не могут жить без прибыли, не больше, чем рабочий — без заработной платы. Их мотив к накоплению будет слабеть с каждым уменьшением прибыли и полностью исчезнет, когда их прибыль будет настолько низкой, что не будет давать адекватную компенсацию их усилий и риска, с которыми они обязательно должны столкнуться при продуктивном использовании своего капитала».

Маркс назвал этот сценарий «буржуазными „Сумерками богов“ — Судным днём». Импорт дешёвого продовольствия из-за границы мог лишь отсрочить экономический Армагеддон. Как заметил американский дипломат Александр Эверетт, логика Рикардо подразумевала, что уменьшение доходов будет происходить в одной стране за другой по мере роста населения. Плодородие почв в отдалённых землях в конечном итоге уменьшится, что приведёт к росту цен на продовольствие и, следовательно, к росту стоимости рабочей силы, сокращению промышленных прибылей и, следовательно, уменьшению накопления капитала.

От дефляции ренты к долговой дефляции

Трудовая теория стоимости Рикардо была направлена лишь на то, чтобы выделить земельную ренту, но не выплату процентов. Рикардо как парламентский представитель своих коллег-финансистов обвинял в уменьшении доходов экономики только землевладельцев, но не кредиторов. Так что «слепое пятно» Риккардо отражает его профессию и собственную банкирскую семью (например, братья Рикардо распространили первый заём независимой Греции 1824 года на довольно разорительных для Греции условиях).

Не видя параллели между выплатой процентов банкирам и ренты землевладельцам, Рикардо обошёл предупреждение Адама Смита о том, что акцизы на продовольствие и другие предметы первой необходимости для выплат держателям облигаций по британскому военному долгу повысили уровень заработной платы, определяемой прожиточным минимумом в стране. Его односторонний акцент на земельную ренту отвлек внимание от того, как растущее обслуживание долга — финансовый аналог земельной ренты — увеличивает затраты в точке безубыточности, оставляя меньше доходов для трат на товары и услуги. Рассматривая деньги просто как предлог — как будто долг и связанные с ним текущие расходы не имеют отношения к затратам и уровням цен — Рикардо настаивал на том, что выплата внешних долгов будет полностью использована для закупки экспорта из страны-плательщика. Не было осознания того, что обслуживание долга оказывает понижающее давление на обменные курсы или ведёт к мерам жёсткой экономии внутри страны.

В парламенте Рикардо поддерживал политику денежно-кредитной дефляции, направленную на откат цен на золото (и другие товары) к их довоенному уровню 1798 года. Реальность заключается в том, что сохранение долгов на счетах, в то время как цены падают, повышает ценность исков кредиторов на оплату. Этот раскол, разделение на два противоположных лагеря кредиторов и должников — именно то, что произошло после наполеоновских войн, а также после гражданской войны в Америке: «распятие» фермеров-должников и остальной экономики «на золотом кресте», как назвал Уильям Дженнингс Брайан такое снижение цен.

Финансовый сектор в настоящее время занимает господствующее положение, которое в прошлом принадлежало землевладельцам. Обслуживание долга играет такую же изымающую роль, которую земельная рента играла во времена Рикардо. В отличие от рентного дохода, который, как предполагалось, землевладельцы вкладывали в экономику посредством предметов роскоши и новых капиталовложений, кредиторы повторно используют большую часть своих процентных доходов в новых займах. Этот процесс увеличивает долговое бремя, но не повышает производительность или уровень жизни.

Критика извлечения ренты Давидом Рикардо использовалась сначала для противодействия тарифным субсидиям британским землевладельцам, а затем «социалистами-рикардианцами», такими как Джон Стюарт Милль, в пользу налогообложения их земельной ренты. Но рантье всегда оказывали отчаянное сопротивление, отвергая любой анализ, изображающий их доход как возложение незаработанных, паразитарных накладных расходов на рабочую силу и промышленность (не говоря уже о том, что это ведёт к жёсткой экономии и застою в экономике).

Сегодня банковский сектор считает своим основным рынком кредитование недвижимости и монополий, увеличив финансовые операции с накладными расходами земельной и монопольной рентой. Финансовый аналог убывающей прибыли, которая повышает стоимость жизни и ведения бизнеса, принимает две формы. Процентные ставки повышаются для покрытия растущих рисков кредитования стран, находящихся в тисках задолженности. А «магия сложных процентов» ведёт к экспоненциальному расширению обслуживания долга, поскольку кредиторы используют свои процентные доходы в новых кредитах. В результате долги неумолимо растут быстрее, чем платёжеспособность экономики хозяина.

ГЛАВА 4
Всепожирающая «магия сложных процентов»

Этот терминатор где-то рядом. С ним нельзя договориться. Его нельзя убедить. Он не чувствует жалости, раскаяния или страха. И он никогда не остановится, пока ты жив.

Кайл Риз, описывающий характер «Терминатора» (1984 год)

В основе современного экономического кризиса лежит чрезмерно быстрый рост долга, движимый расчётами сложных процентов, так как сбережения одалживаются для экспоненциального роста. Кредиторы зарабатывают деньги, предоставляя свои сбережения для начисления процентов, удваивая и вновь удваивая свои требования к экономике. Эта динамика влечёт за собой всё больший контроль кредиторов над трудом, землёй, промышленностью и налоговыми поступлениями, сосредотачивающих в своих руках права собственности и систему государственной власти. Способ, каким общества справляются с этой растущей задолженностью, должен стать отправной точкой для оценки финансовыми теоретиками.

Деньги — это не «фактор производства». Это претензия на продукцию или доход, которые производят другие. Работу выполняют должники, а не кредиторы. До того, как в древности развился официальный рынок наёмного труда, кредитование деньгами было основным способом получения услуг крепостных, которые были вынуждены отрабатывать причитающиеся по долгу проценты. Члены семей должников передавались в залог их кредиторам. В Индии и во многих других частях света всё ещё сохраняется долговая кабала как способ заставить работников трудиться на своих кредиторов.

Подобным образом вовлечение земледельцев в долги было первым шагом к отторжению земель, дающим им пропитание, которое вытесняло архаичные системы общинного землевладения. В этом отношении кредиторы подобны землевладельцам: они приобретают чужой труд и становятся богаче, по выражению Дж. С. Милля, «во сне», не работая.

Проблема долгов, растущих быстрее, чем экономика, была признана практически в любом обществе. Религиозные лидеры предупреждали, что поддержание жизнеспособной экономики требует контроля над кредиторами. Именно поэтому раннее христианство и ислам сделали радикальный шаг, полностью запретив начисление процентов даже за коммерческие ссуды. Вот почему иудаизм положил аннулирование долгов в Юбилейный год в основу закона Моисея, исходящего из вавилонской практики, которая сама восходит к 2000 году до н.э. и к шумерской традиции за тысячелетие до этого. Расчётам того, как деньги, выдаваемые под проценты, удваивались и вновь удваивались, обучали учеников писцов, занятых в дворцовой и храмовой бухгалтерии, в Шумере и Вавилонии.

Стандартная коммерческая процентная ставка в Месопотамии примерно с 2500 года до н.э. и до эпохи Нововавилонского царства в первом тысячелетии была высокой — равносильной 20 процентам в год. Эта ставка не была достигнута в наше время до тех пор, пока первичная процентная ставка по ссуде банков США не достигла пика в 20 процентов в 1980 году, что привело к кризису. Тем не менее, эта ставка оставалась стабильной более двух тысяч лет в контрактах между финансовыми поручителями и торговцами или другими предпринимателями. Эта ставка не изменялась для отражения уровня прибыли или платёжеспособности. Она не определялась «рыночным» спросом и предложением, а была административной ценой, установленной с точки зрения математического удобства первоначальными кредиторами: шумерскими храмами и примерно с 2750 года до н.э. — дворцами, которые заняли доминирующее положение.

Мера веса серебра — мина — была установлена равной стоимости, как тот же «бушель» зерна. И так же, как бушель был разделён на 60 «кварт», так и мина серебра была разделена на 60 шекелей. Именно на этой шестидесятеричной основе храмы устанавливали процентную ставку просто для лёгкости расчёта — 1 шекель в месяц, 12 шекелей в год, 60 шекелей за пять лет.

Экспоненциальное удвоение и повторное удвоение долга

Любая процентная ставка подразумевает время удвоения — время, необходимое для того, чтобы процентные платежи выросли до первоначальной основной суммы долга. В вавилонском рукописном упражнении для писцов примерно от 2000 года до н.э. учеников просили подсчитать, сколько времени понадобится для удвоения мины серебра при обычной простой процентной ставке в один шекель на мину в месяц. Ответ — пять лет, типичный период времени для поручителей, одалживающих деньги путешествующим торговцам. Контракты на партии, подлежащие обмену на серебро или другой импорт, как правило, заключались на пять лет (60 месяцев), поэтому при выдаче ссуды в одну мину по этой ставке требовалось получить 60 шекелей за пять лет, что удваивало первоначальную основную сумму долга. Ассирийские договоры о ссудах в этот период, как правило, требовали, чтобы инвесторы авансировали 2 мины золота, получая обратно 4 мины через пять лет.

Идея такого экспоненциального роста выражена в египетской пословице: «Если богатство помещено там, где оно приносит проценты, оно вернётся к тебе в двойном размере». В вавилонском образном представлении получение кредита сравнивалось с рождением ребёнка. Эта аналогия отражает тот факт, что слово «процент» в каждом древнем языке означало новорождённого: козлёнок (маш) по-шумерски или телёнок: токос по-гречески или фэнус (foenus/fenus) на латыни. «Новорождённый», выплачиваемый в виде процентов, был рождён из серебра или золота, а не заёмным скотом (как когда-то считали некоторые экономисты, не понимая использовавшуюся метафору). То, что родилось, было «детской» долей основной суммы долга, ¹/₆₀-й ежемесячно (в Греции проценты подлежали выплате в новолуние). Рост был чисто математическим с «периодом беременности» для удвоения в зависимости от процентной ставки.

Эта концепция восходит к Шумеру в третьем тысячелетии до нашей эры, в котором уже использовался термин «машмаш» «проценты (маш) на проценты». Учеников просили подсчитать, сколько времени потребуется для увеличения одной мины в 64 раза, то есть 2⁶ — иными словами, шести периодов удвоения по пять лет каждое. Решение включает в себя возведение в степень 2 (2² = 4, 2³ = 8 и т. д.). Мина умножится в четыре раза за 10 лет (два «периода беременности»), в восемь раз за 15 лет (три периода), в шестнадцать раз за 20 лет (четыре периода) и в 64 раза за 30 лет. 30-летний период состоял из шести пятилетних периодов удвоения.

Такие темпы роста с течением времени поддерживать невозможно. Автоматическое начисление сложных процентов по просроченной задолженности не допускалось, поэтому инвесторам приходилось искать новое предприятие в конце каждого типового пятилетнего периода кредитования или составлять новый договор. Со временем стало труднее находить предприятия, чтобы продолжать удваивать свои сбережения.

Мартин Лютер изображал ростовщиков стремящимися любыми средствами «разбогатеть, предаться лени и праздности и жить в роскоши за счёт труда других». Растущая масса ростовщических требований ярко изображалась как «громадное чудовище... которое уничтожает всё... людоед Какус». Какус внушал жертвам ненасытное желание денег и поощрял ненасытную алчность, которая «поглотила бы весь мир за несколько лет». «Ростовщик и скряга... хочет, чтобы весь мир голодал и томился жаждой, страдал и погибал в нищете и печали, чтобы только у него одного было всё и каждый умолял его о милости, как бога, и сделался бы его рабом навеки.... Какус означает злодея, который притворяется благочестивым ростовщиком, но ворует, грабит и всё пожирает», Математический расчёт процентного долга, растущего таким образом в течение длительных периодов времени, был значительно упрощён в 1614 году с изобретением логарифмов шотландским математиком Джоном Непером (буквально «арифметики отношений», логос по-гречески). Описывая экспоненциальный рост долга в своей второй книге «Робдология» (1617 г.), Непер проиллюстрировал свой принцип с помощью шахматной доски, на которой каждый квадрат удваивал число, установленное для предыдущего, до тех пор, пока все шестьдесят четыре квадрата не были удвоены, то есть до 2⁶³ после первого удвоения.

Три столетия спустя немецкий экономист 19-го века Михаэль Флюршейм перевёл этот экспоненциальный принцип удвоения и повторного удвоения в форму персидской притчи, рассказывающей о шахе, который хотел наградить человека — изобретателя шахмат и спросил, чего бы тот хотел. Тот человек попросил только, «чтобы шах дал ему одно-единственное зерно пшеницы, которое нужно было положить на первый квадрат шахматной доски и удваивать зёрна на каждом последующем квадрате», пока все шестьдесят четыре квадрата не будут заполнены зерном. При вычислении 64 удвоений на каждом квадрате после предыдущего, начиная с первого увеличения, продолжаем 1, 2, 4, 8, 16, 32, 64 и далее.

Вначале удваивание числа зёрен оставалось в пределах физической возможности королевства платить даже после того, как было пройдено двадцать квадратов. Но к моменту, когда гипотетическая шахматная доска была заполнена наполовину, составная часть начала расти не по дням, а по часам. И шах понял, что пообещал «награду больше, чем можно купить на все сокровища его королевства».

Мораль такова, что независимо от того, насколько технология увеличивает производительные силы человечества, доход, который можно получить, будет меньше из-за роста долга, умноженного на сложные проценты. Основным источником ссудных фондов являются выплаты по действующим займам, перезаложенные для финансирования новых долгов — часто на всё более рискованной основе, поскольку репертуар «надёжных проектов» исчерпан.

Строго говоря, начисляются сложные проценты на сбережения, а не на сами долги. Каждый отдельный долг покрывается так или иначе, но кредиторы рециклируют, «перерабатывают» свои проценты и амортизацию в новые процентные займы. Единственная проблема для вкладчиков — найти достаточно должников, способных взять на себя новые обязательства.

Правило 72

Математическое правило, называемое «правилом 72», позволяет быстро рассчитывать такие времена удвоения: разделите 72 на любую процентную ставку и получите время удвоения. Чтобы удвоить деньги под 8 процентов годовых, разделите 72 на 8.

Ответ — 9 лет. Ещё через 9 лет первоначальный основной капитал увеличится в четыре раза, а через 27 лет он увеличится в восемь раз по сравнению с первоначальной суммой. Кредит под 6 процентов удваивается через 12 лет и под 4 процента за 18 лет. Это правило обеспечивает быстрый способ подчета примерного количества лет, требуемых для того, чтобы сберегательные счета или цены удвоились при заданном сложном проценте.

Экспоненциальный рост сбережений (= долги других людей)

Один из современников Адама Смита, англиканский священник и актуарный математик Ричард Прайс, наглядно объяснил, казалось бы, магическую природу того, как долги умножаются в геометрической прогрессии. Как он писал в своём «Обращении к общественности по вопросу государственного долга» в 1772 году: «Деньги со сложным процентом сначала растут медленно. Но темп роста постоянно растёт и в какой-то момент становится настолько высоким, что превосходит всякое воображение. Один пенс, вложенный под 5 сложных процентов в год рождения Христа, к нашему времени увеличился бы до большей суммы, чем можно было бы получить за 150 миллионов земных шаров, состоящих из чистого золота. Но если вложить этот пенс под простые проценты, то за это же время долг составил бы не более 7 шиллингов 4¹/₂ пенса».

В своих «Наблюдениях за возвратными платежами», впервые опубликованных в 1769 году и выдержавших шесть изданий к 1803 году, Прайс уточнил, каким образом коэффициент умножения будет ещё выше при 6 процентах: «Шиллинг, вложенный под 6 сложных процентов при рождении нашего Спасителя... вырос бы до большей суммы, чем могла бы вместить вся солнечная система, полагая что это сфера, диаметр которой равен диаметру орбиты Сатурна».

Прайс довольно наивно советовал, чтобы правительство Британии использовало этот экспоненциальный принцип для погашения государственного долга путём создания государственного фонда, который сам по себе будет расти по ставке сложного процента (так называемый фонд погашения). Эта идея на полвека раньше была предложена Натаниэлем Гоулдом, управляющим Банка Англии. Парламент должен был выделить миллион фунтов стерлингов для инвестирования под проценты и наращивать основную сумму путём ежегодного реинвестирования дивидендов. По словам Прайса, за удивительно короткий промежуток времени фонд вырастет настолько, что это позволит правительству избавиться от всего долга. «Поэтому государству никогда не придётся сталкиваться с какими-либо трудностями, поскольку при самых малых сбережениях оно сможет за минимально возможное время погасить самые большие долги».

Прайс обнаружил, как экспоненциальный рост денег, вложенных под проценты, умножает основную сумму за счёт капитализации дивидендов в новые сбережения. Суммы растут в руках банкиров, держателей облигаций и других вкладчиков как снежный ком, если достаточно возможностей найти прибыльные проекты, как и кредитоспособных заёмщиков для выплаты начисляемых процентов.

Мораль же такова, что возможность экономики производить и зарабатывать достаточный излишек для выплаты экспоненциально растущих процентных платежей ограничена. Чем больше экономику «раздевают», чтобы платить кредиторам, тем меньше у неё возможностей производить и платить в результате безработицы, недостаточного использования ресурсов, эмиграции и бегства капитала.

Две тысячи лет после Рождества Христова европейская экономика росла с кумулятивной годовой процентной ставкой в 0,2 процента, что намного ниже уровня, на котором стояли процентные ставки. Однако финансовые предприятия снова и снова терпели крах — отчасти потому, что процентные платежи поглощали доход, который в противном случае был бы доступен для новых прямых инвестиций.

Невозможность продуктивных инвестиций идти в ногу с расширением кредита — это Ахиллесова пята роста на основе финансов. Как можно выплачивать сложные проценты? Кто в итоге их заплатит? Кто их получит и что с ними будет делать? Если банки и класс кредиторов получат эти деньги, потратят ли они их внутри страны для поддержания баланса или они будут истощать поток доходов в экономике и перенаправлять их за границу на новые рынки ссудного капитала, оставляя свою экономику без средств из-за необходимости платить проценты по растущему долгу? А если государство накапливает эти деньги, то как оно будет возвращать их обратно в экономику?

«Магия сложного процента» против платёжеспособности экономики

1. Ни деньги, ни кредит не являются факторами производства, Должники выполняют работу, чтобы платить своим кредиторам. Это означает, что проценты не являются «доходностью фактора производства». Малая часть кредитов используется для расширения производства или капиталовложений. Большинство же кредитов предназначено для передачи прав собственности на активы.

2. Если заёмные средства не используются для получения прибыли, достаточной для выплаты кредитору (продуктивный кредит), то проценты и основная сумма долга должны выплачиваться за счёт других доходов должника или продажи его активов. Такое кредитование является хищническим.

3. Цель хищнического кредитования в большинстве стран мира состоит в том, чтобы получить рабочую силу для погашения долгов (долговая кабала), лишить должников права выкупа их заложенной земли, а в наше время — вынудить правительства, погрязшие в долгах, приватизировать природные ресурсы и государственную инфраструктуру.

4. Большая часть прав наследования состоит из финансовых притязаний к экономике в целом. В древние времена переход заложенной недвижимости в собственность залогодержателя за неуплату был основным рычагом для отрыва земли от традиционных прав землевладения и пользования, наследуемых семьёй. (Ранние кредиторы усыновлялись как первые сыновья). Сегодня большинство финансовых претензий связано с земельной рентой, с собственностью, «демократизированной» в кредит.

5. Большая часть долгов под проценты всегда была хищнической, за исключением кредитов для торговли. Несение растущих накладных расходов по долговым обязательствам замедляет материальные инвестиции и экономический рост.

6. Процентная ставка никогда не отражала норму прибыли, рост физической производительности или платёжеспособность заёмщика. Самые ранние процентные ставки были установлены просто для лёгкости математического расчёта: ¹/₆₀ в месяц — в Месопотамии, ¹/₁₀ в год — в Греции и ¹/₁₂ в Риме (всё это были дробные единицы в соответствующих системах дробей). В наше время процентная ставка устанавливается главным образом для стабилизации платёжного баланса и, следовательно, обменных курсов. С 2008 года было установлено её низкое значение, чтобы дополнительно взвинчивать цены активов и банковскую прибыль.

7. Любая процентная ставка предполагает время удвоения одолженных денег. См. «Правило 72» (например, пять лет в Месопотамии).

8. Современные кредиторы предотвращают государственное аннулирование долгов (и превращение банков в коммунальные предприятия), делая вид, что кредитование приносит взаимную выгоду, в которой выигрывает заёмщик — потребительские товары сейчас, а не позже, или деньги для ведения бизнеса или покупки актива, который зарабатывает достаточно, чтобы погасить проценты кредитору, и при этом должник останется с прибылью.

9. Такой сценарий продуктивного кредитования не характерен для банковской системы в целом. Вместо того чтобы обслуживать производственные тенденции в экономике, финансовый сектор (в том виде, как он организован в настоящее время) делает экономику неустойчивой из-за передачи активов и доходов в руки всё более наследственного класса кредиторов.

10. Экспоненциальный рост долга приводит к сокращению рынков, замедлению роста и инвестиций, снижая способность экономики погашать долги и одновременно увеличивая соотношения долга к объёму производства и долга к доходу.

11. Растущий объём задолженности меняет распределение собственности, если государственные органы не вмешиваются, чтобы аннулировать долги и обратить вспять отчуждение. В древности «юбилейные» указы правителей освобождали рабов и возвращали заложенные земли.

12. Отмена долгов была наиболее простой политически, когда правительства или государственные учреждения (храмы, дворцы или гражданские власти) являлись основными кредиторами, потому что они аннулировали долги самим себе. Это аргумент в пользу того, почему правительства должны быть основными источниками денег и кредита в качестве коммунальных предприятий.

Финансовая динамика против промышленной — и Один Процент против 99 процентов

Казалось, что государственные долги Европы и Северной Америки находятся на пути к погашению в течение относительно мирного столетия 1815-1914 годов. Представлялось вероятным, что долговое бремя экономики самоамортизируется из-за его связи с накоплением промышленного капитала. Рынки облигаций в основном финансировали железные дороги и каналы (крупнейшие предприятия, как правило, самые коррумпированные), добычу полезных ископаемых и строительство. Уолл-стрит была заинтересована в промышленности главным образом, чтобы организовать её в тресты и монополии. Большинство авторов экономических статей всё ещё ограничивали своё внимание перспективами роста технологий и производительности, полагая, что финансы и банковское дело будут включены в индустриальную динамику.

Угроза требований выплаты процентов, которые растут настолько экспоненциально, что подрывают промышленный прогресс, анализировалась главным образом критиками извне, многие из которых были социалистами. Две из самых первых книг, предупреждавших, что финансовая динамика чревата экономическим кризисом, были опубликованы чикагским кооперативным обществом Чарльза X. Керра, наиболее известным по публикации «Капитала» Карла Маркса и «Истории великих американских состояний» Густава Майерза. Ещё в 1895 году Дж. У. Беннетт предупреждал, что каста рантье может загрести в свои руки всё богатство мира, поскольку математика сложных процентов опережает изобретательность промышленности, согласно «закону, который утверждает, что через несколько лет доллар вырастет до двух долларов и продолжит расти до тех пор, пока не будет стоить всех богатств земли».

Хотя в своё время Беннетт не привлёк особого внимания, он был одним из первых, кто осознал, что финансовое рециклирование процентных поступлений в новое кредитование является движущей силой экономического цикла. Несмотря на растущую роль промышленности, «финансовые системы основаны на ренте и взимании процентов», а «богатство, приносящее проценты, увеличивается в соотношении, которое постоянно растёт всё быстрее и быстрее», оставляя мало активов, незатронутых долгами. Экспоненциальный рост долга делает деятельность бизнеса более рискованной, потому что «нет доступных активов для удовлетворения потребностей [кредиторов] и одновременно для ведения бизнеса». Банкиры требуют возврата своих кредитов, что приводит к краху с последующим «застоем в торговле каждые десять лет или чаще и паникой — каждые двадцать лет».

Расчёты сложных процентов объясняют «чрезвычайно быстрое накопление богатства в руках сравнительно небольшого числа непроизводителей», а также «крайнюю нищету большой части трудящихся масс». Непроизводители получают «много самых больших зарплат», несмотря на то, что их «доход часто обратно пропорционален услугам, которые [они предоставляют своим] соотечественникам». В итоге Беннетт сделал вывод: «Финансовая группа богатеет быстрее, чем страна в целом; и рост национального богатства может не означать процветания трудящихся масс». Всё это звучит удивительно современно. Такие же основные критические замечания делались после краха 2008 года, как будто обнаружение хищнического финансового капитала было чем-то новым.

Современник Беннетта Джон Браун (не аболиционист) утверждал, что сложный процент — это «коварный принцип, который превращает богатство в паразита на теле промышленности. Это мощный фактор: он отбирает у слабых и отдаёт сильным, делает богатых богаче, а бедных беднее, строит дворцы для праздных и лачуги для прилежных». Только богатые способны накопить значительные средства и позволить этим суммам просто увеличиваться, а с течением времени — наращивать проценты. Мелкие вкладчики должны жить за счёт своих сбережений, используя их задолго до того, как расчёты сложных процентов дадут по-настоящему существенный результат.

И вот что поразительно: этот закон сложного процента стал рассматриваться как способ сделать население богаче, а не беднее. Как будто работники могут управлять экспоненциальным ростом исков о взыскании долгов, храня средства во взаимно предоставляемых фондах или вкладывая средства в пенсионные фонды, чтобы финансиализировать экономику. Этот «розовый» сценарий предполагает, что рост долга не останавливает рост рынков, инвестиций и занятости во многом так, как и представлял себе Риккардо: землевладельцы и их рента душат промышленный капитализм.

ГЛАВА 5
Как Один Процент держит 99 процентов в экспоненциально углубляющейся задолженности

И Смит, и Маркс разделяли, с оговорками, убеждение в том, что деятельность вполне может приносить доход и прибыль, фактически не способствуя созданию стоимости. В этом не было никакого парадокса. Или, скорее, для Маркса, во всяком случае, парадокс состоял не в том, что банки получали прибыль без создания стоимости, а в том, что промышленные капиталисты позволяли им это делать.

Говорят, что Дж. П. Морган и Джон Д. Рокфеллер называли закон сложного процента Восьмым чудом света. Для них он означал сосредоточение финансовых состояний в руках зарождающейся олигархии, которая втягивала экономику в долги перед собой. Этот закон стал ключевым фактором в поляризации распределения богатства и политической власти в обществах, которые не предпринимают шагов, чтобы справиться с такой динамикой.

Проблема состоит в том, что сбережения и кредиты даются в долг другим людям, фактически не помогая им зарабатывать деньги для погашения долгов. Для финансового сектора это создаёт банковскую проблему: как предотвратить потери у кредиторов в случае дефолта по кредитам. Такие дефолты не позволяют банкам заплатить своим вкладчикам и держателям облигаций до тех пор, пока банки не смогут лишить права выкупа должниками заложенного имущества и затем продать его. Но для экономики в целом проблема заключается в том, что банковские кредиты и другие займы нагружают экономику всё большим и большим количеством долгов, «вытесняя» расходы на текущую продукцию. Что-то надо отдать — то есть или кредиторы, или должники должны понести убытки.

Таким образом, политики сталкиваются с выбором: спасать банки и держателей облигаций или всю экономику? Должны ли они просто отблагодарить основных спонсоров своей выборной кампании, дав банкам достаточно денег центрального банка или налогоплательщиков, чтобы компенсировать потери по безнадёжным кредитам? Или им придётся реструктурировать долги с понижением, нанося убытки крупным банковским вкладчикам, держателям облигаций и другим кредиторам списанием безнадёжных долгов, чтобы сохранить платёжеспособность семей, погрязших в долгах, и сохранить за ними их дома?

В современном мире политически удобно решать банковские аспекты этой проблемы таким образом, чтобы угодить финансовому сектору. После того, как крах 1907 года ударил по Соединённым Штатам сильнее, чем по большинству экономик других стран, в 1913 году была основана Федеральная резервная система для предоставления государственного резервного кредита во время кризисов. Предполагалось, что проблемы с задолженностью заключались лишь в краткосрочной ликвидности в основном платёжеспособных кредитов, текущие выплаты по которым были временно прерваны из-за неурожаев или крупного промышленного банкротства.

Не предполагалось, что экспоненциальный рост долга достигнет такой величины, что будет в состоянии остановить экономический рост. За прошедшее столетие эта причина беспокойства почти полностью исчезла из дискуссий большинства экономистов.

Конечно, финансовый кризис 1929-1931 годов побудил прогрессивного экономиста Ирвинга Фишера из Йельского университета проанализировать долговую дефляцию (см. ниже в Главе 11), а Джона Мейнарда Кейнса — настаивать на государственных расходах с целью обеспечения достаточного рыночного спроса для поддержания полной занятости. В1933 году «Новый курс» установил определённые пределы федерального страхования вкладов (до 100 тыс. долл. перед крахом 2008 года и до 250 тыс. долл. сразу же после него, чтобы остановить банкротства банков из-за панического изъятия вкладов). Банки платили сбор Федеральной корпорации страхования вкладов (FDIC) на создание фонда для возмещения вкладчикам учреждений, которые обанкротились. Низкие взносы отражали предположение, что такие банкротства будут редкими. Совершенно не предполагалось, что крупнейшие банки будут действовать безрассудно и бесконтрольно.

Закон Гласса-Стиголла, принятый также в 1933 году, отделял обычную банковскую деятельность от рискованных спекуляций до 1999 года, когда его положения были подорваны Биллом Клинтоном. Банки были обязаны при выдаче кредитов требовать от заёмщиков предоставления надёжного обеспечения и дохода, достаточного, чтобы платить по своим долгам.

На бумаге казалось, что колебания экономического цикла не помешают долгосрочному росту доходов и стоимости активов. Приняв теорию «автоматических стабилизаторов» Уэсли Клэра Митчелла, популяризированную в его работе «Деловые циклы» 1913 года, Национальное бюро экономических исследований вообразило, что за кризисами автоматически следуют восстановления. Экономику идеализировали как довольно плавно растущую и падающую относительно устойчивой тенденции к повышению.

Расчёты сложного процента должны были предупреждать регуляторов о необходимости «убрать чашу с пуншем, как только вечеринка начнётся», как превосходно пошутил многолетний председатель Федеральной резервной системы Макчесни Мартин (1951-1970 гг.). Однако сочетание реформ «Нового курса» и усыпляющей экономической теории (допускающей, что экономики могут нести растущее долговое бремя до бесконечности) привело к тому, что регуляторы стали менее осторожными в отношении нарушений, совершаемых банками и держателями облигаций, которые выдавали кредиты на всё более и более рискованных условиях в условиях растущих соотношений долга к доходу и долга к активам.

Перед крахом 2008 года Алан Гринспен обещал общественности, что обвал в сфере недвижимости невозможен, потому что такой спад был бы лишь локальным, а не в масштабах всей экономики. Но к этому времени инициатива администрации Клинтона, организованная министром финансов Робертом Рубином в интересах Уолл-стрит (позже он возглавил «Ситибэнк», который стал самым безрассудным игроком), «открыла шлюзы», что быстро привело к повсеместной неплатёжеспособности. По данным агентства «Мудис Аналитикс», в период с 2008 года по середину 2014 года почти 10 миллионов домов потеряли право выкупа закладных. Города и штаты сами настолько погрязли в долгах, что им пришлось начать продавать свою инфраструктуру управляющим с Уолл-стрит, которые превратили дороги, канализационные системы и другие основные коммунальные службы в хищнические монополии.

По всем направлениям экономики США и Европы были «перекредитованы» и не могли поддерживать уровень жизни и программы государственных расходов просто за счёт дополнительных заимствований. Настало время выплаты долгов. Это означало потерю прав выкупа и распродажу описанного имущества. Таково мрачное условие, которое финансовый сектор исторически стремился использовать как свой резервный план. Для кредиторов долг приносит не только проценты, но и собственность благодаря втягиванию своей жертвы в долги.

Наращивание долга

от одного финансового цикла к последующему

Экономический цикл — это, по сути, финансовый цикл. Этап «восстановления» является относительно свободным от долгов, поскольку предыдущий крах уничтожил долг (и, соответственно, сбережения кредиторов), в то время как цены на недвижимость и акции упали до приемлемого уровня. На этом этапе оказалась экономика США, когда в 1945 году закончилась Вторая мировая война. Экономика могла быстро расти без больших долгов частного сектора.

Новые покупатели жилья могли оформить 30-летнюю амортизируемую ипотеку. Банкиры смотрели на доходы покупателей, чтобы рассчитать, смогут ли те позволить себе ежемесячные выплаты 25 процентов своей заработной платы для погашения («амортизации») ипотеки в течение своей трудовой жизни. Через тридцать лет они могли бы без долгов уйти на пенсию и обеспечить своим детям жизнь среднего класса.

Заработная плата и прибыль постоянно росли с 1945 года до конца 1970-х годов. Как и сбережения. Банки предоставляли средства для финансирования нового строительства, а также для повышения цен на уже существующее жильё. Это рециклирование сбережений плюс новые банковские кредиты на ипотеку вынуждали домовладельцев занимать больше, так как в течение 35 лет, с 1945 по 1980 годы, процентные ставки выросли. Результатом стал экспоненциальный рост долга на покупку жилья, автомобилей и потребительских товаров длительного пользования.

Финансовое благосостояние — то, чем экономика обязана банкирам и держателям облигаций, — увеличивает объём исков о взыскании долга от одного экономического цикла к другому. Каждое оживление деловой активности после Второй мировой войны начиналось с более высокого уровня задолженности. Добавление одного циклического наращивания поверх другого является финансовым эквивалентом езды на автомобиле, снижающим скорость, с прижатием педали тормоза всё сильнее и сильнее к полу, или подъёма в гору всё более тяжёлого груза. Экономическим тормозом или грузом является обслуживание долга. Чем больше растёт обслуживание долга, тем медленнее могут расти рынки, поскольку у должников остаётся всё меньше средств на товары и услуги, ведь они должны выплачивать всё большую часть дохода банкам и держателям облигаций.

Рынки сокращаются, а доля несостоятельных должников растёт. Новое кредитование прекращается, и должники должны начать погашать долги своим кредиторам. Это стадия долговой дефляции, которой завершаются экономические подъёмы.

К середине 1970-х годов целые страны достигли этой точки. Нью-Йорк чуть не обанкротился. Другие города не смогли поднять свой традиционный источник налоговых поступлений — налог на имущество, не прибегая к ипотечным дефолтам. Даже правительству США пришлось повысить процентные ставки, чтобы стабилизировать курс доллара и замедлить рост экономики в условиях военных расходов за рубежом и инфляционного давления, которое они подпитывали дома.

Ухудшение качества ссуд до исключительно процентного кредита и кредитования «Понци»

Хайман Мински описал первую стадию финансового цикла как период, в котором заёмщики способны выплачивать проценты и амортизацию. На второй стадии кредиты больше не являются самоамортизируемыми. Заёмщики в состоянии платить только проценты. На третьей стадии они не способны платить даже проценты. И вынуждены занимать, чтобы избежать дефолта. По сути, проценты просто добавляются к основному долгу, наращивая его начислением сложного процента.

Дефолт обязал бы банки списывать стоимость их кредитов. Во избежание «отрицательного собственного капитала» в своём кредитном портфеле, банкиры выдавали новые кредиты, чтобы правительства стран третьего мира могли ежегодно выплачивать проценты по своим внешним долгам. Бразилия, Мексика, Аргентина и другие латиноамериканские страны так и жили до 1982 года, когда Мексика взорвала «долговую бомбу», объявив, что не может платить своим кредиторам.

В преддверии финансового краха 2008 года рынок недвижимости США вступил в критическую стадию, когда банки выдавали домовладельцам проценты в виде «кредитов под собственный капитал» (залог жилья). Цены на жильё выросли настолько, что многие семьи оказались не в состоянии гасить свои долги. Чтобы кредиты работали «на бумаге», брокеры по недвижимости и их банки создавали ипотечные кредиты, которые автоматически добавляли проценты к долгу, как правило, до 120 процентов от покупной цены недвижимости. Таким образом, банковский кредит сыграл роль вовлечения новых подписчиков в схемы Понци и цепные письма («письма счастья»).

Чрезмерное кредитование удерживало экономику от дефолта до 2008 года. Многие владельцы кредитных карт оказались не в состоянии погасить свои остатки и могли выплачивать ежемесячно причитающиеся проценты, лишь подписываясь на новые кредитные карты, чтобы старые оставались в обращении.

Вот почему Мински назвал эту безнадёжную третью стадию финансового цикла стадией Понци. Её динамика — это цепное письмо («письмо счастья»). Ранним игрокам (или покупателям жилья) обещают высокие доходы. Они выплачиваются из поступлений от всё новых и новых игроков, присоединяющихся к схеме, например, новых покупателей жилья, которые берут постоянно растущие ипотечные кредиты для выкупа у существующих владельцев. Новички надеются, что отдача от их инвестиций (подобно цепному письму) может продолжать расти до бесконечности. Но схема неизбежно рушится, когда иссякает приток новых игроков или банки перестают подпитывать эту схему.

Средства массовой информации помогали Алану Гринспену в распространении иллюзии, что финансовый сектор набрал самодостаточную динамику для экспоненциального роста долга путём экспоненциального роста цен на активы. Экономика пыталась выйти из долгового кризиса за счёт инфляции цен на активы, спонсировавшейся Федеральной резервной системой. Казалось, что более высокие цены на дома, под которые были взяты долги, оправдывали этот процесс, если не задумываться о том, как можно расплатиться с долгами посредством реально получаемой заработной платы или прибыли.

Банки создавали новые кредиты на клавиатурах своих компьютеров, в то время как Федеральная резервная система упростила эту схему, поддержав экспоненциальный рост банковских кредитов (без необходимости для кого бы то ни было сберегать и вносить деньги в банки). Однако этот кредит не был инвестирован в увеличение производительных сил экономики. Вместо этого он спасал заёмщиков от дефолта, взвинчивая цены на недвижимость, но одновременно отягощая долгами имущество, компании и личные доходы.

Тот факт, что прирост цен на недвижимость облагается налогом по гораздо более низкой ставке, чем зарплата или прибыль, привлёк спекулянтов к использованию инфляционной волны, поскольку требования кредитования были понижены, что способствовало уменьшению первоначальных взносов, выдаче ссуд с нулевой процентной ставкой и с откровенно фиктивными декларациями о доходах «без документации», прямо называемым «займами лжецов» Уолл-стрит.

Но цены на недвижимость, не имея корней в «реальной» экономике, должны были обрушиться. Рентные доходы не смогли поддержать обслуживание этого долга, открыв «четвёртую» фазу финансового цикла: дефолты и потери права выкупа с передачей имущества кредиторам. В глобальном плане такая передача активов произошла после того, как Мексика объявила о своей неплатёжеспособности в 1982 году. Суверенные правительства получили финансовую помощь при условии, что они подчинятся давлению США и МВФ и начнут продажи государственных активов частным инвесторам.

Каждый значительный прирост долга ведёт к таким передачам. Таково логическое следствие динамики сложных процентов.

Таблица из статистики потоков денежных средств Федеральной резервной системы показывает последствия образования пирамиды долга США. К 2005 году впервые в новейшей истории американцы в совокупности владели менее чем половиной рыночной стоимости своих домов, свободной от долгов. Банковские требования по ипотеке составляли более половины. К 2008 году отношение собственного капитала домовладельца к ипотечному долгу упало до всего 40 процентов.

Банковские ипотеки в настоящее время превышают собственный капитал домовладельцев, который в 2011 году упал ниже 40 %.

Что происходит, когда экспоненциальный рост долга заканчивается?

Во время финансового подъёма финансовый сектор получает проценты и прирост капитала. В период восстановления после кризиса активы частного и государственного секторов экспроприируются для погашения оставшихся долгов.

«Момент Мински» наступает в момент, когда кредиторы понимают, что игра окончена, бегут к выходам и требуют возврата своих займов. Крах 2008 года остановил банковское кредитование ипотек, кредитных карт и почти всех других кредитов, за исключением студенческих ссуд, гарантированных правительством США. Вместо получения нового банковского кредита для достижения уровня безубыточности домашние хозяйства были вынуждены начать его возвращать. Настало время выплаты долгов.

Такое «сбережение за счёт погашения долга» прерывает экспоненциальный рост ликвидных сбережений и задолженности. Но это не отсрочивает доминирование финансового сектора над остальной экономикой. Такие «промежуточные периоды» — это время всеобщей драки, когда более влиятельные рантье увеличивают свою власть, приобретая собственность у бедствующих сторон. Чрезвычайные финансовые ситуации обычно приостанавливают государственную защиту экономики в целом, так как говорится, что непопулярные экономические меры необходимы для «корректировки» и восстановления «нормальности» — таков финансовый жаргон для снятия ограничений государственного регулирования в сфере финансов. Управление поручается «технократам»-назначенцам, чтобы следить за перераспределением богатства и доходов из «слабых» рук в сильные в условиях жёсткой экономии.

Конечно, последствия взрыва пузыря на самом деле крайне далеки от «нормальности». Финансовый сектор просто перестраивается на новый лад. Например, когда домовладельцы были выжаты долговой дефляцией после 2008 года, банки внедрили новый финансовый «продукт» под названием обратная ипотека. Пенсионеры и другие домовладельцы подписывали соглашения с банками или страховыми компаниями о получении владельцами ежемесячного аннуитетного платежа в зависимости от ожидаемого срока жизни владельца. Аннуитет относился на стоимость недвижимости домовладельца за вычетом его долгов как предоплата за вступление во владение после смерти владельца-должника.

В конечном итоге собственность оказывалась не у детей должников, а у банков или страховых компаний (в некоторых случаях муж умирал, а жена получала уведомление о выселении на том основании, что её имя не было указано в документе о праве собственности). Мораль этой истории состоит в том, что в современной финансиализированной экономике наследуемыми являются полномочия кредитора, а не широко распространённое право на владение домом. Таким образом, мы возвращаемся к тому факту, что сложные проценты не только увеличивают приток доходов рантье, входящих в Один Процент, но и передают собственность в их руки.

Финансиализация за счёт экономики

Наращивание долга должно было привлечь внимание аналитиков экономических циклов к тому факту, что, поскольку долг неуклонно растёт от одного цикла к последующему, экономики отклоняются от равновесия, поскольку доходы идут не на расширение бизнеса, а перенаправляются банкирам и держателям облигаций.

Однако это не помешало экономистам прогнозировать устойчивый рост национального дохода или ВВП из года в год в предположении, что рост производительности будет продолжать повышать уровень заработной платы и позволит бережливым людям накопить достаточно средств, чтобы после ухода на пенсию жить в достатке. «Магия» сложных процентов остаётся в силе для повышения стоимости сбережений, как будто нет никаких последствий увеличения долга на другой стороне балансового отчёта. Внутренним противоречием при таком подходе является «ошибка перенесения свойств частного на целое». Пенсионные фонды уже давно предполагали, что они и другие держатели сбережений могут зарабатывать деньги посредством финансовых операций, не оказывая негативного влияния на экономику в целом.

До недавнего времени большинство пенсионных фондов США полагали, что они смогут получать доход в размере 8,5 процентов в год, удваиваясь менее чем за семь лет, увеличиваясь вчетверо за 13 лет и так далее. Это удачное допущение предполагало, что государственные и местные пенсионные фонды, корпоративные пенсионные фонды и пенсионные фонды профсоюзов смогут платить пенсионерам даже при минимальных новых взносах. Прогнозируемые нормы прибыли оказались намного выше, чем рост экономики. Пенсионные фонды воображали, что смогут расти просто за счёт увеличения стоимости финансовых требований при сокращающейся экономике за счёт увеличения процента, дивидендов и амортизации.

Эта теория — просто идея «фонда погашения» Ричарда Прайса в новой упаковке. Это — как если бы на сбережения можно продолжать начислять проценты и получать прирост капитала, не сокращая экономику. Но темпы финансового роста, превышающие способность экономики производить излишки, со временем должны стать хищническими. Финансиализация вторгается в экономику, навязывая меры жёсткой экономии и, в конечном итоге, принуждает к дефолтам, откачивая средства из кругооборота между производителями и потребителями.

В той мере, в какой новые банковские кредиты находят своё отражение в платёжеспособности должников в сегодняшних экономиках «мыльных пузырей», они делают это, вздувая цены на активы. Прибыль достигается не за счёт наращивания производства или роста доходов, а посредством заимствований для покупки активов, цены на которые растут в силу их завышения кредитами, созданными на более свободных и менее ответственных условиях.

Сегодняшние самоумножающиеся долговые накладные расхода поглощают прибыли, ренты, личные доходы и налоговые поступления в процессе, математика которого во многом сходна с математикой загрязнения окружающей среды. Эволюционный биолог Эдвард О. Уилсон демонстрирует, что беспредельный рост с экспоненциальной скоростью невозможен. Он приводит «арифметическую загадку пруда с лилиями. Кувшинка лилии помещается в пруд. Каждый день число кувшинок, а затем и всех её потомков удваивается. На тридцатый день пруд полностью покроют лилии, которые больше расти не смогут». Затем он спрашивает: «В какой день пруд был наполовину полон и наполовину пуст?» Ответ: «На двадцать девятый день», то есть за день до того, как половина лилий в пруду последний раз удваивается, заглушая его поверхность. Таким образом, экспоненциальный рост прекращается быстро.

Проблема заключается в том, что разрастание растительности в пруду не является продуктивным ростом. Это сорняки, перекрывающие кислород, необходимый рыбе и другим живым существам под поверхностью. Данная ситуация подобна тому, как долги выкачивают излишки экономики и даже «глушат» основные потребности экономики в инвестициях для пополнения капитала и поддержания основных потребностей. Финансовые рантье плавают на поверхности экономики, подавляя жизнь под ней.

Финансовые менеджеры не поощряют понимание таких расчётов общественностью в целом (или даже в академических кругах), но они достаточно наблюдательны, чтобы осознавать, что мировая экономика в настоящее время мчится к этому «последнему дню» перед крахом. Вот почему они забирают свои деньги и прибегают к безопасности государственных облигаций. Хотя краткосрочные казначейские векселя США приносят доход менее 1 процента, правительство всегда может просто напечатать деньги. Трагедия нашего времени заключается в том, что оно готово сделать это только для сохранения стоимости активов, а не для восстановления занятости или возрождения реального экономического роста.

Сегодняшние кредиторы используют свои доходы не для увеличения кредитования с целью наращивания производства, но для того, чтобы «обналичить» свою финансовую прибыль и скупить больше активов. Наиболее прибыльные активы — это земля и возможности получения ренты в монополиях на природные ресурсы, а также инфраструктурные монополии, позволяющие извлекать земельную ренту, ренту на природные ресурсы и монопольную ренту.

Неспособность экономики поддерживать начисление сложных процентов и растущие накладные расходы рантье в течение любого продолжительного времени лежит в основе современной политической борьбы. Споры идут о том, чьи интересы должны быть принесены в жертву перед лицом несовместимости финансового и «реального» путей экономического роста. Финансовый капитал превратил свою экономическую власть в политическую, чтобы повернуть вспять классическое стремление обложить налогом ренту на собственность, монопольную ренту и финансовый доход, а также сохранить инфраструктуру с потенциалом извлечения ренты в государственной собственности. Сегодня развитие финансов ведёт к тому, что налоговое бремя вновь переносится на рабочую силу и промышленность, в то время как банки и держатели облигаций получают финансовую помощь вместо списания ими долгов.

Таково политическое измерение математики сложных процентов. Это политика в пользу рантье, которую французские физиократы и британские либералы пытались изменить, убрав наследие европейского феодализма.

ГЛАВА 6
Рантье спонсируют статистику национального дохода, свободную от ренты

Люди из банка «Голдман Сакс» являются одними из самых продуктивных в мире.

Ллойд Бланкфейн, исполнительный директор банка «Голдман Сакс», 10 ноября 2009 г.

Вопрос в том, что для него продуктивно? Для банка «Голдман Сакс» продуктивно то, что приносит прибыль и спекулятивные доходы. Неолибералы, такие как Гэри Бекер (обсуждается ниже), определяют высокие зарплаты и премии как доход от «человеческого капитала». Счета национального дохода и продукта (NIPA) отображают все эти расходы как вклад финансовых услуг равной ценности в национальный «продукт». Похоже, всё это должно быть то, что мистер Бланкфейн в другом случае, как известно, назвал «исполнением работы Бога» по повышению производительности труда, Вопрос в том, оправдано ли сегодняшнее растущее неравенство между богатыми и наёмными работниками или нет? Этот вопрос был вынесен на передний план новостей Томасом Пикетти и Эммануэлем Саезом, статистические исследования которых показывают растущую концентрацию доходов в руках самых богатых — Одного Процента (населения). Основными «лекарствами», которые они предлагают, являются налог на богатство (особенно на наследственное имущество) и возврат к более жёсткому прогрессивному налогообложению доходов.

Идея большего обложения налогом более высоких доходов без учёта того, были ли их приросты получены «продуктивно» или за счёт извлечения рент в пользу рантье, — это победа над критиками, которых убедили не делать упор на политической цели Адама Смита и других экономистов-классиков: на первостепенном предотвращении получения «незаработанного» дохода. Как описано в Главе 3, классики признавали не только то, что доход рантье (и прирост капитала) зарабатываются хищническим и непродуктивным образом, но также и то, что земельная рента, монопольная рента и финансовые сборы в основном обеспечивают рост благосостояния Одного Процента по сравнению с тем, чем владеет остальная часть общества.

На рубеже 20-го века заработная плата выросла, но большая часть этого увеличения была выплачена землевладельцам из-за более высоких расходов на жилищное строительство, а также монополистам, банкирам и финансистам. Эти рентные платежи не позволили наёмным работникам получить выгоду от повышения заработной платы, которая уплыла из их рук в сектор финансов, страхования и недвижимости (FIRE). В конечном счёте важно, сколько остаётся на дискреционные расходы (то есть сверх жизненно необходимых расходов) после платежей за недвижимость, обслуживание долга и другие основные нужды. Наибольшее неравенство — это именно доля в чистом избыточном продукте за вычетом безубыточных прожиточных расходов. В той мере, в какой труд или бизнес работают безубыточно, даже если доход сконцентрирован в руках сектора FIRE и монополий, степень неравенства гораздо более выражена, чем показывает валовая статистика.

Вместо того чтобы считать накладные расходы рантье издержками производства и потребления, сегодня деятельность по извлечению ренты в отчётах NIPA изображается как производство «продукта». Доход сектора FIRE представляется как затраты на производство суммы, эквивалентной валовому внутреннему продукту (ВВП), а не как незаработанный доход или установление «пустых» цен. И ни в NIPA, ни в статистических данных Федеральной резервной системы о движении денежных средств не отражается, как богатейший финансовый слой экономики зарабатывает на приросте цен на землю и других «приростах капитала». Таким образом, на то, как накапливаются богатства в секторе FIRE, наброшен плащ-невидимка.

Дж. Б. Кларк отрицает, что доход рантье не заработан

Основной миф экономики, защищающей деятельность рантье, состоит в том, что каждый получает доход пропорционально своему вкладу в производство. Миф этот отрицает, что экономическая рента не заработана. Следовательно, нет никакой эксплуатации или незаработанных доходов, а, значит, нет и необходимости в реформах, отстаивавшихся классической политической экономией.

В Америке «отказников» от классического анализа возглавил Джон Бейтс Кларк (1847-1938). Кларк, как и почти все американские экономисты конца 19-го века, учился в Германии, где он воспринял особый акцент Исторической школы на государственной политике формирования рынков. Но по возвращении в Соединённые Штаты Кларк стал критиком рабочего движения и социализма, обретя своё последнее академическое пристанище в Колумбийском университете (1895-1923), естественном центре реакции против классической теории ренты. Журналист Генри Джордж привлёк большое количество последователей среди большого ирландского населения Нью-Йорка (изгнанного из своей страны после кражи их земли британскими землевладельцами) и почти был избран мэром в 1885 году, предложив ввести земельный налог и сделать государственной собственностью железные дороги и тому подобные естественные монополии. Другие общины иммигрантов принесли с собой в Штаты марксизм и пропаганду профсоюзного движения. Борьба с землевладельцами, не проживающими на своей земле, естественным образом слилась с обвинениями в адрес Уолл-стрит.

К тому времени, когда в 1899 году Кларк написал свой труд «Распределение богатства», он уже был убеждённым защитником интересов рантье. Его основная идея состояла в том, что каждый зарабатывает то, что заслуживает, пропорционально своему вкладу в производство. «Цель этой работы, — писал Кларк во введении, — показать, что распределение доходов в обществе управляется естественным законом, и этот закон, если бы он работал без трений, давал бы каждому фактору производства то количество богатства, которое тот создаёт». Предполагается, что доход каждого получателя (обтекаемо названного «фактором производства») равен стоимости, которую он добавляет к продаваемому продукту, независимо от того, принимает ли доход форму заработной платы, прибыли, рентной выплаты или процентов. Бароны-разбойники, землевладельцы и банкиры описаны как часть производственного процесса, и предполагается, что цены рассчитывались по себестоимости, определяемой с учётом того, что рантье удаётся получить.

Этот замкнутый логический круг исключает любую критику того, что рынки могут работать недобросовестно. Для Кларка и других экономистов «свободного рынка» «рынок» — это просто существующий статус-кво, принимающий как должное существующее распределение богатства и прав собственности. Любое данное распределение прав собственности, независимо от того, насколько оно несправедливо, рассматривается как часть экономической природы. Логика здесь в том, что весь доход получают за вклад получателя в производство. Отсюда следует, что никакого «бесплатного завтрака» не существует, а также что Нет Никакой Альтернативы, поскольку существующее распределение богатства является результатом естественного права.

Отношение к любому активу, приносящему доход, как к капиталу, смешивает финансовые требования и требования рантье на продукцию с применением физических средств производства. Выигрышная позиция здесь в том, что финансисты или инвесторы, покупают землю и недвижимость, месторождения нефти и полезных ископаемых, патенты, монопольные привилегии и связанные с ними возможности извлечения ренты, не заботясь о том, классифицируют ли экономисты их доходы как прибыль или как ренту. Сегодняшнее налоговое законодательство не делает такого различия.

Самым яростным критиком Кларка был Саймон Паттен, первый профессор экономики в первой бизнес-школе США — Уортоновской бизнес-школе при Пенсильванском университете. «Недостатком рассуждений профессора Кларка, — заметил он, — было то, что он не смог отличить капитал, являющийся продуктом человеческой деятельности, от прав собственности, которые не требовали каких-либо необходимых или внутренних затрат на производство». В результате, по словам Паттена, прибыль, полученная в результате материальных инвестиций в промышленный капитал, смешивается с земельной и монопольной рентой. Инвесторам в недвижимость или фермерам, покупающим имущество по ипотечным кредитам, финансовые и монопольные расходы, встроенные в цену их приобретения, представляются как инвестиционные затраты. «Фермер считает, что стоимость земли зависит от реальных затрат, потому что ему пришлось заплатить хорошие деньги за свою собственность, — пояснил Паттен, — и городской спекулянт придерживается того же мнения в отношении участков земли в городе».

Этот индивидуалистический взгляд прямо противоречит реформам социалистов и реформам Прогрессивной эры, проведённым в конце 19-го века. Именно это отличает классическую озабоченность экономикой национального развития от взгляда на мир финансиализированного инвестора. Вопрос заключался в том, что составляет стоимость производства с точки зрения реальной ценности в отличие от извлекаемых рентных платежей. Освободить экономику от таких платежей, казалось, было уделом промышленного капитализма.

«Институциональные» и социологические реформаторы сохранили теорию ренты

Паттен подчёркивал, что участки земли, как и права на добычу полезных ископаемых, данных природой, и финансовые привилегии, предоставляемые юридическим распоряжением, не требуют труда для их создания. Но вместо того, чтобы описывать их экономическую ренту как элемент цены без реальных затрат или трудозатрат, Кларк рассматривал любую сумму, которую инвесторы потратили на приобретение таких активов, как затраты на капитал и, следовательно, как рыночные затраты на эксплуатацию предприятия. «Согласно экономическим данным, которые он представляет, — писал Паттен, — рента в экономическом смысле, если её полностью не игнорировать, по крайней мере, никак не выделяется. Земля кажется формой капитала, её стоимость, как и другая собственность, обусловлена трудом, вложенным в неё». Но её цена просто капитализирует права собственности и финансовые затраты, которые не являются неотъемлемыми.

«Профессор Кларк умеет скрывать стоимость земли, подчинив её общей концепции капитала», — заметил Паттен в другом месте, но, «если однажды будет введена доктрина физической оценки, общественность вскоре узнает о пороках разводнённой стоимости земли» и железнодорожных тарифов. Под «доктриной физической оценки» он подразумевал классический анализ реальных издержек производства в отличие от того, что его современники называли «фиктивными» затратами, такими как земельная рента, разводнённые акции и другие политические или институциональные расходы, необязательные для производства.

«Ренту получают собственники земли, и это не право, основанное на экономических соображениях», потому что права на землю и монополию не являются реальными факторами производства, а представляют собой требования о платежах, взимаемых в качестве платы за доступ к земле, кредитам или основным потребностям, то есть, в конечном счёте, «из-за нехватки некоторой необходимой статьи», — пояснял Паттен. «Хотя случай с землёй не единственный пример, где есть незаработанный прирост, потому что цена на продукты питания всегда больше, чем стоимость их производства на лучшей земле, тем не менее, это наилучший пример, и, следовательно, тот, который обычно используется в качестве иллюстрации».

Для национальных экономик проблема заключается в том, что и земельная рента, и рента природных ресурсов берутся за счёт заработной платы, а также за счёт промышленной прибыли. «Мне кажется, — писал Паттен, — что доктрина профессора Кларка, если она будет реализована логически, будет отрицать, что работники имеют какое-либо право на свою долю в природных ресурсах страны.... Весь прирост благосостояния за счёт плодородных полей или продуктивных шахт будет постепенно отбираться у рабочих с ростом населения и предоставляться более привилегированным лицам. ...Когда говорят, что рабочий в этих условиях получает всё, что он стоит для общества, термин «общество», если его проанализировать, означает только более привилегированные классы. ...Они платят каждому рабочему только за полезность для них этого самого рабочего и получают весь национальный продукт за вычетом этой суммы».

Вот почему реформаторы — современники Паттена — призывали к тому, чтобы земля, природные ресурсы и монополии оставались в общественном достоянии с целью сведения к минимуму доли национального достояния, «передаваемой более привилегированным лицам». Идея незаработанного, рентного дохода как вычитаемого из кругового потока доходов, доступных для рабочей силы и промышленности в виде заработной платы и прибыли, исчезла из сегодняшних постклассических счетов национального дохода и продукта NIPA. Теперь всё, что выплачивается рантье, считается добросовестными затратами на ведение бизнеса, как если бы они воплощали действительную стоимость продукта.

Утверждение Кларка о том, что ни один доход не является незаработанным, определяет всю экономическую деятельность как продуктивную пропорционально тому, какой доход она приносит. Ни один способ «делать» деньги не считается более или менее продуктивным по сравнению с любым другим. Каждый зарабатывает столько, сколько заслуживает. Естественное право будет пропорционально распределять доходы и богатство в соответствии с вкладом получателей в производство, если не будет «вмешательства».

Сегодня самые высокооплачиваемые рабочие места находятся на Уолл-стрит, в руководстве банков, хедж-фондов или в компаниях у корпоративных финансовых директоров. По мнению Кларка, они отрабатывают всё, что получают, а все остальные заслуживают только того, что остаётся. Гэри Беккер, экономист из Чикагского университета, следовал этой логике, обосновывая такие доходы как производительные, и предупреждал, что прогрессивное налогообложение будет препятствовать инициативе и, следовательно, производительности: «Высокоразвитая система прогрессивного налогообложения имеет тенденцию препятствовать инвестициям в человеческий капитал, потому что она уменьшает чистую зарплату и вознаграждение за высококвалифицированную, высокооплачиваемую работу».

Таким образом, доходы рантье, унаследованное богатство, землевладельцы и монополии, зарабатывающие деньги вне экономики, толкуются как «заработки» на «человеческом капитале» — неолиберальное расплывчатое понятие, способное поглотить всё, что не может быть объяснено с точки зрения фактических трудовых усилий или затрат. Это понятие заменяет то, что раньше экономисты называли незаработанными, рентными доходами. Как будто Один Процент и сектор FIRE не зарабатывают деньги на собственности, которую они имеют (унаследовали или создали за пределами того, что можно объяснить трудом индивидуума и предпринимательством), а не благодаря собственным человеческим талантам. Финансовый капитал, капитал рантье, земля и монопольные права — все они перемешаны в «капитале».

Для изображения экономики, разделённой между заработанным и незаработанным доходом, необходимо отличать проценты и экономическую ренту от заработной платы и прибыли, чтобы проследить поток платежей от производства и потребления в сектор FIRE и другие сектора рантье. Это обсуждение недавно возобновилось, поскольку оно относится к банковскому делу.

Откачивание средств из кругооборота производственных и потребительских расходов

Все счета национального дохода, начиная с Tableau Économique, основаны на идее кругооборота: признания того, что расходы одной стороны являются доходами другой стороны. Обсуждение кругооборота расходов и потребления, начиная с Кейнса, было сформулировано в терминах «закона Сэя», названного в честь неглубокого французского экономиста Жана-Батиста Сэя. Его «закон рынков» — это стандартное понятие в учебниках, обычно перефразируемое как «производство создаёт собственный спрос». Рабочие тратят свои зарплаты на товары, которые они производят, в то время как промышленные работодатели вкладывают свою прибыль в средства производства для расширения своих фабрик и нанимают ещё больше работников, чтобы те купили ещё больше продукции.

Но покупка собственности, акций или облигаций не предполагает найма рабочей силы или финансирования производства. Ни в законе Сэя, ни в счетах национального дохода NIPA не проводится различий между расходами на текущее производство и рынки активов или между производительным и непроизводительным трудом, заработанным и незаработанным доходом. Сегодняшние NIPA, таким образом, не рассматривают вопрос о том, как финансовые и связанные с ними накладные расходы рантье навязывают жёсткую экономию. Закон Сэя просто устанавливает предварительное условие для того, чтобы экономики работали без циклов деловой активности или долговой дефляции, приводящей к потере дохода из-за выплат классу рантье. Реальность такова, что обслуживание долга и рентные платежи растут, извлекая доходы с рынков и не позволяя покупать то, что производится.

Большинство профессоров экономики обсуждают закон Сэя просто для того, чтобы объяснить, почему он не работает для поддержания полной занятости. Кейнса беспокоило, что по мере роста экономики люди будут экономить большую часть своего дохода вместо расходования на потребление. Такая утечка из кругооборота должна вести к спаду, если правительства не компенсируют её, вливая деньги в экономику и нанимая рабочую силу для общественных работ.

Кейнс изображал сбережение просто как накопление — изъятие дохода из потока производственных и потребительских расходов. Но на самом деле происходит кредитование должников вкладчиками, когда банки создают новый «эндогенный» (внутренний) кредит под проценты. Когда наступает время погашения долгов — когда потребители должны начать погашать остатки по кредитным картам, а домовладельцы — выплачивать ипотечные кредиты, не беря новые кредиты, — «сбережения» принимают форму сокращения долга. Отрицание отрицания считается положительным, и в этом случае отрицание долга определяется как «сбережение». Это приводит к экспоненциально растущему «навару» на финансовых доходах от «реальной» экономики.

Монетарная теория цен, свободная от оценочных суждений

Господствующая монетарная теория также была сужена, чтобы исключить операции с активами и платежи сектору FIRE. Предполагается, что все деньги (M), кредит и доходы будут потрачены только на транзакции с товарами и услугами (T), а не на покупку большего объёма недвижимости, акций и облигаций или кредитование экономики. Студентов-экономистов учат тавтологии MV = PT. (Деньги M × Скорость оборота денег V = Цены P × Транзакции T). Каждый день в таких операциях с активами через Нью-Йоркскую расчётную палату и Чикагскую товарную биржу проходит годовой объём ВВП. Предположение, что изменения денежной массы влияют только на цены товаров и заработную плату, игнорирует тот факт, что T относится только к сделкам с текущим объёмом производства, а не с активами. Когда это не работает на практике, любые ошибки и упущения включаются в V (скорость оборота, что бы это ни значило), а остаток, определяемый любыми M, P и T, не учитывается.

В поддержке ошибочной теории всегда есть экономическая выгода для какой-нибудь из сторон. Многие экономики придерживаются ошибочного курса, который можно объяснить политикой, одобряемой плохими теоретиками. Исключение доходов и расходов рантье из этого уравнения позволяет антирабочим экономистам требовать жёсткой денежной экономии и сбалансированного государственного бюджета в качестве их ответной рефлекторной политики. Узколобая тавтология MV = PT позволяет экономистам обвинять заработную плату в инфляционном давлении, а не в том, что стоимость жизни повышается из-за ипотечного роста цен на жилье и других расходов сектора FIRE или из-за растущего обслуживания корпоративного долга, встроенного в ценообразование товаров и услуг.

В действительности цены на активы растут или падают с разной скоростью по сравнению с ценами на товары и колебаниями заработной платы. Эти колебания являются результатом именно того факта, что Федеральная резервная система и другие центральные банки «вливают» деньги в экономику через Уолл-стрит, лондонский Сити или другие финансовые центры, покупая и продавая казначейские ценные бумаги или обеспечивая резервы коммерческих банков, например, во время волн количественного смягчения после 2008 года.

Денежные вливания влияют на цены активов через процентную ставку. Покупки гособлигаций центральным банком повышают их цену. Более высокая цена снижает процентную доходность (i) по государственным ценным бумагам (или тому, что может купить центральный банк), и это влияет на цены активов в целом. Процентная ставка используется для «дисконтирования» потока доходов по облигациям, арендуемой собственности или дивидендным акциям. При процентной ставке 5 % доходного актива прибыль будет в 20 раз больше; при 4 % — в 25 раз больше и так далее.

Счета национального дохода не включают извлечение ренты и финансовые утечки

NIPA были созданы в 1930-х годах и во Вторую мировую войну, чтобы помочь сдерживать инфляционное давление, чтобы сравнивать заработную плату и прибыль с потоком выпускаемой продукции, а не сосредоточиваться на динамике рантье, отягощающей современную экономику. Неспособность выделить сектор FIRE и накладные расходы рантье привела к тому, что учёт национального дохода оказался в затруднительном положении. Вместо оценки экономической ренты NIPA считает её «прибылью» для внесения вклада в валовой внутренний продукт (ВВП). Представляется, что рантье получают свой доход, производя «продукт», равный по стоимости с рентой, которую они извлекают. Если землевладельцы извлекают больше ренты, соответственно растёт и продукт недвижимости. Если «Голдман Сакс» и другие банкиры берут со своих клиентов больше за финансовые услуги или зарабатывают деньги, выигрывая сделки с арбитражными облигациями против них или других контрагентов, чтобы больше платить себе, их финансовый «продукт» учитывается как соответственно выросший. Предполагается, что люди получают доход только за то, что они производят.

Это предположение опирается на ограниченность, которая отражает идеологическую победу, одержанную землевладельцами и финансовыми власть имущими в конце 19-го века над попытками классических экономистов обложить налогом экономическую ренту. Результат исключения земельной ренты, ренты за природные ресурсы и монопольной ренты — утечка доходов производителей и потребителей на оплату труда землевладельцев, приватизаторов, монополистов и их банкиров — сказывается на сдерживании измерения того, что я называю дефляцией ренты. Это аналог долговой дефляции — отвлечение дохода на оплату обслуживания долга.

Также не существует измерений криминальных доходов, контрабанды или фиктивного учёта для уклонения от уплаты налогов. Никакие категории расходов не считаются накладными расходами, даже затраты на очистку от загрязнения окружающей среды или предотвращение преступности, не говоря уже о спасениях — срочной финансовой помощи государства. Экономисты отклоняют их как «внешние факторы», то есть внешние по отношению к статистике, которая считается релевантной. Тем не менее, несмотря на растущую долю расходов, которые принимают форму извлечения ренты, затрат на очистку от загрязнения окружающей среды, долгового загрязнения и затрат на спасение, ВВП принимается за точный показатель экономического благосостояния. В результате здоровый рост путается с опухолью на государстве. Эти упущения, взятые вместе, мешают системному анализу того рода, который предупредил бы политиков и избирателей об искажениях, приведших к краху 2008 года.

Трактовка экономической ренты как «дохода»

Слово «рента» встречается в NIPA только один раз и не отражает ни того, что большинство людей считают рентой, ни классической концепции экономической ренты. Фактически, это даже не любая транзакция, которая фактически оплачена или получена. Это «вменённая арендная плата домовладельцев» — сумма, которую домовладельцы должны будут платить, если они арендуют свои собственные дома. Никакие денежные средства не передаются из рук в руки при этом определении. NIPA включают этот вменённый неплатёж, потому что пользование своим домом является частью продукта экономики — менее 2 процентов ВВП и снижается.

Это не классическая экономическая рента. Рентный доход, получаемый коммерческими инвесторами и владельцами природных ресурсов, называется «доходом» наравне с прибылью и заработной платой. Это отвлекает внимание от того, что состояния создаются без рабочей силы или производственных затрат в наличном выражении. Требуется также сложная реорганизация статистики, чтобы выяснить, насколько велика реальная отдача денежных средств от заочного владения недвижимостью, учитывая значительный компонент процентов и «просто притворной» экономической категории завышенной амортизации.

Фред Харрисон, британский экономический журналист, резюмирует, как экономисты перепутали растущую земельную ренту с гораздо более скромной вменённой оценкой аренды домовладельцами. Успешная стратегия эвфемистической путаницы проникла в ведущие современные учебники, как если бы она представляла собой земельную ренту для экономики в целом. В самом известном учебнике своего времени — «Экономике» Пола Самуэльсона и Уильяма Д. Нордхауса сообщается, что «рентный доход лиц» составляет менее 2 процентов валового национального продукта и неуклонно падает в течение последнего полувека. В более позднем учебнике Пола Кругмана и Робина Уэллса говорится, что «рента» составляет всего 1 процент национального дохода США.

Очевидно, было бы слишком тривиально для века классической политической экономии, чтобы утруждать себя анализом (ренты), не говоря уже о том, чтобы настаивать на том, чтобы она служила базой налогообложения. Земельная рента, похоже, исчезла в оруэлловской дыре памяти. Как будто инвесторы и владельцы коммерческой недвижимости вообще не получают земельную ренту.

Такая терминологическая уловка помогла отвлечь внимание от того, что чрезмерное кредитование банков привело к появлению на рынке недвижимости пузыря, лопнувшего в 2008 году. Теория международной торговли также превращается в общее место без признания того, что использование капитализированной земельной ренты в ипотечном кредитовании повышает стоимость жилья и другие цены с использованием заёмных средств.

Но NIPA ясно дают понять, что большая часть рентного дохода от недвижимости выплачивается банкам в виде процентов (Chart 6.1 NIPA). Бухгалтеры NIPA считают, что недвижимость и банковское дело настолько тесно переплетены в симбиотическом секторе FIRE, что в течение многих лет финансовые доходы и доходы от недвижимости в статистике не были разделены. По-видимому, деятельность ипотечных брокеров и агентов по недвижимости неразрывно связана с финансами, страхованием или недвижимостью.

NIPA также показывают, как налоговая фикция чрезмерной амортизации (списание здания более одного раза, снова и снова) компенсирует в противном случае налогооблагаемую прибыль, полученную от коммерческой недвижимости, позволяя компаниям, работающим в сфере коммерческой недвижимости, нефтедобычи и добычи полезных ископаемых, десятилетия за десятилетием работать без учёта налогооблагаемой прибыли. Политические лоббисты поддержали армию бухгалтеров, чтобы вписать «лазейки» (эвфемизм для искажения экономической реальности) в налоговый кодекс, для создания впечатления, что землевладельцы и нефтяные компании теряют деньги, а не зарабатывают их! Согласно счетам NIPA, доходы от недвижимости не покрывают ставку, по которой домовладельцы выплачивают проценты в виде издержек производства и амортизации зданий.

Амортизация и норма прибыли

Для промышленного капитала, который изнашивается или выходит из употребления (становится дорогостоящим в результате улучшения технологии, например, компьютеров, которые быстро устаревают, даже если остаются в рабочем состоянии), амортизация — это возврат капитала, а, следовательно, строго говоря, не часть прибавочной стоимости.

Но это не относится к недвижимости, потому что здания не изнашиваются — и вместо того, чтобы их технология устарела, старые здания, как правило, имеют гораздо более желательную конструкцию или же обновляются в результате текущих ремонтных работ, которые обычно поглощают около 10 процентов рентного дохода (или эквивалентную стоимость арендной платы). Таким образом, для недвижимости амортизация является в значительной степени фиктивной категорией дохода, придуманной для того, чтобы не облагать налогом рентный доход. Одно и то же здание можно амортизировать снова и снова — по растущей цене — каждый раз, когда недвижимость продаётся коммерческому инвестору (предоставлять домовладельцам эту налоговую субсидию не разрешено). Таким образом, несмотря на притязания бухгалтеров на то, что недвижимость теряет свою стоимость, стоимость участка земли (и снижение процентных ставок) фактически увеличивает её стоимость. Действительность и, казалось бы, эмпирическая статистика показывают противоположные картины.

Неудивительно, что самые богатые — Один Процент — увеличили свой разрыв по уровню благосостояния в сравнении с остальной экономикой, защищая эту статистическую картину, которая только притворяется объективной эмпирической наукой просто потому, что её обман имеет десятичные запятые.

Классическая экономика свободна от такого обмана и налогового фаворитизма в пользу рантье. Фактически землевладельцы, нефтяные и газовые компании, горнодобывающие компании, монополии и банки взимают рентную плату за доступ к земле, природным ресурсам и кредитам, необходимым для производства. Эти платежи истощают кругооборот расходов между производителями и потребителями, сокращая рынки и приводя к безработице.

Рантье тратят свой доход не только на то, чтобы нанимать рабочую силу и покупать её продукты (как описывал Мальтус и приветствовал Кейнс), но также и на покупку финансовых активов и дополнительного имущества. Банки используют свои доходы, чтобы выдавать ещё больше кредитов. Это создаёт ещё больше долгов при повышении цен на активы, что вынуждает новых покупателей жилья занимать ещё больше для приобретения прав собственности.

Цены на недвижимость в значительной степени отражают рост стоимости участков земли, увеличиваемый банковским кредитом при росте коэффициентов привлечения заёмных средств, и «капитализирует» рентную стоимость в ипотечные кредиты при падении процентных ставок. Этот прирост цен намного перекрывает фактический рентный доход и облагается налогом по гораздо более низким ставкам, чем заработная плата и прибыль. Тем не менее, на счетах потоков средств Федеральной резервной системы отсутствуют статистические данные о повышении цен на недвижимость, акции и облигации; или, в сущности, о спекулятивных выигрышах арбитражёрами и другими игроками (В Главе 11 будет подробно обсуждаться инфляция цен активов финансируемая за счёт долга). Без измерения такого прироста цен невозможно рассчитать «совокупный доход», определяемый как текущий доход плюс доходы от роста цен на активы.

Короче говоря, в действительности NIPA — отнюдь не модель того, как работает экономика и как создаются состояния в современном мире. Вместо этого счета NIPA накрывают шапкой невидимкой деятельность по извлечению ренты. Власть имущие выиграли борьбу против создания более релевантных статистических категорий. Очевидно, они надеются, что, если их эксплуататорские действия не будут замечены или количественно оценены, они с меньшей вероятностью будут облагаться налогом или регулироваться государством.

Производит ли финансовый сектор «продукт» или вычитает его из ВВП?

В главный сектор рантье сегодня входят банковское дело и крупные финансовые операции. Большинство банковских кредитов предназначены не для производства товаров и услуг, а для передачи прав собственности на недвижимость, акции (включая акции целых компаний) и облигации. Это привело к тому, что теоретики национального дохода предложили рассматривать доходы таких учреждений как трансфертные платежи, а не как платежи за производство продукции или «продукта». Австралийский экономист Брайан Хейг назвал это «банковской проблемой». «Если бы финансовые услуги рассматривались как другие отрасли промышленности», — писал он, — «банковский сектор в целом изображался бы как вносящий незначительный или, возможно, даже отрицательный вклад в национальную экономическую продукцию и как практически непродуктивный».

Обновляя эту дискуссию о том, как лучше всего описывать финансовые услуги в счетах национального дохода, Бретт Кристоферс спрашивает: «Какие „услуги“, если таковые оказываются, фактически предоставляются сейчас банками?» Речь идёт о «ситуациях, когда платежи производятся, но начало производства не рассматривается». Как отмечалось в отчётах по национальным счетам Великобритании за 2006 год, такие платежи «не представляют собой какого-либо прироста к текущей экономической деятельности».

Неоклассический взгляд, напоминающий взгляды Кларка, предполагает, что, если кто-то платит, он должен в ответ получать продукт. Рассматривать банковские платежи как удерживаемые суммы или просто как стоимость передачи богатства без влияния на производство для сегодняшнего мейнстрима считается неправильным. Понятие непроизводительного труда или незаработанного дохода, лежавшее в основе классической экономики, исчезло. Как объясняет Кристоферс: «... Экономисты по национальным счетам середины-конца двадцатого века не могли видеть ничего, кроме парадокса в представлении о том, что такая процветающая отрасль, как банковское дело, с такой самоочевидной полезностью либо отвлекает средства от национального продукта, либо добавляет к нему лишь предельную стоимость. Отрицательный или нулевой результат был недопустим, потому что с неоклассической точки зрения это буквально не имеет смысла».

Таким образом, постановка «банковской проблемы» ставит под угрозу постклассическую экономическую доктрину. В NIPA нет категории для дохода, получаемого без внесения эквивалентной суммы в «национальный продукт». Финансирование и поиск ренты представляются как часть процесса экономического роста, а не паразитические и внешние по отношению к нему.

Это объясняет, почему NIPA не учитывают в приросте «капитала» рост цен на землю и другую недвижимость, на акции и облигации. Они оказывают то же влияние, что и доход: увеличивают собственный капитал владельцев и несут основную ответственность за создание состояний за последние полвека, особенно после 1980 года. Но они несовместимы с обманчивым допущением «доход = продукт», используемым для рационализации и оправдания дохода рантье (чтобы спасти его от обложения налогами, на котором настаивали классические экономисты). Представление инфляции цен на активы, статистически не видимой, помогает сдерживать давление общества по введению налогообложения недвижимости и финансовой прибыли по той же ставке, что и обычный доход, как первоначально это имело место в налоговом кодексе США.

Сегодняшние экономические отчёты игнорируют нацеленность классических экономистов на накладные расходы рантье. Кейнсианская макроэкономика прослеживает кругооборот между секторами, не анализируя внутреннюю стоимость или классическую заботу о «вложенном труде» или о том, как получается доход. Вместо этого, казалось бы, эмпирическая статистическая картина изображает, что сектор FIRE играет продуктивную роль, помогая экономике расти и процветать.

Проблема вот в чём: если весь доход был получен как часть производственного процесса и потрачен на покупку товаров и услуг, как утверждал Кларк и его последователи, то это не отвлекает затраты от экономического роста. Но как насчёт доходов, потраченных на активы, кредиты или выплату долгов?

Вопрос в определении, что собой представляет «экономический рост» — в действительности и в сравнении с сегодняшними концепциями его измерения. Растущая доля экономической активности не имеет отношения к производству (инвестициям и продукции) или потреблению, а связана с покупкой и продажей уже существующей собственности: в первую очередь недвижимости (крупнейший актив), природных ресурсов, акций и облигаций. В недавней книге «ВВП: Краткая, но симпатичная история» отмечается, насколько иррационален этот показатель для финансового сектора. Ввиду «отрицательной продукции воображаемого сегмента экономики» показатель ВВП «сильно преувеличивает важность финансовых услуг для общего экономического продукта. В последнем квартале 2008 года британская банковская отрасль, мягко говоря, неверно показала самый быстрый прирост за всю историю, почти соответствующий объёму производства, в то время как валютные рынки были практически заморожены».

Рассмотрение создания в значительной степени фиктивных, невыплачиваемых высоких финансовых требований к экономике, как если бы они увеличивают объёмы производства и богатства, не учитывает масштабные меры срочной государственной помощи, необходимые для поддержания банковского сектора. «Внешние экономические» издержки являются формой долгового загрязнения. «Когда кто-то уверенно ссылается на вклад финансовых услуг в национальный доход, — пишет Джон Кей, обозреватель газеты „Файнэншл таймс“, — можете быть уверены, что он совершенно не понимает эзотерическую концепцию „косвенно измеряемых финансовых услуг“ (и не спрашивайте, что это такое). Спрашивают лишь несколько человек в глубинах национальных статистических управлений. Эта проблема ставит под сомнение обоснованность заявленных темпов роста как до, так и после кризиса». Аналогичным образом Ив Смит отмечает результат периодических кризисов:

Эндрю Холдейн из Банка Англии, используя простой приблизительный анализ, пришёл к выводу, что у банков не было возможности даже незначительно оплатить весь ущерб, который они наносят с точки зрения потерянной продукции.

...В отчёте по ВВП об экономическом вкладе финансового сектора в «услуги» «не учитывается риск. До кризиса 2008 года действия банков с повышенным риском и леверидж считались „ростом“ ВВП. С тех пор исследования показали, что корректировка с учётом риска могла бы снизить вклад финансового сектора в ВВП на 25-40%».... В результате «вклад финансового сектора в ВВП в значительной степени является статистическим миражом...».

Получающаяся в результате система, на вид, эмпирической статистики приводит к путанице в том, что на самом деле происходит с экономикой. Как подытожил Алан Гринспен, если просто смотреть статистику ВВП, вы вообще не заметите пузырь:

Итак, вопрос в том, что делать, если вы не можете остановить образование пузыря? К счастью, большинство пузырей незаразны. Бум доткомов, когда он выдохся, никак не отразился в цифрах ВВП в 2001 и 2002 годах. Его не было. Крах 1987 года действительно был самым ужасным событием, и я призываю вас найти его след в показателях ВВП. Его там нет. Да, были огромные потери капитала, но, по существу, у людей, которые уже получили доходы от прироста капиталов.

Реальный ряд национальных счетов должен показывать, что вместо использования своего богатства для инвестирования в рост производства для повышения уровня жизни, Один Процент предоставляет свои сбережения под проценты для получения дохода за счёт наёмных работников, недвижимости, промышленности и правительства, сокращая экономику вместо её роста.

В настоящее время большинство финансовых транзакций производится с другими финансовыми учреждениями, в основном в форме компьютеризированных ставок («деривативов»), которые рассчитывают риски, как будут изменяться процентные ставки и обменные курсы или цены акций и облигаций. Выигрыш одной из сторон — это потеря другой, и в итоге всю систему приходится спасать правительству. Но вместо того, чтобы просто создавать деньги и расплачиваться со всеми, руководители центрального банка настаивают на том, чтобы платили работники и промышленность, повышая налоги в «реальной» экономике для оплаты убытков финансового сектора. Это проделывается под предлогом, что именно финансовый сектор делает экономику богаче, а не беднее, и такая жёсткая экономия (то есть бедность для 99 процентов) станет «лекарством» — лекарством, главным образом от того факта, что Один Процент ещё не распоряжается всем богатством.

Руководящий принцип сегодняшних официальных статистических моделей, по-видимому, заключается в том, что, если люди не видят незаработанного богатства, ясно обозначенного как накладные расходы, если нет показателей для измерения объёма продукции, откачиваемого сектором FIRE и монополиями, то избиратели с меньшей вероятностью будут выступать за регулирование или налогообложение этих средств. Концепция паразитической деятельности, в которой выигрыш одной стороны является потерей другой, цинично исключёна из форматов государственного учёта. Это очевидное одурачивание позволило заинтересованным лицам получить контроль над статистической сенсорной системой общества, которая должна направлять его экономическое планирование, налоговую политику и распределение ресурсов.

Таким образом, мы возвращаемся к стратегии финансового паразитизма: чтобы извлечь излишки экономики в форме ренты и процентов, необходимо убедить людей в том, что сектор FIRE вносит вклад в реальную экономику в соответствии с доходами, которые зарабатывают его получатели. Счета NIPA защищают земельную ренту, процентную и другие финансовые ренты, а также монопольные ренты как способствующие выпуску продукции, а не чуждые «реальной» экономике, как извлекающие паразитические трансфертные платежи. «Бесплатный завтрак» рантье изображается как вклад в национальный доход и продукт, а не как вычет, то есть трансфертный платёж от 99 процентов Одному Проценту. Исчезает сама идея, что проценты, рента и взвинчивание цен являются обременительными накладными расходами.

В «реальную» экономику производства или потребления возвращается малая часть этого финансового дохода. Большая часть просто вновь пускается в приобретение ещё большего количества имущества, финансовых ценных бумаг или в новые займы. Банковская система создает кредиты, главным образом для финансирования покупки активов, приносящих ренту, в основном недвижимости, нефтяных и минеральных ресурсов, а также монополий. Банки выдают получаемые ими проценты как ещё большие ипотечные кредиты покупателям ресурсов, приносящих ренту. В результате экономическая рента превращается в поток платежей процентов, который увеличивается в геометрической прогрессии, вздувая цены на активы, но также откачивая обслуживание долга из экономики. Выплата земельной ренты в виде процентов делает её недоступной в качестве налоговой базы, поэтому труд и промышленность должны нести бремя, повышающее стоимость жизни и ведения бизнеса в экономике.

Не этого ожидали от развития финансового сектора, когда промышленная революция набирала обороты. И развитие современного постиндустриального финансового капитализма необязательно должно идти в этом направлении. В 19-м веке предлагались альтернативы при мобилизации финансовых средств для финансирования капиталовложений в производство и общественную инфраструктуру. Но после Первой мировой войны финансовые круги объединились с имущественными интересами, чтобы переложить налоговое бремя с себя на труд и промышленность, создав иллюзию, что рента и проценты являются платой за производительные услуги и даже заслуживают особых льгот.

ГЛАВА 7
Провалившаяся попытка индустриализации банковского дела

Активизм привёл к тому, что компании сократили НИОКР, капиталовложения и, самое главное, занятость. Он заставляет компании увольнять работников, чтобы получать квартальные прибыли. Это катастрофа для нашей страны.

Мартин Липтон, изобретатель «отравленной таблетки» для корпоративной защиты

Любая экономика так или иначе планируется. Феодальную экономику планировали наследники военачальников вооружённых отрядов, которые завоевывали землю, жили за счёт своих рент и облагали налогами экономику для оплаты последующих военных завоеваний. Промышленная революция привела к тому, что купцы и промышленники боролись против землевладельцев и связанного с ними военного авантюризма, который перегружал нации государственными долгами и налогами, взимаемыми для уплаты процентов по ним.

На протяжении всей истории самые богатые семьи создавали экономические и политические институты с лидерами для защиты их интересов, обычно используя банки в качестве своего центра власти. Семья Медичи выдвинула пап Льва X (1513-1521), Климента VII (1523-1534), Пия IV (1559-1565) и Льва XI в 1605 году. В других местах феодальной Европы землевладельческая аристократия управляла экономикой в своих собственных интересах. Тем не менее, несмотря на промышленную революцию, немногие глобальные менеджеры сегодня привлекаются из промышленности. Большинство лиц, принимающих экономические решения, прошли обучение в бизнес-школах, чтобы рассматривать компании главным образом как инструменты для получения финансовых доходов (как это иллюстрируется в Главах 8 и 9).

Национальная политика в современном мире планируется главным образом финансовыми лоялистами для обслуживания финансовых кругов. Чиновников центрального банка и министерства финансов США поставляет Уолл-стрит и прежде всего банки «Голдман Сакс» и «Ситигруп». Список генеральных директоров банка «Голдман Сакс» на государственной службе отмечен такими министрами финансов, как Роберт Рубин (1995-1999 гг., в «Голдман Сакс» с 1966 по 1992 г.) и Хэнк Полсон (2006-2009 гг., в «Голдман Сакс» с 1974 по 2006 г.). В министерстве финансов Полсону помогали глава персонала Марк Паттерсон (лоббист «Голдман Сакс» 2003-2008 гг.), Нил Кашкари (вице-президент «Голдман Сакс» 2002-2006 гг.), заместитель министра Роберт К. Стил (вице-президент «Голдман Сакс», где он работал с 1976 по 2004 г.) и советники Кендрик Уилсон (в «Голдман Сакс» с 1998 по 2008 гг.) и Эдвард С. Форет (бывший руководитель отдела управления глобальными инвестициями «Голдман Сакс»). «Голдман Сакс» сохранил за преемником Полсона Тимом Гайтнером, протеже Роберта Рубина, обычную практику вознаграждения: выплачивал щедрые гонорары за выступления.

Председатель Федерального резервного банка Нью-Йорка Стивен Фридман (2008-2009 гг.) был сопредседателем в «Голдман Сакс», где он работал с 1966 года. Его президентом после 2009 года стал Уильям Дадли (в «Голдман Сакс» с 1986 по 2007 годы). Бывший президент ФРС Нью-Йорка Джеральд Корриган (1985-1993 гг.) «сошёл с небес», чтобы поработать в «Голдман Сакс», как и бывший министр финансов Генри Фаулер. Среди других питомцев «Голдман Сакс», пересаженных на высокие посты, — руководитель аппарата Белого дома Джошуа Б. Болтен и президент Всемирного банка Роберт Б. Зеллик.

В Европе вице-председатель «Голдман Сакс» Марио Драги (2002-2005 гг.) ушёл, чтобы стать управляющим Банка Италии (2006-2011 гг.), а затем президентом Европейского центрального банка. Премьер-министр Италии Романо Проди служил в «Голдман Сакс» с 1990 по 1993 годы и работал консультантом, когда не занимал эту должность и не был у власти. Бывший премьер-министр Италии и министр финансов Марио Монти служит международным советником «Голдман Сакс». Управляющий Банка Канады Марк Карни (с 2008 по 2013 гг.) перешёл в Банк Англии в 2013 году. Он поступил в «Голдман Сакс» в 1995 году и проработал там тринадцать лет. Антонио Борхес, глава европейского подразделения МВФ в 2010 году и главный администратор программы приватизации в Португалии, был международным вице-председателем «Голдман Сакс» с 2000 по 2008 годы, а Карлос Моедас, государственный секретарь Португалии при премьер-министре, работал в «Голдман Сакс» над слияниями и поглощениями. Этот список можно продолжать и продолжать.

Роберт Рубин обеспечивал наиболее важную связь, когда оставил администрацию Клинтона, чтобы возглавить банк «Сити-труп» в 1999 году. Он получил более 120 млн долл. вознаграждения в течение последующих десяти лет за время своего пребывания в должности. Ему помогал будущий министр финансов Джек Лью в течение 2006-2008 годов (а ранее — Стенли Фишер в 2002-2005 годах, кандидатура президента Обамы на должность заместителя председателя Федеральной резервной системы в 2014 году). Эта команда вырыла яму, в которую рухнул «Ситигруп», но её политическое влияние заставило правительство США «влить 45 млрд долл. в акционерный капитал, выдать 300 млрд долл. в виде гарантий активов, а ФРС ссудила более 2 трлн долл. по кредитам с процентной ставкой ниже рыночной по номенклатуре разорившихся».

То, как эти менеджеры правительственной политики США уничтожили собственный капитал «Ситигруп», побудило председателя Федеральной корпорации по страхованию вкладов FDIC Шейлу Бэйр охарактеризовать «Ситигруп» как бывший коммерческий банк, «захваченный культурой инвестиционного банкинга — получением прибыли за счёт беттинга — игры с высокими ставками». Назвав его банком с наихудшим управлением в Соединённых Штатах, «пустившимся на все уловки для получения краткосрочной прибыли: слабо обеспеченные кредиты, высокорисковые инвестиции в ценные бумаги и краткосрочную нестабильную ликвидность». Бэйр написала, что банк потерпел крах при Рубине и тщательно подобранном им самим преемнике — Викраме Пандите, который «не сумел бы оформить кредит, даже если бы от этого зависела его жизнь. Но он-то и был нужен Рубину».

История «Голдман Сакс» была хорошо рассказана Мэттом Тайбби, назвавшим этот банк «огромным спрутом-вампиром, присосавшимся к лицу человечества и безжалостно вонзающим своё кровососущее жало во всё, напоминающее деньги». Поведение «Голдман Сакс», «Ситигруп» и других банков-гигантов — это охота за добычей, и на них накладывали штраф за штрафом за неоднократные гражданско-правовые аферы, совершённые против их контрагентов и клиентов. Во многом, как и «семь банкиров», которые в России получили контроль над природными ресурсами, землёй и инфраструктурными монополиями в результате приватизации при Борисе Ельцине в середине 1990-х годов, менеджеры «Голдман Сакс» выжимают свои комиссионные и проценты и проворачивают финансовые и товарные спекуляции за счёт экономики. В их понимании идея свободного рынка заключается в неисполнении регуляторных проверок инвестиционных банкиров, которые рассматривают новые технологии и приватизацию общественного достояния главным образом как возможность взимать плату за андеррайтинг и управление, а также получать доходы от огромного роста цен на свои акции. С этой целью финансовые лоббисты и политики, чьи кампании они оплачивают, требуют права вето на назначение регуляторов, глав центральных банков и должностных лиц министерства финансов.

Такого не должно было происходить. В то время как в 19-м веке теория ренты была усовершенствована, чтобы обложить налогами или национализировать доходы землевладельцев и монополий, во Франции и Германии расцвело параллельное движение финансовых реформ. Эти страны, имея меньше доступного капитала, чем в Англии, не могли позволить себе хищническую практику британских торговых банков. Сторонники индустриализации, воодушевлённые главным образом французским реформатором Анри де Сен-Симоном, разработали стратегию реструктуризации финансовых систем для развития промышленности. Сен-Симон вместе с ранними социалистами и крупными немецкими банками, которые процветали в эпоху Бисмарка, разработали более продуктивные банковские системы, чтобы превзойти британское преимущество, согласуя промышленные инвестиции с государственными инвестициями и планированием.

Однако прошедшее столетие показало, что финансовые системы не развиваются автоматически для оптимизации технологического потенциала общества. Вместо того чтобы направлять сбережения, кредиты и промышленную прибыль в новые материальные капиталовложения, занятость, исследования и разработки, современные банки и их управляющие деньгами отвлекают сбережения и кредитование от финансирования производительного предпринимательства, одновременно найдя свой основной рынок ссудного капитала в извлечении ренты за счёт экономического роста.

Как обслуживание долга повышает затраты и цены

Поразительно, насколько яснее по сравнению с современными экономистами авторы 18-го — начала 19-го веков представляли, каким образом обслуживание долга повышает затраты и цены. Британия после восьми веков войны с Францией погрязла в долгах. Парламент выпускал новые облигации для финансирования каждого нового конфликта, с новым акцизным налогом, взимаемым для уплаты процентных начислений. Большая часть таких налогов взималась с предметов первой необходимости, что повышало стоимость жизни и, следовательно, стоимость рабочей силы. Затраты дополнительно возрастали за счёт высоких цен, взимаемых торговыми монополиями, которые правительства создавали и продавали инвесторам для погашения своих облигаций. Проблемы с налогами и монополиями, таким образом, были в своей основе побочным продуктом проблемы государственного долга.

В 1744 году Мэтью Декер, купец и директор Ост-Индской компании, объяснил снижение конкурентоспособности промышленности в Великобритании налогами на продукты питания и другие предметы первой необходимости уплатой процентов по государственному долгу. Подобно тому, как сегодня начисляются проценты в частном секторе, эти налоги привели к увеличению прожиточного минимума, который должны были платить работодатели, а, следовательно, и к повышению цен, которые они должны были назначать, по сравнению с ценами в менее обременённых долгами странах. В предисловии к своему «Эссе о причинах падения внешней торговли» Декер писал, что, назначая «непомерную искусственную цену... на наши товары для их продажи за границу», эти долги и налоги угрожают вытеснением британского экспорта с мировых рынков.

Финансирование войн за счёт заимствований вместо того, чтобы платить по мере поступлений, называлось голландским финансированием, потому что, как объяснил Адам Смит, «Нидерланды, как и некоторые другие иностранные государства, [держат] очень значительную долю наших государственных фондов». На самом деле они держали больше половины ценных бумаг крупнейших корпораций Британской короны, включая Ост-Индскую компанию и Банк Англии. Проценты и дивиденды, выплачивавшиеся Британией этим иностранным инвесторам, поглощали большую часть её торгового профицита. «Поскольку иностранцы обладают долей наших национальных фондов, — пояснял Смит, — общество превращается в их данников своего рода, что со временем может привести к перемещению (за границу) нашего народа и нашей промышленности».

Ещё в 1757 году английский коммерческий мудрец Малахий Постлтуэйт осудил перевод процентов, дивидендов и капитала голландским инвесторам. По его оценкам, Семилетняя война (1757-1763 гг.) обошлась Великобритании в 82 миллиона фунтов стерлингов. В тот год, когда разразился конфликт, в его брошюре «Истинная система Великобритании» объяснялось, что отток слитков (драгметаллов) откачал деньги, необходимые для найма рабочей силы и в результате у Британии остался небольшой внутренний рынок для собственной продукции. Даже если бы весь этот долг хранился дома, предупреждал он, «это не было бы по этой причине менее пагубно». Налоги, взимаемые на обслуживание государственного долга, повышают цену предметов первой необходимости и, следовательно, затраты на оплату труда и общие расходы «на уровне минимум 31 процент ежегодных расходов всего народа Англии».

То, что Британия может выиграть в военном отношении, она потеряет в коммерции в результате королевских военных амбиций. «Чем больше страна влезает в долги, тем больше денег будет накапливаться в фондах, и тем меньше будет использоваться в торговле». Экономика станет сильнее, если страна будет продуктивно вкладывать свои сбережения дома, а не влезать в долги для финансирования своих военных авантюр. «До того, как возник такой долг, каждый владел всей своей прибылью», — отмечал Постлтуэйт. Налогообложение населения для выплаты процентов кредиторам откачивало деньги, которые в противном случае можно было бы использовать для частных инвестиций. «Если текущая государственная задолженность вместо увеличения была бы погашена, то все прибыли производителей, торговцев, лавочников и т.д. были бы их собственными», удвоив их норму прибыли. Избегая войн и долгов по ним, Британия могла бы «продавать дешевле наших соседей.... Были бы введены новые виды ремёсел и новые мануфактуры, а старые значительно усовершенствованы».

Постлтуэйт добавил, что, ухудшая ситуацию, держатели облигаций тратили свои доходы непродуктивно, создавая монополии и раздувая финансовые пузыри. В своём сочинении, которое вполне может охарактеризовать пузырь 2001-2008 годов, Постлтуэйт описал, как в его время финансовые манипуляции создавали монополии и выманивали у инвесторов их сбережения. «Фондирование и джоббинг, биржевые спекуляции слишком часто... ведут к комбинированию и мошенничеству во всех видах торговли. Они превратили честную коммерцию в надувание пузырей; наших торговцев — в прожектёров; промышленность — в обман; а аплодисменты получают за то, что заслуживает позорного столба». Постлтуэйт мог так выразиться о сегодняшней экономике, предупреждая, что, «хотя джоббинг позволяет получить больше, чем выплатить наши долги, будут использованы все хитрости для создания новых долгов, а не погашения старых».

Протесты Декера и Постлтуэйта (а позднее и Смита) против продажи государственных монополий предвосхитили сегодняшние жалобы на то, что монопольные доходы, проценты и другие финансовые сборы повышают цены, которые должны платить трудящиеся и промышленность, а также увеличивают эмиграцию в поисках работы. Великий политический экономист Джеймс Стюарт, автор книги «Исследование принципов политической экономии», предупреждал в 1767 году: «Если мы предположим, что правительства будут продолжать увеличивать, каждый год сумму своих долгов по бессрочным аннуитетам и пропорционально выделять на их уплату все области доходов, то следствием этого, в первую очередь, будет передача в пользу кредиторов всех доходов государства....»

Действительно, историк Леланд Дженкс подсчитал, что правительство Великобритании за обычный 1783 год выплатило держателям облигаций около трёх четвертей своих налоговых поступлений: «Девять миллионов фунтов... когда весь годовой оборот британской внешней торговли не превышал тридцати пяти миллионов». К 1798 году, вследствие американской и французской революций, политика заимствований Уильяма Питта вместо выплаты по принципу «налоги по мере получения» навязала настолько высокие проценты, что «страна была заложена новому классу общества, рантье, владельцам государственных ценных бумаг на ежегодную сумму в тридцать миллионов фунтов стерлингов, в три раза превысившую государственные доходы перед революционными войнами. Большая часть этой суммы собиралась в виде таможенных, акцизных и гербовых сборов и представляла собой механизм, с помощью которого богатство передавалось от большого потребляющего общества гораздо меньшему числу лиц, владевших консолями». Это были государственные облигации без фиксированного срока погашения, с выплатой процентов до погашения облигаций.

Адам Смит разъяснил геополитические последствия: войны разрушали, а не строили британскую власть. Более высокие долги и налоги для выплаты процентов по военным долгам Великобритании угрожали увеличить производственные издержки и, следовательно, экспортные цены, что ухудшало торговый баланс и вело к оттоку слитков драгметаллов за границу.

Если сегодняшняя теория торговли мало что может сказать о том, как долговые или рентные платежи влияют на внутренние и международные цены, это в значительной степени связано с лоббированием Давида Рикардо в интересах финансовых кругов. Он утверждал, что уровни долга и выплата процентов иностранцам не имели значения, как будто такие платежи могли быть автоматически самокорректирующимися. Его сочинения и свидетельские показания в парламенте заложили основу для двухвекового узкого мышления, включая Милтона Фридмана и Чикагскую школу, вытеснив более сложный анализ, разработанный критиками банковского класса, к которому принадлежал сам Рикардо.

Сен-Симон и французская промышленная реформа

Хотя Британия была родиной промышленной революции, именно французские и немецкие писатели в самой широкой перспективе применили теорию в вопросе, как лучше всего организовать банковские и кредитные системы для финансирования промышленности. У французов была особая причина сосредоточиться на реформе банковского дела. Их финансовая система не сильно изменилась со времен дореволюционного старого режима. Чтобы сравняться с опережающим технологическим потенциалом Великобритании и других стран, граф Клод-Анри де Сен-Симон (1760-1825) и его последователи предложили руководящую философию для создания промышленной кредитной системы.

Как и многие знатные аристократы, Сен-Симон пришёл к осуждению наследственных привилегий своего класса как бесполезного для общества бремени рантье. В возрасте шестидесяти лет, в 1819 году, он опубликовал сатиру «Политическая парабола», в которой правящая аристократия Франции изображалась как живущая на наследственном богатстве, собирающая ренты и проценты без выполнения производительной функции. Французская революция свергла это наследственное феодальное дворянство политически, но не экономически.

В этом отношении Сен-Симон был реформатором рынка. Что сделало Сен-Симона более радикальным, чем сегодняшние сторонники свободного рынка, так это его отношение к наследственному богатству как к несовершенству рынка. Его последователи изображали ренту, проценты и дивиденды от владения землей, облигациями и акциями как остаточные послефеодальные накладные расходы. Это были требования о выплате дани из доходов и продукции общества, наследие «мёртвой руки» прошлого.

Ключевая реформа Сен-Симона состояла в том, чтобы заменить долговое финансирование акциями долевой собственности. По его словам, если заёмные средства инвестируются для получения прибыли, заёмщик может выплачивать проценты с доходов предприятия, как дивиденды от его доходов. Дивиденды на акционерный капитал — буквально на долю владения — могут быть сокращены, когда прибыль падает. Но банковские кредиты и облигации приносят проценты, которые должны выплачиваться независимо от состояния должника. Отсутствие платежа по долгам может привести к дефолту и конфискации активов, когда кредиторы лишают должников права выкупа. Сен-Симон изложил логику для банков, чтобы они могли владеть акциями своих клиентов, а не выдавать прямые кредиты.

В надежде подготовить меритократию из промышленных инженеров последователи Сен-Симона изменяли роль правительства, чтобы оно отказалось от поддержки праздных аристократов-рантье. Они стремились создать новый тип промышленного капиталиста-труженика (travailleur), предполагая, что талант лучше всего демонстрирует свои способности в промышленности. В отличие от «прожектёров», искателей приключений и пиратов времён Джона Лоу, эти банки должны были вкладывать средства непосредственно в промышленность, а не просто для спекулятивной или торговой выгоды.

В рядах капиталистов банкиры прославлялись как будущие организаторы и вдохновители промышленности. Согласно публикации 1831 года «Религия сенсимонизма, политическая экономия и политика», «банки играют роль капиталистов в своих сделках с теми тружениками — travailleurs, которым они ссужают деньги», позволяя «искусным людям» получать финансирование своего предприятия.

По мере того, как дух ранней промышленной и банковской реформы набирал силу, реформаторы-сенсимонисты привлекали сторонников, начиная от социалистов и заканчивая инвестиционными банкирами, и завоевывали поддержку правительства в своей политике в рамках Третьей империи Франции. Они пошли дальше, чем британские и американские сторонники земельного налогообложения, такие как Адам Смит и Джон Стюарт Милль, сделав больший акцент на необходимости финансовой реформы. В их ряды входили социальный теоретик Огюст Конт, экономист Мишель Шевалье, социалист Пьер Леру, инженер Фердинанд де Лессепс (планы каналов которого развивали идеи, инициированные Сен-Симоном), а также братья Эмиль и Исаак Перейр, основавшие кредитное общество Crédit Mobilier в 1852 году, чтобы придать институциональное выражение банковским идеалам Сен-Симона.

Эмилю Перейру (1800-1875) было суждено начать претворение в жизнь идеалов Сен-Симона. В 1830-х годах Перейр построил первую французскую железнодорожную линию (от Парижа до Сен-Жермена), а затем разработал другие маршруты. В 1852 году вместе со своим младшим братом Исааком (1806-1880) он основал акционерный банк Société Génerale du Crédit Mobilier. Их руководящим принципом было предоставление промышленникам недорогих долгосрочных кредитов для расширения производства.

Вместо предоставления займов непосредственно своим клиентам, банк Crédit Mobilier инвестировал в акции и облигации, выпущенные этими компаниями. Ожидалось, что прибыль превысит процентную ставку, по которой банк выплачивал вкладчикам. «В действительности это общество было гигантской холдинговой компанией, занимавшейся финансированием и управлением промышленными предприятиями», — отмечает Джордж Эдвардс. «Ценные бумаги контролируемых компаний использовались в качестве активов, на которые Crédit Mobilier выпускал собственные ценные бумаги для продажи населению. В течение ряда лет этот банк работал с большим успехом и сделал заметный вклад в развитие железных дорог и коммунальных служб».

Но такое более свободное предоставление долгосрочного акционерного капитала и облигационного финансирования оказалось гибельным для банка. Спад происходил в течение каждого делового цикла. Когда в 1866 году прибыли упали, а цены на акции рухнули, пострадали как банкиры, так и акционеры Crédit Mobilier. Банк не смог обменять эти инвестиции на наличные деньги, чтобы заплатить вкладчикам, списать или задержать платежи по вкладам. Проблемы усугубились из-за связей банка с «блатным капитализмом» и правительством Луи-Наполеона. Инсайдерские спекуляции привели к банкротству Crédit Mobilier в 1867 году и к его ликвидации в 1871 году.

Финансовые скандалы были характерны для крупнейших международных инвестиций 19-го века, увенчавшихся аферами с Суэцким и Панамским каналами (оба проекта были ранними идеями сенсимонистов), и почти везде в них были вовлечены правительства. Самой печально известной стала безвозмездная передача баронам-разбойникам государственной земли под развитие железных дорог в Америке с разводнением акций и облигаций (то есть их просто больше печатали и передавали директорам, инсайдерам и подкупленным политикам), из-за чего финансовые компании заслужили плохую репутацию. По мере того, как совокупность финансового капитала росла и всё теснее связывалась с правительством, банковские системы становились более склонными к таким сделкам.

Влияние Сен-Симона на Маркса и других социалистов

Идеал мобилизации банковских услуг для финансирования промышленности вскоре распространился за пределы Франции. Идеи Сен-Симона оказали влияние на Джона Стюарта Милля, Карла Маркса и христианских социалистов, а также на промышленников. Общим знаменателем этого широкого политического спектра было признание того, что необходима эффективная система промышленного кредитования.

Энгельс писал, что Маркс говорил о «гении и энциклопедическом уме» Сен-Симона «только с восхищением». Однако Маркс с сарказмом писал о его «исправляющих мир кредитных фантазиях» и считал, что такие последователи, как Шарль Фурье и Огюст Конт, были утопичны в своих надеждах примирить интересы капитала и труда. Но Маркс всё-таки разделял с Сен-Симоном оптимизм, что банковская и кредитная системы будут развиваться таким способом, который «ознаменует не более и не менее чем подчинение процентного капитала условиям и потребностям капиталистического способа производства».

Маркс утверждал, что любой конфликт интересов между финансовым и промышленным капиталом будет решён в пользу последнего. «Эта жестокая борьба с ростовщичеством, это требование подчинения капитала, приносящего проценты, промышленному капиталу» были предпосылками для обоснования «капиталистического производства в форме современной банковской системы, которая, с одной стороны, лишает ростовщический капитал его монополии, концентрируя и выбрасывая на денежный рынок все бездействующие денежные резервы, а с другой — ограничивает самоё монополию драгоценных металлов путём создания кредитных денег».

Маркс описывал ростовщичество как древнюю практику, независимую от способа производства, которая расширялась за счёт собственной динамики сложного процента, исторически бывшей паразитической. Ростовщический капитал «не противостоит труду как промышленный капитал», а «просто приводит этот способ производства в бедственное состояние, парализует производительные силы, а не развивает их». Ростовщичество передает собственность на активы ростовщикам, усложняя жизнь работнику, и тормозит промышленный капитализм, препятствуя развитию общественной производительности труда. «Ростовщичество централизует богатство в денежной форме... Оно не изменяет способа производства, но присасывается к нему как паразит и доводит его до жалкого состояния. Оно высасывает кровь производства, убивает его нерв и приводит к тому, что воспроизводство совершается во всё более скверных условиях».

Маркс полагал, что зависимость от ростовщиков в получении кредита будет сохраняться для нуждающихся людей, «таких лиц или классов ... которые не заимствуют в смысле, соответствующем капиталистическому способу производства». Но великим финансовым достижением промышленного капитализма было бы создание источника сбережений, более совершенного, чем потребительское ростовщичество и военные кредиты, которые характеризовали доиндустриальное банковское дело. Ростовщический капитал больше не смог бы мешать обществу реализовывать свой технологический потенциал после возникновения промышленной банковской системы, предоставляющей низкопроцентные кредиты для продуктивного инвестирования.

Маркс ожидал, что всё более капиталоёмкое производство потребует большего объёма кредитования. Вопрос состоял в том, как его предоставлять. Маркс, веря в движущую силу технического развития, утверждал, что судьба промышленного капитализма состоит в модернизации финансов, то есть превращении ростовщического кредитования в продуктивное промышленное банковское дело. Финансовые учреждения должны были стать средством планирования обществом будущего, поскольку банки будут реинвестировать свои процентные доходы в новые кредиты для расширения средств производства и выплаты процентов из прибыли.

Как выяснилось, Маркс оказался слишком большим оптимистом. В сущности, никто в его эпоху не был настолько пессимистичен, чтобы предвидеть, что банковское дело будет вести себя так, как сегодня, грабя капитал и увеличивая финансовые издержки производства. Маркс ожидал, что промышленные капиталисты будут формировать финансовые системы для удовлетворения своих потребностей, и предполагал, что выживут наиболее продуктивные банковские системы, чтобы служить промышленному хозяину и в своё время обобществить финансы. И действительно, казалось, что так и произошло в Германии, где «государственный социализм» Бисмарка нашёл свое финансовое выражение в рейхсбанке и других крупных промышленных банках, которые стали частью «троицы», включающей банковское дело, тяжёлую промышленность и правительство.

Возникновение немецкого промышленного банковского дела

Немецкая Историческая школа экономистов была одной из самых оптимистичных в своих ожиданиях того, что финансы будут способствовать промышленному процветанию. Вильгельм Рошер указывал на тот факт, что процентные ставки имеют тенденцию неуклонно падать с развитием цивилизации; по крайней мере, ставки падали со времён средневековья. На смену ростовщичества с его вековыми проблемами пришла более социально продуктивная кредитная система. Законы о кредитовании становились всё более гуманными, по мере того как по всей Европе число долговых тюрем постепенно сокращалось и одновременно более мягкие законы о банкротстве освобождали людей от необходимости начинать всё заново с нуля.

Немецкая промышленность, не имея средств, необходимых для масштабного расширения, полагалась на банки с широким спектром долгосрочных инвестиций и краткосрочного финансирования. Признавая, что реинвестирование прибыли в расширение производства ограничивало способность выплачивать проценты, банки охотно принимали часть своего дохода в более доходных обыкновенных акциях, то есть в акционерном капитале, а не в виде процентов по прямым займам. За этим идеалом сенсимонизма последовала простая наиболее прагматичная и прибыльная практика.

В Германии самым важным источником капитала стали владельцы банков, а не вкладчики, как в Британии (средний класс немецких вкладчиков возник лишь постепенно). Этот акцент на собственном капитале владельца побуждал немецкие банки к сопротивлению спекулятивным крайностям, обнаружившимся в американских финансах того периода. Кредиты и выпуски облигаций удерживались «на фактической денежной стоимости имущества финансируемой корпорации».

На другом конце спектра задолженности американские финансисты занимались разводнением акций, которые перефинансировали компании выпусками облигаций далеко за рамками их потребностей или способности выполнять свои обязательства. Разницу директора этих корпораций клали себе в карман, поэтому многие честные представители отрасли держались подальше от Уолл-стрит. Мошенничество было почти встроено в систему. Отличительной чертой «позолоченного века» Америки являлась способность инсайдеров не допускать законодательного закрепления финансовых проверок и на практике сделать безрезультатными попытки в этом направлении.

Не промышленность, а железные дороги (европейские страны сохранили их в государственной собственности) заложили основу фондового рынка Америки, который в основном использовался для создания трестов и монополий. Его героями были инсайдеры, свои люди, сколачивавшие состояния рейдами на фондовых рынках, политиканством при раздаче земли, манипулированием ценами на акции и выпуском облигаций для себя (и дружественных политиков и законодателей). Как оказалось, именно финансовая система победила в борьбе за выживание.

Первая мировая война и спор о немецком банковском деле по сравнению с англо-голландским

Когда в 1914 году разразилась война, казалось, что стремительные победы Германии над Францией и Бельгией отражали превосходящую эффективность её финансовой системы. Немецкому священнику-политику Фридриху Науманну и английскому экономисту Г. С. Фоксвеллу Великая война представлялась борьбой между конкурирующими формами финансовой организации, решавшей, кто возглавит Европу и, кроме того, будет ли на континенте экономика laissez faire (свободной конкуренции) или более государственно-социалистическая экономика. В1915 году, вскоре после начала боевых действий, Ф. Науманн обобщил философию континентального банковского дела в книге «Центральная Европа», на основе которой Г. С. Фоксвелл привёл свои выводы в двух весьма влиятельных эссе: «Природа промышленной борьбы» и «Финансирование промышленности и торговли». В частности, Фоксвелл процитировал утверждение Науманна о том, что «старый индивидуалистический капитализм, который он назвал английским типом, уступает новой, более безличной, групповой форме, дисциплине, научному капитализму, который он назвал немецким».

Германия осознала, что промышленные технологии, необходимые для того, чтобы догнать Великобританию, нуждаются в долгосрочном финансировании в дополнение к государственной поддержке. Фоксвелл отметил, что в складывающейся интеграции промышленности, банковского дела и государственного управления финансы оказались «несомненно, главной причиной успеха современного немецкого предпринимательства». Банки, владея акционерным капиталом в качестве доли собственности в прибыли, а не прямым долгом, взяли на себя ведущую роль в большей части планирования, которое направляло развитие Германии. Сотрудники банков превращали промышленную политику в науку, становясь инженерами в соответствии с новой промышленной философией того, как государственная политика должна формировать кредитные рынки. В Америке Торстейн Веблен вскоре озвучил ту же теорию в книге «Инженеры и ценовая система» (1921 г.).

Политические связи немецких банкиров дали им решающий голос в формулировании международной дипломатии, сделав «смешанное банковское дело... главным инструментом в расширении её внешней торговли и политической власти». Представители немецких банков сидели в своих советах и предоставляли займы иностранным правительствам при условии, что немецкие клиенты будут названы главными поставщиками в случае крупных государственных инвестиций. Казалось, что динамика экономической истории вела к такого рода симбиозу между национальным планированием и крупномасштабным финансированием тяжёлой промышленности.

Короткие временные рамки ссуд и характеристика ликвидности у торговых банков Англии плохо подходили для такой задачи. Английские банкиры сосредоточили внимание на торговом финансировании, а не на долгосрочном промышленном развитии и предпочитали предоставлять ссуды под залог, имеющийся в наличии и доступный для ликвидации в случае дефолта: товарно-материальные запасы, средства на счетах за товары в пути и проданные клиентам, но ещё не оплаченные, и недвижимость. Это побудило Фоксвелла высказать опасение, что британские производители стали, автомобилей, капитального оборудования и других товаров в тяжёлой промышленности рискуют отстать, главным образом из-за того, что банкиры страны не осознают необходимости предоставления долгосрочных кредитов и увеличения инвестиций в акционерный капитал.

Британские банкиры выплачивали большую часть своих доходов в качестве дивидендов, вместо того чтобы вкладывать средства в акции компаний, которые якобы развивались на основе этих кредитов. Британские банкиры также настаивали на том, чтобы их промышленные клиенты выплачивали максимальную долю прибыли в качестве условия для получения кредита. Такой короткий временной горизонт заставлял заёмщиков оставаться ликвидными и не давал им свободы придерживаться долгосрочных стратегий. Напротив, немецкие банки выплачивали дивиденды (и ожидали таких же дивидендов от своих клиентов) только по половине процентной ставки британских банков, предпочитая сохранять прибыль в качестве резервного капитала для наращивания собственного капитала. Таким образом, два вида банковских операций противостояли друг другу: добывающее англо-голландско-американское кредитование под залог имеющейся недвижимости и имеющиеся в наличии заказы против производительного долгосрочного кредита для финансирования создания материального капитала и инфраструктуры.

Хотя Британия была родиной промышленной революции, на ранних этапах банковские кредиты финансировали лишь небольшие производства. Большинство инноваторов были вынуждены занимать деньги в частном порядке. Британские биржевые маклеры были не более способны финансировать промышленность, чем её банки, имея столь же краткосрочную ценностную ориентацию. На фондовых рынках доминировали железные дороги, каналы и крупные коммунальные инфраструктурные службы. Маклеры, получив комиссионные по одному выпуску, переходили к следующему без особой заботы о том, что случилось с инвесторами, которые купили ценные бумаги раньше. «Как только он (маклер) ухитрялся получить премию за свой котируемый выпуск, а его страховщики распродали акции с прибылью, — жаловался Фоксвелл, — его деятельность прекращалась». «Для него, — по словам „Таймс“, — успешное размещение займа более важно, чем надёжное предприятие».

В общем, целью британских и американских банков была максимизация своего собственного краткосрочного преимущества, а не создание лучшей и более производительной экономики путём планирования на будущее. Большинство банков отдавали предпочтение крупным заёмщикам, оперирующим с недвижимостью, а также железным дорогам и коммунальным службам, доходы которых можно было легко прогнозировать. Промышленное производство получало значительные кредиты банков и фондовых рынков только после того, как компании становились достаточно крупными.

Анализ Веблена финансовых искажений промышленного капитализма

Торстейн Веблен, охарактеризовав финансовый класс как восходящий, проанализировал махинации крупных финансовых кругов, разводнение акций и строительство пирамид долгов манипуляторами акций с Уолл-стрит, которые доминировали в «позолоченном веке» его времени. В его «Теории делового предприятия» (1904 г.) подчёркивалось расхождение между производственной мощностью и «денежным» доходом от раздувания цен на фондовом рынке сверх себестоимости («балансовая стоимость»). На сегодняшнем жаргоне эту надбавку обозначают коэффициентом Q). По Веблену этот денежный доход и был целью дельцов с Уолл-стрит. Результатом этой экономической игры, как выразился Веблен, были не капиталовложения в машины и оборудование для получения прибыли за счёт использования рабочей силы, а доходы от прироста спекулятивного «капитала» в ценах на активы — упражнение в продвижении и сговоре, похожее на делишки спекулянтов землёй, раздувавших рынок.

Подчеркивая, как финансовое «хищничество» наносило ущерб технологическому потенциалу экономики, Веблен описал, каким образом экономика финансиализировалась, а финансовая выгода оттеснила производство. Между тем, секторы финансов, страхования и недвижимости (FIRE) объединили усилия для разжигания спекуляций с собственностью. Банковский кредит вздувал цены на активы, предоставляя кредиты в первую очередь для покупки акций и недвижимости, а не для наращивания производства. Такая финансово-озабоченная практика навязывала долговые накладные расходы, которые грозили банкротством и ликвидацией корпораций.

И всё же Веблен был таким же оптимистом, как и Маркс, когда дело шло о потенциале промышленного капитализма в подъёме общества — при условии проведения в нём социальных реформ для обуздания хищнического поведения банков, отсутствующих собственников имущества и монополистов. Но Веблен видел, что, хотя технологические инновации сокращают затраты, они также порождают монополии. Плоды растущей производительности присваивались баронами-разбойниками, которые не нашли лучшего применения для своего богатство, как создание трестов, чтобы диктовать высокие цены и извлекать экономическую ренту.

Описание Вебленом динамики, благодаря которой финансовые менеджеры использовали прибыль не для инвестирования, а для выплаты дивидендов или выкупа акций своей компании (увеличения стоимости их опционов на акции), в значительной степени подтвердилось. Хедж-фонды стали печально известны тем, что «обдирали» активы и перегружали компании долгами, оставляя на своём пути «гробы» банкротов, что Джордж Акерлоф и Пол Ромер определили как грабёж. Кредитование и задолженность становятся всё более ростовщическими и менее продуктивными. Конечный результат — это навязывание режимов жёсткой экономии, а не содействие росту, накоплению материального капитала и повышению уровня жизни.

Сможет ли финансовый пессимизм победить промышленный оптимизм?

После Первой мировой войны банковское дело в большинстве стран мира стало придерживаться англо-голландской модели, Германия не только проиграла войну, но и стала свидетелем, как послевоенные лидеры Европы отвергли её философию промышленного банкинга и предостережения против хищнических финансов. Вместо правительств, координирующих промышленное планирование, выработку корпоративной и государственной политики взяли на себя финансовые круги. Банкиры и финансовые менеджеры втягивают экономику в долги, не создавая новых средств производства, чтобы оплачивать свои долговые накладные расходы, растущие как грибы. Промышленность финансиализировалась, и планирование оказалось сосредоточено на Уолл-стрит, в Лондоне, на парижской бирже и во Франкфурте, но не в руках общественности, как ожидали социалисты или инженеры-промышленники по прогнозам Веблена. Рынки акций и облигаций превратились в арены для привлечения заёмных средств в качестве постиндустриальных средств присвоения собственности. Основными финансовыми инновациями в 1980-х годах стали корпоративные «мусорные» облигации, а в 2000-х годах — «мусорные» ипотеки и комплексные финансовые деривативы.

Несмотря на то, что рост производительности снизил прямые издержки производства, цены продолжали расти главным образом в результате устойчивого наращивания финансовых издержек (процентов, сборов и страхования), а также рентной платы за недвижимость и монопольного ценообразования. Эти издержки росли не за счёт увеличения денежной массы в обращении, а из-за того, как финансовая система наращивает долговые накладные расходы. Проценты и погашение задолженности были встроены в затраты на ведение бизнеса и во всё большей степени — в прожиточный минимум, за счёт расходов на товары и услуги, инвестиции и занятость. Рост цен усугубляется извлекающей ренту приватизацией государственной инфраструктуры с целью создания частных состояний рантье за счёт хищнических цен на основные виды услуг.

Цель финансиализированной экономики — зарабатывать деньги для узкого финансового слоя общества, создавая кредитную удавку для промышленности и рабочей силы, а также для самого правительства. Это меняет на обратное направление, в котором, казалось, двигалась классическая политическая экономия, стремившаяся вытянуть государства из феодальной эпохи путём улучшения способа, с помощью которого общество использует и накапливает богатство. В современной версии «первоначального накопления» феодальной эпохи посредством военных захватов финансовая динамика служит концентрации благосостояния путём повышения использования заёмных средств (долгового рычага) и приватизации, нагружая долгами промышленность, недвижимость и инфраструктуру.