Улыбка гения

Глава первая

Ранним погожим утром в середине августа 1887 года семья Менделеевых на двух экипажах направлялась из Боблово в город Клин. Впереди ехал сам Дмитрий Иванович в сопровождении своего друга — известного художника Ильи Репина, и сына Володи, а следом за ними его вторая супруга Анна Ивановна с детьми. Сам Менделеев бережно держал на коленях плетеную корзину с торчащими из нее различными метеорологическими приборами. Они ехали через набравшие к концу лета силу березовые рощи, стоящие вдоль дороги деревни, обгоняя крестьянские подводы и экипажи с почтенной публикой, тоже спешащей в Клин. Он время от времени поглядывал на приближающиеся к шести часам утра стрелки карманных часов и торопил кучера.　

Более всего его волновала начавшая портиться погода, совсем недавно чистое голубое небо стали затягивать сперва легкие облачка, а потом и хмурые тучи, обещавшие возобновление дождя, лившего чуть не весь день накануне. И этому были свои причины, поскольку едва ли не впервые в жизни от превратностей погоды зависело то, как пройдет его необычная научная экспедиция.　

Наконец они въехали в город и стали пробираться по узким улочкам к городскому пруду, где собралась огромная толпа зрителей, пожелавших присутствовать при запуске воздушного шара, одним из пассажиров которого должен быть профессор Менделеев. Запуск воздушного шара был вызван давно ожидаемым солнечным затмением, наблюдать которое ученый собирался из корзины, закрепленной внизу летательного аппарата, управляемого военным специалистом.　

Подобные наблюдения проводились ранее в европейских странах, но в России это была одна из первых попыток наблюдения за солнечным затмением не с поверхности Земли, а поднявшись на воздушном шаре на максимально возможную высоту и зафиксировать происходящие атмосферные изменения. Несколько групп исследователей выехали заранее и в другие географические точки России, пригодные для наблюдения за исключительно редким космическим явлением.　

Из Клина должен был стартовать экипаж из двух человек под началом Менделеева, много лет изучавшего на примере более ранних полетов законы и особенности еще только зарождавшегося воздухоплавания. Он даже много ранее разработал проект воздушного шара для полетов в стратосферу, но большинство коллег, узнав об этом, лишь покрутили пальцем у виска, заявив однозначно: «Мечтатель».　

Кроме того его интересовали и атмосферные явления, как он считал, влиявшие на изменения погоды. Потому, когда из Петербурга пришла телеграмм из Императорского Русского технического общества, где ему предлагалось участвовать в полете на воздушном шаре для наблюдения за солнечным затмением, он ни минуты не раздумывал и дал согласие. Его молодая жена, узнав об этом, бурно запротестовала;　

— Ты хотя бы о нас подумал? — спросила она, хотя понимала, зная неуступчивость мужа, вряд ли его удастся отговорить от этого рискованного полета.　

— Не переживай, дорогая, я уже один раз поднимался на воздушном шаре в Париже. И, как видишь, преспокойно вернулся на нашу грешную землю.

— Да, ты рассказывал. Но тогда шар был привязан к прочному канату, а сейчас…　

— Рано или поздно, но он опустится на землю. Другие как-то летают, почему бы и мне не попробовать. Второго такого случая просто не будет.　

— Но тебе уже пятьдесят с лишним годиков, пусть молодые летают, хватит того, что ты каждый день проводишь рискованные опыты. Забыл, как пороховой заряд опалил тебе бороду, а сам ты едва жив остался?　

Но он не желал ничего слушать и тут же дал ответ о своем согласии. И вот сейчас Анна Ивановна вместе с детьми ехала вслед за ним, неимоверно переживая, чем закончится полет. Небо хмурилось, предвещая начало дождя и у нее появилась надежда, может быть, полет отложат. Но этого не произошло…　

На небольшой провинциального городка площади собралось несколько тысяч зрителей, пожелавших наблюдать за предстоящим полетом. В образовавшемся проходе, мешая друг другу, Менделеева встретили около десятка корреспондентов, ослепивших не подозревавшего о столь жарком приеме ученого ярким светом магниевых вспышек своих фотокамер. Дальше, чуть в стороне, стояла группа офицеров в длинных шинелях и в форменных фуражках. Все они, как один, отдали ему честь. В ответ он лишь поклонился и приложил руку к полям своей круглой шляпы, какую обычно носило духовенство.　

Там же его поджидал человек в кожаной куртке и в таком же шлеме на голове, с надвинутыми на лоб большими очками — пилот воздушного шара поручик Александр Кованько, с которым ему предстояло совершить полет.　

Увидев Менделеева, толпа встречающих зааплодировала, но он лишь глубже надвинул шляпу на глаза и прошел сквозь толпу, не отвечая на вопросы, в след ему слышались пожелания благополучного полета и крики «ура!».　

На большой открытой поляне возле пруда виднелся воздушный шар, наполненный водородом, а вокруг цепь солдат, сдерживающая все прибывающие массы народа. Перед Менделеевым расступились и пропустили его за ограждение. Там уже стояли несколько его недавних университетских выпускников, которые о чем-то перешептывались между собой и сокрушенно качали головами. Заметив это, Менделеев спросил:　

— Что не так? Или просто любопытствуете, молодые люди?　

Один из них развел руками, ответив:　

— Маловат шарик оказался для вас двоих, подъем не состоится…　

— Вы шутите, — нахмурил брови Дмитрий Иванович, — с чего это вдруг вы решили?　

Молодые люди принялись с жаром доказывать, что военное ведомство выделило для подъема шар для наблюдений за позициями противника, который, к сожалению, рассчитан лишь на одного человека, а двоих он вряд ли сможет поднять. К тому же ночью прошел дождь, обшивка шара и материя, из которой он изготовлен, намокли, соответственно, подъемная сила по этой причине резко уменьшилась.　

Выслушав их, Менделеев пришел в ярость и, увидев стоящего близко к нему одного из военных, не сдерживаясь, крикнул ему в лицо:　

— Что, ваше благородие, опять скупость одолела? Вместо того, чтоб предоставить мне для научных наблюдений пригодный летательный аппарат, вы подсунули какое-то старье, черт бы вас побрал! А теперь событие, которого ждут во всем мире, — описание полного солнечного затмения, — что случается раз в сто лет, а то и реже, останется для науки неизученным. И все из-за вашей скупости, скаредности!　

Вы и Крымскую кампанию потому проиграли, что подсовывали негодные снаряды и нещадно воровали, а наши солдаты там жизни свои не жалели. И все благодаря вам, что сидят в своих кабинетиках да бумажки с одного стола на другой перекладывают…　

Опешивший офицер не знал, что ответить, покраснел, попытался отойти в сторону и спрятаться за спины других. Но Менделеев продолжал в неистовстве выкрикивать всяческие оскорбления в адрес военного, которые также остались без ответа.　

Наконец ученый слегка успокоился, остыл, снял шляпу, протер вспотевший лоб и повернулся к пилоту, что стоял здесь же, возле пассажирской корзины, не решаясь вставить слово.　

— Мои коллеги правильно сказали, что вдвоем подъем невозможен? Это действительно так, или они преувеличивают? Неужели не могли шар большего размера подыскать?　

Тот, словно находился на полковом плацу, сделал шаг вперед и четко отрапортовал, глядя прямо в глаза Менделееву:　

— Никак нет. Шар вполне выдерживает двух пассажиров и дело не только в его размерах. Вся причина в осадках, что выпали ночью. Он отсырел и потому…　

— Это мне понятно, можете не продолжать, не дослушал его Менделеев, — лучше скажите, как быть. Я не могу сорвать запланированные заранее наблюдения. Что вы можете предложить?　

Пилот слегка помялся и, как бы нехотя, ответил:　

— Не знаю, что и сказать… Даже если убрать весь балласт, то на высоту в четыре версты шар нас с вами вряд ли поднимет…　

— А вы куда смотрели? — со все возрастающим вновь раздражением спросил его Менделеев. — Наверняка можно было временный навес соорудить от дождя. И потом, разве вы не могли заранее известить меня, что шар не пригоден для подъёма двух человек?!　

— А чего я мог? Мне сказали с вами лететь, вот я и приехал…　

— Разгильдяйство! Виноватого, как всегда, не найти, а мне потом оправдываться перед Академией наук, почему ожидаемый полет не состоялся. Что прикажете им сказать? Ну, посоветуйте мне, а я так господам академикам и передам…　

— Да я не знаю, че бачить, — с сильным украинским акцентом отвечал тот, — могу и один подняться, а потом вам все рассказать…

— Что рассказать?! — вкрадчиво переспросил его Менделеев, и его густые брови взметнулись вверх, что не предвещало для знавших его людей ничего хорошего.　

— А что увижу, обо всем и расскажу без утайки.　

— Нет, вы только послушайте его: он, значит, слетает, а потом мне всё… Нет, вы слышали? Всё!!! Расскажет! Курам на смех! А я потом в своем выступлении перед уважаемыми господами академиками сошлюсь, что такой-то, как вас там…　

— Поручик Александр Кованько, — с готовностью сообщил　тот.　

— Вот-вот, господин Кованько поднялся высоко-превысоко, а что он там увидал, то и нам рассказал, — захохотал Менделеев, и стоявшие рядом студенты поддержали его, радуясь, что их учитель наконец-то сменил гнев на милость наверняка найдет какой-то выход из сложившейся ситуации.　

Меж тем тучи все плотнее укутывали небо, но краешек солнца еще виднелся, и лучи его мягко освещали собравшихся. Но, судя по всему, вскоре тучи должны были совсем закрыть солнце, и тогда… Тогда никаким наблюдениям не бывать! И это более всего обеспокоило всех. Один из его студентов и вовсе предрек возможный крах задуманного:　

— Как бы, Дмитрий Иванович, дождик не начался, тогда шар намокнет и точно полет придется отложить. Поэтому и надо начать подъем прямо сейчас, чтоб пробиться через тучи, а так, дай бог, дождь будет вам не страшен. Он же из туч льется, а вы повыше их будете. Да и время поджимает. — Менделеев вынул часы, открыл крышку и чуть не закричал:　

— Так ведь уже через двадцать минут должно начаться затмение! Нужно срочно начинать подъем.　

— Так я полетел? — спросил его Кованько и полез в корзину.　

— Куда, каналья?! — Менделеев схватил пилота за шиворот и стащил его на землю под общий смех толпы зрителей. Затем он погрузил привезенную с собой корзинку с приборами и сам залез внутрь. Стоящие рядом удивленно ахнули, — Лучше скажите, как управлять шаром, — обратился он к замершему в растерянности Ковалько. — Мне приходилось в Париже совершать полет, но там со мной был инструктор. Есть ли существенная разница в управлении?　

— Да в общем то никакой, — ответил тот и кинулся давать разъяснения ученому, которые он терпеливо выслушал, и велел отвязывать корзину　

Тут неожиданно налетел порыв ветра, и шар потащило в сторону пруда, рискуя намочить его и окончательно сделать полет невозможным.　

— Рубите канаты! — словно капитан тонущего судна, гаркнул Менделеев.　

В ответ раздались возгласы из толпы и его студентов:　

— Дмитрий Иванович, куда вы один?　

— Вы же ни разу не управляли воздушным шаром!　

— Разобьетесь!　

— Вы рискуете жизнью! Подумайте…　

Но он лишь помахал им рукой, другой держась за толстую веревку, на которой крепилась подвешенная к шару корзина и, перекрывая шум ветра, ответил:　

— Некогда мне думать, рубите канаты, а то, боюсь, не успею ко времени. Ну, братцы, не поминайте лихом!　

Солдаты ловко обрубили удерживающие воздушную гондолу канаты, и оранжевый грушевидной формы летательный аппарат под порывами ветра тут же понесло в сторону пруда. Солдаты ухватились за концы веревок, дождались, пока ветер чуть ослабнет, и отпустили концы веревок, облепившие причудливой бахромой сплетенную из ивовых прутьев корзину, и шар уверенно взмыл вверх.　

Изумленная толпа зрителей, раскрыв рты и задрав кверху головы, наблюдала, как воздушный шар уменьшается в размерах и наконец стал почти совсем неразличимым, полностью войдя в облачные слои атмосферы.　

Вдруг неподалеку от толпы на землю упал какой-то предмет, чем вызвал легкую панику среди зрительниц женского пола. Одна из дам наклонилась, подняла лежащий на земле похожий на кожаный мяч предмет и громки вскрикнула, увидев блеснувшие стекла очков, уронила его обратно на землю. То оказалась кожаная шапка пилота, которую, судя по всему, Дмитрий Иванович зачем-то выбросил из корзины.　

Ковалько, узнав свой головной убор, кинулся за ним, подобрал его и тут же водрузил себе на голову. После чего неопределенно махнул рукой, произнес, ни к кому не обращаясь:　

— На все Божья воля… Чи, Он решит, так и будеть… Ну и чумовой этот ваш профессор… Я ему бачил, а он не послухал, пущай теперь полетает…　

В числе зрителей возле пруда стояла супруга воздухоплавателя Анна Ивановна и двое их детей. Они в растерянности смотрели на опустевшую площадку, где совсем недавно возвышался летательный аппарат, потом на небо, но ничего не увидели. Младший сын, обратясь к матери, спросил:　

— А папа уже улетел?　

— Видимо, уже улетел.　

— А куда? К Богу?　

— Вряд ли Господь его сейчас примет, рано ему пока туда. Не все он дела на земле еще переделал.　

…Вскоре шар с Менделеевым в корзине пробил негустые облака, и яркие солнечные лучи буквально ослепили Дмитрия Ивановича. Едва он успел извлечь приготовленное для измерения давления температуры и прочих необходимых параметров приборы, а также фотоаппарат, как увидел, что на солнце надвигается диск луны, постепенно заслоняя дневное светило. Солнечный диск начал потихоньку тускнеть, и Менделеев торопливо записал в блокноте время начала затмения, глянув на свои часы. Затем он сделал снимок, трясущимися от волнения руками достал из камеры отснятую фотопластинку, при этом под порывами ветра чуть не уронил её вниз и вставил другую.　

И тут не стихающий ветер закрутил воздушный шар, словно на невидимой карусели, вокруг своей оси. Менделееву пришлось вертеть головой, чтоб окончательно не потерять ориентации. Солнце оказалось у него за спиной, а потом вновь перед ним. Но его это не обескуражило, а даже развеселило, и тут он увидел, что по земле, прямо под шаром, вслед за ним бежит тень Луны, скользя по лугу, перелеском, гигантским черным пятаком, на время накрывая им всё, на что падала ее сумрачная тень. Он тут же попытался сфотографировать эту тень, по пояс высунувшись из корзины, но край ее опасно наклонился, и он чуть не вывалился наружу. Тогда, недолго думая, он схватил одну из обрезанных веревок и привязал себя к стропам, пропустив петлю вокруг тела.　

Наконец Луна полностью закрыла солнечный диск, и осталась видна лишь солнечная корона и языки пламени, причудливо изгибающиеся по краям сокрытого диска, словно огонь вокруг брошенного в печь полена. Но прошло ещё несколько секунд, и Луна начала двигаться дальше по своей орбите, освобождая тем самым солнечное светило.　

Позже он запишет:　

«То, что я видел, можно описать в очень немногих словах, — вспоминал Менделеев. — Кругом Солнца я увидел светлый ореол… чистого серебристого цвета… Ни красноватого, ни фиолетового, ни желтого оттенка я не видел в «короне». Она была вся цвета одного и того же, но напряженность, интенсивность или яркость света уменьшалась от черного круга Луны… Размеры «короны» были неодинаковы по разным радиусам. В самом широком месте толщина кольца была не более радиуса Луны. Никаких лучей, сияний или чего-нибудь подобного венчику, который иногда рисуют, для изображения «короны», мои глаза не видели… Никаких звезд я не заметил…»　

Менделеев взглянул на часы и записал в блокнот время, точно зафиксировав, сколько продолжалось это редкое явление. Впопыхах он забыл воспользоваться приготовленной заранее закопчённой стеклянной пластиной и только сейчас вспомнил, что она лежит у него в пальто, во внутреннем кармане. Достал её, посмотрел, но зрелище было совсем не то: обычный солнечный диск, который можно наблюдать каждый день при ясной погоде. Тут он ощутил резь в глазах и понял, наблюдая затмение без необходимого приспособления, едва не повредил себе зрение. Из глаз начали обильно струиться слезы, и он полез в карман пальто за платком и наткнулся там на непонятно откуда взявшуюся сдобную баранку, впился в нее зубами и лишь потом, вынув платок с вышитым вензелем, подарок старшей дочери, утер им слезы.

Глава вторая

Приехавший вместе с Менделеевым, чтоб сделать памятный набросок полета своего друга на воздушном шаре, Илья Ефимович Репин уже заканчивал свой карандашный рисунок, не обращая внимания на толпившихся вокруг зевак, переключившихся после наблюдения за солнечным затмением на работу художника. Они вполголоса обсуждали его рисунок между собой, некоторые тихо хихикали, потому что он больше походил на шарж, чем на привычную всем реалистичную живопись знаменитого художника.　

Действительно, Дмитрий Иванович, стоящий в удерживаемой десятком человек корзине, больше походил на лицо духовное, чем на ученого: длинная борода, волосы до плеч, не хватало только рясы с крестом. Почти вплотную к мольберту протиснулся великовозрастный гимназист в сдвинутой на затылок форменной фуражке и наполовину расстегнутой рубахе, перехваченной ремнем с медной бляхой. В кончике рта у него зажата, как видно, для солидности, недокуренная папироска. Он, прищурившись, несколько минут вглядывался в рисунок, а потом неожиданно спросил Илью Ефимовича, явно не зная, кто находится перед ним:　

— Это что, попа к Богу, что ли, запустили? И о чем он там с ним толковать будет? — А потом, не дождавшись ответа, добавил: — Мне папаша говорил, что никакого Бога вовсе и нет…　

Репин, не отрываясь от работы, спокойно ответил:　

— Дурак твой папаша…

— Это почему вдруг дурак? — обиженно спросил гимназист.　

— Так по тебе и видно. Такого оболтуса вырастил. Будь он поумней, давно бы ума тебе вправил. В детстве то, видать, не порол тебя?　

— Еще как порол! — зябко повел плечами гимназист, видно, вспоминая несладкие детские годы. — Сейчас вот перестал, болеть начал…　

— Значит, мало порол. Ты ему скажи, коль сам не может, пусть наймет кого-нибудь поздоровее. Это дело никак бросать нельзя. Некоторым, говорят, помогает…　

— Чего помогает? — переспросил гимназист, перебрасывая папироску из одного угла рта в другой. — А, вы об этом… У меня задница не казенная, шалишь, хватит, пусть других, кого надо, потчуют энтим делом, мне уже ни к чему. Только, сколько ни пори, а Бог все одно от этого не появится, — самодовольно хмыкнул он и глянул по сторонам.　

— Бог он в голове, а не в заднице, — все так же не удостаивая взглядом стоящего рядом спорщика, хитро прищурившись, ответил ему Репин. — Но если хороню пороть, как, скажем, меня в детстве, то и в Бога начинаешь верить и ум откуда-то в башке берется. Это я тебе точно говорю, проверено.　

— Враки это все, обиженно под общий смех зрителей ответил гимназист, не зная, что еще добавить.　

В это время к Репину, едва пробравшись сквозь толпу, подошли студенты и преподаватели университета, что участвовали в отправке воздушного шара. Увидев, что спорящий гимназист тем самым отвлекает Репина от работы и по давней незыблемой традиции превосходства студенческого братства над чижиками-гимназистами, один из студентов, подкравшись сзади, схватил спорщика за шиворот и изрядно встряхнул его. Тот ничуть не испугался, ловко вывернулся и бросился в сторону.　

— Илья Ефимович, — обратился студент к художнику, — что вы свое драгоценное время тратите на всяких недоумков, прогнали бы его, чем уму-разуму учить. Как говорится, не в коня корм. Вряд ли из него толк выйдет, сколько ни беседуй с ним.　

— Да мне, братец, интересно послушать, чего нынче молодежь говорит, — вытирая тряпкой перепачканные руки, ответил тот, — можно сказать, хождение в народ, опять же польза…　

— Да чего он сказать может? — пренебрежительно поморщился студент, — Чушь всякую, не более того.　

— Это точно, — согласился Репин, — но это и есть показатель того, что дураки в России еще нескоро переведутся. И это меня даже радует…　

Договорить он не успел, потому как в незаконченный рисунок прилетел ком грязи, метко кинутый гимназистом, тут же бросившимся наутек и кричавшим на ходу:　

— Сам дурак!　

Двое студентов бросились было догонять его, но вернулись ни с чем. А Репин сокрушенно качал головой и пытался мастихином соскрести ошметки грязи с листа, но грязевые разводы все же остались.　

— Ну вот, — сокрушенно покачал он головой, — и без того не ахти что получилось, а тут еще этот недоросль подсобил… Видать, заново писать придется. 　

— А если оставить так и выставить в салоне с подписью: «Из тьмы и грязи к свету науки»?　

В ответ Репин лишь покачал головой и, печально улыбнувшись, ответил:　

— Не поймут, не доросли еще до этого понимания, и мне стыдно будет свое мазюканье людям показывать. Так что, как ни крути, а придется заново перерисовывать, может, оно и к лучшему…　

Взглянув вверх, словно в надежде, что воздушный шар вдруг вернется обратно, он спросил:　

— Не видать, не видать, любезного Дмитрия Ивановича, знать, далеко улетел. И когда его ждать прикажете?　

— Трудно сказать, все зависит от силы ветра и когда Дмитрий Иванович пожелает спуск начать, а потом уже на поиски отправляться, — отвечал второй студент.

— Но Дмитрий Иванович то каков, а? Видели, как он этого, в кожаных штанах, из корзины выкинул и сам козликом вовнутрь, да и орет: «Руби канаты!» Как капитан на корабле.　

— Признаюсь, мы тоже от него не ожидали такого, — с улыбкой отвечал второй студент. — Как никак, а все же профессор, статский советник, а он раз — и улетел. Меня аж оторопь взяла, когда шар из вида скрылся.　

— И как же он обратно возвернется? — спросил у них Репин. Но те в ответ лишь пожали плечами и пробормотали что-то невнятное. Но Репина такой ответ не устроил, и он стал допытываться, кто и как будет искать улетевшего Менделеева:　

— А вдруг его в лес, а то и в болото унесет? Что тогда?　

На что студенты дружно ответили:　

— Не знаем…　

— Вот именно, что никто ничего у нас в России не знает, — махнул рукой в их сторону Илья Ефимович. Затем водрузил собранный этюдник на плечо и пошагал в сторону вокзала, бурча себе под нос:　

— Недаром говорят: авось да небось…

Глава третья

Там же, в толпе зрителей, стояли две старушки, которые внимательно слушали все, что говорилось вокруг, а когда студенты с Репиным пошли прочь, то одна, более худощавая, в ситцевом платочке спросила свою подругу:　

А что, правда, будто бы батюшку на той надувной груше в небо запустили?　

— Похож, похож на батюшку, но вот только креста на нем не видела, а так как есть вылитый отец Андрей из соседнего прихода.　

— Крест, думается мне, у него под одеждой сокрыт, как же батюшка без креста? Не может такого быть, чтоб без креста.　

— Одного не пойму, — недоверчиво проговорила вторая, низенькая, старушка, чью голову покрывал длинный черный платок, достававший едва ли не до пояса, — зачем он на небо полетел. Неужто панихиду служить или иное что?　

— Почему обязательно панихиду? — спросила ее подружка. — Может, просто молебен какой потребовался, вот он и вознесся.　

— Тогда бы и дьякон должон при нем быть, как же без дьякона то… Одному молебен как положено не отслужить, точно тебе говорю.　

— Поди, дьякон там внутри сидел, а мы не разглядели, глаза　

уже не те. Я вот вблизи покаместо вижу, а вдаль гляну — и все как в тумане. 　

— И не говори, — согласно закивала головой ее собеседница, — глаза, да ноги — первая наша беда. Но ничего, поживем еще, поглядим на белый свет.　

— Вот ведь до чего додумались, молебен в небе служить. Может, оно и верно. Оттуда молитва до Господа быстрее дойдет.　

— Непременно дойдет, — вторила ей подружка, — а обратно он, видать, не вернется больше… Сама как думаешь?　

— А зачем ему обратно? Он теперича на небесах, там жить и останется.　

— Вознесся, одно слово, — высказала свое мнение женщина в черном платке　

— Ой, ты и сказанула: вознесся! Он же не Спаситель, чтоб вознестись.　

— Откуда нам знать; как мир устроен, теперь все по-новому. Надо послушать, чего наш батюшка на службе объявит, ему, поди, обо всем известно.　

— Это точно, он у нас головастый, недаром из столицы недавно вернулся. Ну, я пошла, дел в доме много, — попрощалась одна из них.　

— Прощевай, Семеновна, свидимся еще, не на этом, так на том свете. Время будет, загляни ко мне, хоть чайку попьем, а то одна-одинешенька, словно сирота казанская, живу.　

Высокая старушка сделала несколько шагов, потом оглянулась и тихо проговорила:

— А жаль того батюшку, мог бы еще на земле пожить, а он раз… и на небо, по своей воле отправился, а дома, поди, детки остались, супруга опять же…　

— Ему видней, — отвечала ее подруга, — видать, владыка приказал, а он ослушаться не посмел… Кто ихнева брата спрашивать станет…

Глава четвертая

На перроне вокзала усатый журналист плотного сложения в котелке с блокнотом в руках подошел к слонявшемуся бесцельно в ожидании поезда по платформе несостоявшемуся пилоту улетевшего воздушного шара Кованько и начал задавать ему вопросы, связанные с полетом профессора Менделеева. 　

— Наши читатели наверняка пожелают узнать, какова цель полета профессора Менделеева, — скороговоркой вымолвил он, — что вы можете сказать на этот счет?　

Кованько, которому ни разу в жизни не приходилось давать интервью, растерялся, зашмыгал носом и хотел было проскочить мимо навязчивого журналиста, но тот оказался расторопнее и преградил ему дорогу.　

— Если вы не пожелаете ответить, то мне придется сообщить читателям, будто бы вы не в курсе происходящего, а потому были отстранены от полета на шаре, — предупредил его опытный в подобных делах журналист.　

Кованько некуда было деваться, и хотя он не знал, что отвечать, но решил, пришло время оправдаться, почему он вдруг остался на земле, а профессор улетел один. И хотя в душе он переживал, что тот, не имея самых элементарных навыков управления воздушным шаром, может потерпеть аварию, но тогда тем более вся ответственность ляжет на него, поскольку именно он являлся ответственным за благополучный полет. Но как он мог предвидеть сумасбродный поступок ученого, пожелавшего лететь в полном одиночестве.

Кованько приостановился, повернулся лицом к журналисту, снял с руки кожаную перчатку, провел пальцем по своим щегольским усикам, откашлялся и заявил:　

— А шо я могу бачить? Мне сказали лететь, я и изготовился, а тут такое началось, не приведи господь. Кто ж знал-то?　

— Что началось? — с интересом перебил его журналист, почуяв, что запахло сенсацией, ожидая обвинения профессора Менделеева в нарушении предписания полета.　

— То и началось, то и началось… — словно заведенный, повторил одну и ту же фразу аэронавт. — Не захотел он меня брать и силою вовнутрь не пустил.　

— Это почему же не пустил? — с удивлением спросил журналист. — Какая на то причина? Можете объяснить это нашим читателям?　

— Откуда же мне знать, — помахал перчаткой тот. — Вот ежели он вернется, у него и спросите, пущай он вам и доложит все как есть.　

— Вы так и не сообщили нам о цели полета, — уточнил журналист свой вопрос. — Может ли поступок профессора Менделеева сорвать задуманное?　

— Да откуда мне знать, — не раздумывая, отвечал Кованько. — Приказано: лететь, я и готов, а остальное — не мое дело.　

— Так ведь во всех газетах сообщалось, будто бы профессор Менделеев по заданию Российской академии наук должен подняться на четыре версты вверх для наблюдения за полным солнечным затмением. Выходит, вас даже в известность не поставили?　

Кованько совсем растерялся и сник под настойчивыми вопросами представителя прессы и обреченно ответил:　

— Чего-то говорили про какое-то затмение, но мне то оно зачем? Мое дело — за шаром следить, газ набрать, крепления, канаты, чтоб корзина прочная была, а все остальное меня не касается. У него и спросите, у профессора того.　

— Скажите, а как профессор Менделеев сможет вернуться обратно, если он не имеет опыта управления воздушным шаром? — не унимался журналист, который, как ему казалось, нащупал самую настоящую сенсацию, и уже представлял свою статью в газете с заголовком «Профессор улетел неизвестно куда на неуправляемом воздушном судне. Ждать ли его обратно?».　

— Не могу знать, как его высокопревосходительство господин профессор смогут шар приземлить, — с издевкой ответил несостоявшийся пилот. — Это вам, я скажу, не воздушный змей, за веревочку потянул — и он уже здесь. Там и ветер надо знать, куда дует и за клапан тянуть без особого усердия, а то можно так приземлиться, что потом костей не собрать, — разоткровенничался он.　

— Очень интересно, весьма занимательно, — не успевал записывать откровения прапорщика журналист, смешно топорща свои усы. — Выходит, никаких гарантий?　

— Да какие ж тут гарантии, — хихикнул Кованько, — птицы — и то падают, ежели ветер не угадают, а уж человек, будучи созданием земным, до без опыта… — Тут он понял, что говорит лишнего, и спохватился: — Но моей вины в том никакой нет, я хотел с ним лететь, а он не пожелал. Как я ему теперь помочь могу? Вот ежели бы телеграф туда провести, тогда б другое дело.　

За беседой они не заметили, как к ним вплотную подошел один из полицейских и внимательно слушал их разговор, и вдруг неожиданно задал вопрос пилоту:　

— Так это что же получается, ваше благородие, эдак господин Менделеев, полетев один и не умея управлять воздушным аппаратом, в результате может разбиться?　

Кованько уже был не рад своим откровениям, а тут еще и полиция… Он зябко поежился, замялся и тихонько ответил:　

— Кто его знает, может, и получится у профессора с первого раза шар приземлить. Если не дурак, то сообразит…　

— Так-так, — повторил полицейский, — мне все понятно, об этом надо срочно телеграфировать в столицу.　

Через пять минут он уже стоял возле станционного телеграфиста и диктовал ему текст на имя столичного генерал- губернатора, в котором сообщал, что профессор Менделеев самовольно отправился в полет, никого не поставив о том в известность, и теперь находится неизвестно где. В конце он спрашивал, какие предпринять меры по его поиску и нельзя ли доставить на станцию Клин другой воздушный шар, который бы мог последовать за исчезнувшим воздухоплавателем, чтобы определить его место пребывания. Потом чуть подумал и вторую телеграмму отправил на имя главы полиции Санкт-Петербурга с просьбой направить необходимое число полицейских для поимки исчезнувшего ученого.　

Выйдя из комнатки телеграфиста, он снял форменную фуражку, вытер вспотевший лоб и проговорил, ни к кому не обращаясь:　

— Ежели так каждый сам по себе летать начнет, как же нам тогда уследить за всеми? Тут тогда такое начнется… — И он, хлопнув дверью, вышел на улицу.

Глава пятая

Полицейский не знал, что сын Менделеева, Владимир Дмитриевич, уже успел задействовать нескольких знакомых офицеров, имеющих верховых лошадей, и с ними четырех велосипедистов-любителей начать поиски отца в разных направлениях. Он и сам верхом на гнедом жеребце, взятом у соседа по поместью, Бекетова, проскакал с десяток верст, ориентируясь по направлению северо-восточного ветра, надеясь увидеть летящий шар, а может, даже найти где-то приземлившегося отца. Но его поиски успехом не увенчались, и он вернулся обратно на станцию, где стали собираться остальные участники поисков. Все они сообщали ему, что отыскать шар не удалось.　

В это время из здания вокзала выскочил растерянный телеграфист с бумажной лентой в руках. Он остановился и рассеянно озирался по сторонам, не зная, кому доложить о странной, только что им полученной телеграмме. Владимир один из первых заметил его и направил коня прямо по платформе к зданию вокзала, спросив:

— Читай, что там?　

Телеграфист с удивлением посмотрел на него и спросил:　

— А вы кто будете?　

— Владимир Дмитриевич Менделеев, сын профессора Менделеева, — отвечал тот, грозно нахмурив брови и стараясь произвести благоприятное впечатление на служащего, поскольку он явно не решался оглашать текст первому встречному.　

— Ну, если сын, тогда скажу, слушайте: «Шар видели, Менделеева — нет», — и он шмыгнул носом, смешно наморщив лоб.　

— Откуда телеграмма, кто прислал?　

— То мне неизвестно, — отвечал телеграфист, — она без подписи.　

— Как же так? Это очень важно, где его видели… — не поверил ему Владимир. — Может, скажете, с какой станции отправлена телеграмма?　

— Не могу знать, и откуда отправлена также не ясно, — ответил тот и поспешно сунул телеграфную ленту в руки неизвестно откуда появившемуся полицейскому.　

Тот сердито глянул на Владимира, давая понять, что посторонним здесь не место, и вошел в здание вокзала. Но Владимир сам понял, что толку от полученной телеграммы никакого, и направился обратно к товарищам, собираясь предложить им продолжить поиски.　

…Столичный губернатор, которому принесли телеграмму от ретивого полицейского об исчезновении известного ученого, молча выслушал прочитанный служащим текст и отпустил того. Сам же, встав из-за стола, прошел к окну и, глядя на беспечно прогуливавшихся петербуржцев, подумал:　

«Только этих забот мне еще не хватало. Мало того, что он здесь, в столице, всем покою не дает, так теперь еще улетел, непонятно куда. Может, оно и к лучшему?»　

Его размышления были прерваны стуком в дверь, вслед за тем в кабинет вошел посыльный из полицейской управы и положил перед ним запечатанный сургучной печатью пакет. Генерал- губернатор вскрыл его и прочел рапорт столичного полицмейстера, также сообщавшего об исчезновении господина Менделеева, где тот спрашивал, как ему поступить в данном случае.　

В ярости грохнув кулаком по столу, генерал-губернатор рявкнул стоявшему навытяжку посыльному:　

— Передай господину полицмейстеру от моего имени, чтобы тот срочно организовал поиски улетевшего неизвестно куда профессора, а как его изловят, доставил беглеца куда положено. Чего стоишь? Писать ничего не буду, пошел вон.　

Посыльный выскочил, словно ошпаренный кипятком, а генерал тяжело опустился в кресло и начал думать, стоит ли сообщать о случившемся лично императору или отправить послание кому-то из его окружения. Так ничего и не решив, он велел закладывать карету и отправился во дворец, надеясь посоветоваться с кем-то из знакомых, как поступить в этой непростой ситуации.　

…А уже вечером столичные газеты вышли с кричащими заголовками на первых страницах:　

Глава шестая

Утром следующего дня император Александр III, как обычно, проследовал в свой рабочий кабинет, куда ему регулярно доставляли свежие газеты и личные прошения верноподданных граждан. Там же он выпивал неизменную чашку горячего шоколада, единственный из всех зарубежных напитков, которые он признавал, и то по рекомендации дворцового доктора Франца Шустера.　

Едва он развернул лежащую сверху других газету «Русская мысль», ему тут же бросился в глаза громадный заголовок, сообщающий об исчезновении воздушного шара вместе с профессором столичного университета Дмитрием Менделеевым. Император дочитал статью до конца, что он делал крайне редко, обратил внимание на фамилию автора, Владимира Гиляровского, которая ему раньше почему-то не встречалась, и открыл следующие газеты. Везде на первой странице сообщалось об исчезновении ученого.　

Император слегка нахмурил брови, поскольку не любил, когда без его ведома совершалось что-то, для него не понятное, а тем более исчезновение известного человека, и, взяв со стола колокольчик, позвонил. Позади него моментально приоткрылась дверь, и появился лакей, прислуживающий ему за завтраком и обедом.　

— Что-то не так, ваше величество? — негромко поинтересовался он.　

— Все так, — не поворачивая головы, буркнул император, — пригласи-ка мне генерал-губернатора, вели, чтоб побыстрее.　

Лакей исчез, но буквально через минуту вновь приоткрыл дверь и доложил:　

— Ваше величество, генерал-губернатор давно вас дожидается с чрезвычайным сообщением…　

— Проси, — махнул рукой в белой перчатке император.　

Не успел он допить уже изрядно остывший шоколад, как на пороге появился генерал-губернатор и продолжал там стоять, вытянувшись в струнку, не осмеливаясь без предложения сделать хоть шаг, зная, что Александр Александрович этого не любит.　

— Ну, чего застыл, как каменный истукан? Докладывай…　

— С чего начать? — сделав несколько робких шажков, спросил столичный градоначальник, все еще не решаясь подойти ближе.　

— А сам думаешь, с чего? — И император, подняв высоко над столом газету, потряс ею в воздухе. — Нашли нашего путешественника?　

— Не могу точно ответить, — смущенно ответил тот.　

— Тогда говори как есть, может, и сам догадаюсь что к чему.　

— Вчера были снаряжены свободные от службы полицейские Клинского уезда с целью поисков исчезнувшего воздушного шара…

— И что? — нетерпеливо спросил император, ожидая узнать главное. — Одно мне скажи: нашли или нет?　

— Нашли… Двоих…　

— Почему двоих? — удивился Александр Александрович, и даже слегка приподнялся в кресле. — Улетел один, а вернулось двое? Или что там у тебя?　

— Мне телеграфировали, что найдено двое человек мужеского пола, блуждающих по лесу в окрестностях станций Клин.　

— И кто они? Может, грибы в лесу собирали? Менделеев был среди них?　

— О том мне не сообщили, — развел руками градоначальник.　

— Знаешь что, братец, коли у тебя такие сыщики, что в трех соснах нужного человека найти нет могут, то дуй туда сам. Но чтоб к вечеру профессор был найден. Все понял?　

— Так точно, ваше величество, разрешите идти?　

— Да иди уж, иди, об остальных новостях позже расскажешь.　

Оставшись один, император еще раз пересмотрел газеты, недоуменно покрутил толовой и произнес вслух:　

— М-да, если дальше так дело пойдет, придется специальную службу заводить для поиска пропавших воздухоплавателей, а это опять расходы, люди толковые нужны, а где их взять? И так едва ли не каждый день приходится во все вникать самому, иначе никак.　

Наконец покончив с совершенно холодным напитком, он тяжело поднялся и пошел в другое крыло дворца, на женскую половину, чтоб поздороваться с женой и детьми и первым сообщить им новость об исчезновении улетевшего на шаре учёного.

Глава седьмая

Естественно, сам виновник случившихся после его отлета волнений начальственных чинов ни о чем не подозревал и продолжал свой полет, когда уже все наблюдения были им произведены и солнечное затмение благополучно закончилось. Мало того, что он не знал, как посадить шар на землю, но внезапно заметно похолодало, и, чтоб согреться, Менделеев обхватил себя руками и хотел было подпрыгнуть, но вовремя сообразил, что тем самым может раскачать корзину и это не приведет ни к чему хорошему. В то же время его переполняла радость от полета, и, неожиданно для самого себя, он вдруг громко расхохотался, а потом, задрав голову, крикнул:　

— Господи, ты меня видишь? Дай знак, я здесь, рядом, лечу к тебе.　

Вдруг, словно ему в ответ, вдалеке раздался гулкий раскат грома, и над лесом мелькнула молния. Не ожидавший этого воздухоплаватель чуть присел в корзине и перекрестился.　

— Прости, Господи, я пошутил, извини, совсем не хотел тебя потревожить…　

И вновь в ответ раздался новый, но более слабый громовой раскат, отчего корзину слегка встряхнуло. Менделеев не удержался и вновь крикнул:　

— Спасибо, Господи! Все, возвращаюсь обратно на свою грешную землю.　

Затем нашел веревку, которая крепилась к воздушному клапану для стравливания газа, и потянул за нее. Но ничего не произошло. Дернул сильнее — эффект тот же. Он задрал голову вверх, пытаясь разглядеть, что случилось, но солнце, светящее прямо в глаза, мешало ему увидеть причину, по которой воздушный клапан отказывался срабатывать.　

Тогда он повернулся спиной к солнцу и разглядел, что веревка, прикрепленная к спусковому клапану, запуталась в стропах, с помощью которых удерживалась сама корзина, а потому как-то совладать с ней не было никакой возможности. Менделеев с трудом поборол начавшийся было приступ паники, поняв, что ему не спуститься на землю. Пока шар полностью наполнен водородом, он будет продолжать полет неизвестно сколько, что совсем не входило в его планы.　

Обдумав создавшуюся ситуацию, он пришел к выводу, что имеется единственная возможность разобраться с клапаном, если взобраться по стропам на самый верх и развязать самопроизвольно возникший узел. Понимая, что иного выхода нет и нужно попытаться рискнуть, он снял шляпу, затем пальто, стащил с ног тяжелые сапоги и попробовал подтянуться на одной из строп, но едва приподнял свое грузное тело. Тогда он, держась за злополучную веревку, влез на край корзины, связал две стропы вместе заранее припасенным куском веревки и с опаской поставил ногу на образовавшуюся ступеньку. Шар слегка накренился, корзина заплясала в воздухе, но он успел дотянуться до узла и принялся одной рукой распутывать его.　

Сколько это продолжалось, он сказать не мог и пришел в себя, лишь очутившись на дне корзины, где, присев на корточки, принялся отирать пот со взмокшего лба. Озноб пропал, но теперь его не слушались руки. Они непроизвольно дрожали, да и все его тело сотрясала мелкая дрожь, словно он раздетым выскочил на мороз. Хотелось курить. Он вынул из кармана пальто смятую пачку папирос, достал одну из них, прикусил зубами и полез за спичками, но тут сообразил, что даже малая искра может воспламенить выходящий из шара водород, и тогда произойдет взрыв, после которого он вряд ли останется в живых.　

Усмехнувшись, он тихо прошептал:　

«Шалишь, Дмитрий Иванович, обойдешься без курева, жизнь того стоит».　

Потом пожевал бумажный мундштук папиросы и аккуратно убрал ее обратно в пачку. Наконец руки и тело успокоились, он твердо встал на ноги и осторожно потянул за веревку клапана. Раздалось шипение, и шар застыл на месте, а еще через какое-то время медленно стал опускаться, и вскоре он опять оказался в облачном тумане, и солнечный диск скрылся, заслоненный облаками.　

Подождав, пока шар начнет спускаться не рывками, как первый раз, а постепенно, он нашел необходимый нажим на веревку, и через несколько минут облачная завеса кончилась и показалась земля.

Менделеевым овладело радостное оживление, он поворачивал голову то в ту, то в другую сторону, пытаясь увидеть, где он находится. Где-то вдали услышал гудок паровоза, значит, железная дорога близко, а ему необходимо произвести посадку вблизи какой-нибудь деревни, чтоб люди помогли ему приземлиться, удержать шар, привязав его к дереву или чему другому. Неожиданно ветер сменился, и если в начале, как он понял, ориентируясь по компасу, его несло на запад, то теперь шар летел в противоположную сторону, где виднелась глухая стена березового леса и никакого жилья рядом. Не оставалось ничего другого, как ждать и довериться случаю, чтоб его вынесло к более удобному месту.　

Пройдя сквозь тучи, шар, видимо, пропитался влагой, заметно потяжелел, а потому опускался все ниже и ниже и Дмитрий Иванович испугался, как бы не зацепиться корзиной за проплывающие внизу деревья. Он бросился к мешку с песком, приподнял его, хотел выбросить и тем самым облегчить нагрузку, но испугался, как бы после этого его летательный аппарат вновь не взмыл вверх и не ушел в облака. Поэтому он развязал мешок и начал выбрасывать песок горстями, сожалея, что не прихватил на этот случай какой-нибудь совок или лопатку.　

Вскоре его усилия увенчались успехом, и шар слегка приподнялся над землей, благополучно миновал оказавшийся не столь большим перелесок. За ним открылся зеленый, не до конца скошенный луг, а дальше, на бугре, виднелась деревня, а в ней церковь, увенчанная горящим на солнце крестом.　

— Ну вот, Господь наставил на нужный путь, как же можно в него не верить, — рассмеялся Менделеев. — Хотя…　

Он побоялся спугнуть удачу и решил больше не искушать Создателя, переключился на клапан, стараясь снижаться постепенно и плавно. Тут он увидел, что из домов выскакивают люди, тычут пальцами в его сторону, что-то кричат, но слов он разобрать не мог. Он же миновал небольшое по протяженности селение, когда увидел, что на поле выскочил здоровенный парень и побежал вслед за ним. Тогда он выбросил из корзины крепежный канат и крикнул тому:

— Хватай за канат и постарайся удержать!　

Парень все понял, согласно кивнул головой, в несколько прыжков догнал его, двумя руками ухватился за волочащийся по земле канат, постарался удержать. Но шар лишь дернулся, вновь налетел ветер, парень не удержался, упал, но пальцы не разжал и какое-то время волочился следом. Наконец ветер стих, а Менделеев тем временем приналег на веревку клапана, стараясь побыстрее стравить как можно больше газа.　

Гондола мягко обвисла, стала похожа на сморщенное старческое лицо и резко наклонилась к земле, после чего и корзина, ударившись несколько раз, поволочилась по земле и наконец встала. Сморщенный шар улегся рядом и больше не подавал признаков жизни.　

Тем временем его помощник зацепился канатом за растущий поблизости тополь и крепко привязал его к стволу. Дмитрий Иванович подозвал парня к себе и попросил удерживать веревку клапана до тех пор, пока он сам не вылезет из корзины и не вынет из нее все измерительные приборы.　

— Как зовут-то тебя?　

— Макар Григорьев, — ответил тот, радостно улыбаясь. И в свою очередь задал вопрос:　

— А вы, батюшка, откуда прилетели?　

— Сам, что ли, не видишь, откуда? С неба, — смеясь, ответил Менделеев, — посланец от самого Господа Бога. Только совсем я не батюшка, а профессор, ученый из Петербурга, — добавил он через паузу.　

— Вы уж скажете…　

— Лучше ты мне ответь, как ваша деревня называется?　

— Спас-на-Углу, — начал объяснять Макар, но вдруг прервался, открыл от удивления рот и закричал, обращаясь к Менделееву: — Бойся! Сейчас такое начнется!　

Дмитрий Иванович повернул голову и увидел, что со стороны деревни к ним несутся несколько мужиков с вилами наперевес.　

— Чего это они? — с удивлением спросил Менделеев своего помощника.

— Забыл сказать, давеча двое полицейских были, говорили, что ищут кого-то, на вас похожего, вот они и решили схватить незнакомого человека и в полицию свести. Особенно староста наш старательный, все перед начальством выслужиться хочет, ну и подручные его, несколько человек, ему под стать.　

— За что ж меня арестовывать? — удивился Менделеев. — Вроде ничего предосудительного не совершал…　

В это время деревенские мужики подбежали к ним вплотную, среди них выделялся кряжистый краснолицый мужичок с окладистой седой бородой, в бархатной поддевке и черном картузе, который, судя по всему, и был старостой.　

— Эй, — крикнул он, — сдавайся по-хорошему, а то мои ребята быстро тебе требуху попортят!　

Мужики с опаской, выставив вилы вперед, все ближе подступали к ученому, и тут ему в голову пришла спасительная мысль. Он выхватил из кармана пальто спичечный коробок, поднял высоко над головой и закричал со всей мощью человека, привыкшего говорить в большой аудитории перед несколькими десятками студентов:　

— Стойте, мужики! Стойте! Вот этот пузырь, — он указал свободной рукой на лежащий на земле полуспущенный шар, — наполнен взрывным газом, водород называется, если я брошу туда спичку, то взорвет всех нас к чертовой матери, и деревне вашей достанется…　

Мужики в испуге замерли, лишь староста подал голос, не желая сдаваться:　

— Ты этого, того, не пужай нас, мы и не таких видали. Если он взорвется, то и ты не уцелеешь. Хватай его, ребята!　

Но ни один из мужиков не тронулся с места, опасаясь, как бы этот похожий на попа человек не привел свою угрозу в исполнение. Про взрывы в Петербурге наверняка все из них были наслышаны.　

В это время Макар тоже подал голос:　

— Ты, Афанасий Петрович, от стараний своих совсем умом тронулся. Разве не видишь, кто перед тобой? Это же профессор из Петербурга, а не беглый каторжник.

— Пусть докажет, — ответил настырный староста, — твоему слову у нас веры нет. Покажи документ, кто ты есть, — обратился он к ученому　

Менделеев понял, что пришла пора действовать, сунул спичечный коробок обратно в карман, неспешно подошел к корзине, извлек оттуда свои измерительные приборы, которые ярко блестели на солнце своими начищенными медными поверхностями.　

— Вот это видели, — обратился он к мужикам, — эти инструменты взяты мной в лаборатории университета для измерения состава воздуха, давления, влажности. А поднимался я на этом летательном аппарате для наблюдения за солнечным затмением, которое все вы, надеюсь, видели. Так говорю?　

— Как не видеть, видели, — согласились те.　

— Жуть! Такая темнота настала.　

— Бабы у нас за печку забились, орут, мол, конец света наступает, сейчас антихрист пожалует!　

— А тут ты точнехонько с неба спустился, как всем нам не испужаться…　

Менделеев захохотал, и его смех подействовал успокаивающе на стоявших вокруг него крестьян: кто фыркнул, кто хихикнул, и лишь один староста сохранял серьезную физиономию, видимо, не оставив мысли схватить подозрительного ученого и сдать его полиции.　

— Можете убедиться, что хвоста у меня нет и рогов тоже, Менделеев для наглядности снял шляпу, — да и копыта не растут. Хотите, сапоги сниму?　

— Не надо, верим, — отвечали ему.　

Тут Менделеев увидел, что Макар с интересом разглядывает его приборы и даже поглаживает один из них, и предупредил его негромко:　

— Можешь в руках подержать, только осторожно, он больших денег стоит, — а потом, повернувшись к крестьянам, спросил: — Ну, все? Мир? В дом меня пустите чайку попить, а то замерз там, наверху…

— Так там же солнышко греет, отчего замерз…　

— А-а-а… долго объяснять, поверьте на слово. Да, — спохватился он, — только вот надо из шара весь газ выпустить, и курить не вздумайте или огонь рядом разводить, — махнул он рукой в сторону одного из крестьян, что начал было сворачивать самокрутку.　

Староста, почуяв в его голосе повелительные нотки, вроде бы тоже успокоился и степенно ответил, показав тем самым, кто здесь хозяин:　

— Ладно, все сделаем, как велишь. Макар и брат твой, оставайтесь тут, сделайте все на совесть, как профессор велит. А вы за мной идите, так и быть, пущу к себе в дом. Опять же пригляд будет, а то с кого спрос, ежели чего случится? С меня и спросится…　

Староста зашагал по полю впереди, за ним Менделеев, а следом, перешептываясь о чем-то меж собой, шли крестьяне, и было слышно, как один говорил другому:　

— А не от него ли, от шара этого, затмение случилось? Раньше, сколько помню, никогда такого не было… А вот как он полетел, так словно солнышко кто ладошкой закрыл.　

— Да кто их знает, столишных этих профессоров, слыхал я, будто они много чего напридумывали, лучше бы для нас чего путное сделали, а то живем, как при царе Горохе, не то что они в своем городе…　

Но Менделееву было не до их разговоров. Он на ходу пытался уговорить старосту, чтоб тот отправил кого-нибудь до ближайшей станции, откуда можно дать телеграмму о месте его нахождения, чтоб за ним прислали какую-нибудь подводу, а лучше тройку.　

Староста выслушал его, покрутил головой и ответил:　

— Пустое дело, даже если кого пошлю, кто ж его к телеграфу допустит?　

— А я ему с собой записку дам, телеграфисты в курсе. Начальство потом тебе обязательно благодарность объявит за оказанную помощь и содействие науке, точно говорю. Еще и премию могут дать, денег, то есть…

Староста недоверчиво хмыкнул, но деваться ему было некуда, а потому сказал, почесав пятерней в голове:　

— Ладно, строчи свою писульку, коль бумага есть, отправлю человечка, пущай сгоняет.　

Зайдя в дом старосты, Менделеев первым делом присел к столу, достал из дорожной сумки блокнот, в котором вел записи, вырвал чистый лист и набросал несколько слов, чтоб телеграмма вышла как можно короче.　

— Вот, пусть передаст, обязательно должны принять.　

— Мое дело маленькое, пошлю человечка, а за остальное ручаться никак не могу. — И с этими словами он взял листок и вышел из дома.

Глава восьмая

Когда гонец с запиской прибыл на станцию и попытался войти внутрь, то дорогу ему преградил стоящий у дверей полицейский и бесцеремонно поинтересовался:　

— Куда прешь с немытой рожею?　

Парень, что был снаряжен старостой на станцию, растерялся и робко проговорил заискивающим голосом:　

— У нас в деревню шар с неба прилетел, а там какой-то человек, профессором назывался будто бы. Вот, просил телеграмму отправить. Говорит, ждут его, ищут уже. Потому меня и послали записку на телеграф передать. — И он, сняв шапку, вынул оттуда мятый блокнотный лист и подал его полицейскому.　

Тот взял из его рук записку, развернул, прочел и сунул ее к себе в карман.　

— А ничего у тебя и твоего профессора не выйдет. Телеграфист наш куда-то подевался. То ли заболел, то ли пьянствует, мне не докладывали. Тот, что вчера был, ждал сменщика своего, ждал, а не дождавшись, уехал обратно к себе, обещал доложить начальству, чтоб другого прислали, но пока никого не было. Так что передай своему профессору, или кто он там, что бесполезно ждать, вряд ли сегодня кого пришлют. Пусть на другую станцию тебя направляет, где телеграф работает.　

— Это ж куда ехать-то, — почесал в голове парень, — даль такая, да и темнеть начнет скоро. Нет, я обратно вернусь, доложу, все, как вы говорили.　

— Езжай, езжай, — усмехнулся в усы полицейский, — и, повернувшись, зашагал в другую сторону, оставив паренька раздумывать, как ему поступить.　

…Когда Менделееву сообщили, что телеграмму отправить не удалось, он заволновался и стал просить старосту, чтоб тот выделил для него какую-нибудь подводу, на которой его довезли бы до ближайшей станции, где он сможет сесть на проходящий поезд. Староста счел за лучшее отделаться от непрошеного гостя, и вскоре к крыльцу подъехала подвода, запряженная парой лошадей.　

— Извольте ехать, шутливо кланяясь, предложил он ученому, — чем богаты, тем и рады. Только не забудьте начальству за меня словечко замолвить.　

— Да не забуду, — отмахнулся Менделеев. А тебе, мил-человек, еще одно поручение: шар с корзиной затащите куда-нибудь под навес, на овин, что ли, или в сарай какой. За ним солдаты прибудут. А ты головой отвечаешь. Как сам сказал, с тебя весь спрос. Осторожней только, не поломайте чего. И напиши мне расписку, где укажи про шар и корзину тебе переданные. А расписку ту я с собой заберу.　

— Не стану я никакую расписку сочинять, неграмотный поскольку — взбеленился тот, мое ли дело брать у незнакомого человека непонятно что и на сколько…　

— Тогда и награды не жди, — попробовал уговорить его Менделеев, — положено расписку брать, чтоб уверенным быть в сохранности.　

— Вот не было печали, так черти накачали. Сказал, не буду писать, и все тут, — не сдался тот и, не прощаясь, отправился обратно на поле, чертыхаясь про себя, что согласился исполнять эту должность, от которой никакого прибытка, а лишь одни поручения и спрос от местного начальства.

…Через час с небольшим Менделеев с возницей подъехали к станции. Ученый бережно поставил на телегу корзину с приборами, которую всю поездку держал на коленях, и велел подождать его, пока он узнает, скоро ли будет какой-нибудь поезд. Взобравшись на перрон, он подошел все к тому же полицейскому, что с понурым видом ходил вдоль железнодорожной насыпи и поинтересовался, как и на чем он сможет отсюда добраться до станции Клин, а если нет, то на Москву.　

— А ничего у вас, барин, не выйдет, — ответил ему тот, — поезда здесь не останавливаются и дальше следуют.　

— А рабочих как возят, ремонтников?　

— На то специальный паровоз приходит с теплушкой, но только на него никого посторонних не берут.　

— А где же ближайшая станция, где на поезд сесть можно? — поинтересовался Менделеев.　

— Вот в Клину и будет, — с насмешкой отвечал тот.　

— И как мне теперь быть? На чем добираться?　

— Не могу знать, то сами решайте, тут даже заночевать негде.　

— Да что же день сегодня такой невезучий! — яростно сжал кулаки Менделеев и зашагал обратно к телеге.　

— Едем дальше, — сообщил он вознице, усаживаясь обратно на телегу.　

— Это куда же? — с удивлением повернулся тот к нему.　

— До Клина!　

Возница замялся:　

— Мне бы домой, а то пока доберемся, лошади устанут, чем их кормить стану? Нет, ни за что не поеду.　

— Так я же тебе заплачу. А там, глядишь, и лошадок покормишь, и деткам на гостинцы хватит и тебе самому на водочку еще останется. Сколько хочешь?　

— Да я не знаю, — сделал вид, что колеблется, несговорчивый мужичок, — оно по-разному берут, — он немного подумал, а потом выпалил: — За сто рублев свезу.　

— Ну, братец, ты и хватил! За сто рублев дом купить можно.

— Тогда червонец.　

— Аппетиты у тебя, однако же. Ладно, поехали, сторгуемся.　

— В лавку бы заехать сначала, купить чего сразу, — не трогаясь с места, продолжал торговаться тот.　

— Вот в Клину и купишь, а здесь где ты лавку найдешь? Гони давай!　

— Гони, гони — заканючил мужичок, которому и заработать хотелось, и ехать не было никакого желания, — вам только одно — давай гони!　

Он вяло подхлестнул лошадей, и они тяжело зашагали, волоча за собой дребезжащую телегу, явно солидарные со своим хозяином, что лучше бы им было сразу повернуть в сторону дома.　

Ближе к вечеру на них наткнулся один из велосипедистов, что тоже принимал участие в поисках пропавшего воздухоплавателя. Пообещал доехать до станции и нанять там тройку, а еще сообщил, что сын Менделеева, Владимир, тоже участвует в поисках. После чего он развернул свою двухколесную машину, взобрался в седло и с бешеной скоростью закрутил педали.　

Это известие подбодрило Дмитрия Ивановича, былые неприятности отступили назад, и он даже замурлыкал какую-то мелодию, на что его кучер неодобрительно покачал головой и про себя подумал: «Вот люди живут, ничего не делают, зато песенки поют. Мне, что ли, в город перебраться, тогда тоже запою».　

И действительно, через какое-то время вдали раздался звон колокольчиков, и скоро из-за леса показалась бешено несущаяся тройка лошадей, где на козлах сидел мужик в синей сатиновой рубахе, подпоясанной кушаком с кистями на концах. На голове у него была лихо заломленная папаха, а пшеничные усы свисали чуть ли не до самых плеч.　

Сзади него сидел молодой человек в форме морского офицера, и Менделеев, хоть и плохо видел в приближающихся сумерках, догадался, что это его сын, Владимир Дмитриевич. Он соскочил с телеги и замахал рукой, боясь, как бы тройка не наскочила на них. Везший его мужик, свернул в сторону, тоже боясь угодить под копыта бешено мчавшихся лошадей.

Когда тройка остановилась, из нее и в самом деле выскочил сын Дмитрия Ивановича и бросился к нему на шею.　

— Живой, папенька, живой, а мы уж тут всякое передумали…　

— Да что мне сделается, — поглаживая сына по голове, отвечал тот, — справился я с этим шариком, хоть и помучаться пришлось,　

— Анна Ивановна места себе не находит, все в окно выглядывает, ждет, — сообщил Владимир.　

— А что ей еще делать, — хмыкнул Дмитрий Иванович, — такая у нее бабская доля: дома сидеть да мужа ждать.　

— Она и на станцию приезжала, думала узнать что о тебе, а там такая странная телеграмма…　

— Ну, прямо лягушка-путешественница, — неодобрительно проговорил Менделеев, — вот свидимся, задам я ей, что без моего спросу из дома отлучается. А что за телеграмма, говоришь? Чего в ней странного?　

— Точно не помню, но смысл такой, будто шар воздушный где-то видели, а тебя самого — нет, пояснил Володя.　

— Как бы они меня разглядели, когда я внутри корзины находился? Тоже мне, паникеры. Ладно, расплатись лучше с мужиком, у тебя это лучше получится, а то он с меня сто рублей затребовал. Дай ему целковый, и ладно…

Глава девятая

Когда они въехали в Клин, то местные жители, ожидавшие возвращения воздухоплавателя, как только увидели тройку, дружно закричали: «Ура!» Тут же их окружила толпа людей, и каждый хотел пожать руку знаменитому ученому, некоторые бросали цветы, а несколько молодых людей вдруг начали распрягать лошадей с криками:　

— Дмитрий Иванович, мы вас на себе повезем, пусть лошадки　

отдохнут.　

— Не смейте этого делать, — возмутился Менделеев, — я вам не царская особа, не король африканский, чтоб меня на себе везти. Оставьте, я вам говорю, а то сейчас сойду и пешком отправлюсь. Володя, скажи хоть ты им, что за придурь такая!　

Но Владимир сидел в коляске и безудержно хохотал, радуясь известности своего отца, которая вольно или невольно касалась и его самого, а поэтому настроение у него было праздничное, что с ним случалось довольно редко.　

Он, как и отец, ощущал себя счастливым лишь в работе или на службе, где не было лишних минут для отдыха, а сейчас, в этой праздничной обстановке, он вдруг понял, что радость может быть и от того, что все вокруг ликуют и конца-края этому праздничному шествию не предвидится.　

Вдруг все замерли и повернули головы на противоположную сторону улицы, где на фонарный столб влез какой-то длинноволосый юнец с белым шарфом на шее, концом которого он размахивал, словно флагом, и отрывисто что-то выкрикивал, но что, Дмитрий Иванович за шумом толпы разобрать не мог. Он спросил у сына:　

— О чем это он, не пойму никак?　

— Стихи в твою честь, судя по всему, собственного сочинения, читает, — улыбнулся сын в ответ.　

Прислушавшись, Менделеев разобрал несколько зарифмованных строк:　

— Тьфу, чушь какая, — едва удержался, чтобы не выругаться, Дмитрий Иванович, — давайте, едем дальше, у меня уже голова заболела от этого шума.　

Кучер звонко щелкнул в воздухе кнутом, толпа расступилась, он шагом проехал до конца улицы, чтоб ненароком не зацепить кого, а потом, выехав на шлях, пустил коней рысью в сторону Боблово.

— Фу, слава богу, — глубоко вздохнул Дмитрий Иванович, — недаром говорят, что в жизни нужно пройти три главных испытания: огонь, воду и медные трубы. Вот эти самые трубы пострашнее первых двух будут. Многие, ох многие свои головы от радостей небывалых теряют, когда их начинают чествовать…　

— Так ведь не просто так, а за дело, — перебил его сын.　

— Знаешь, что я тебе скажу, не все дела мною еще переделаны, и если после каждого начнут вот так на тебя кидаться и ждать, что ты всех их обнимешь, перецелуешь, доброе словечко обронишь, точно голова кругом пойдет, обо всем на свете забудешь.　

— Ладно скромничать… Не так часто тебя и чествуют, радовался бы, — с легким осуждением ответил Владимир.　

— Да я и так радуюсь, разве не видно? Что жив остался, а то могли на части порвать, на кусочки. Вот тут вся бы моя слава и кончилась.　

Но Владимир, хорошо знавший отца, видел, что ему приятно пусть и такое проявление чувств, к которому он действительно не привык. Ему чаще приходилось отстаивать свою точку зрения, а особенно открытия, которые он делал, а коллеги не желали признавать. И теперь он действительно перестал ждать признания, и эта беснующаяся толпа была для него в новинку, непривычна.　

«А ведь настрой этих людей против любого, и тогда они кинутся на тебя и точно порвут тебя на части и будут считать себя правыми», — подумал он, но отцу ничего говорить не стал, не желая лишать его доброго расположения духа.　

…В имении Боблово, которое много лет назад купил Дмитрий Иванович и все переделал здесь на свой лад, их ждали съехавшиеся друзья, желавшие отметить благополучный полет Дмитрия Ивановича и услышать от него, что называется, из первых уст рассказ обо всех приключениях.　

Тут был его давний товарищ и ровесник Константин Дмитриевич Краевич, создавший своими руками несколько измерительных приборов, Илья Ефимович Репин, глубоко почитавший ученого и не раз обращавшийся к нему за советом для изготовления новых пигментов для живописи, и непременный Архип Иванович Куинджи, настойчиво проявлявший знаки внимания к жене Менделеева, Анне Ивановне, которая, впрочем, делала вид, что не замечает их. Менделеева это мало занимало, но он иногда подшучивал над другом, отчего тот обычно смущался, начинал отнекиваться, а потом все же признавался, что если бы не хозяйственные заботы, то из Анюты, как он ее называл, получился бы великолепный художник, и Дмитрий Иванович должен помнить об этом и ценить ее жертвенность.　

Сама Анна Ивановна с двухгодовалыми близнецами находилась в соседней комнате и, видимо, не слышала, или сделала вид, что не слышала, как вошли муж и его сын, который после развода Менделеева с первой супругой, его матерью, решил жить с отцом. Анна Ивановна этому не противилась, зная, что голос ее не будет услышан и принят во внимание, а потом привыкла, что во время частых заграничных отлучек мужа рядом находится близкий человек, к которому всегда можно обратиться за помощью.　

У них с Дмитрием Ивановичем родилось уже четверо детей, и у нее не всегда хватало сил уделять всем внимание. Да муж не особенно и настаивал на этом, тем более что в последнее время меж ними наступила непонятная отчужденность, которую ни тот, ни другой не спешили преодолеть.　

Первыми к отцу бросились старшая Люба, а за ней и Иван, ожидавшие, как обычно, подарков, как это у них было заведено после возвращения отца из поездки. Но он, подхватив их на руки, лишь расцеловал и никаких подарков не последовало, а потому они, недовольные, тут же убежали обратно в детскую и в гостиную, где собрались взрослые, выходить больше не желали.　

Наконец появилась и сама Анна Ивановна, церемонно подставила щеку для поцелуя, приняла у Дмитрия Ивановича верхнюю одежду и негромко спросила:　

— Как все прошло? Я очень переживала…　

— Началось худо, едва взлетел, а закончилось еще чище, чуть мужики на вилы не подняли. Приняли меня то ли за бомбометателя, то ли за беглого каторжника, едва успокоил их…　

— Не может этого быть! — всплеснула она руками.

Гости, с которыми Менделеев успел, еще не сняв с себя пальто, торопливо поздороваться, тоже всполошились.　

— Что за мужики? Что за вилы? — с удивлением спросил Краевич. — Надо об этом в полицию заявить, нельзя так оставлять.　

— Наши мужики все могут, философски заявил Репин, — однажды меня тоже чуть не побили, за вора приняли.　

— Подожди, Илья, знаем мы твои байки, до утра можешь рассказывать, пусть Дмитрий Иванович поделится впечатлениями, мне тоже интересно услышать, — остановил его сидевший чуть отдельно от остальных Куинджи.　

— Да пустое это все, — не спеша садиться и прохаживаясь по комнате от стены к стене, отвечал хозяин дома, думая о чем-то своем. — Правильно Илья Ефимович говорит, наших мужиков, если их натравить на кого, так они и родную мать ведьмой назовут. Начнешь с ними разговаривать, и на все то у них свое мнение есть, когда он с тобой один на один говорит. А ежели толпой соберутся, такой галдеж устроят, хоть святых выноси. И вправду, стоит кому-то искорку недоверия пустить меж них, считай, все, пропал человек, на которого им укажут. Ведь как они конокрадов бьют без всякой жалости, до смерти, и никто их не остановит, а полиция даже не суется туда, знает — без толку, круговая порука и виновного ни за что не сыскать…　

— А потом, поди, каются перед батюшкой, — успел вставить слово Репин.　

— Может, и так, в душу к ним не заглянешь, — все так же отрешенно отвечал Менделеев.　

— Нет, Дмитрий Иванович, — подошел к нему Краевич, — ты уж давай рассказывай все как есть. То, как ты пилота из корзины выкинул, мы все видели и, честно скажу, не на шутку за тебя испугались, как ты один с летательным аппаратом справишься. А вот про мужиков с вилами как-то не подумали. А ведь действительно, за кого они тебя там приняли?　

— Меня сегодня кем только ни называли: и батюшкой и каторжником, и еще непонятно кем. Так что теперь сам не знаю, кто я есть на самом деле, — улыбаясь, ответил Менделеев.　

— Вот-вот, — вновь влез в разговор Репин, — я, когда зарисовками твоего полета занимался, ко мне недоросль лопоухий пристал, гимназистик, пытать начал: зачем это попа на небо запускают.　

— Нет, тут вопрос серьезный, — потряс указательным пальцем Куинджи, — а если правда на вилы бы его подняли? Мало ли что им могло померещиться.　

— Да все обошлось, вы лучше послушайте, что я увидел, когда Луна Солнце закрыла. — Дмитрий Иванович с жаром принялся рассказывать о своих ощущениях, которые он испытал во время наблюдения затмения.　

Но в присутствии жены он и словом не обмолвился о неполадке клапана, и как он ее устранил, зная, что потом, когда они останутся наедине, она будет отчитывать его, как обычно, что он только о себе и своей науке думает, а о детях должен заботиться кто-то другой.　

Он мельком бросил взгляд на супругу, стоявшую в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и понял, она и так обо всем догадалась. И это было не в первый раз. Он порой диву давался ее проницательности. Для него это была загадка, которую с помощью известных ему приборов разгадать невозможно. Другой такой женщины он просто не знал, а потому даже слегка побаивался ее предвиденья и не раз убеждался, как она может что-то знать наперед.　

Может, потому и возникло отчуждение меж ними, что он не привык делиться всем, что с ним случалось, а она как-то распознавала, догадывалась и одним-единственным вопросом могла повергнуть его в смятение, отчего он начинал злиться, топать ногами и старался поскорее закончить разговор, чтоб остаться одному.　

Вот и сейчас Анна Ивановна, наблюдая за всем происходящим, хорошо понимала, что муж ее был на волосок от гибели, в очередной раз искушал судьбу, но опять же спорить с ним и что-то советовать было бесполезно. Он всегда поступал по- своему, не слушал ее советов, и постепенно она ушла в себя, затаилась, старалась не думать о плохом, но черные мысли сами лезли ей в голову, она отгоняла их, но совсем перестать думать о неизбежном не могла.　

Впрочем, выбора у нее не было и оставалось мириться и как-то обустраивать свою жизнь, понимая, что за нее это никто не сделает. Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Владимир кинулся открывать, на пороге стоял курьер с сумкой через плечо и громко спросил:　

— Где я могу видеть профессора Менделеева?　

— Здесь я, вот он, — сделал несколько шагов по направлению к нему Дмитрий Иванович, — а что случилось?　

— Депеша из канцелярии его императорского величества. — И он протянул большой конверт с гербовой печатью и почтительно вручил его хозяину дома.　

Когда он вышел, в гостиной ненадолго повисло молчание. Анна Ивановна побледнела, ей едва не сделалось дурно, поскольку, по ее мнению, ничего хорошего эта депеша предвещать не могла. Остальные тоже молчали, и лишь Дмитрий Иванович вертел здоровенный конверт в руках, а потом сунул сыну и попросил вскрыть. Тот извлек толстый лист александрийской бумаги с золотой короной наверху.　

— Читай, — попросил отец, — а то мне очки доставать не хочется.　

И Володя прочел:　

— Его высокопревосходительству, статскому советнику профессору Дмитрию Менделееву приглашение на торжественный ужин, посвященный Тезоименитству Его Императорского величества… — Володя остановился и добавил скороговоркой: — Тут еще подписи какие-то стоят. Читать?　

Дмитрий Иванович махнул рукой, дав понять, не нужно, и стал ждать, что скажут другие сидящие в комнате.　

Первой подала голос Анна Ивановна:　

— Надеюсь, профессора приглашают вместе с супругой?　

— Не знаю, не знаю, — хитро прищурился Менделеев, — боюсь, что мой визит туда придется отложить.

— Это еще почему? — встрепенулась она.　

— На следующей неделе мне предстоит отбыть на Дон. Просят дать справку о залежах каменного угля, что там с незапамятных времен находят. Так что визит во дворец придется отложить. Да я и рад тому, представляю, как там в меня будут пальцем тыкать, словно в павлина какого редкого. Не той породы, чтоб шутом становиться.　

Слова мужа расстроили Анну Ивановну, которая с радостью восприняла приглашение во дворец и уже перебирала в уме, какие наряды подойдут к этому случаю.　

— Я же говорила, ты можешь думать только о себе, — едва сдерживая слезы, в сердцах проговорила она и, резко повернувшись, ушла в детскую, громко хлопнув дверью.　

— Да, именно этого я и ждал, — задумчиво глядя в окно, проговорил ей вслед Менделеев.