Улыбка гения

Глава первая

И у них действительно родилась дочь, которую Дмитрий настоял назвать Марией в память о матери. Правда, Феозва надулась и заявила, что Марию Дмитриевну, как она слышала, многие в Тобольске называли русалкой. Дмитрий в ответ лишь фыркнул и ответил:　

— Мало ли что разные бабы толкуют, не всему же верить.　

Феозва на этом успокоилась и больше возражать не стала. Вот только все заботы после рождения дочери легли на плечи все того же Дмитрия, поскольку молодая супруга его оказалась на редкость никудышней хозяйкой, о чем он, впрочем, давно догадывался, а потому ему самому приходилось вести переговоры с мясником и молочником, делать заказы в соседних лавках, следить за купанием дочери, вывозить жену вместе с Машенькой на короткие прогулки.　

К тому же найденная им кормилица чем-то не устроила Феозву, и та заявила, что будет кормить девочку грудью сама, поскольку где-то читала, будто бы ребенок при этом быстрее растет и развивается. Только на деле все вышло наоборот — у нее попросту не хватало молока, и девочка чахла буквально на глазах. К тому же Феозва не могла толком объяснить нанятой всё тем же Дмитрием кухарке, что от нее требуется. Если хозяин отсутствовал, та могла чуть не весь день ничем не занятая сидеть часами без дела в кухне, тогда как Феозва сидела в другой комнате с книжкой в руках, делая вид, что очень занята.　

Но Дмитрий всё прощал ей и даже, случалось, сам готовил ужин, стирал пеленки, лишь бы избежать очередной размолвки с женой. Ее это вполне устраивало. Иногда он, не выдержав, начинал пенять ей, что кухарка в его отсутствие бездельничает, Феозва надменно отвечала: «Нас в институте не учили, как следует с прислугой разговаривать. У тебя это лучше выходит».　

Здоровье дочери все больше тревожило Дмитрия, и он решил снять на лето дачу под Петербургом, надеясь, что свежий воздух благотворно на нее подействует. И верно, буквально за неделю девочка ожила, окрепла, личико порозовело, в глазках появился здоровый блеск, плач прекратился. Если бы Феозва согласилась пригласить кормилицу, глядишь, дело совсем бы пошло на лад. Но та была непреклонна и ни за что не хотела доверять дочь «какой-то грязной тетке». Спорить по этому поводу было бесполезно. Дмитрий надеялся, пройдет время, и она одумается, послушает его — и все нормализуется. Может, так все оно и вышло бы, если бы не предложение, поступившее от одного именитого купца Кокорева, хозяина нефтяных приисков на берегу Каспийского моря.　

С появлением дочери хлопот прибавилось, тем более что девочка, как казалось заботливому отцу, росла медленно, была вялой, плохо спала, часто просыпалась, и он, чтоб не будить жену, осторожно брал ее на руки и, тихо ступая, ходил по комнатам, убаюкивая ее. Поэтому летом, надеясь, что свежий воздух благотворно подействует на ребенка, снял дачу под Петербургом, куда они вместе с прислугой и переехали.　

Однажды они, сидя на открытой веранде, обсуждали злободневный вопрос: где можно найти деньги, поскольку расходы многократно возросли. Дмитрия Ивановича неоднократно приглашали местные промышленники для консультаций по разным видам производств, но он брался за подобные заказы неохотно, боясь оставить Феозву одну с ребенком, опасаясь, что она не справится со своими обязанностями. И она в первую очередь не соглашалась даже на короткую отлучку мужа, ссылаясь на плохое самочувствие после родов.　

— Даже не думай, одного не отпущу, — возражала она, — мне самой не управиться с тем, с другим… Вон нянька меня совсем не слушается, горничная нос воротит, что ни скажу, все на тебя ссылается: «Хозяин сказал… Хозяин велел…» Будто бы я здесь приживалка, а не законная твоя супруга, в храме венчанная. Ты бы почаще им напоминал об этом или лучше иных кого нашел, более послушных.　

— Ой, не говори глупостей. Деревенские девки, они привыкли, что у них в семье мужик за главного, вот только меня и слушаются, — успокаивал ее Дмитрий. — Не переживай, я здесь и все у нас ладится. Машенька вон подрастает, ползает уже, скоро ножками своими ходить начнет. Бойкая девочка, в нашу породу. Ты бы все же согласилась кормилицу нанять, а то своего молока у тебя, как погляжу, совсем чуть, ей явно не хватает…　

— Не хочу. Во-первых, лишние расходы, а твоего жалованья на все не хватает. Я, когда за тебя замуж пошла, думала, всем обеспечишь, а оно вон как вышло. Уже не помню, сколько у дядюшки назанимала, ладно, молчит, не требует возврата, но мне от того не легче никак. Да и моего молока хватает ей. Надо бы продуктов побольше брать, чтоб для меня они подошли, а то все кисель да каша, надоели уже…　

— Могла бы и не занимать, а тратить поменьше. Меня лишь позоришь, то-то он смотреть начал искоса в мою сторону, а я причины понять не могу. А оно, оказывается, вон в чем дело… Да, хлопот мне от вашего семейства и не расхлебать…　

— Он меня в беде не оставит, можешь не переживать на этот счет. Жалею уже, что сказала.　

Менделеев отмахнулся от ее слов и взял в руки листы со своими записями, держа при этом дочь на руках. Но потом, словно вспомнив что-то, продолжил:　

— А кто тебе не велит мясо есть? Супы, что Татьяна варит? Ты же к ним сроду не притронешься, а съешь яблочко или финик сушеный — и готова, накушалась. Я уж про каши молчу, их приходится выбрасывать, один перевод продуктов.

— Супы жирные, к тому же пост идет, мясо, как тебе известно, есть не положено. А каш этих я в детстве накушалась, теперь даже смотреть на них не желаю… Нашел, в чем жену упрекнуть, не ожидала от тебя такого…　

— Физа, ты когда хоть взрослеть начнешь? Ведь мамочка уже, а все такая же капризная, как девочкой была: то хочу, этого не хочу. Во всех приличных домах нанимают кормилиц. А насчет денег не переживай, заработаю. Скоро и Машенька сама кушать начнет. Ты хоть подкармливай ее чем, всё польза, а то, глянь, светится вся, тощенькая. Ой, не знаю, как с тобой и быть. Ладно, пойду в дом. — Он встал и положил жене на колени свёрток с дочкой, которая тут же начала хныкать. Но он лишь чуть задержался, видя, что супруга принялась ее качать и что-то мурлыкать, собрал исписанные листы и ушел в комнату.　

Феозва не выдержала и бросила ему вслед:　

— Вот так всегда, чуть посидишь со мной и опять хвать свои бумажки — и до вечера тебя не увидишь, а я тут одна, как перст…　

Едва Менделеев устроился у письменного стола, как в комнату постучала горничная и извиняющимся тоном произнесла:　

— Барин, вас какой-то господин спрашивает, нужны, мол, ему по делу…　

— Кто таков? По какому делу? — не поднимая головы от бумаг, спросил он. — Опять просители на строительство какого-нибудь богоугодного заведения, замучили вконец, работать не дают. Нет у меня денег на их богоугодные дела. Скажи, дома меня нет, и все на этом. Не беспокой больше, видишь, работаю…　

— Так он слышал ваш голос, потому уходить не желает. Может, выйдите к нему, а то мне неловко солидного господина отправлять обратно, врать опять же, будто вас дома нет…　

Менделеев не успел ничего ответить, как дверь широко распахнулась, горничная отодвинулась в сторону и в комнату вошел кряжистый господин, одетый по последней моде, с небольшой окладистой бородкой, местами подернутой сединой. На пальце у него был золотой перстень с рубином, а в руках трость с набалдашником слоновой кости. Он без церемоний положил ее прямо на бумаги Менделеева, а сам без приглашения уселся на стул напротив, положив нога на ногу.　

— Кокорев, — представился он, полагая, что фамилия его говорит сама за себя и пояснять ничего не следует, выжидающе глянул на Менделеева. Но тот молчал, ощущая, как в нем закипает гнев от вторжения этого господина, и едва сдерживал себя, чтоб не выгнать того вон сию минуту. Посетитель заметил это и быстро убрал трость со стола. Выпрямился, подтянулся и продолжил:　

— Прошу прощения, что явился внезапно, не предупредив вас заранее. Но дело безотлагательное, потому и рискнул.　

Менделеев в упор смотрел на него и ничего не отвечал, ожидая продолжения.　

— А вы именно такой, как мне вас обрисовали. Чем-то на меня похожи. Вижу, готовы и на кулачках врукопашную сойтись… — хохотнул он.　

— Хотите испробовать? — ответил Менделеев, поднимаясь, и медленно снимая с себя домашнюю куртку. — Мне не впервой с незваными просителями так поступать, поглядим, чья возьмет…　

— Да успокойтесь вы, я же с миром пришел, негоже так гостей встречать, — поспешил охладить его пыл, тоже приподнимаясь, Кокорев, думал, мое имя вам должно быть известно. Но готов представиться: «золотой лапоть России», «солигалический крепак», «водочный король». Есть и еще разные прозвания, но, думаю, и этих хватит. Так меня в разных газетках прозывают. Да я на них не в обиде, они тем самым свой кусок хлеба зарабатывают, пущай, от меня не убудет. Да, чуть не забыл. Навел о вас справки, и оказывается, ваш дядюшка не кто иной, как Василий Дмитриевич Корнильев. Мы с ним неплохо ладили. Он ведь тоже одно время винными откупами занимался, хваткий был мужик, своего никогда не упустит. Царство ему небесное. — И он широко перекрестился. — И с историком нашим, Погодиным, академиком, дружбу водим. Он меня все в свою веру тянул, да не вышло. А что водочными откупами занимался, того не стыжусь…

— Я как-то напитками вашими особо не интересуюсь, да и всем прочим тоже. Говорите, с чем пожаловали, а то у меня, знаете ли, своих дел предостаточно, потому потрудитесь коротко изложить. И на том распрощаемся…

— Нет, скорехонько не получится, тем более у меня там, в коляске, кое-что припасено про вашу честь. — С этими словами Кокорев легко поднялся, открыл дверь и крикнул: — Яшка, тащи корзины сюда, все, все до одной, ничего не забудь.

Через мгновенье влетел кокоревский слуга, смазливый малый, и с поклоном поставил на пол две корзины, из которых виднелись завернутые в бумагу различные гостинцы: конфеты, грецкие орехи, окорока и колбасы, бутылки с вином, детские игрушки и много еще чего. Вскоре он вернулся и принес еще две корзины, после чего Кокорев приказал:

— Главное забыл, картину, давай ее тоже…

— Будет исполнено, хозяин, — ответил тот и внес завернутую в холст картину, прислонил ее к столу и исчез.

Кокорев сдернул скрывающую картину материю, и взгляду Менделеева предстал образ Христа кисти известного итальянского художника, которой он когда-то любовался в Лувре, будучи еще стажером.

— Неужто подлинник?! — не скрыл он своего удивления.

— Подлинник во Франции находится и, насколько мне известно, продаже не подлежит. А это полотно кисти самого Карла Павловича Брюллова, который мне любезно и продал его по знакомству.

— И не жалко? — вырвалось у Менделеева. — Нет, такой подарок я просто так принять не могу. За это спасибо. — Он показал на корзины. — Моя супруга, думаю, будет рада, а картина… Я представляю ее цену. Нет, не могу…

— Не будем мелочиться, я человек нравов широких, как русский лапоть, которым меня называют, моя галерея от того большого урона не понесет. Кстати, будете в Москве, милости прощу, станете желанным гостем. Заходите в любое время, для вас всегда двери открыты…

— Лучше поясните, с чего такая щедрость? Да вы садитесь, прошу. — И он начал скручивать папироску. — Угощайтесь, — подвинул он коробочку с табаком, — а то одному как-то неудобно…

— Благодарствую, вера не позволяет. Если не в курсе, мы старой дедовской веры придерживаемся, кою нынче старообрядческой зовут. Страданий из-за нее, доложу я вам, изрядно пришлось принять. Но на то она и вера, чтоб через страдания пройти и человеком остаться. А вы сами какой веры придерживаетесь, коль то не секрет? Не хотите — не отвечайте, просто интересно, с кем дело имею.

— Я в науку как-то больше верю, с улыбкой отвечал Менделеев, — хотя крещен и с супругой в православной церкви венчаны. Иначе у нас нельзя…

— Понимаю… Хотя насчет науки я так вам скажу: я свою науку батожьем да розгами отцовскими постигал. Потом еще гонениями и унижениями разными. Может, потому и поднялся, что Господь хранил и оберегал. Но не о том разговор. Дело у меня к вам. Прямо скажу, коль откажете, не обижусь, А дадите согласие, в накладе не останетесь. Плачу щедро, никого в обиде не оставил пока…

— И что за дело такое? В чем ваш интерес? Насколько мне известно, винные откупа вы оставили после государственных указов на этот счет. Слышал, будто железные дороги на юг прокладываете, нефтяными промыслами интересуетесь. Хотите, угадаю? Не иначе как добычей нефти недовольны? Правильно говорю? Иначе бы вряд ли пожаловали, о моем интересе к этому вопросу широко известно…

— Вы, как посмотрю, еще и провидец, угадали. Нефть меня в последние годы весьма занимает. Только доходов с нее — пшик один, не более того. Другие разбогатеть успели, а у меня одни расходы. Вот мне добрые люди и подсказали к вам на поклон пойти, будто бы вы секрет знаете, как можно от нефти прибыль получить, что там поменять требуется.

— Если у вас на промысле дело обстоит так же, как и на прочих, то менять многое придется. Как вы ее добываете?

— Да как и все: мужики ведрами ее, матушку, черпают, потом везут на перегонку, а уж там из нее выпаривают и нафтель, его еще фотогеном зовут, получаем, что в продажу идет. Ничего особенного вроде, но, чует мое сердце, на этом останавливаться не следует, уж больно много в отход идет, сжигать приходится. А коль ум да руки приложить, можно из всего этого что-то дельное получить…

— Еще как можно, — оживился Менделеев, — мне довелось ставить опыты с нефтью. При неоднократной перегонке я добился чистого продукта, который хоть сейчас в светильник заливай. Кстати говоря, нафтель ваш, или фотоген, принято с недавних пор керосином называть. Не слышали еще?

— То мне известно. Не важно, как он зовется. Главное, чтоб прибыль давал. С тем и заявился… — хохотнул Кокорев. — Иначе бы чего мне вас от дел отрывать, сами подумайте.

— Прибыль просто так не получишь, нужно вкладываться, причем деньги немалые потребуется. Готовы к тому?

— Почему бы и нет, коль оно того стоит? Есть у меня денежки, тем более коль они потом ко мне сторицей вернутся, можно и вложиться.

Менделеев оживился, вскочил со стула и по привычке начал бегать по комнате, иногда останавливаясь, чтоб лучше донести сказанное. Ему нравился этот купец, чем-то похожий на него самого, а еще больше перспектива реального дела, к чему он давно стремился.

— Тогда через недельку я вам изложу на бумаге совместно со своими чертежами, чем следует заняться в первую очередь… — сообщил он, слегка подумав.

— Э-э-э, мил-человек, этак дело не пойдет. Мне надо, чтоб вы на месте все показали. Бумага — это хорошо, но у меня к ней, бумаге-то, веры никакой нет. На ней всякое написать можно. А вот когда живой человек все покажет и пояснит, то другое дело. Иначе не пойдет.

— Вы что ж, предлагаете, чтоб я с вами поехал? — с удивлением спросил Менделеев, — И куда это? На экипаже или как? И сколько это времени займет? Знаете, у меня малютка-дочь, и оставлять ее одну с матерью, которая к тому же неважно себя чувствует, мне бы надолго не хотелось.

— Наймите хорошую няньку и кого там еще нужно. Докторов для супруги, моей платы за ваше участие в обследовании нефтяных приисков должно хватить на все и еще останется, чтоб построить собственную дачу, а не ютиться в таком вот пристанище для бедняков. — Он обвел рукой помещение, где они находились. — Вашего жалованья, как понимаю, на приличное жилье не хватает, но вы же умный человек, для вас все двери открыты. Кстати, сколько вы хотите за свою поездку на Каспий?

— Куда? — удивился Менделеев. — На Каспий, да туда добираться только не меньше недели…

— На моем пароходе «Кормилец» управимся быстрее, обещаю. Пойдем по Волге, там такая красотища глаз радует! И вы, глядишь, отдых получите, а то белее той бумаги, на которой буковки рисуете. Так недолго и до крайности дойти. Соглашайтесь. Так все же, сколько возьмете за работу? Пяти тысяч хватит? Могу прибавить, коль дело с переработкой нефти моей выгорит. Тысячи полторы-две, но не больше…

— Сколько? — не поверил Менделеев. — Да у меня годовое жалованье… — он не договорил, махнул рукой, — нет, тысячи вполне хватит. А то много запрошу, много и вы от меня потребуете.

— Значит, по рукам? — протянул свою лапищу Кокорев.

— Может, договор все же подпишем? — спросил Менделеев, пожимая тому руку и слегка поморщившись от дружеского пожатия гостя. — Надежнее будет, чтоб в случае чего…

— Я вам так скажу, мой отец к разным там бумажкам веры особой никогда не имел. И меня тому научил. Купеческое слово дорогого стоит. Бог тому свидетель. — И он широко перекрестился двумя перстами. Кинул взгляд в сторону хозяина, который не спешил налагать на себя крест, хмыкнул, но ничего не сказал.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошла Феозва с малюткой на руках. Она с интересом глянула на гостя, который поспешил раскланяться. Менделеев представил жену:

— Супруга моя, прошу любить и жаловать. А это, — он показал на Кокорева, — известный в России человек, привез нам с тобой разные разности… Отказать столь почтенному человеку как-то не посмел. Что скажешь?

— Грех не принять, ежели от чистого сердца подарки, — ответила Феозва. — Но, как понимаю, дары по нонешним временам просто так не приносятся. Видать, к тебе, Митенька, какая-то нужда привела. Поведай мне, а то вечно таишься о делах своих.

Менделеев растерялся, понимая, что встретит возражения по поводу предстоящей поездки от супруги, с которой они только что вели речь на эту тему. Зато Кокорев, понявший его замешательство, тут же поспешил разрядить обстановку:

— Вы, сударыня, не переживайте. Ничего зазорного вашему супругу не предлагаю. Я не какой-нибудь бродяга или там карбонарий, худому не научу. Наоборот, хочу о помощи просить, чтоб разобраться с промыслами моими, а муж ваш, как мне говорили, весьма сведущ в этих делах. Отсюда и подарки, чтоб вас обоих умилостивить, и оплата за труды солидная будет.

— Да чего ж меня о том спрашивать, мое дело — сторона. Он привык все сам решать, желает — расскажет, а нет, то и спрашивать не посмею. Так что решайте дела свои без меня. — И она повернулась, чтоб уйти.

— Физа, тут дело такое, наконец решился сказать о главном Менделеев, — ехать придется… Ненадолго…

— Это куда же? — остановилась она. — На день, два, не больше?

— Да нет, голубушка, на Каспийское море ехать надо, там мои прииски. Может, и вы с нами решитесь? Места на всех хватит. Повар у меня отменный. Правда, вот, на приисках жилье неважное, но что-нибудь придумаем для вас. Решайтесь, мне совсем даже не в тягость будет.

— Нет уж, я дома останусь. Не впервой. Мое слово для него ничего не значит, Я как верная жена дома его ждать буду. Но ему хорошо известно, что у меня после родов здоровье пошатнулось. Вот коль совесть ему позволит, пусть бросает. — Она намеренно обращалась к Кокореву, а не к мужу, отчего тот налился краской и стоял, не произнося ни слова. Когда Феозва вышла, Кокорев развел смущенно руками, произнес негромко:　

— С ними, бабами, всегда так: дома сидишь — дело не делается, ущерб один, зато они рады-радехоньки. А лишь шаг за порог сделал, они сразу в крик: на кого бросаешь, не переживу, не вынесу!!! Ну, моя-то попривыкла уже, а для вашей, как погляжу, это впервой.　Ничего, и она привыкнет постепенно, — успокоил его Менделеев, хотя сам думал иначе и понимал, предстоит еще выслушать кучу упреков и причитаний от своей любезной супруги.　

— Вам решать, — уже открыв дверь и попрощавшись на ходу, бросил Кокорев, — через пару дней извещу о дате отъезда. И скажете, куда коляску за вами присылать. Пока же готовьтесь, берите все, что надо. Жду на моем «Кормильце», не зря так его назвал, — улыбнулся на прощание купец, и ступени заскрипели под его тяжелыми шагами.

Менделеев же, постояв некоторое время, поднял с пола и поставил на кровать портрет Христа и, обратясь к нему, тихо спросил:　

— Ну а ты, Спаситель, как бы поступил на моем месте? Дома остался или отправился туда, где ждут и нужен? Знаю, можно не отвечать. Вот и я тем же путем иду и неужели тоже буду в конце его распят, подобно Тебе?

Глава вторая

И он не ошибся. Ему пришлось выдержать серьезный разговор с женой, закончившийся слезами и обещанием наложить на себя руки. Но все это он стойко выдержал и, чтоб как-то успокоить ее, взял у Кокорева аванс за предстоящую работу и почти всю сумму передал Феозве, оставив себе лишь незначительную часть на подарки, которые, как он надеялся, скрасят ее одиночество.　

Вместе с Кокоревым и его помощником они добрались до Казани, а там сели на небольшой, но ходкий, как обещал хозяин, пароходик «Кормилец». От нечего делать Менделеев часто выходил покурить на палубу, где к нему почти всегда тут же присоединялся Кокорев. Неизбежно завязывался разговор, часто переходивший в спор, после чего оба расходились по своим каютам, так ни в чем и не уступив один другому, а потому довольные собой и слегка уставшие.　

— Скажите, Василий Александрович, вот вы все о доходах своих печетесь. Так? — спрашивает Менделеев.　

— Правильно, а в убыток-то себе кто нынче такими делами заниматься станет? Потому и пекусь, чтоб не прогореть и по миру побираться не пойти. А вы разве не печетесь? Семью кормить надо, да и самому жить на что-то. Иначе и быть не может. Глупый вопрос задаете, Дмитрий Иванович.　

— И совсем неглупый. Вы же верующий человек, к тому же старообрядец. Разве Христос где-то сказал, что надо богатеть? Верующему человеку самое место в монастыре душу спасать. А вы, как мне кажется, о душе своей и не думаете. — И он хитро улыбнулся, ожидая, что ответит ему купец.　

Тот громко хмыкнул и сплюнул за борт, некоторое время молчал и лишь потом ответил:　

— Вы хоть с батюшкой схожи обликом своим, но все одно исповедоваться перед вами не стану. Я так отвечу: в Евангелии нигде не сказано, что жить в нищете следует. Ежели я свой капитал праведным путем нажил, то в чем мой грех? Ответьте… Вы, как погляжу, тоже не в рубище одеты и от лишней копейки не отказываетесь. Неужто нищий, что на паперти побирается, больший праведник? Он делом заняться не желает, а говорит, будто так Бог сулил: ему кружку для подаяний, а мне пароход и забот куча. Я бы поглядел, чтоб он, окажись на моем месте, с капиталом моим делал. Да профукал бы враз — и вся недолга…　

— А что, вином торговать — это праведное занятие? Народ пьет, а кому-то прибыль от того. Нет, батенька, не тот это промысел…　

— Кто ж ему пить-то велит? Выпил с устатку, коль душа просит, иди трудись дальше. А коль ему никакого удержа нет, кто ж в том виноват? И в храме божьем вино для причастия подают, а грехом не считают. Насчет праведности, о чем говорили, я так отвечу: деньги под проценты давать, то великий грех. За то Христос и менял из храма изгнал, что они этим пакостным делом занимались. А с моих капиталов не считал, сколько богаделен, больниц, храмов отстроено. Нищих привечаем, художников принимаю у себя на даче с бесплатным столом по неделе, а то и больше. Сейчас вот который год уже железку к Каспию прокладываю. Чем худо? Опять же нефть для пользы дела добыть хочу, чтоб из матушки России никуда не делась, а у нас осталась. Чего-то не пойму я вас, Дмитрий Иванович, вы меня поддеть хотите или просто для красного словца интересуетесь? Вы вроде неглупый человек, сами все понимать должны, а то завели речь, кто больше грешен, а кто без греха живет. Да нет таких, безгрешных, на всяком какой-нибудь грех да лежит. Вот только не всяк его на себе видит…　

— Сдаюсь, сдаюсь, Василий Александрович, вижу, к вам с любым вопросом не так-то просто подступиться, а потому прекратим разговоры на этот счет. Скажите лучше, скоро ли остановка?　

— Думаю, часика через два должна быть. А вы отчего интересуетесь? На берег сойти желаете? Мы часа два дрова грузить будем, да еще разные товары на прииски хочу закупить, час накинем. Можете и погулять это время. А пока пойдемте отобедаем, повар обещал сегодня стерляжью уху изготовить, так что, милости прошу в столовую нашу. — И он гостеприимно распахнул дверь, пропуская гостя вперед.　

Оказавшись на берегу, Дмитрий Иванович поймал извозчика и помчался на рынок, а оттуда пробежался по близлежащим лавкам, где закупил себе несколько книг о Кавказе, жене серой материи на платье, несколько игрушек для дочки, пять фунтов фисташек, урюка, сушеных абрикосов, персиков и отборного чая. Тут же, не теряя времени, он помчался на почту, где все свои покупки попросил упаковать и торопливо написал письмо, где спрашивал о здоровье супруги, сетовал, что они не вместе, и спрашивал, как там дорогая Машенька. Отправив посылку, он неспешно отправился на пристань, где его уже ждал пароход, готовый к отправке.　

К концу недели они добрались до Дербента, оттуда в Баку, а там и на нефтяные прииски в местечке, носившем название Суруханы. Менделеева сразу же заинтересовало древнее сооружение, похожее на сторожевую башню, но не имевшее ни окон, ни дверей, а лишь сквозные полукруглые ниши со всех четырех сторон. В центре его полыхало пламя, поднимавшееся ввысь до середины человеческого роста. Вокруг сидели на коленях какие-то странные люди в тюрбанах на головах и истово кланялись, глядя на огонь.　

— Что это? — спросил он своего спутника. — И что за люди сидят рядом? Лечиться, что ли, пожаловали? Никогда подобное зрелище наблюдать не приходилось… Что-то средневековое, мистическое…　

— Именно так, — поспешил ответить Кокорев, — то храм огнепоклонников, и сколько ему сотен лет никто точно не знает. Болтают, будто еще до прихода на землю Христа, Господа нашего, он уже существовал.　

— Отчего же огонь там полыхает? На дрова не похоже… Может, нефть горит, но от нее совсем другое пламя, а это что-то мне совершенно незнакомое.　

— Газ горючий из земли выходит, так мне объяснили. Да я особо и не интересовался, не до этого. Горит — и ладно, мне в том какая помеха?　

— А возле него турки, что ли, сидят?　

— Точно не скажу, но как мне местные говорили, то с Персии и аж из самой Индии паломники сюда едут. У них учение как-то там по-особому зовется. «Золотистами», что ли, их кличут. Только о каком золоте речь идет, опять же не ведаю.　

— Насколько мне известно, их учение зовется «зороастризм». От их учителя Заратустры. Кстати, весьма интересное учение, почему он и был изгнан с родины. Очень на наше христианство походит. Они точно огню поклоняются. А меня вот больше всего газ горючий заинтересовал. Вот бы его как-то приручить да в наши дома направить. Может, подойдем глянем, что к чему?

— Ой, Дмитрий Иванович, у нас своих дел столько, боюсь, засветло не успеем все осмотреть. Да и народец этот приставать начнет, вы уж потом как-нибудь, когда время свободное будет, изучите все, что желаете.　

И точно к их коляске уже направлялись смуглые люди с тюрбанами на голове. При этом они низко кланялись и простирали руки к небу, словно хотели взлететь. Кокорев приказал вознице трогаться, тогда вдруг несколько огнепоклонников припустили бежать вслед за ними, что-то громко выкрикивая на непонятном гортанном языке, а некоторые даже швыряли вслед им камни, которые, к счастью, не долетали до коляски.　

— Говорил же вам, с азиатами связываться — хуже нет. Не поймешь, чего они там замыслили, то ли в огонь тебя кинуть, то ли в свою веру обратить. Потому я их подальше от себя держу и не велю их на прииск пущать, а они злятся оттого, мол, землю ихнюю оскверняем, кровь, что по жилам земным течет, добываем. Тут и солдат две роты стоит, чтоб не пакостили местные, пояснял Кокорев, бросая взгляды назад и не забывая креститься.　

— А рабочих где берете?　

— В основном из Астрахани местных мужиков везу. Эти-то, косоглазые, ленивые больно, не хотят грязной работой заниматься. Они все больше торгуют: воду нам подвозят, продукты там разные, фрукты свои. А так сядут на корточки и могут весь день глазеть, как работяги нефть из колодца черпают.　

— He пробовали черпалки на конской тяге поставить? Быстрее бы дело пошло. А то вручную много ли начерпаешь.　

— Думал я… Опять же лошадей надо завозить, корм для них готовить или пасти где-то. Да и мужики осерчать могут, поломают ту черпалку, чтоб без работы не остаться. Сосед мой, Сердюков, рассказывал, как он черпалку такую целый год сооружал. Кузнеца привез, горн поставил, склепали все, опробовали вручную, вроде пошло дело. А ночью кто-то поджог все, а пламя такое, близко не подойдешь, механизм его покорежило от жара, кузнец даже браться не захотел, исправлять чтоб. Так ручной тягой и дальше черпает.

— Надо было мужикам объяснить, что им облегчение от того, а самим другую работу найти на тех же кубах перегонных. Неужто не поняли бы?　

— А вы поговорите с ними, погляжу, чего у вас выйдет из этого. Они слушают, башками кивают, мол, поняли все, а делают все по старинке. Да им хоть чего говори, все одно не поймут. Как ихний старший скажет, так и делать будут…　

— Знакомо мне это, ой как знакомо. У матушки моей заводик был у нас, в Сибири, фабрикой ее звали, стекло там плавили. Так тоже, чтоб с мужиками договориться, ей пришлось церковь построить, при ней школу открыть, чтоб детки тех работников учились… Мороки много, а толку… — вздохнул Менделеев.　

— И что, помогло? Исправно стали работать? — заинтересованно спросил Кокорев, — Мне, что ли, тоже церкву здесь заложить, так местные турки бунт поднимут, все сплошь магометанцы потому как.　

— Вот и матушке не помогло, спалили всё же фабрику нашу, потому в столицу и переехали, что всяческих доходов лишились… Оно, может, и к лучшему…　

— Да, дела. У нас вот, у людей старой веры, такого сроду не водилось, к чужому добру завсегда уважительно относились. Коль не тобой сделано, не трошь, а то поймают и на месте суд тому мерзавцу устроят. А тут без солдатиков никак не обойтись, земля чужая, порядки не наши, недолго и головы лишиться, коль в строгости держать этот народ будешь.　

Они миновали высокий холм, с которого виднелась обезображенная бурыми, черными пятнами земля, все изрытая, насколько хватал глаз, массой колодцев, рядом с которыми дымились чадящие котлы и так называемые «кубы» для перегонки нефти, и спустились в долину с нефтеносным пластом. Вонь от этого производства исходила ужасная, и Менделеев невольно вытащил платок и прикрыл им лицо, чтоб поменьше вдыхать зловонные испражнения,　

— Значит, вот он какой ад будет? — полушутливо спросил он у Кокорева, который нацепил на лицо что-то, похожее на карнавальную маску, и подал такую же своему спутнику.

— Согласен, тогда у нас в российских краях не что иное, как райские кущи, только мы этого почему-то не ценим. Да что говорить, слава богу, что не нашли где-нибудь на Волге или на Каме эту самую нефть, будь она неладна. Может, потому и не лежит у меня душа к ней, уж лучше соль добывать, как то мои предки испокон веков делали.　

— Попомните мое слово, через короткий срок половина земли-матушки будет нами же превращена в такие вот адские разработки…　

— Да не может такого быть…　

— Вспомните, любезнейший, как выглядят ваши обожаемые соляные копи — да там на десять верст вокруг живого ничего не сыщешь. Чем от этих колодцев отличаются? Да ничем… Попомните мое слово…　

— Хватит, Дмитрий Иванович, мне проповеди читать, я уж говорил, вам бы рясу да крест на грудь, псалтырь в руки — и айда проповедовать. Давайте лучше делом заниматься, тут каждый час дорог.　

К ним подошел весь перепачканный с головы до ног нефтяными пятнами широкоплечий мужик, степенно поклонился и низким басом произнес:　

— С прибытием вас, хозяин. Чего не предупредили, я бы отправил кого встретить вас, жилье приготовил, а то как снег на голову…　

— Прошу любить и жаловать, моя правая рука на приисках — Степан Кузнецов. Из самой Москвы мной сюда привезен. Кстати, кузнечное дело знает доподлинно, молот пудовый, как игрушку, крутит, потому рука у него крепкая, мужики с ним спорить опасаются, раз кулак его испробовав… Так говорю? Все у тебя тут в полном порядке или есть кто из особо ленивых бездельников. Сказывай сразу, потом не до того будет. Я вот привез знатока по энтому нефтяному делу, будешь каждое его слово слушать и на ус мотать все, что он тебе скажет. Понял, или повторить?　

Менделеев глянул на Степана, который с недоверием разглядывал его, и подумал про себя, что вряд ли этот детина, привыкший молотом махать, правильно поймет все тонкости, в которые он будет его посвящать. Но выбора у него не было, потому он сразу предложил:　

— Веди, Степушка, показывай мне производство ваше, будем вместе думать, как его улучшать, прибыльней сделать. Давай, ты первый иди, а я следом. Да, Василий Александрович, распорядитесь, чтоб мой багаж аккуратно сгружали, а то у меня там колбы, пробирки и иное оборудование для опытов, как бы не побили все, к чертовой матери…　

— Сделаем, Дмитрий Иванович, сам прослежу, — откликнулся Кокорев, и на том они расстались.　

— Негоже к ночи нечистого поминать, — осторожно заметил Степан, пока они шли, — тут точно преисподняя самая что ни на есть, а потому и враги рода человеческого рядом где-то гнездятся, лучше и не вспоминать о них, — перекрестился он на ходу.　

— Поди, тоже из старообрядцев? — спросил с усмешкой Менделеев.　

— Точно, тут многие старой веры, потому не курим и вина в рот не берем, и вам лучше бы папироску спрятать, кивнул он на самокрутку Менделеева, которую тот по привычке держал во рту.　

— Спасибо за предупреждение, — кивнул тот, — я тоже об этом подумал. А то так полыхнет, что и черти не помогут.　

Они подошли вначале к колодцу, из которого двое рабочих черпали по очереди ведрами, закрепленными на длинных шестах, нефть и сливали ее в громадный котел, замурованный в кирпичную кладку, а под ним виднелось пепелище от недавно полыхавшего там огня.　

— Чем топите? Нефтью, поди?　

— А чем же еще, дров на эту дуру не напасешься, они у нас только на розжиг идут, а так доставлять их за десять верст не резон.　

— И сколько по времени выпарка идет?　

— По всякому, от ветра зависит. Если сильный с моря дует, гасит пламя, то полдня уходит на один куб, а в безветрие побыстрей будет.

— Кто ж вам не велит заградительные щиты поставить? Или лучше стенку из кирпичей выложить, для надежности.　

— Как же ее потом перетаскивать будем, когда нефть в этом колодце закончится? Не дело это. И так идет неплохо… Нам куда спешить, коль хозяин за час платит. Мы и так, посчитай, без перерывов этим делом заняты.　

— А когда выпарка идет? Тоже делом заняты? Или сидите и смотрите, пока все не перегоните до конца.　

— Как же иначе, котел не бросишь, приходится смотреть за ним. Да если и бросить, то чем мужиков занять? У других колодцев иные люди работают…　

— И когда отдыхать идут?　

— Как положено, когда темнеть начинает. Ужинают и спать…　

— А ночью никто не работает?　

— Как же ночью-то? Факела, что ли жечь? Опасно опять же.　

— Ясно, ясно, — думал о чем-то своем Менделеев. — И куда продукцию после выпарки деваете?　

— Это нафтель-то? Известно куда, в бидоны, а потом на арбу — и к морю везут, тут подолгу не храним, опасно потому как опять же. г　

— Потом, значит, на корабль — и по Волге в Россию, уже сам себе пробормотал Менделеев, после чего осмотрел еще несколько нефтяных колодцев и стоящие поблизости чаны для выпарки нефти и отправился искать место их ночлега.　

То оказался глинобитный сарай с небольшими оконцами, крытый сверху камышом, обмазанным глиной, внутри которого находилось несколько комнат для приезжих и небольшая кухонька. Кокорева там не оказалось, и он начал разборку своего оборудования, заняв под него пустующую комнату.　

На следующий день, когда он проснулся, Кокорева в доме опять не оказалось, видимо, тот находился где-то на приисках, потому Менделеев занялся исследованием образцов нефти, которую попросил принести в отдельном небольшом ведерке одного из рабочих. Он собрал из привезенного с собой химического оборудования небольшую установку для перегонки нефти, налил в специальный герметический сосуд немного маслянистой жидкости из ведра и зажег спиртовку. А сам опустился на лавку и стал наблюдать за происходящим процессом.　

Кокорев появился уже под вечер и заглянул в походную лабораторию, с интересом уставился на собранную Менделеевым установку, в которой бурлила залитая туда нефть.　

— Колдуете? — поинтересовался он, присаживаясь на корточки, чтоб видеть происходящее. — Никогда бы не подумал, что это так занимательно. И впрямь на колдовство походит. И что у вас из всего этого вышло?　

Менделеев подвинул стоящие в стороне колбы, в которых помещалась разная по цвету жидкость, и принялся объяснять:　

— Вот это продукт одноразовой перегонки ваших образцов нефти. Как видите, жидкость темного цвета и мутная. А вот он же, но после двойной перегонки — уже светлее и запаху нее другой. Понюхайте, — предложил он тому. — Чувствуете, совершенно на нефть не походит? Идем дальше. Вот что получилось после тройной перегонки. Что скажете? Почти прозрачная жидкость. Это и есть настоящий керосин, что нам привозят из-за границы, где его производство поставлено как нужно. Соответственно и цена у него в три раза выше, нежели вашего нафтеля, который горит с копотью и светит гораздо хуже.

— А что вон там у вас налито? — показал купец на пробирки с совершенно черным на цвет веществом, — Мы такие отходы от производства в ямы выбрасываем и сжигаем, потому и копоть стоит над всеми приисками нашими.　

— И совершенно зря. Это вот мазут, им можно раны заживлять у тех же коров и даже иногда у человека, но я не врач, точно не скажу, когда и в каких случаях лучше. Да, им можно и оси у телег смазывать, ничуть не хуже дегтя. А вот это — битум. Замечательное вещество! Его на Востоке используют вместо извести, чтоб скреплять меж собой камни или кирпичи. Если морской галькой усыпать дорогу, а сверху налить расплавленный битум, то она простоит не одно столетие. Встречал такие в той же Италии. Но пока технология не налажена, никто этим заниматься не собирается, потому вам проще его сжигать. Моя бы воля, я бы тут такое производство развернул, ко мне бы очередь занимали на несколько лет вперед. А вы прииски свои продавать вроде как собрались? Зря, зря. Тут, батенька, золотое дно, если с умом подойти, это я вам точно говорю…　

— Слушайте, Дмитрий Иванович, а идете ко мне управляющим! — с жаром воскликнул Кокорев, беря ученого за плечи. — Я вам такое жалованье положу, вы в своем университете и за три жизни столько не заработаете. А, голубчик, соглашайтесь. Жить станем душа в душу. Ну, миленький вы мой, видите ведь, я один разрываюсь на части. Построите тут себе дворец, какой захотите, семейство выпишите, пароход мой в вашем распоряжении будет, рабочие за сто шагов шапку ломать станут, построим здесь настоящий завод — и айда деньгу лопатой шуровать…　

Менделеев слушал его и лишь усмехнулся, покачав головой, потом закурил и ответил, глядя тому в глаза:　

— Знаете, дорогой Василий Александрович, если бы я за деньгами гнался, заниматься наукой никогда не стал бы. Взялся бы, как вы или мой покойный дядюшка, за винные откупа и разбогател бы, глядишь…　

— Так их же отменили, все, шабаш! Кончился наш прибыток, потому и рыщу по свету, ищу себе другое занятие…　

— Неважно, не стало винных откупов, можно другой способ найти, мало ли их. Нет, у меня свой интерес в этой жизни. Мне хочется знать, как все в мире устроено, и помочь таким, как вы, что для России на пользу дела трудятся, еще больше пользы приносить. Вот о чем мечтаю…　

— И я о том же. Построите завод — и айда пользу ту приносить… Кто ж вам не велит? И сами в достатке будете и остальным польза.　

— Я и так вам помогу, поясню, что переделать нужно, чтоб производство ваше хорошую прибыль давало, только мне требуется еще немного осмотреться, подумать, а потом уж и все изложу перед отъездом. А сейчас одно могу сказать: если будете так продолжать перегонку, то через полгодика, а то и раньше в трубу вылетите. Все на самом примитивном уровне, и нужно срочно перестраивать и производство само и оборудование новое вести, не говоря о рабочих и материалах, для того нужных…　

— Неужто все так худо? — удивился Кокорев. — У других ничем от моего производство не отличается. И ничего, живут как-то…　

— Вот именно, как-то… Придет срок — и позакрывают все свои кубы и убегут отсюда куда подальше. Давайте на сегодня закончим, я же сказал, осмотрюсь, изучу нефть, а потом все изложу. Хотя, может быть, некоторые вещи вместе попробуем, Степан-то ваш — хороший кузнец или перезабыл все? Если я ему нарисую, что отковать требуется, справится?　

Как, поди, не справится. Он самолично черпалку ковал, о которой вам рассказывал, все-то у него получилось как надо. И подмастерье тут же, на приисках, есть, чтоб ему помогать. И инструменты при нем. Так что чертите свою штуковину, а я ему велю, чтоб все сделал в точности…

Глава третья

…Менделеев потратил несколько дней, чтоб начертить на нескольких припасенных с собой листах нужные ему приспособления. Затем он отнес их Степану Кузнецову и долго объяснял, что он от него хочет. Тот слушал внимательцо и время от времени задавал вопросы, уточняя детали. 　

— Это обычные трубы, но с фланцами на концах, болты для их крепежа и прокладки найдутся?　

— Найдем, кивнул тот, почесывая под шапкой затылок, — а вот что это за штуковина чудная, никак не соображу…　

— То называется винт Архимеда, с его помощью еще древние греки воду наверх подавали, но мы для других целей применим. Землю бурить станем…　

— Такого еще не видывал. Проще копать, чем такой штуковиной дырку делать. Туда и ведро не войдет никакое.　

— А мы эти трубы туда вставим, — пояснил Менделеев, — когда готово будет, сам все увидишь. Надо только козлы метра на два сделать, чтоб бур вынимать вверх удобно было. И пробурим им быстренько в земле все, что нам требуется.　

— Мудрено все как-то, но вам видней, хозяин велел слушаться и делать как скажете. — С этими словами он пошел к себе в кузню, и вскоре из трубы пошел дым от горна, а чуть позже послышались звонкие удары молота.　

Менделеев же тем временем исследовал еще несколько образцов нефти из разных колодцев, проверил с помощью веревки и грузика на конце глубину тех колодцев и опять закрылся у себя в комнатке для проведения опытов.　

Вечером они встретились за ужином с Кокоревым, который принес с собой папку с бумагами и прямо во время еды щелкал на счетах, проверяя цифры, занесенные в колонки, а потом сравнил их с другими бумагами, после чего пояснил:　

— В нашем деле все на десять раз проверять и перепроверять нужно. А то отправляют одно, а получают совсем другое. И приглядеть некому, вот и приходится самому щелкать, подсчитывать и сверять…　

— Рабочие вам дорого обходятся? — поинтересовался Менделеев.　

— Да четверть прибыли им на оплату уходит, на перевозку, на материалы, так что мне не больше десяти процентов остается. Не ахти какая прибыль, но все же…　

— А если увеличить число работников и работать круглосуточно? Тогда добыча увеличится почти в два с половиной раза. Это одно. Другое, что нужно вместо того, чтоб арбы нанимать для перевозки к морю, протянуть туда трубу и в бидоны уже там разлив делать. Что скажете?　

— Это ж сколько вложиться придется? — покачал головой Кокорев. — Я, конечно, потяну, денежки имеются, правда, хотел их в другое дело вложить, но, если тут доход выше, надо подумать.　

— Подумайте, подумайте, — кивнул Менделеев, — но я вам большее скажу: здесь перегонкой заниматься не выгодно. Видно невооруженным глазом. Рабочих надо вести, платить им больше, чем в России. Про лошадей вы и без меня знаете, тоже дорого. Да и самому от дел отрываться, чтоб сюда наезжать. Все это тоже лишние расходы…　

— Вон вы как дело повернули, — посмотрел на него внимательно Кокорев, — и что ж предлагаете? Сырую нефть возить на баржах? А куда, извольте пояснить?　

— Постройте где-нибудь на Волге настоящий завод. Хоть в Самаре, хоть в Сызрани, где земля подешевле. Там и работники всегда найдутся и вам ближе. А главное, можно настоящее производство организовать и получать керосин самого высокого качества, ничуть не хуже, что нам из Европы или Америки везут. Я вам с самого начала о том говорил, помнится…　

— Да помню, память пока не отшибло. Но это какие же затраты? Матушки святы!!! Вы меня, Митрий Иванович, толкаете на что-то такое, чего еще в России никогда не делалось.　

— Зачем же вы меня сюда привезли? Чтоб я вам посочувствовал, как трудно и нелегко бывшему откупщику приходится? Нет, вы правильно сказали, батюшки для утешения души вашей из меня не получится. Ведь мог сказать просто, мол, человек хороший, все-то у тебя ладно и хорошо. Ничего менять не надо. Забрать денежки, что вы мне обещали и обратно укатить, побыв для вида денек-другой. А я вам предлагаю все с головы на ноги поставить и заделаться настоящим промышленником. Настоящим! Понимаете?!　

— Чего ж не понять, умеете вы горькую пилюльку преподнести, да так, что сразу ее не проглотишь. А что, коль так все оставить, что тогда? Чего мне ждать?　

— А ничего не выйдет. Прогорите, и пепла не останется. Вы, подозреваю, уже в убыток себе работаете, я прикинул, не выходит никак ваших десяти процентов, а скорее процентов двадцать- тридцать чистого убытку несете.　

— Откуда вам это известно? — вытаращил на него глаза Кокорев. В бумаги, что ли, мои заглянули? Так вам в них не разобраться… И ведь все правильно сказали, несу убытки, только молчу, думаю, цены поднимут на нафтель этот, и выкручусь как-нибудь, хотя бы по нулям, а потом и продам. Если честно, то и вас привез, чтоб потом покупателю сказать, мол, был знающий человек, сказал о хороших перспективах и подороже сбыть эту гадость первому, кто согласится, хорошую цену дать. А вы, даже не верится, все наперед знаете. Да-а-а… Дела однако… Вы не батюшка, вы провидец. Таких встречать мне еще не приходилось…　

Менделеев от этих слов от души рассмеялся и, похлопав того по плечу, сказал добродушно:　

— Темный вы человек потому как… Уж извините меня, но делаете все по наитию, никакого предвидения не имеете. Обратились бы раньше ко мне или кому другому, кто в этом понимает, глядишь, сейчас уже с прибылью были бы. А вы надеетесь на удачу или еще там что-то, думая, пронесет, только тут русское авось не годится.　

Кокорев от его слов совсем погрустнел, а потом вдруг обнял Менделеева и прошептал ему в ухо:　

— Дорогой мой человек, да ты сам себе цены не знаешь. Может и правильно, что отказываешь мне, не хочешь стать управляющим, видать, другой у тебя путь. Ежели в России таких бы людей поболе было, глядишь, народ в лаптях не ходил и на заграницу бы не таращили глаза, с них пример не брали во всем. Спасибо тебе за честность и прямоту твою. Обещать пока не буду, а все обдумаю, а потом скажу, как поступать намерен. Спасибо, дорогой ты мой, Дмитрий Иванович…　

…Через несколько дней кузнец Степан разыскал Менделеева и, отдуваясь, сообщил:　

— Ну, барин, и задали вы мне работенку, такого исполнять мне до сей поры сроду не доводилось. Пойдем, глянете, что из ваших задумок вышло… Может, что не так, горн гасить не стал, мигом исправлю…　

Они пошли в кузницу, где Степан показал изготовленные им приспособления по чертежам Менделеева. Тот придирчиво осмотрел все узлы труб с фланцами и бура, лежащие на земле, указал, где и что следует добавить. Пока Степан возился, исправляя замечания, они направился на поиски Кокорева, чтоб тот дал согласие на начало задуманных им изыскательских работ. Купец выслушал его с пониманием, но усомнился, поможет ли это самому процессу по добыче нефти, на что Менделеев ответил:　

— Как вам сказать, поможет или нет, но облегчение заметное принесет. Если честно, я и сам не уверен, что все выйдет по моей задумке. Может, и вовсе ничего не получиться. Может, и в самом деле не за свое дело взялся, но займу всего пару человек вместе со Степаном не больше, чем на день-другой. Есть же кто-то из свободных мужиков.　

— Найдем, — коротко ответил купец, — а делать-то что будете? Никак в разум не возьму. Так понял, что землю бурить и до нефти добраться. Только зачем, когда вот она, бери — не хочу… Ну, сделайте еще одну дырку в земле, а как из нее добычу вести? Кружкой, что ли, черпать?　

— Да не спешите вы, Василий Александрович, поперед батьки, все пойдет своим чередом, дайте только срок… — успокоил его Менделеев. — Я же говорю, сперва испробовать надо, а потом уже судить, что из того выйдет. Может, и ничего, а может, и толк будет.　

Кокорев, у которого было полно своих дел, только махнул рукой и поспешил к группе мужиков, которые жарко о чем-то спорили.　

— Чего рты раззявили? Работать кто за вас будет? — послышался его зычный голос, и мужиков тут же словно ветром сдуло.　

Менделеев улыбнулся и пошел искать место для первой пробной скважины, от чего зависело, удастся ли его эксперимент или нет. Вскоре к нему подошли отправленные хозяином двое рабочих, спросили, чем им заняться. Он велел им подтаскивать в одно место бревна, а потом принести топоры и взять у кузнеца крепежные скобы. Когда все было исполнено, он велел соорудить им из бревен козлы высотой чуть выше человеческого роста. Мужики поплевали на ладоши и занялись работой, а он все не мог решить, где лучше всего выбрать место под скважину. Наконец нашел небольшое углубление в почве возле одного из колодцев и велел крепить козлы именно там.

Когда сооружение было закончено, притащили бур, и Менделеев показал, как им следует пользоваться. Мужики взобрались на козлы и стали вкручивать изготовленное кузнецом приспособление в земли, а потом, по команде Менделеева, вытаскивали его вверх и стряхивали налипшую землю. К ним подошло еще несколько человек, увидев, что те, что крутили бур, подустали, он направил взамен них других. Народ, с удивлением наблюдавший за всем этим, начал отпускать шутки на этот счет, кричали тем, кто наверху:　

— Эй, Анисим, гляди, как бы в ад дырку не провертеть, а то оттуда чертенята полезут да тебя с собой и утащат!　

— Не боись! Я с утра головку чесноку употребил, а черти его страх как боятся, потому о себе, Мишанька, лучше подумай, отойди подальше…　

Так попеременно было пробурено уже довольно глубокое отверстие, и бур входил в землю уже по самую рукоятку, а потому бурильщики переместились на землю. Тогда Менделеев велел Степану привинтить между буром и рукоятью дополнительную трубу, и работу продолжили. Когда в очередной раз его извлекли вверх, то конец его оказался мокрым от нефти, и обрадованный Менделеев громко закричал:　

— Все, наткнулись на жилу, тащи спусковую трубу, — приказал он Степану и его подручным, — спускаем её вниз. А вы, — он указал остальным, стоящим без дела мужикам, — хватайте тачки, носилки — и бегом отходы от выпарки сюда тащите, только бегом, бегом, одна нога здесь, другая там!　

К ним подошел Кокорев и поинтересовался:　

— Удалось получить то, на что рассчитывали? А дальше что будет? Как ее оттуда добывать станете?　

— Ой, Василий Александрович, не отрывайте от дела, сейчас каждая минута дорога, — отмахнулся Менделеев, — всему свое время, сами увидите. — И он кинулся руководить работами, не думая, что перепачкает костюм, подхватил конец трубы и начал вместе со всеми медленно опускать ее в пробуренное отверстие. — Да, — спохватился он, — колотушка нужна деревянная и кувалда, распорядитесь, чтоб доставили.　

Кокорев покрутил головой, что-то проворчал, мол, сделался подмастерьем наряду со всеми, но тут же потребовал найти все, что требовал Менделеев. Когда принесенная труба полностью погрузилась в отверстие в земле, ее перехватили несколько человек и держали так, пока Степан не закрепил через фланцы на ее конце другую такую же по диаметру трубу. Так повторялось несколько раз, пока нижний конец трубы не уперся в грунт. Тогда Менделеев велел лезть одному человеку на козлы с деревянной колотушкой, а другому с кувалдой бить по ней, чтоб загнать трубу в землю как можно глубже. Остальным он показывал, как нужно обкладывать трубу принесенным битумом, и тут же сам кинулся трамбовать его.　

— Чтоб нефть себе ход не нашла, — пояснил он, повернувшись к Кокореву, — если все так, как я думаю, то она должна по трубе вверх идти…　

— Не может такого быть, — не поверил тот, кто б другой сказал, послал бы подальше, но вот вам, Дмитрий Иванович, почему-то верить хочется….　

— И правильно делаете, — рассмеялся тот, утирая перепачканное лицо рукавом пиджака, — вы не мне верите, а науке. А ей положено верить, она не врет, потому как никакой своей корысти не преследует. Точно говорю…　

По его распоряжению Степан прикрутил к верхнему концу трубы кусок другой трубы с задвижкой на конце и через некоторое время оттуда капнула черная капелька, потом другая, а вскоре нефть пошла мощным потоком. Все вокруг аж открыли рты от изумления, а Менделеев во весь голос закричал:　

— Подставляйте любые емкости, лотки делайте, чтоб она в ближайшие колодцы стекала, чего добру пропадать. Давайте, давайте, не стойте столбами, — И сам схватил один из бидонов и подставил его под черный нефтяной поток.　

— Ну, батенька, вы просто волшебник, иначе не скажешь, — подошел к нему Кокорев, чтоб пожать руку, — получается, можно теперь ведрами ее не черпать, а заполнять бидоны, котлы и все такое? Чудеса, да и только. Нет, не зря я вас сюда привез, кто б меня еще на такое надоумил. Чудо, истинное чудо!

— Э-э-э… Василий Александрович, то только начало чудес. Ежели исполните все, что, по моим прикидкам, требуется, лет так через пяток самым богатым человеком в России станете. А мыслишки у меня на этот счет такие. Первое, протяните лотки или лучше трубы к самому берегу и там нефть на баржи разливайте, о чем еще вчера вам говорил. Можно и пожарные рукава использовать, только нужно их специальным составам обработать. Второе, если поток иссякнет, то закупите пару пожарных насосов и качайте по тому же рукаву нефть вручную…　

— Выходит, она из вашей скважины течь будет недолго? — с удивлением спросил Кокорев. — А я уж подумал, лафа, до второго пришествия ее хватит…　

— Такое в природе редко случается, всему конец приходит. Но теперь вы видели, как эти скважины бурятся, главное, это попасть в нужное место, как говорят, в жилу… Сейчас нефть под собственным давлением наружу идет, но не ручаюсь, сколько оно продержится. Может, год, а может, и месяц, а то и того меньше окажется. Смотрите сами, насколько ее хватит…　

— Все бочки заполнили, куда еще лить? крикнул кто-то из рабочих.　

— Степан, попробуй задвижку закрыть, авось не выпрет трубу. Хотя не ручаюсь, напор то больно хорош…　

Степан тут же кинулся к задвижке. Какое-то время все смотрели на трубу, и вдруг она поползла вверх, затрещала. Но потом замерла и все вздохнули с облегчением, но все же отступили подальше, боясь, как бы ее совсем не вырвало из скважины.　

— Надо ее крепить хорошенько, — пояснил Менделеев, — а мы все на ширмака сделали. Но главное, давление есть и немалое, только нужно умело им воспользоваться. А завтра я другим изысканием займусь, чтоб вам задачу по выпарке облегчить.　

— Это чем же? — поинтересовался Кокорев. — Мне уже интересно. А не опасно, а то ведь засудят меня, коль кого покалечит или, не приведи господь, прибьет насмерть. Я как посмотрю, опыты у вас, батенька, больно рискованные. А вдруг бы трубу эту вырвало да на людей? Кто б за то отвечал?

— Но ведь не вырвало же, — улыбнулся Менделеев, — Бог, он к наукам милостив, не всех наказывает, кто его загадки разгадать пробует. Вот и нас пронесло. А без этого никак нельзя, без риска-то… — И он, не попрощавшись, пошел в дом, оставив Кокорева стоять и думать, стоит ли продолжать опасные эксперименты этого непредсказуемого столичного ученого. Так ничего и не решив, он вернулся к себе в конторку и засел за прерванные подсчеты понесенных убытков.　

…Несколько следующих дней Менделеев был занят тем, что руководил бурением в разных точках на нефтеносном участке, принадлежавшем Кокореву. Степан же тем временем готовил ему в точности такие же трубы с фланцами на концах и прочее необходимое оборудование по новым чертежам ученого. К концу третьего дня после того, как бур пробурил очередную скважину, оттуда вдруг послышался свист, и в воздухе запахло чем-то непонятным.　

— Осторожнее, газ, — закричал Менделеев, — берите лопаты и засыпайте до тех пор, пока этот свист не прекратится!　

Рабочие выполнили все, что он велел, после чего притащили трубу, скважину прочистили, обложили в несколько слоев битумом и спустили туда трубу. К ней прикрепили другую меньшего диаметра и открыли задвижку. Тут же послышался свист, а Менделеев, взяв факел, поджег его и, отойдя подальше, швырнул его поближе к отверстию. Газ вспыхнул, и труба задрожала, загудела от вырывавшегося из нее пламени. Рабочие радостно загалдели, кто-то подбросил вверх шапку, остальные же, побросав работу, примчались наблюдать за сказочным зрелищем. Вскоре подоспел и Кокорев.　

— Ну, Дмитрий Иванович, вы меня все больше и больше удивляете. Это же даровое тепло, и ночью вокруг светло будет. А можно его к котлам подвести? Вот бы здорово было…　

— Почему нельзя, все можно. У вашего Степана золотые руки и голова что надо. Как, Степушка, справишься без меня?　

— Да лучше бы с вами, один опасаюсь, — переминаясь с ноги на ногу, отвечал тот. — А вдруг чего не так у меня выйдет?

— Делай сызнова, тогда точно получится, — похлопал его по плечу Менделеев, — а мне, извини, домой пора. Вроде как незаметно, а он сколько дней прошло, уж лето на исходе. Чего-то у меня на душе не спокойно. Давно от супруги писем не получал, все ли там в порядке? Если вы, Василий Александрович, не возражаете, завтра и отбуду. Или еще есть какие вопросы?　

— Да уж пора, почти месяц, как вы на моих приисках живете. Поди, надоел я вам? Но и вы мне работы задали, дай бог разобраться. Все-то в моей головушке перевернули. Думал ли я, когда вас сюда звал, что так вот все обернется. Теперь только налаживай дело по-новому. А уж вам-то, Дмитрий Иванович, спасибо огромное. Голова, одно слово…　

— Я и вам благодарен, что дали возможность поработать как надо, теперь и для меня полная ясность, как добычу нефти вести. Это пока ведь только начало, скоро, точно вам говорю, на нее великий спрос будет, даже не сомневайтесь…　

— Верю вам, как самому себе, верю. Прикажу, чтоб завтра вас спозаранку доставили прямо на «Кормилец». Там уж все готово, вас ждут, подзадержались вы тут, но, спешу заметить, не по моей вине. Сами так решили…　

— И ничуть не жалею о том. Только, извольте спросить, как насчет договора насчет оплаты? Мне бы на руки сразу получить. За вычетом аванса, естественно… Домой хотелось бы при деньгах вернуться…　

— Не сомневайтесь. Получите все, о чем договаривались, и еще сверх того приплачу за труды ваши. Я свое слово привык держать. Собирайтесь пока, а я пойду распоряжения отдам…

Глава четвертая

После отъезда мужа Феозва не захотела оставаться одна на даче, хотя Дмитрий заплатил вперед за все летние месяцы, и перебралась обратно на квартиру в Петербург. Вот только сразу после возвращения маленькая Машенька опять начала хныкать, а иногда и плакать без остановки, выводя из себя Феозву, не знавшую как ее можно упокоить.　

— Ну что ты, доченька, не спишь никак? — выговаривала с раздражением она ей. — Я тебя и так и эдак уговариваю, а ты все плачешь и плачешь. Покормила, а тебе все мало? Ну, нет у мамы столько молока, сколько тебе нужно. И что я могу сделать? Кушать надо кашку, а ты не хочешь, выплевываешь все, что тебе даю, — сердилась она.　

Поняв, что самой ей не справиться, она позвала сидевшую на кухне без дела няньку и велела:　

— Варвара, свари ей свежей кашки и молочком теплым заправь.　

Та без лишней спешки отправилась на кухню и вскоре вернулась с тарелкой каши. Феозва попробовала сама, но тут же оттолкнула тарелку и с негодованием воскликнула:　

— Ты что мне подсунула? Это же старая каша! Я тебе что велела? Неужели не видишь, она отказывается ее есть.　

— Не в каше дело, — возразила нянька, — не станет она есть хоть старую, хоть свежую, точно знаю.　

— Ты кто такая, чтоб мне советы давать? — вспылила Феозва. — Выгоню вон взашей!　

— Выгоняйте, ваше дело. Другую все одно вам без Дмитрия Ивановича не сыскать, одна совсем останетесь. Что тогда делать станете? А я вам дело говорю, не станет она эту кашу есть, я бы тоже не стала.　

— Так приготовь такую, чтоб вкусно было.　

— Вы же, барыня, уже сколь разочков пробовали ее кашей кормить, а толку никакого. Давайте, я ей по-нашему, по-деревенски, жмых в тряпочку заверну, может, и успокоится.　

— Да что ей твой жмых, какая от него польза? Но делай, может, и поможет. Пока Дмитрий Иванович дома был, она почему-то совсем не плакала, а сейчас вон прямо без остановки.　

— Он же вам сколь разочков говорил, молока своего у вас мало, надо было давно кормилицу нанять, та бы выкормила. А так, сколько ее ни качай, ни тряси, все одно ревет, потому как голодная.

— Я ее только что кормила, — упрямо отвечает Феозва, — не хочу, чтоб чужая тетка мою дочь свою немытую грудь ей в ротик совала. Она от этого еще и заболеть чем нехорошим может. Вон в деревнях-то ваших сколько деток мрет, не успевают хоронить. Ты хочешь, чтоб и моя дочь какую-нибудь заразу подцепила? Нет, сама справлюсь. Ну, где твой жмых, неси, что ли…　

Варвара принесла из кухни свернутый из чистой тряпицы небольшой сверточек размером с мизинец и дала ребенку. Та тут же начала его сосать, громко причмокивая, но вскоре выплюнула и вновь заплакала.　

— Не желает она твоей крестьянской пищи, непривычна потому как, — недовольно заявила Феозва. — Нас у матери четверо было, и всех сама выкормила… Может, и приглашала кого, но мне о том неизвестно. Я вот поговорку слышала: кому родить, тому и кормить. Так нет? Неужто я с одной не справлюсь?　

— Вам тоже, барыня, есть поболе надо, а то утром чаек попьете и до обеда ничего в рот брать не изволите. Где ж такое видано? У нас в деревне кормилицы вечно за двоих ели, никого не стеснялись…　

— Хорошо, хорошо, сходи в лавку, сейчас денег тебе дам. Купи фруктов сушеных, пряничков… Еще чего…　

— Так фрухты сушеные есть вроде, да и пряники тоже…　

— Старые уже, купи новых.　

Варвара, взяв деньги на покупку, отправилась в соседнюю лавку и возле нее встретила свою старую подружку, которая тоже когда-то жила в той же деревне. Они заговорились, потом зашли в чайную, оттуда поехали в гости к подруге, и обратно на квартиру Менделеевых Варвара уже не вернулась.　

Феозва долго ждала ее, выглядывая в окно, но так и не дождалась. Написала ей гневную записку, отдала дворнику, чтоб передал той. Сама же собралась и на извозчике поехала на другой конец города к своим родственникам Протопоповым. По дороге неожиданно начался сильный дождь, и она, не захватив зонт, сильно вымокла. Как она ни укрывала дочь, но и та изрядно промокла. У Протопоповых ее встретила тетушка Мария Федоровна, недавно схоронившая мужа, повела в комнату, дала сухую одежду, перепеленала малютку.　

— Что ж ты, Физа, сменных пеленочек не взяла? — выговаривала та племяннице. — У нас детского ничего нет, придется в платочек завернуть. Бедный ребеночек, так и дрожит, замерзла, видимо, сильно. Угораздило вас под дождь попасть. Сейчас я ей отвар с малиной сделаю, и ты с ней попьешь, чтоб не заболеть.　

Феозва, оказавшись в теплой комнате, быстро согрелась, уснула. Тетка унесла девочку в другую комнату, отдала пожилой горничной, чтоб та плачем не разбудила спавшую мать.　

Утром тетка сообщила, что она приглашает племянницу вместе с дочкой к ним на дачу, где их поджидают другие родственники, живущие там с начала лета. Феозва с радостью согласилась, не желая оставаться одна.　

— А где нянька твоя? Она почему тебе не помогла? — спросила ее тетка.　

— Это Варвара-то? Да отправила ее вчера за продуктами, а та и пропала. Ни ее, ни денег, ни продуктов.　

— И где вы такую только сыскали? Сказала бы мне, я бы нашла тебе добрую девку с рекомендациями, а то приняли непонятно кого…　

— Дима где-то нашел ее. Я этими делами сроду не занималась. Фи, прислугу искать! — сквасила она губки. — На то и мужчина в доме, чтоб за конюхами да горничными приглядывать. Он их принимает, он с ними и расчет ведет и все продукты в дом велит закупать.　

— Твой Дима вроде из приличной семьи, мне приходилось знать его матушку и батюшку, достойные люди, все к ним с уважением относились. Правда, давний грешок Ивана Павловича всем был известен, да что теперь об этом говорить, когда он в могиле давно. И где только твой муженек такую няньку нашел? Я на той неделе к вам заходила, глянула на нее: рыжая, рябая, глаза выпученные, подать ничего толком не умеет. У меня бы такая и дня не продержалась. Вон, Федотовна, который год у нас живет, только бровью поведешь, а она уже знает, чего и когда подать…

— Эй, Федотовна! — крикнула она зычно. Тут же явилась старенькая горничная и застыла на пороге, ни слова не говоря. — Чего глазища пучишь? Чаю давай неси. Как там ребеночек Физин?　

— Я ей макового отвару дала, спит вроде. Покормить бы ее…　

— Не твоего ума дело, подавай чай. Раз спит, то и хорошо.　

А то вчера всю ночь хныкала, мне спать не давала.　

— А как иначе, голодная потому как, худенькая вся, ажно ребрышки видны, кожица в прыщиках, дохтура бы позвать, — не сдавалась Федотовна.　

— Чего-то ты вконец осмелела, не в свои дела лезешь. Пущай спит, потом погляжу, тогда уж решу, звать доктора или иное что. Чай где? Сколько разов повторять?　

Старуха исчезла, а Протопопова вернулась к излюбленной теме критики чужих мужей, потому как, недолюбливая мужчин, но опасаясь высказать это им в лицо, любила за глаза перемывать косточки всем своим известным знакомым. А с неожиданным появлением племянницы для того представился удобный случай:　

— Не спрошу никак, а где сейчас твой муженек? Как он вчера тебя одну отпустил, даже зонта не дал? Куда ж он смотрел?! Я бы своего Владимира Александровича так высрамила за такое отношение, век бы помнил…　

— Так Митя куда-то уехал, — отвечала со скорбным видом Феозва, — по Волге к морю с каким-то купцом или откупщиком. Он, когда в первый раз к нам пожаловал, такие подарки навез, я некоторых так отродясь не видела. Чего только там не было: и фрукты и рахат-лукум, и вино из Италии, да всего не упомнишь…　

— И куда же его от ребенка и жены нездоровой понесло за тыщу верст? Что за неволя заставила на другой конец света ехать?　

— Откуда мне знать, мне не до этого было. А что я могу мужу сказать? На то он и муж, чтоб все самому решать. По нужде, выходит, коль в такую даль собрался. Зато с дороги подарки мне и дочке шлет разные… Вот бы еще няньку найти знающую, а эту бы сразу прогнала. Может, вы, тетенька, знаете кого?　

— Да о чем ты, моя дорогая, мое ли это дело — прислугу искать?! — с возмущением заявила Протопопова. — Вот живет при мне Федотовна, и ладно. Где их и берут, сроду в молодые лета не интересовалась, а теперь и подавно ни к чему заниматься. Когда же твой муженек вернется? Он пущай и подыщет кого получше, коль эта тебя слушать не желает…　

— Он не сказал, когда обратно его ждать, — пожала плечами Феозва, — а я и не спрашивала. Обещал не задерживаться надолго, а я уж со счета сбилась, сколько денечков пошло с его отъезда, глядишь, скоро объявится…　

— Не пойму я чего-то, вроде не на военной службе, а тоже мне, несет его леший из дому куда-то. И зачем, спрашивается? Чего дома не сидится, как всем добрым людям? Тем более, когда ты, душа моя, в таком положении. Мой муж, да ты и сама это знаешь, никогда в жизни себе такого не позволил. И я бы не снесла, чуть чего — так цыкнула б на него, чтоб хвост прижал, дальше Лиговки и не сунулся бы… И ты со своим строгость бы известную вела, глядишь, одумается. А то дите со слабой женой бросить и умчаться неизвестно куда. Нет, не те нынче мужья пошли. Вот я помню, жила с нами по соседству семья генерала, не помню, как уж его звали-величали, так он, хоть и генералом был, а женушку свою на ручках носил, Бывало…　

В это время в комнату заглянула Федотовна и извиняющимся голосом заговорила, не проходя дальше порога, чтоб не вызвать гнев хозяйки:　

— Дитятко ваше проснулось уже, хнычет, поди, исть просит… Покормили бы ее, а то так и заходится.　

— Сейчас, сейчас, бегу, — спохватилась Феозва, — заговорили вы меня, тетушка. Спасибо вам, а то столько дней одна и словечком перекинуться не с кем. — Она пошла в спальню, откуда доносился плач дочери.　

— Так неси ее сюда, а я и впрямь доктора своего велю позвать. Федотовна, скажи дворнику, чтоб до доктора Загряжского быстренько сбегал. Он у него много раз бывал, найдет. Пусть скажет, чтоб не откладывал, а сразу ко мне направился.　

Когда Феозва закончила кормить дочь и та немного успокоилась, явился доктор. Он осмотрел малышку и, покачав плешивой головой, изрек без обиняков:

— Слаба, весьма слаба. У вас, сударыня, судя по всему, молока мало. Ребеночек крупный, но ослаб, от того что недокармливаете. Надо специальные смеси готовить. Я напишу, из чего следует их составлять. К тому же жар у нее. Малиновым отваром поить следует. Поноса нет, случаем?　

— Я не знаю, хотя иногда и случается, — растерянно ответила Феозва. — Муж за всем следил, а нынче он в отъезде и мне не объяснил ничего. Вы уж научите меня…　

— Женское ли это дело, — вставила свое слово Протопопова, — за детским поносом следить. На то няньки есть, повитухи там или еще кто…　

Доктор спорить не стал, а торопливо написал на листке бумаги, чем следует кормить ребенка, и, получив расчет от хозяйки, быстро откланялся.　

— Тоже мне, «доктор», называется. Ничего толком объяснить не умеет. Давай-ка, дорогая моя, на дачу завтра отправимся, коль девочке нездоровится, а сейчас съездим в парк погулять. Свежий воздух малышке только на пользу пойдет, никому еще прогулки не повредили.　

— Вы же слышали, доктор сказал, что жар у нее, — слабо попробовала возразить Феозва, но тетка не хотела и слушать, кликнула Федотовну, чтоб подавала одежду и запеленала девочку.　

Погода после вчерашнего дождя стояла жаркая, все прогуливались с зонтами от солнца, прихватила с собой зонтик и Мария Федоровна, величественно вышагивая по аллеям, словно главнокомандующий на параде. Феозва от быстрой ходьбы едва поспевала за тетушкой, вскоре вспотела и только мечтала о том, чтоб присесть где-нибудь в тени.　

Она неустанно прикладывала платочек к горячему лбу ребенка, пытаясь понять, не начался ли и у нее жар. Дочь, на удивление, затихла и совсем перестала хныкать, видно, и на нее прогулка подействовала успокаивающе. Когда они дошли скорым шагом до пруда, Протопопова встретила кого-то из знакомых и остановилась с ними поговорить, а Феозва увидела скамейку под раскидистыми ветвями могучей липы и с облегчением присела. Мимо них прошли двое молодых парней, одетые все в черные не по сезону одеяния и, бросив в ее сторону взгляд, проследовали чуть дальше, где приостановились. Феозва не придала этому особого значения, занятая дочерью. Та молчала, и Феозва решила намочить платок в воде, чтоб остудить ее пылающий лоб. Она, оставив ребенка на лавочке, быстренько сбежала вниз, опустила платок в воду, и в это время какая-то тень метнулась к ней под водой. Она взвизгнула, побежала обратно, оглянулась, и ей показалось, что над водой мелькнул зеленый рыбий хвост солидных размеров.　

Поднявшись наверх, она увидела отошедших от лавочки тех самых двух молодых людей в темных сюртуках, что выразительно смотрели в ее сторону, но она даже не обратила на них внимания, а с облегчением опустилась на скамейку и стала ждать тетушку. Когда та подошла, раскрасневшаяся после разговора, то первым делом спросила:　

— Как малышка? Что-то ее не слышно. А ну, глянь…　

Феозва наклонилась к личику дочки и позвала ее по имени:

— Машенька, милая, подай голосок, отзовись!　

Та перестала хныкать и не подавала признаков жизни. Феозва несколько раз встряхнула ее и приложила пальцы ко лбу. Неожиданно для нее лоб ребенка оказался холодным и даже прерывистого прежде дыхания не было слышно. Феозва приложила ее тельце к уху, пытаясь услышать биение сердечка, но оно не билось. Крик обезумевшей матери прорезал тишину, висевшую над парком, и вспугнул стаю галок с соседнего дерева. Протопопова кинулась к ней, пытаясь успокоить, но та продолжала громко рыдать, повторяя лишь одну фразу:　

— Дима меня никогда не простит… Не простит… Никогда…

Глава пятая

На обратном пути на душе у Менделеева было как-то неспокойно. Вроде и с поставленной перед ним задачей справился, отчего получил немалое удовольствие и уже вынашивал планы по разработке более совершенного производства по переработке нефти. Если Кокорев действительно решится строить, как он ему советовал, завод на Волге, то сам Менделеев готов был заняться на ближайшие несколько лет руководством этого проекта. Но что-то подсказывало ему, что купец поступит по-своему и будет строить не так, как требуется, а как ему более выгодно, лишь бы начать быстрее получать прибыль от своих затрат.　

Но это ладно, есть другие нефтедобытчики и всем им нужны новейшие разработки, так что здесь ему беспокоиться особо не о чем. Не так-то много в России людей, способных за умеренную плату заняться доныне не существующими производствами и выполнить их не по западным образцам, а под свои отечественные нужды.　

Более всего же беспокоило его отсутствие писем от жены, которая до этого писала ему лишь время от времени, но все же посылала хоть какие-то краткие весточки. А вот теперь ее затянувшееся молчание могло означать лишь одно: у них в семье что-то случилось. Причем серьезное, даже трагическое, о чем ему даже думать не хотелось. И он уходил в каюту, садился за чертежи, расчеты, лишь бы отогнать от себя назойливые мысли о неизбежном. Обнаружив вложенный среди прочих вещей, скорее всего, Феозвой, молитвенник, он попробовал читать его, но уже через несколько строчек из глаз начинали капать слезы, отчего он еще больше расстраивался, а потом и вовсе оставил чтение его.　

Добравшись до Москвы, он на пару часов заглянул к сестре, надеясь, что она, может, хоть что-то знает о его семье. При этом заранее решил, ни словом не обмолвится о ее письмах к Феозве, где она признавалась в своих планах но его переезду за границу. Зачем ворошить былое и ссориться с близким тебе человеком? К тому же старшая сестра была его крестной матерью, и это многое решало.　

Когда он напрямую поинтересовался у сестры, есть ли у нее какие-то известия от Феозвы, она отвела глаза в сторону и неожиданно заговорила на какие-то незначительные темы, уходя от прямого ответа:

— Да что ты, Димочка, беспокоишься так? Все, что свыше задумано, рано ли, поздно ли исполнится. И не казни себя понапрасну. Лучше скажи мне, по какому делу ты ездил в эту богом забытую мусульманскую страну? Поди, не ради развлечения, а, как понимаю, денег заработать. И тратить их будешь, не в карты проигрывая, как некоторые это делают, а на семью…　

— Да что об этом в который раз говорить, когда все и так известно. Да, по делу. Да, заработал. И что с того? Что ты все вокруг да около ходишь, скажи, если получала какое известие от Физы, а то я уж больше месяца от нее никакой весточки не имею…　

- Физа твоя, дама рассудительная, как я полагаю, по пустякам тебя отвлекать не станет. Что ты опять завелся? Лучше послушай, что я тебе расскажу. Муж одной приятельницы моей, может, слышал о таком: Сергей Петрович Заславский, дворянин, человек порядочный, семьянин. Одно время предводителем дворянства был то ли в Тульской, то ли в иной губернии… — И она опять умело увела разговор в сторону, чем окончательно едва не вывела из себя брата.　

— Мне это совсем не интересно, — раздраженно прерывал ее Менделеев, — где и кем был муж твоей приятельницы. Будь он хоть Заславский, хоть Закревский, хоть… не знаю кто. Ты мне на прямой вопрос ответить можешь? Или я, чай не допивши, сейчас же собираюсь и прошу извозчика отвезти меня на вокзал к поезду…　

— Тебе до отъезда, еще целых два часа, — отмахивалась сестра, — нет, ты уж дослушай, а то не помню, когда еще мы с тобой вот так по душам говорили. А ты сразу: на вокзал, на вокзал. Успеешь еще наобниматься со своей Физой, а мы с тобой, может, последний раз видимся. — И она демонстративно смахнула набежавшую слезу. Ты же даже моим здоровьем не поинтересовался, а мой врач очень советует на воды ехать. Но я вот решила, коль смерть встречать, то лучше здесь, в России, чем в чужую землю лечь. Жаль, что далеко от маменьки окажусь…　

При этих словах Дмитрий кинулся к ней, обнял за плечи, притянул к себе и тихо спросил:

— Неужели все так плохо? Что ж ты мне сразу не сказала? Ой, какой я дурак, действительно, заладил свое и даже не подумал поинтересоваться, как ты сама. Извини, дорогая, виноват, пойми мое состояние. Физа, конечно, разумная женщина, я ее за это очень ценю. Но она совершенно беспомощна во всем, что касается хозяйства. Она наотрез отказалась нанять кормилицу, а ее молока нашей крошке не хватает. Нет, лучше бы я не уезжал. Век себе не прощу…　

— Нечего себя корить, не твое дело — дочку выкармливать. Если она такая изнеженная, то кто в том виноват? Вот вспомни мамочку нашу, царство ей небесное, когда она нас, деток своих, на свет произвела, первых троих сама грудью кормила и меня в их числе. А на остальных уже сил не хватило. Куда ж деваться, призвала баб деревенских, у которых молока через край. Ничего в том худого не вижу. Ты вот совсем слабенький родился, в чем только душа теплилась, а ел за троих, одной кормилицы тебе мало оказалось, меняли их по очереди, у кого молоко водилось. — Она улыбнулась, а вслед за ней и Менделеев. — Вон какой богатырь вырос, одно загляденье…　

— Ты уж скажешь, богатырь, — смущенно ответил он, — вспомни, сколько в университетской больнице времени провел, страшно и вспомнить о том, едва жив остался…　

— Но ведь остался, — погладила его по кудрям сестра, — и всех нас еще переживешь. А то, что Физа твоя в делах неопытна, не беда. У нее ты опора, а ты из любого самого-пресамого трудного положения всегда выход найдешь. Я помню, как ты мальчишкой…　

— Ой, не начинай, — отмахнулся он, — чего воду в ступе толочь. Ты уж сколько раз мне о том рассказывала, все наизусть помню. Слушай, если ты в затруднительном положении по поводу денег, чтоб на воды поехать, скажи. Я, как до столицы доберусь, должен со своего заказчика изрядную сумму получить, вышлю, сколько потребуется. Не стесняйся, свои люди как никак, только скажи…

— Ничего не надо, — твердо ответила Ольга. — Мне всегда есть у кого занять денег. Но я же тебе сказала, ехать не желаю. Ничего это не даст. К тому же тебе деньги на обустройство самому нужны. Представляю, сколько нынче приходится тратить в столице. А твои опыты? Ты же все покупаешь за свой счет, считая это своим долгом…　

— Да, приходится, иначе вряд ли дождешься, когда наше начальство вспомнит, что наука на чистом месте произрастать, как в поле цветок, не способна.　

— Ой, а вот теперь тебе действительно пора, а то опоздаешь, — спохватилась она, — извини, что своими бабьими разговорами не дала тебе ничего рассказать. Давай, я тебя провожу, предложила она.　

— И не вздумай. Весь мой багаж уже на вокзале, а на улице нынче сыро, ни к чему тебе лишний раз выходить, лучше оставайся…　

Когда он, попрощавшись, ушел, она долго смотрела окно вслед ему, а потом достала спрятанное среди других бумаг на столе письмо, поднесла его к груди и навзрыд заплакала:　

— Димочка, извини, но никак не могла сказать тебе о том… Жалко бедную дочку твою, но все в руках Создателя нашего. — Она подошла к висящей в углу иконе и стала горячо молиться.

Глава шестая

Когда Дмитрий наконец добрался до дома, то был удивлен и вместе с тем озабочен, что Феозва даже не вышла его встречать, оставаясь при закрытых дверях в спальне. Он несколько раз дернул за ручку, постучал, попробовал позвать ее, но она не откликалась. Он не знал, что и думать, но дурные предчувствия вспыхнули в нем с новой силой. Навалившись, он высадил дверь и ворвался в спальню. Жена в черном траурном наряде лежала на кровати с закрытыми глазами. Сразу подумал о плохом. Она же грозилась перед его отъездом наложить на себя руки. Неужели решилась?! Он кинулся к ней, но, коснувшись, понял, живая, хотя и дышит очень тяжело.

— Где Машутка? — взревел он на весь дом. — Что с ней? Жива или нет? Ответь, почему ты ничего мне не писала… — Он схватил жену и принялся ее трясти изо всех сил. Та, испугавшись, громко закричала, вбежала горничная, причем новая, не знакомая ему, и от вида происходящего тоже закричала, выбежала вон, хлопнув дверью.　

— Дима, милый Димочка, зачем ты меня бросил, я… я… я ничего не могла сделать, я не виновата. Не знаю, что случилось, но Машеньки больше нет. Прости меня, если можешь…　

— А-а-а… — взревел он, словно раненый зверь, и схватился обеими руками за голову, начал бегать по спальне от одной стены к другой.　

Феозва, еще сильнее испугавшись его очередного приступа, закрылась подушкой и горько рыдала. В этот момент горничная ввела полицейского, который испуганно застыл на пороге спальни, не зная, как поступить.　

— Пошел вон отсюда! — заорал во весь голос Менделеев и, растопырив руки, двинулся на него, не отдавая отчета, что он делает.　

На его счастье, полицейский пробкой выскочил вон, а Менделеев, не снимая одежды, прошел к себе в кабинет, где упал на диван и так пролежал до темноты. Феозва не рискнула зайти к нему, а горничная вообще сбежала из дома, ничего не сказав. Так он пролежал в кабинете до самого утра, не зажигая свечи, и лишь огонек папиросы говорил о том, что он не спит.　

На другой день, ближе к обеду, Феозва несколько раз заглядывала к нему, но не осмеливалась заговорить, а вскоре и сама слегла с сильным нервным расстройством. Только после этого Дмитрий пришел в себя, вызвал знакомого медика, тот осмотрел его супругу и посоветовал отправить ее на лечение за границу. Но Дмитрия интересовал другой вопрос:　

— Она сможет еще родить детей? — спросил он настойчиво.　

Доктор ответил утвердительно, не найдя причин, которые бы могли этому препятствовать. И лишь тогда Менделеев робко улыбнулся и поблагодарил доктора. Когда Феозва немного пришла в себя, они оба отправились на кладбище, где уселись на скамеечку рядом с могилкой их первого младенца, и Феозва робко проговорила:　

— Знаешь, я ведь только на минуточку от нее отошла, чтоб платок водой из пруда смочить, где мы гуляли. В тот день жарко очень было. А тут мимо два каких-то молодых человека неторопливо так идут, по сторонам поглядывают. Оба в черном, худые такие и говорят вроде на нашем языке, но о чем, не понимаю. Они только ненадолго остановились возле нашей девочки, когда я к пруду спускалась, а потом дальше все так же спокойно пошли. Если бы побежали, я бы закричала, а то ведь они шли, как ни в чем не бывало…　

И дальше что? — поторопил ее Дмитрий.　

— Подхожу, а она не дышит. — И Феозва вновь зарыдала, прижав к глазам платочек и привалившись всем телом к мужу.　

— А раньше ты их не видела? — спросил он ее настороженно. — К нам в дом они не приходили?　

— Да вроде были как-то… Весной этой… Мне не до них было тогда, но очень похожи. Они еще тебя спросили, но тогда точно по-русски говорили…　

«Поляки, как есть поляки, — обожгла вдруг Дмитрия мысль, — не зря они грозились отомстить, если я не соглашусь помочь им со взрывчатыми веществами. Ведь какие подлецы! Неужели у них на дитя малое рука поднялась?! Что ж они тогда с прочими людьми сделать могут? Что для них жизнь чужая? Всех, кто не с ними, готовы взорвать к чертовой матери и самим Россией править… Только не фига у вас не выйдет, не той породы…»　

Но Феозве этого говорить он не стал, лишь спросил, не видела ли она еще чего подозрительного.

— Ты только не смейся, мне, верно, показалось это, — смущенно проговорила она.　

— Говори, что еще…　

— Когда я платочек свой в воду опустила, то вдруг рядом со мной… Нет, ты не поверишь…

— Говори!　

— Русалка из воды вынырнула подле меня и хвостом своим так несколько раз ударила по воде, аж круги пошли… Словно знак какой подавала. — Она смущенно глянула на мужа. — Может, я от горя с ума сошла, скажи, Дмитрий Иванович…　

— Бывает, — ответил он, — забудь. — И тяжело вздохнул, вспомнив, что видел русалочий хвост, когда плыл по Волге, но значения тому не придал, приняв за огромную рыбину. Но жене о том говорить не стал, чтоб лишний раз ее не расстраивать. И опять же вспомнились ее слова после рождения дочери, когда она не хотела называть ее Марией в честь покойной матери Дмитрия, ссылаясь, будто ту дразнили русалкой.　

«Бабьи причуды», — решил он, но слова Феозвы не выходили у него из головы.　

Потом, еще чуть посидев молча, он положил букетик полевых цветов на могилку дочурки и бережно под локоток повел жену обратно домой.　

Едва оправившись от известия о смерти своего первенца, Менделеев отправился в контору Кокорева, чтоб получить остальную часть причитающейся ему суммы за поездку на нефтяные прииски. Но она оказалась гораздо меньше, чем он на то рассчитывал. Не сдержавшись, высказал кассиру свое недовольство вслух и поинтересовался у него, отчего ему выдана не вся обещанная сумма. В ответ кассир, пряча глаза, ответил, что хозяин велел произвести вычет за кормежку и испорченное на приисках оборудование.　

— Какое еще оборудование? — схватил его за грудки Менделеев. — Притырил, поди! Душу вон вытрясу, отвечай, подлец этакий…　

— Не могу знать, — отвечал тот, — Василий Александрович записку прислали, сколько вам выдать, а сколько удержать с вас. Вы у него спросите, когда вернется. А мое дело — выдать, что велено…　

— Все вы одним миром мазаны, ноги моей больше здесь не будет. Знал бы, как дело обернется, ни за какие коврижки связываться с ним не стал, — продолжал он неистовствовать, хотя понимал, купец есть купец, у него на все свои резоны и спорить с ним себе дороже. — Да ладно, зато наука мне, как с такими людьми дело иметь… — рассуждал он, выйдя из конторы Кокорева.　

А через два года Феозва родила ему сына, которого они назвали Владимиром, а через три года на свет появилась дочь Ольга, которую в семье звали просто — Леля. И Дмитрий Иванович продолжал наперекор всему надеяться, что ему удастся устроить семейную жизнь и обрести на старости лет покой и счастье.