Улыбка гения

Глава первая

…Шел второй десяток лет совместного проживания Дмитрия и Феозвы. Он уже использовал, казалось бы, все известные ему способы, пытаясь уклоняться от необходимости встреч с супругой, чтоб лишний раз избежать ссор и размолвок. Лучшим и самым надежным являлось сокрытие в Боблово, где у него всегда находились неотложные дела. Туда к нему частенько съезжались сестры с детьми, а некоторые уже и с внуками, учитывая, что Дмитрий был самый младший в семье.　

Со временем он понемногу всех родственников одарил свободной землей своего поместья, и оставался лишь брат Павел, прочно осевший в Тамбове. Но и он регулярно наезжал в Боблово проведать родных.　

Ольга и Иван к тому времени скончались, Екатерина овдовела и окончательно перебралась вместе с дочерью Надеждой в Петербург, где та поступила в Академию живописи, унаследовав материнскую страсть к рисованию. Позже к ним присоединилась самая младшая из сестер — Мария Ивановна Попова — перебравшаяся в Боблово вместе с мужем, вышедшим в отставку, и своим многочисленным семейством.　

Если обычно все лето они жили в деревне, то на зиму Дмитрий Иванович должен был возвратиться в столицу для чтения лекций. И как-то во время одного из таких переездов Феозва, измученная бесконечными мужниными нареканиями, восстала и отказалась возвратиться в город, оставив при себе дочь Ольгу. Дмитрий Иванович скорее обрадовался, чем огорчился ее решению, тем более о разводе пока что речь не шла. Но на душе у него все одно было как-то нехорошо, поскольку понимал, рано или поздно, но их разрыв обернется для него да для детей тоже бедой.　

И еще он предвидел, сколько сплетен и слухов распустят знавшие их люди, прознавшие об их раздельном проживании, но уговаривать Феозву ехать с ним в город он не стал, понимая, что эта часть жизни для него прожита. А что будет дальше, предугадать трудно. Вряд ли он долго проживет холостяком, и рано или поздно кто-то окажется на его пути. И лучше, если это произойдет пораньше, поскольку чувствовал, организм его начал давать сбои. А предсказания Пирогова о том, что он его переживет, уже давно сбылось. Впереди ясно брезжил закат не только жизни, но и трудов, поездок, споров с коллегами. Да и сама жизнь как бы потускнела, покрылась патиной, а местами явственно проступила предательская ржавчина в виде седых волос и тяжелого дыхания. Исчезла былая, порой беспричинная, радость, ощущение жизни, желание все начать заново, думая, будто все еще впереди, а потому присущая ему прежде порой незаметная улыбка, когда чуть прищуренные глаза излучают струящиеся лучи доброты и ласки, озаряла его все реже и реже.　

Стала тяжелей и размеренной узнаваемая издали легкая и чуть подпрыгивающая походка, в волосах пока лишь редкими прядками начала давать о себе знать первая седина, порой стало подводить зрение, и хотя он старался не замечать этих признаков неотвратимо приближающегося старения, но и отрицать их было бессмысленно.　

Ему, как и раньше, хотелось домашнего уюта, женской ласки, ненавязчивой заботы и внимания, но с каждым годом Феозва все более отдалялась от него, копила в себе обиды, вызванные чаще всего раздражительностью мужа, и даже неизменные подарки, которые он ей все так же щедро преподносил, принимала сухо, не выражая каких-либо чувств, словно победитель от поверженного врага. Да, она считала себя правой в их давнем непримиримом соперничестве двух так не похожих один на другого существ, наперекор природе сошедшихся вместе. Она не желала ни на йоту измениться, стать ему нужной, незаменимой, вникать в тысячу дел, начатых мужем, отчего он чаще всего оставался один и не допускал к себе никого из близких.　

Оставшись в Боблово с дочерью, она тайно надеялась, он не выдержит расставания и вернется к ней. Она хорошо помнила, как он без памяти влюбился в приглашенную к дочери Ольге воспитательницу, простую девчонку, недавнюю выпускницу какого-то там института, лишь за ее заботу о нем, когда она, уложив Оленьку, спешила со стаканом теплого молока в кабинет занятого, как обычно, Дмитрия Ивановича, а если тот засыпал в кресле, укрывала его пледом, выбрасывала окурки из переполненной пепельницы, гасила свечу и на цыпочках спешила вон.　

Феозва не раз наблюдала: за ней и ждала развязки. И это случилось. Он сделал той девице, кажется, звали ее Александрой, попросту Сашей, предложение. Схватил за руку, целовал, привлек к себе, а когда Феозва вошла в кабинет, чтоб прервать постыдную сцену, даже не обратил на нее внимания. Тогда еще она решила, что между ними все кончено. Тем более до нее доходили слухи, будто бы он оказывал знаки внимания и другим деревенским девкам. Недаром ходили разговоры о его отце, наплодившем кроме своих собственных детей столько же от самых разных девиц, обитающих у них в доме.　

Нет, в тот раз окончательного разрыва не случилось. Девица, соблазнившая ее мужа, ушла сама, вызвав тем самым потоки слез дочери Ольги, как и ее отец, успевший привязаться к ней. Феозва несколько раз безуспешно пробовала склонить на свою сторону сестер Дмитрия, обосновавшихся в Боблово, но встречала с их стороны глухое непонимание.　

— Дима не мог себе позволить такого, — вспыхнула Екатерина Ивановна в ответ на ее слова, — молодые девушки нынче все, как одна, распущенные и могут позволить себе лишнего. Не один мужик не устоит.　

Мария Ивановна лишь лукаво улыбнулась, обронив:　

— Мужик он и есть мужик, что с него возьмешь…　

Ближе к осени Дмитрий вместе с сыном Володей отбыл в Петербург. С ним же уехала Екатерина Ивановна Капустина и поступившая в Академию художеств ее дочь Надежда. В Боблово осталась Феозва с Ольгой и семья Поповых, жившая на окраине имения. Виделись они редко, и Феозва вскоре ощутила мучительное одиночество. Не заладились ее отношения и с дочерью, лишь брат, служивший в столице, не оставил родную сестру своим вниманием и не реже раза в месяц навещал ее в Боблово.　

Сам же Дмитрий Иванович, хотя внутренне переживал их расставание, но старался никак свои чувства не показывать. Благо желающих выразить ему сочувствие не находилось среди коллег и знакомых, которым было хорошо известно, как он прореагирует на подобные высказывания; и он сам нет-нет, да и замечал, как какой-нибудь его знакомец, встреченный на улице или в университете, старался проскочить мимо, поспешно поклонившись и невнятно промямлив что-то, похожее на приветствие.　

«Оно и к лучшему, — размышлял он после подобных встреч, — видать, побаиваются, а может, уважают. Кто их разберет…»　

Да и не оставалось у него времени, чтобы разобраться, кто и как к нему относится: лекции чуть не каждый день, подготовка опытов к ним, а дома, куда он стремился словно заплутавший путник к домашнему очагу, его ждали рабочий кабинет, письменный стол и неоконченные рукописи; не говоря о регулярно проводимых им исследованиях, выполняемых по заказу различных ведомств.

Лишь под вечер, оставшись один, он осознавал себя свободным от дел текущих, но обязательных, хотя без них он просто не мыслил своего существования. Главное дело начиналось для него именно за письменным столом, где рождались новые идеи, которые он пытался развить, осмыслить, понять, почему не удался недавно проведенный им опыт или как добиться требуемого результата, необходимого для изготовления более прочного вещества взамен ранее применяющегося.　

Он понимал, ему несказанно повезло жить именно в это время, когда в химической науке известна всего лишь малая толика свойств большинства элементов, многие из которых требовали дальнейших разработок. К тому же вещества, используемые на производстве, постоянно заменялись новыми, методы их получения совершенствовались, и если вчера тот же кислород получали одним путем, то с появлением электрических батарей все переменилось. И так было в каждом из направлений промышленного производства, за которые он брался, не зная доподлинно, какой результат получит в итоге.　

Все это требовало не только долгих размышлений, но и кропотливых подсчетов, проведения опытов, различных измерений и сравнения их. Он в своей работе, по сути дела, двигался вслепую и не переставал удивляться, когда находил нужный вариант, словно кто-то, стоящий рядом, подсказывал, правильное решение. Одни зовут это интуицией, другие Божьим даром, а то и предназначением свыше. Но он то знал, лишь каждодневная и непрестанная работа мысли рано или поздно укажет путь к требуемому результату.　

Порой он улыбался, вспоминая известное высказывание любимого им поэта в свой собственный адрес: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Но вот себя он хоть и ценил в известной степени, но в один ряд с не так давно умершим гением ставить не позволял.　

«Кто я? — частенько задавался он подобным вопросом. — Всего лишь трудяга, не лучше каторжника, много чего пока не понимаю, а когда найду что-то малое, то поначалу кажется, будто оно не особо важно. А если разобраться, сколько таких малостей впереди, то страшно представить. Но это как раз и радует, когда знаешь, что впереди предстоит огромная работа. Иначе зачем жить?»　

Так или иначе, Дмитрий Иванович жил в бешеном ритме все прошедшие годы и плохо понимал, как можно весь день пролежать на диване или всю ночь сидеть за карточным столом. По возвращении к себе на квартиру, обычно ближе к вечеру, он обязательно обедал, торопливо просматривал газеты, иногда читал что-то прямо за столом из любимого им Жюля Верна и сразу направлялся в свой кабинет. Там он просматривал лежащие на письменном столе бумаги, при этом разговаривал сам с собой: «Ты пока полежи, твой срок не подошел. А вот ты иди ко мне, сейчас поговорим, глянем, о чем это я там давеча писал».　

При этом каждую папку, обычно склеенную собственноручно, он припечатывал каким-нибудь камешком того или иного минерала, отмечая тем самым степень их важности. Были здесь камни кварцита и горного хрусталя, и топазы, и даже плохо обработанные пластинки нефрита, подаренные хозяину кабинета в большинстве своем студентами, побывавшими в геологических экспедициях. Цена их была невелика, но для Менделеева их коммерческая ценность была абсолютно безразлична. А ценил он те находки за их неповторимость и причудливость узоров, выходящих на поверхность сколов. В них сама природа заложила все разнообразие мира, суть которого плохо сведущий человек даже не представлял, чаще всего думая о той цене, что мог бы выручить, продавши минерал скупщику или там ювелиру. И не более того. И человек тот вряд ли попытается понять, почему и откуда явилось ему это чудо природы, кто и как его создал, произвел на белый свет, оставив неразрешимой загадку его создания.　

Именно это и волновало Дмитрия Ивановича: причина возникновения того или иного минерала будила в нем воображение, подталкивала к новым поискам…　

Вот и сейчас он хотел было засесть за работу о свойствах газов, опытами над которыми занимался последние годы, как вдруг дверь неожиданно открылась и в кабинет вошла, ничуть не церемонясь, недавно принятая его старшей сестрой новая горничная Фрося со стаканом горячего чая в одной руке и тряпкой в другой. Она, не спросив разрешения, прошла к столу и водрузила прямо на одну из папок с рукописями дымящийся стакан. И тут же принялась вытирать пыль с книжных полок, словно в кабинете, кроме нее, никого не было.　

Дмитрий Иванович не выдержал и голосом, не предвещавшим ничего хорошего, поинтересовался:　

— Может, мне выйти прикажешь, пока ты тут уборку наводить станешь?　

— Да нет, ничего, барин, оставайтесь. Я хоть с вами, хоть без вас убираться могу.　

— А я вот, прошу прощения, не имею привычки заниматься своими делами, когда кто-нибудь рядом шебаршит. Или непонятно?　

Фрося глянула на него насмешливо, но продолжала всё так же водить тряпкой по полкам и не думала заканчивать начатое.　

— Неужто при мне никак? — спросила она. Чем вы таким заняты, коль вам все мешают? Вот у нас в деревне мужики хоть дрова колоть, хоть сено косить завсегда при людях могли. Им при бабах даже сподручнее эдак то было. Сами мне о том сказывали. Так и говорили: «Приходи, Фроська, на поле, как траву косить зачнем, споешь нам песню какую, оно и весело». 　

— Знаешь ли, мне и без песен хорошо работается, если не поняла. И ты теперь не в деревне живешь, а в городе. Тут порядки иные. Так что иди себе, куда Екатерина Ивановна скажет, а как меня дома не будет, то можешь и в кабинете прибирать.　

Менделеев еле сдерживал себя, чтоб не закричать и не вытолкать вон чересчур независимую деваху, разговаривающую с ним как с равным или со своим односельчанином, ненароком встреченным ею по пути. Однако, хотя он и не хотел себе в том признаться, его привлекали ее независимость и разговор на равных. Она явно видела в нем отнюдь не профессора, не известного ученого, имя которого было знакомо всем европейским коллегам, а обычного мужчину, просто мужика, с которыми привыкла говорить насмешливо и дерзко. Но и она вряд ли понимала, что тем самым давала ему возможность оценить себя по-иному, отвлечься от рутинной работы и просто поговорить с ней, что называется, ни о чем. Потому он, примирительно улыбнувшись, продолжил:　

— Хорошо, на сегодня заканчивай. Наверняка тебя уже Екатерина Ивановна потеряла, иди, пока она не хватилась, а то еще подумает чего…　

— И чего это ей думать то? Вот еще. Вы хоть и видный из себя мужчина и ладный собой, но до нашенских парней вам далеко. Не стоит о себе лишнее думать. Да и чего вам, человеку женатому, такая, как я, сдалась. Поговорить то я не супротив, но и только. У меня в деревне и жених имеется, Пашкой кличут, обещал замуж позвать. Так что не думайте чего худого на мой счет.　

И он, принял шуточный тон и спросил: — Это хорошо, когда ждет кто-то. — Деланно вздохнув при этом, продолжил: — Значит, не гожусь тебе в женихи? И ладно, переживу как-нибудь.　

— Вы, барин, не думайте о худом, оно все со временем образуется. Может, прежняя жена надумает возвратиться, али кого другую найдете.　

— А вот это уже не твоего ума дела, — резко оборвал он ее, — иди уже, пока в конец не рассерчал, а то, не ровен час, такого наговорю, потом сам не рад буду. 　

Иду уже, поняла, — как бы нехотя отвечала та, направляясь к двери, — камешки у вас интересные тут лежат, — указала она рукой на стол. — Поди, дорого стоят? Не спер бы кто, а то ходят к вам всякие…　

— Иди, я сказал, — хлопнул он ладонью по столу, — и в этот момент в комнату заглянула его сестра Екатерина Ивановна Капустина, переехавшая к нему на время вместе с дочерью Надеждой и с сыном Федором. Она же, ввиду отсутствия Феозвы, взяла на себя роль управительницы по хозяйству и первым делом наняла новую прислугу, поскольку прежние девушки пожелали остаться при старой хозяйке в Боблово. А сам Дмитрий Иванович, знавший, с каким трудом сходится его женушка с новыми людьми, не стал препятствовать их возвращению.

Глава вторая

— Что это у вас тут случилось? — поинтересовалась Екатерина Ивановна, дождавшись, пока горничная выйдет из кабинета. — Смотрю, Фроси что-то долго нет, отправилась на розыски, — пояснила она, словно оправдываясь за свое появление.　

— Бойкая девица эта Фрося, разговорчивая больно, — так и не заняв свое рабочее место, ответил Дмитрий Иванович, отводя глаза в сторону.　

— Чего-то ты, Митенька, недоговариваешь, — заявила та. — Я тебя хорошо знаю, сразу пойму, ежели неправду говоришь. Признавайся давай: понравилась девка? Мигом уволю. Ты, как погляжу, в батюшку нашего пошел, тот до прислуги весьма охочив был. И не думай позволять себе такого.　

— Я чего, и в мыслях не было, — смущаясь, ответил он, так и не найдя в себе сил смотреть в глаза старшей сестре.　

— Ой ли! Знаю я вашего брата, — не поверила она, — впрочем, твое дело. Поступай как знаешь. Только лучше бы присмотрел себе кого не из деревенских девок, а кого поприличнее. С Феозвой то у вас как? Все так же? Ни она к тебе, ни ты к ней? Ведь говорила же когда-то Ольге: не сладится у них ничего, разные они больно. Ты горяч, в мать пошел, а она вся из себя словно фарфоровая, чуть надави — и треснет. Ей бы с Павликом нашим сойтись, вот бы пара вышла. А с тобой… — сделала она многозначительную паузу.　

— Сам не знаю, что сказать, — вздохнул он, — не вышло с Физой. Вот только деток жалко. Олечка на меня обиду затаила, и Володя переменился, хотя вида не показывает, молчит больше.　

— Сам виноват. Раньше думать надо было, а теперь терпи, сколько сил хватит. Может, образуется все, оно часто так бывает. Но с девками из прислуги ни-ни! Не потерплю! Стыдно будет тебе же, коль слух о том пойдет…　

— Откуда ж ему взяться, слуху? Даже малейшей мысли о том не было.　

— Вот-вот, мыслей не было, а рукам волю дашь — и все пропало. Там уже вашего брата не остановить.　

— Ты мне так и не сказала, где эту девку нашла.　

— Где нашла, где нашла… Где их всех находят: дала объявление, она и пришла. Вроде ничего, девка справная. Вот я и приняла ее.　

— На русскую она мало походит, хотя речь вроде правильная, без акцента. А на вид или с Кавказа, а может, еще откуда будет.　

Екатерина Ивановна, выслушав его, пояснила:　

— Меня тоже озадачила внешность этой Фроси, потому напрямую спросила ее о том. Оказалось, она родом из-под Тихвина будет. Помнится, деревня ее или Горелово, а может, Погорелово зовется, не упомню точно. Вот там сколько-то лет назад на лето цыганский табор пристал, как оно обычно у них случается. А в одной семье тамошней лишь сыновья все рождались. А мать их давно девку себе в помощницы ждала. Да, видать, Бог не дал. Вот она за сколько-то там Фроську у цыган и выкупила. Потому та такая и выросла, словно обугленная головешка, чернявая. А так она вроде ничего, что поручишь, со всяким делом справляется. Правда, водится за ней одна напасть, — улыбнулась она.　

— И что же это? — насторожился Дмитрий Иванович. — Никак на руку нечиста?　

— Не о том думаешь. Нет, она никогда вещи чужой не возьмет, а вот ежели конфеты или иную сладость увидит, обязательно в рот тянет. Правда, после о том грехе своем кается. А вот другого чего худого пока за ней не замечала.　

— Коль так, невелик ее грех. Все девки деревенские страсть как конфеты обожают.　

— Да и городские тоже, — рассмеялась Екатерина Ивановна, — Наденька моя тоже своего не упустит, сколько ей о том ни пеняю — не помогает. Вот еще что, — добавила она, — песни петь эта Фрося любит. Как чем занята, обязательно мурлыкает чего-то себе под нос тихонечко так.　

— Понятно, понятно, — согласился он, думая о чем-то своем. — Ты иди, мне еще поработать надо, а то заговорила меня вконец. — С этими словами он выбрал нужную ему папку и отыскал в ней какую-то страничку, сверху донизу покрытую формулами.　

— Опять до утра сидеть станешь, — недовольно проговорила сестра, хотя и понимала, говорить ему об этом бесполезно, он все одно поступит по-своему.　

— И в кого ты такой? — добавила она.　

Но Дмитрий Иванович уже не слушал ее, погрузившись в свой мир, где, по сути дела, жил и лишь на какое-то время возвращался обратно.　

Однако случались и такие дни, когда работать дома у него просто не было сил после трудных лекций, нападок кого-то из коллег, что он переживал особо тяжело и долго. Ему казалось, все должны понимать, каким важным делом он занят. А потому поддерживать, помогать, в крайнем случае просто не мешать и не высказывать свои пустопорожние мнения по вопросам, в которых некоторые из так называемых доброжелателей ни черта не смыслят.　

Поэтому каждое неосторожно сказанное слово он воспринимал как личную обиду и порой готов был броситься на обидчика с кулаками, но, поскольку не мог себе этого позволить, ввязывался в словесную перепалку, на которую тратил гораздо больше сил, чем иной боец тратит в кулачном бою. В результате домой он часто приходил расстроенный, опустошенный и знал по опыту, за работу в таком состоянии ему лучше не приниматься.　

И еще он понимал, Бог наградил его завидным здоровьем, позволяющим жить в ритме непрерывной работы, связанной с тяжелейшими нагрузками. Иной на его месте не выдержал бы и года и запил бы, загулял, послал всё и всех подальше и жил, исполняя привычную нагрузку для должности преподавателя средней руки. Нет, ему было этого мало, и, едва закончив одно исследование, он брался без перерыва и отдыха за следующее. Праздников он не признавал и избегал всяческих торжеств, обедов, пышных приемов.　

Поэтому и к известному русскому пороку, губительно сказавшемуся на многих его знакомых, подходил с пониманием, но сам крепких напитков чурался, не находил это занятие приятным, а тем более целесообразным для работы. Зная за кем-то пристрастие к выпивке, мог долго терпеть, если оно особо не мешало делу, а потом враз пресечь, порвать знакомства с тем человеком и уже никогда того до себя не допускать.　

Может, сказался пример отца, любившего пропустить в компании, а то и в одиночку рюмочку-другую, за что тут же получал выволочку от бдительной супруги, после чего искренне каялся в содеянном, и жизнь шла дальше своим чередом. А главное, он видел и понимал, пристрастие к пьянству со временем вытесняет из сознания когда-то подающего надежды человека зародившуюся и пока робкую страсть ко всему новому, неизведанному. Так и случается: одна страсть изгоняет другую и становится во главу угла, делается путеводной звездой всей жизни. И открытие, сделанное в пьяном угаре, видится как нечто грандиозное, значимое, доступное лишь одному хозяину этих грез. И он живет ими, безмерно гордится, задирает нос перед окружающими, хотя в душе готов признать свою никчемность и нежелание что-то изменить, бороться с собственным пороком, что неимоверно труднее, нежели поддаться ему, презирать самого себя, тщательно скрывая это от всех.　

Может, потому он стремился заполнить каждую свободную минуту каким-то делом, если не опытами или размышлениями, то чтением книг, игрой в шахматы, в конце концов, делать что-то своими руками, пусть малое, незначительное, лишь бы занять себя делом. Вот и сейчас, ощутив усталость, он не знал, к чему можно приложить себя, каким образом отвлечься от обыденных дел, чтоб закончить день, испытывая удовлетворение от содеянного.　

Если раньше обо всех своих стычках с коллегами и прочих неприятностях он без утайки рассказывал Феозве, и хотя особой моральной помощи от нее не видел, но при этом, казалось бы, обида и боль хоть не сразу, а отпускали. И вот теперь, сам лишив себя ее общества, по сути дела, ее роль выполняла старшая сестра, но вот Екатерину Ивановну он просто стеснялся посвящать во все свои заботы, поскольку у той на все был свой взгляд, о многом отличный от его собственного. А потому не всегда можно было ждать от нее поддержки и понимания. Так что приходилось держать переживания в себе. А ему так хотелось хоть иногда с кем-нибудь поделиться своими бедами.

Глава третья

И вот однажды, вернувшись домой совершенно усталым и не в меру раздраженным, он в очередной раз понял, работать этим вечером он не в состоянии. Не радовал и поданный ужин; в газетах не оказалось ничего достойного внимания; к тому же ужинал он почему-то один, и на его вопрос: «Где Екатерина Ивановна?», Фрося, державшаяся все так же независимо и даже с вызовом, обронила, как бы нехотя:　

— Где же им быть, как не у себя. Давеча в зале собрались все. Там подружка племянницы вашей, что у нас квартирует, музыку играет.　

— Какую музыку? — переспросил Менделеев. — И кто играет? Почему не знаю?　

— Неужто не знаете? — удивилась Фрося. — Вот ведь хозяин, не знает, кто у него в доме живет, — фыркнула девушка. — Аннушкой ее зовут. Как меня барыня на службу приняла, так сразу и о ней узнала, а вы вот, барин, у себя дома, словно в гостях, живете. Ну и дела… — с явной издевкой отвечала она и в довершение картинно всплеснула руками и стала собирать со стола посуду.　

Дмитрий Иванович с грохотом отодвинул стул, выразив тем самым свое неудовольствие происходящим, и отправился на половину своих квартирантов, откуда неслись негромкие звуки музыки.

Там он застал сидящих и креслах сестру и ее дочь Надежду, а на фортепиано играла незнакомая ему девушка с голстой русой косой, перекинутой на спину. Услышав шаги, все повернули и головы в его сторону, а девушка слегка привстала и поклонилась вошедшему в комнату хозяину.　

— Что ж вы не играете? спросил он. — Я бы с удовольствием послушал, продолжайте, прошу нас. — И с этими словами он сел на диван, стоящий напротив фортепиано. Таким образом, исполнительница оказалась к нему спиной, что ее явно смущало. Возникла неловкая пауза, и Дмитрий Иванович, надеясь разрядить обстановку, спросил:　

— Катюша, ты хоть скажи мне, что это за прекрасная музыкантша у нас появилась?　

Всех опередила его племянница Надежда, торопливо сообщившая:　

— Как же так, дядюшка, мы у тебя позволения спрашивали: согласны ли вы, если вместе с нами будет проживать моя подруга по академии — Аня Попова? И вы, помнится, дали согласие.　

Екатерина Ивановна тут же добавила:　

— Он наверняка забыл об этом за всеми своими делами. Тем более и вы с Анютой дома редко бываете. Ты, Дима, не думай, будто мы из этого какой-то секрет делаем. Аня и деньги за общий стол вносит…　

— Ой, — отмахнулся Дмитрий Иванович, — разве я против? Хорошо, коль вам это не в тягость. Нашли о чем речь вести, о столовых деньгах. Ладно. Пусть она лучше сыграет что- нибудь, а то я, похоже, прервал ее игру. Из Бетховена знаете что по памяти? — обратился он к девушке, повернувшейся к нему от инструмента.　

— На память не ручаюсь, — ответила она, но тут у меня ноты имеются. — И она стала перебирать лежащие на пианино ноты. — Вот. Нашла. «Аппассионата» подойдет?　

— Конечно, — кивнул Менделеев и откинулся на спинку дивана, изготовясь слушать.

Первые звуки показались ему неуверенными, робкими, будто пианистка лишь нащупывала главную тему, пробуя то одну, то другую клавишу, угадывая тему. Но с каждым тактом темп игры рос, нарастал, захватывал слушателей, словно бушующий океан, грозивший одинокому, утлому суденышку, плывущему навстречу несущейся на него бури.　

Дмитрий Иванович даже ощутил себя стоящим на краю отвесной скалы, где у его ног бушует всесильная стихия. Постепенно музыка становилась все мощнее, то, затихая, то усиливаясь, словно перед ней возникало невидимое препятствие, которое стихия не могла преодолеть. А потом прозвучали бравурные аккорды, призывающие слушателей собраться с силами, сбросить сковывающее их оцепенение, развернуть плечи и не поддаваться одолевавшему их страху.　

Дмитрий Иванович бросил взгляд на сестру и ее дочь, сидевших у противоположной стены, отметил суровость их лиц: стиснутые губы, сжатые пальцы рук. Они были напряжены, словно солдат на посту, ловивший каждый звук и шорох, готовый дать отпор всем, кто решится противостоять ему.　

Потом он перевел взгляд на исполнительницу, чья фигурка с перетянутой темным пояском тонкой талией как бы парила над клавишами, а ее тонкие, отливающие белизной пальцы порхали, словно крылышки бабочки над цветком, то справа, то слева от погруженной в игру хозяйки. И само ее тело то выгибалось дугой, то стремительно распрямлялось, застывало на какой-то миг и вновь приходило в движение. Неподвижной оставалась лишь ее коса, плавно стекающая меж выступающих из-под тонкой кофточки лопаток.　

Неожиданно для себя он друг почувствовал, как глаза его увлажнились, он несколько раз хлюпнул носом, сунул руку в карман в поисках платка, торопливо достал его, приложил к лицу и, не в силах больше сдерживаться, выскочил вон.　

После его ухода Анна прекратила игру и вопросительно глянула на Екатерину Ивановну.

— Не обращай внимания, — отвечала та, силясь изобразить улыбку, хотя и сама была готова прослезиться под впечатлением от будто бы окутавшей ее всю мелодии, — такой он у нас уродился. Чересчур впечатлительный. Привыкнешь…　

Аня в свою очередь подумала, что ей незачем привыкать к этому вечно занятому чем-то человеку, когда вокруг столько интересных молодых людей, не обремененных подобными заботами и, главное, холостых.　

И еще она отметила, опасаясь заявить об этом вслух, что мужчина в сорок лет не должен при всех проявлять свои чувства, а быть сдержанным, хотя бы как ее отец. Она и предположить не могла, что через какое-то время изменит свое мнение об этом человеке и будет даже сочувствовать ему и переживать вместе с ним, но это случится еще нескоро.　

Но не подозревавший о том Дмитрий Иванович, вбежав к себе в кабинет, обругал себя последними словами, что не мог сдержаться в проявлении чувств во время игры юной пианистки. Он пытался разобраться, что больше повлияло на него: музыка боготворимого им композитора или своеобразная манера исполнительницы, когда не только ее руки и пальцы участвовали в игре, но в том числе и ее гибкое тело — трепетное, зовущее и говорящее ничуть не меньше, чем музыкальные звуки, издаваемые инструментом, повлияли на него.　

При всем том он испугался собственных чувств, которые, как ему казалось, с годами угасли и давно остыли. Он считал, что весь его организм жил по воле хозяина, лишившего его различных грез и мечтаний. И вдруг! Откуда они могли возникнуть в самый неожиданный момент, к которому он оказался совершенно не готов. Это было для него загадкой, и он давно решил запретить себе любое проявление чего-то подобного.　

Около недели он избегал заглядывать в гостиную, откуда вечерами слышались веселые голоса молодых постояльцев. Грузил себя работой, надолго задерживался в университете, возвращаясь, когда все уже готовились ко сну.

Особенно первые несколько дней он переживал свою невольно случившуюся слезливость, хорошо понимая, какое впечатление она произвела на сестру, племянницу и ранее не знакомую ему девушку. При этом он корил себя, клялся, что больше ноги его не будет на половине сестры, называл их обитель «бабьей горницей», но что странно, чем сильнее он злился на себя, тем больше ему хотелось услышать игру Анны. А главное, увидеть саму девушку.　

Он не знал, что с этим делать. Как ни крути, а он человек женатый и уже трижды становился отцом, а она совсем юная девушка, живущая под одной крышей с ним. Юна и неопытна. Ее родителям наверняка столько же лет, как ему самому. И они не преминут устроить ему самый настоящий скандал, начни он только ухаживать за их дочкой. Да и как он это себе представляет?　

Это совсем не тот случай недолгой связи с горничной или кухаркой, от чего предостерегала его сестра. Он понимал, предвидел, а это он умел делать лучше многих, чем порой даже гордился и ставил свое умение чуть ли не во главу угла своих работ, девушка, дан и он сам на подобную связь не только не решится, но, скорее всего, попросту возненавидит его.　

Он не сможет отправиться с ней на прогулку, как, к примеру, с Сонечкой Каш или с той же Физой. Особенно теперь, когда он стал известен, достиг определенного положения в обществе, можно себе представить, как это самое общество отнесется к его связи с курсисткой.　

Могут и места лишить в университете, отказать в чтении лекций, а вслед за тем попросят освободить квартиру. А как он посмотрит в глаза собственным детям, давно выросшим и привыкшим видеть мать и отца вместе?! Да и Феозва вряд ли согласится на развод. А если и согласится, придется ждать решения Святейшего Синода. Причем после развода запретят венчаться второй раз в течение семи лет.　

Еще его останавливал последний неудачный опыт объяснений в любви с такой же вот трепетной и юной особой — бывшей воспитательницей дочери Ольги. И чем все закончилось? Она сбежала, после того как выслушала его признания. Не оставив даже записки, не сказав ни слова. А он так верил, что она его поймет и всё как-то решится само собой, но как, он не знал, и ему не к кому было обратиться за советом.　

От подобных мыслей и переживаний он извелся настолько, что более недели не мог сесть, как обычно это делал вечером, за работу. Этого он себе позволить не мог. Ради нее, работы, он готов был вступить в схватку хоть со львом, хоть с великаном, хоть со всем человечеством. В конце концов он понял, сопротивляться собственным чувствам — бесполезно, а надо просто им следовать, а там, глядишь, все и образуется. Как говорится в народе: клин клином вышибают. Поэтому в один из вечеров, дождавшись, когда из «бабской горницы» донесутся звуки музыки, он решительно отправился туда, обреченно сжав кулаки и нахмурив брови.　

«Будь что будет», — шептал он неслышно…　

На женской половине его явно ждали. Просто Екатерина Ивановна не решалась сама оторвать его от дел, полагая, он, как всегда, сидит за работой, в то время как сам Дмитрий Иванович в это время мерил пол кабинета торопливыми шагами или клеил по привычке очередную коробку, пытаясь справиться с обуревавшими его чувствами.　

Племянница хотела было броситься к нему на шею, но он отстранил ее и, тяжело ступая, опасаясь показать свою растерянность, прошел к окну и встал напротив сидящей у инструмента Анны.　

Катерина Ивановна озадаченно глянула в сторону брата, все поняла, но сочла за лучшее промолчать. Единственный, кто не обратил на него внимания, был его племянник Федор, игравший в шахматы с отпущенным до вечера из Морского корпуса Володей Менделеевым.　

Дмитрий Иванович отметил, что Володе очень идет морская форма, в которой он выглядит значительно старше. У него на верхней губе стали пробиваться пшеничные усики, делая его похожим на добродушного кота из детских сказок. Не вставая с кресла, он поздоровался с отцом и призывно бросил на него взгляд, давая знак о помощи. Дмитрий Иванович безошибочно мог определить, насколько удачно складывается игра сына, выигрывает он или терпит поражение, и иногда позволял себе подсказать ему нужный ход. Вот и сейчас, оценив позицию, он посоветовал:　

— Срочно рокируйся, а то будет поздно.　

— Дядя Дима, — обиженно протянул Федор, — так нечестно. Пусть Володя сам думает.　

— Хочешь, и тебе подскажу, — со смехом предложил Дмитрий Иванович, — тебе надо фигуры развивать, а не пешки двигать, атаковать следует.　

— Папа, зачем ты так? — тут же одернул его сын. — Тогда уж доигрывай за меня, мне скоро возвращаться надо.　

— Может, останешься? Давно не виделись…　

— Нет, побегу, — не согласился тот, вставая, — извини, Федя, потом доиграем, — попрощался он с Федором.　

— А я и впрямь вместо тебя доиграю, — предложил Дмитрий Иванович. — Не возражаешь, племянник?　

— Нисколько, — улыбнулся тот, — я вычитал о беспроигрышной комбинации белыми. Сейчас проверим…　

— Давай посмотрим, такая ли она беспроигрышная, — согласился Менделеев, усаживаясь на место, оставленное его сыном, — значит, рокировка, — сделал он свой ход.

Глава четвертая

Федор Капустин, в отличие от Володи, играл более ровно и вдумчиво, долго размышлял над каждым ходом, что выводило из терпения его порывистого дядюшку.　

— Чего ты думаешь? Чай, не корову на кон поставил, ходи, что ли. А то не выдержу и уйду к себе, а на тебя тогда проигрыш запишу.　

— Сейчас, сейчас, еще не решил, как лучше сходить.

Дмитрий Иванович в спешке сделал несколько неудачных ходов и в результате зевнул фигуру, решил исправить положение, провел опасную комбинацию, приведшую к потере ладьи и понял, племянник скоро загонит его короля в угол и объявит дядюшке мат.　

Поэтому, когда тот, желая поскорее победить, поторопился и поставил под удар ферзя, Дмитрий Иванович тут же забрал его, чем привел того в великое уныние, ведь у него выигрыш был почти в кармане.　

— Ой, я не заметил! — воскликнул он. — Можно переходить? Ну, пожалуйста, я нечаянно так сходил, вы же меня торопили, — плаксивым тоном запричитал он.　

— Нет, хватит перехаживать. Лучше скажи, что сдаешься?　

— Володе так можно перехаживать, а мне почему-то нельзя, — канючил тот, не желая сдаваться.　

— Тебе мат через два хода! — объявил победоносно Менделеев. — Где же твоя хваленая комбинация? Не вышло! Умей проигрывать сильному противнику, мал еще садиться со мной играть, — самодовольно поучал тот племянника.　

И вдруг он услышал позади себя негромкий голос сестры, видимо, давно наблюдавшей за их игрой:　

— Ой, Дима, что ж ты так разошелся?! Чуть до слез не довел своего любимого племянника. Ну, чего тебе стоит позволить ему переходить? И дело с концом. Прояви великодушие…　

Менделеев оторвал взгляд от шахматной доски и увидел, что рядом с ним стоят Екатерина Ивановна и та самая пианистка, исполнявшая «Аппассионату» Бетховена. Он даже растерялся, потому как, увлекшись игрой, забыл, что они находятся в гостиной не одни. Это окончательно его рассердило, и он заявил:　

— Шахматы не просто игра, но еще и борьба. Побеждает сильнейший. Пусть Федор привыкает к этому. Это ему в дальнейшем пригодится.　

— Может, ты и прав, — без особых раздумий согласилась с ним Екатерина Ивановна, видя, что брат идти на уступки никак не желает. — Надеюсь, Федору это пойдет на пользу. Проигрывать тоже надо уметь, уж так жизнь наша устроена.　

— А как же великодушие победителей? — попробовала переубедить Дмитрия Ивановича подошедшая к ним Анна, до этого не подававшая голоса. — Доброта есть первая добродетель.　

Удивительно, но Дмитрию Ивановичу понравилось ее вмешательство да и сама ненавязчивая манера держаться и певучие нотки в ее голосе с едва заметным южнорусским говором. К тому же она при этом держала себя довольно уверенно и обращалась к нему, как к равному, несмотря на их разницу в возрасте. Вот только сдаваться он не любил, тем более в присутствии нового для него человека, а потому незамедлительно возразил первое, что пришло на ум:　

— Что я слышу? Еще одна сторонница подставить под удар вторую щеку. Я правильно понял?　

— Не совсем, — попыталась возразить Анна.　

Но он не дал ей договорить и, вскочив на ноги, продолжил: — А вам известно, что у человека всего лишь две щеки? И когда ему по обеим надают, то… что прикажете подставлять затем? Нет, так дело, не пойдет…　

— А вот на этот раз ты не прав, — поддержала девушку его сестра, меж тем как сам Федор сидел и с интересом слушал их перепалку.　

— И в чем, позвольте узнать? — картинно выбросив руку вперед, спросил Менделеев, понимая, что их спор ни к чему доброму не приведет и его надо как-то прекращать.　

— Вспомни Пушкина, — заметила Екатерина Ивановна, — не его ли слова: «И милость к падшим призывал»? Слышишь, милость, значит, милосердие. Анна сказала как раз об этом. Хотя Федор особо не нуждается в каком-то там сострадании, пусть учится проигрывать, но тебе, Дмитрий, хоть иногда следует быть снисходительным к близким, А то порой…　

И тут неожиданно за Менделеева заступилась Анна:　

— Мне кажется, что Дмитрий Иванович в данном случае поступил как воспитатель, а мы вдруг набросились на него.

Менделеева поразил такой поворот, и он с благодарностью глянул на девушку. По возрасту она была ровесница Федору, но ее убеждения и свобода высказывания своего мнения были свойственны тем, кто прожил не один десяток лет, что более всего поразило его.　

— Поздравляю, Дмитрий Иванович, у вас появилась достойная заступница, а потому беру свои слова обратно, — рассмеялась Екатерина Ивановна. — Сами решайте, как вам поступать. Кстати, Аня тоже обучена игре в шахматы. Можете с ней проявить свое великодушие. Только, ради бога, не доводи хоть ее до слез. А я пойду проверю, всё ли готово к ужину. Мы не ждали тебя сегодня так рано. — И она ушла, оставив Дмитрия Ивановича наедине с Анной, поскольку Федор минутой раньше незаметно выскользнул из гостиной, сочтя за лучшее не доигрывать партию в шахматы, чтоб не обострять отношения с несговорчивым дядюшкой.　

— Неужели в шахматы играете? — с удивлением спросил Анну Дмитрий Иванович. — Редкий случай, чтоб… — Он замялся, не знал, как лучше сказать: «женщина», или все же «девушка». Потом через паузу продолжил: — Кто-то из прекрасного пола, — нашелся он, — смыслил что-нибудь в этой игре. Может, составите компанию?　

Аня смущенно улыбнулась, отчего у нее на щеках обозначились небольшие ямочки, и ответила:　

— Вам, верно, не интересно будет, я плохо играю.　

— Вот мы и проверим сейчас, — настойчиво предложил он, — присаживайтесь, не стесняйтесь. Какие фигуры выберете себе? Белые? Черные?　

— Да мне все равно, — пожала она плечиками, сев напротив, — пусть будут черные.　

— Хорошо, очень хорошо, — согласился он, разворачивая доску. — Сходим вот так. — И они начали игру.　

Вскоре выяснилось, что Анна действительно играет неважно на уровне начинающего любителя, но Менделеева это ничуть не смутило. Он несколько раз просил ее переходить, подсказывал, как и куда поставить ту или иную фигуру, и при этом радовался, как ребенок, громко смеялся, когда ему удавалось сделать шах, а девушка от этого терялась, переставляя короля по его подсказке на нужную клетку. В конце концов он предложил ей ничью, но она в ответ, поджав губы, потребовала довести партию до конца и, тяжело вздохнув, спросила:　

— Не оправдала ваших надежд? Я же предупреждала. Вам, наверное, не интересно было играть?　

— Совсем даже наоборот! — воскликнул он. — Вы талантливый человек, всё на ходу схватываете.　

— Федя, наверное, лучше играет. А меня, наверное, больше и не позовете, — смущенно сказала она, вставая. 　

— Вы ошибаетесь, Федя редко бывает дома, а с вами очень даже интересно играть. Вы просто себя недооцениваете. Может, еще разик?　

— Извините, но мне нужно готовиться к занятиям, да и Екатерина Ивановна просила к столу — ответила она, чем явно расстроила Дмитрия Ивановича.　

Он и не заметил, как за их игрой из соседней комнаты наблюдала сестра, порываясь несколько раз войти в гостиную, но каждый раз сдерживала себя. Она, хорошо зная настроение брата, безошибочно, буквально с первых минут его знакомства с подругой дочери поняла, девушка ему понравилась. И сейчас она думала, стоит ли помешать развитию их отношений, которые наверняка не заставят себя ждать, или же, наоборот, тому способствовать и не вмешиваться. Не решившись ни на то, ни на другое, она подумала, что не в праве как-то влиять на ситуацию и пусть все идет своим чередом. К тому же у каждого своя голова на плечах, и они уже далеко не дети…

Глава пятая

С этого дня Дмитрий Иванович преобразился на глазах: начал следить за собой, укоротил усы и бороду, тщательно начищал обувь, для чего использовал ваксу собственного приготовления; вывел множество пятен от растворов, оставивших следы на его костюме, применив опять же собственный рецепт, а созвездия больших и малых дыр, говоривших сами за себя о непростых отношениях хозяина костюма с химической наукой, он упросил зашить, хотя бы наспех, всеведущую в подобных делах Екатерину Ивановну. Хотя та и согласилась, но взяла с брата слово, что в ближайшее время тот закажет себе новый, более соответствующий профессорскому статусу, костюм.　

Если дома он, по давно заведенной привычке, облачался в широкую суконную куртку, более подходящую провинциальному приказчику, а то и лакею, то теперь начал щеголять в белой сатиновой рубахе с косым воротом, выпущенной поверх штанов, перепоясанной кавказским ремнем с накладными серебряными пластинами. И ногти на руках, прежде имевшие неприятный желтый налет от многочисленных самокруток, он привел в божеский вид с помощью перекиси водорода и жесткой волосяной щетки. Плюс к этому взял за правило каждое утро требовать от кухарки кувшин с горячей водой для мытья своей запущенной шевелюры, к которой давно привыкли все его друзья и студенты. И неожиданные изменения Менделеева не остались для них незамеченными.　

И что совсем было для них непостижимо, он сразу после окончания лекций спешил к себе на квартиру, вдруг стал покладист и даже добр к самым никудышным студентам на зачетах и экзаменах. Неожиданными изменениями, ни с того ни с сего случившимися вдруг с их любимым профессором, в первую очередь заинтересовались озадаченные сим фактом студенты, вообразив, естественно, согласно своему пониманию, нечто немыслимое. Они даже разбились на отдельные группки и коалиции, каждая из которых имела на то свое воззрение:　

— Он явно открыл новый закон, — считали одни,　

— Да, закон всемирного тяготения, — поддакивали им единомышленники.　

— Его давно открыл Исаак Ньютон, — смеялись им в лицо противники.

— Значит, дополнил его чем-то новым, — не сдавались приспешники научных свершений их шефа.　

— А мы слышали, будто нашего химика приструнили в Академии наук, и как раз за его изобретение. Вот он после того и стал шелковым, — доказывали приверженцы властной руки и законопослушания.　

— Не может того быть, он бы нашел что им ответить, — стояли на своем участники студенческих беспорядков, — нам то известно, он явно стал членом тайного общества и, чтоб не вызвать подозрения, начал вести себя, как примерный гражданин.　

Полиция и в самом деле давно установила за Менделеевым негласный надзор и даже вела особое «Дело» на этот счет, о чем, впрочем, он сам даже не подозревал, как и о студенческих спорах по поводу изменений, произошедших с ним. Вот только никто до поры до времени не догадывался о том, что же заставило его так измениться.　

Хотя к трем женщинам, проживающим с ним под одной крышей, это не относилось. Будучи натурами чуткими и внимательными, они просто не могли не заметить произошедшие с Дмитрием Ивановичем изменения как внешние, так и внутренние. Да, он стал мягче в отношениях с близкими, часто смеялся, иногда без особой на то причины, открывал дверь племяннице, пропуская ее вперед, пододвигал дамам стулья в столовой, начал рассказывать последние университетские новости, обсуждать, какие постановки дают в том или ином театре, где и какие выставки открываются. Екатерина Ивановна с дочерью во время подобных его спичей незаметно переглядывались друг с другом, осторожно подмигивали одна другой, в то время как Анна сидела обычно молча, а сразу, закончив трапезу, вставала из-за стола и уходила на свою половину.　

Вот ей показная галантность Менделеева казалась приторной, не шедшей тому образу, что сформировался в ее представлении о нем. Подобные манеры были больше свойственны казачьим офицерам, среди которых она выросла и хорошо знала, как они держатся в быту или на официальных приемах. Ей же, дочери учителя, как, впрочем, и сам Дмитрий Иванович, выросший в учительской семье, были ближе привычки ее круга, где каждый стремился проявить собственную индивидуальность, а вот всевозможные расшаркивания и «слушаюс-с», «прошу-с», воспринимались с кривой усмешкой. И к такому человеку сразу прилипало прозвание шута горохового, с чем он и оставался до преклонных лет.　

Ее родной Урюпинск, приютившийся на пологом берегу тихих вод реки Хопер, хотя и слыл у столичных остряков непроглядной глухоманью, но зато в отличие от Петербурга народ там жил открыто, и никто не стремился выставлять напоказ свою ученость или знание языков. Наоборот, придерживались дедовских устоев, как в хозяйстве, так и в родстве, стараясь подсобить один другому в трудные моменты.　

Меж тем отец сумел привить ей уважение как к русской народной, так и к европейской культуре и дать знание нескольких языков. Он, хотя и был противник увлечения дочери живописью, но склонялся больше к народной медицине, что, по его мнению, всегда могло ей пригодиться при рождении собственных детей или уходу за близкими. Но получить образование в медицинской академии для женщин было делом немыслимым, в то время как художественная академия принимала наиболее даровитых и талантливых, чем Анна Ивановна и не преминула воспользоваться.　

Там же она и познакомилась с Надюшей Капустиной, а вслед за тем и с ее матерью, и братом Федором, ровесником, близким ей по возрасту. Вот только брат подруги не произвел на нее должного впечатления. Она не увидела в нем сложившейся личности, способной к принятию собственных решений. Над ним довлела властная Екатерина Ивановна, словно не замечая, что он давно не ребенок. Федор беспрекословно следовал материнским советам, зато при первой возможности старался улизнуть из дома и где-то пропадал допоздна, чем вызывал каждый раз негодование неусыпной смотрительницы за его нравственностью.

Ему была отведена отдельная небольшая комнатушка, куда можно было попасть лишь через спальню, где разместились все три женщины. Поэтому, пробираясь меж стоящих у стен кроватей, Федор шутливо закрывал рукой глаза, хотя ничто не мешало ему иной раз лицезреть через растопыренные пальцы, как та же Анна переодевалась в пижаму, готовясь ко сну. Видимо, этот факт не остался незамеченным бдительной Екатериной Ивановной, благодаря чему в их комнате появилась китайская ширма с дракончиками и зубчатой крепостной стеной на шелковых занавесях, отгораживающая кровать девушки от чьих-либо любопытных глаз. Сама она не возражала, хотя большого значения тому не придала.　

Теперь, когда он заглядывал в гостиную, где вечерами обычно собирались все его домочадцы и рассаживались вокруг пианино, когда Анна садилась к клавишам, она при его появлении переставала на какое-то время играть и делала вид, будто ищет какие-то ноты и даже не подняла головы в сторону вошедшего хозяина квартиры. Это можно было принять за невоспитанность девушки, но Дмитрий Иванович приписал всё ее робости и смущению. И был прав, потому как Аня все предшествующие дни ждала встречи с ним, хотя вместе с тем боялась, ощущая своим девичьим сердцем — это судьба.　

Да, она верила в судьбу и свое женское предназначение, как всякая провинциальная девушка, оказавшаяся в столице, начинает примерять на себя и город, и людей, в нем живущих, и вдруг каким-то чудным образом становится одной из них, ощутив себя парижанкой или петербурженкой. Но проходит небольшой срок и чудо вдруг заканчивается, а остается лишь каждодневный труд и совместный быт точно такой же, как во всех прочих городах, населенных людьми.　

Но пока они не стали столичными жителями и оставались подверженными всеобщей болезни провинциалов, заключавшейся в преклонении перед всем столичным, в том числе и перед ее людьми, живущими в ней. Волей-неволей они воспринимают столичных жителей как небожителей, приравнивают их в своем воображении к античным героям, неким ими же выдуманным богам, которым неукоснительно следует поклоняться и исполнять все, что они прикажут.　

Поэтому и Дмитрия Ивановича Анна, хотела она того или нет, считала существом почти что неземным и ей неравным. И лишь слабые отголоски родительских наставлений иногда звучали в ее памяти, настойчиво призывая: «Будь осторожна! Не поддавайся соблазну! Берегись одиноких мужчин!»　

Но в то же время рядом с ней была добрейшая Екатерина Ивановна, и она ни за что не даст ее в обиду; Наденька встанет рядом на ее защиту; Федор, хоть он чуть моложе ее, но милый и порядочный молодой человек. Она им доверяет и уверена, они наверняка любят его, того человека, что сейчас стоял у окна напротив нее.　

Так почему она должна чего-то бояться и ждать беды? Но она ждала, как ждала принесенная в жертву девушка из древней легенды появления из морской пучины дракона, явившегося за ней. И от этого ей было страшно и одновременно хорошо, а сердце билось так громко, что, наверное, стук его был слышен в соседней комнате.　

…Как-то Дмитрий Иванович после занятий вернулся раньше обычного, поскольку неожиданно поменялось расписание занятий. Он мог остаться на кафедре или в своей лаборатории, но какая-то сила влекла его домой. Там его встретила заспанная Фрося и сообщила: «Дома никого», а затем игриво зыркнула своими черными глазищами, дав понять, что она не против продолжить общение, прерванное по его вине несколько дней назад.　

Но Менделеев, понимая, что добром это не кончится, нашел предлог и отослал ее в лавку, попросив купить что-нибудь к чаю. Она недовольно вздохнула, потянулась до хруста всем телом и пошла одеваться.　

Дождавшись ее ухода, он, осторожно ступая, прошел на женскую половину и там безошибочно определил, где находится кровать, на которой спит Анна, и подошел к ней. Он было сел на нее, но тут же вскочил, словно там, под одеялом, было подложено что-то твердое. В голове загудело от прилива крови, взгляд почему-то затуманился, не хватало воздуха для дыхания; осторожно приподнял подушку, словно надеясь найти там какое-то тайное послание, но обнаружил всего лишь чистый носовой платок, обрамленный кружевом. Он жадно схватил его и, не подумав, что пропажи могут хватиться, спрятал чужую вещь в карман. И тут же оглянулся, боясь быть кем-то увиденным.　

Затем, все так же крадучись, вернулся к себе в кабинет, где плотно закрыл дверь и извлек злосчастий платок из кармана, прижал его к лицу. Запах, исходящий от него, вызвал некоторые эротические картины, которые он, сколько ни стремился отогнать от себя, но одна сменяла другую.　

Он видел себя и Анну на покосе, ходящих босиком по скошенной траве между высоких стогов сена, взявшись за руки. И вдруг из-под одного из них выползла черная гадюка и впилась в обнаженную ногу девушки. Та вскрикнула, упала на землю, а он тут же бросился сверху, сдавил шею гадюки, отшвырнул и прильнул губами к ране, стараясь высосать смертоносный яд. При этом платье у Анны задралось вверх выше колен, и она даже не пыталась одернуть подол, лежала на спине, закатив глаза к небу. Он тоже перевел взгляд на небесный свод, где плыли кучерявые барашки облаков, и вдруг среди них увидел огромную русалку, поводившую рыбьим хвостом. В ушах у него раздался громкий стук то ли от нового прилива крови, то ли от чего другого.　

Он скомкал платок, провел им по глазам, прежде чем сунуть в карман, и лишь теперь разобрал, стук доносился от закрытой двери комнаты, громко спросил: «Кто там?», в ответ услышал голос сестры, вернувшейся домой. Она интересовалась, здоров ли он. Ответил, что здоров. И она ушла, поняв, что брата лучше не тревожить.　

Вечером, за ужином, он полез за чем-то в карман и не заметил, как вытащил тот самый платок. Анна, сидевшая напротив, ненароком подняла взгляд от тарелки и заметила у него в руке свою пропажу. Но сочла за лучшее промолчать, хотя, вернувшись из академии и едва зайдя к себе за ширму, уловив стойкий табачный запах, безошибочно определила, кто здесь был. А сейчас убедилась в том окончательно. Она в душе торжествовала, но боялась себе в этом признаться, не веря, решится ли она сама на ответный шаг.　

А что же Менделеев? Иной бы устыдился, будучи сорокалетним мужчиной, своих юношеских чувств. Приструнил себя, одернул, запрятал их глубоко-преглубоко, дабы кто-то со стороны не заметил, не упрекнул, сказавши: «Куда тебе, старому, замшелому, за молодой девкой гнаться? Уймись!» Нет, скрывать свою неожиданно вспыхнувшую, как сухой сноп травы, любовь, он не желал и даже гордился тем. Значит, еще способен на многое, на вторую попытку, и Бог ему судья в том; но никакие лицемеры, зорко следящие за грехами и промашками всех вокруг, но притом не желающие признавать своих собственных ошибок и просчетов.　

Ему ли было стыдиться своей любви, искавшему ее все эти долгие годы? Он сам давно поставил крест и втайне надеялся, минует его чаша любовных испытаний… Ан нет. В самый критический момент ему предстояло испить ее до дна. Радоваться ли тому? Конечно, да. Но безумно горек вкус предстоящих испытаний, и выдержать их далеко не каждый решится, а вот он рискнул идти до конца и не сдаваться, что бы ни случилось. Он верил, выдержит!

Глава шестая

Их встречи с Анной в гостиной стали едва ли не ежевечерними. Он ждал их с нетерпением и, похоже, она ничуть не меньше. Обычно она приходила первой, садилась за фортепиано и наигрывала какую-нибудь из знакомых мелодий, словно вызывая друга из тиши кабинета. И он торопливо, бросив начатую работу, забыв обо всем, широкими шагами, буквально влетал в гостиную с детской улыбкой на лице. Анна на какой-то миг поднимала глаза от инструмента. Тоже улыбалась ему и вновь напускала на себя независимость и полную отрешенность от внешнего мира, погружаясь в музыкальную мелодию. Но он понимал, это лишь ее защита от его страсти и напора, иначе нельзя, и она должна создавать видимость полного равнодушия и независимости к своему кавалеру.　

Но это всего лишь поза, игра для окружающих, а на самом деле все далеко не так, о чем известно лишь им двоим.　

Он обычно вставал, облокотившись на инструмент, напротив нее или садился в кресло, но не сзади, как в первый раз, а чуть сбоку, чтоб можно было видеть всю ее живущую в такт музыке фигуру и особенно контур часто меняющегося выражения лица; впитывал в себя каждое ее дыхание, незаметный поворот головы, легкое движение талии, порхающие тонкие руки. Он надолго задерживал взгляд на завитках волос, колечками нависающих вдоль лица; на вздымающуюся при дыхании высокую грудь, полуоткрытые губьг, такие нежные и желанные, к которым он миллион раз мечтал прильнуть, но, как в давней юности, никак не решался это сделать. При этом он забывал о своем возрасте, положении, укоризненных взглядах в его сторону сестры и племянницы, так и не решивших, как вести себя в этой ситуации. Он, словно необъезженный жеребчик, вырвался на свободу и теперь мчался в бескрайнюю степь, не ощущая хозяйской руки, через плетни, посевы, заросли репьев, крапивы, сметая все на своем пути.　

Неизвестно, как бы он повел себя, не будь рядом родных ему людей, стараясь при них соблюдать хоть какие-то приличия. Лишь когда прибегал отпросившийся у начальства Володя, он через силу смирял себя, пытался быть более сдержанным, вспоминал об отцовских обязанностях, интересовался оценками сына, тем, какие книги читает. Тот же, со своей стороны, всегда спрашивал о здоровье матери, сестры, просился вместе с Дмитрием Ивановичем навестить их в Боблово. Он обещал сыну сделать это в ближайшее время, ссылаясь на занятость, но тот по каким-то ему известным признакам понял, дело не только в отцовской загруженности, но и в чем-то ином. И вскоре безошибочно определил истинную причину редкого на его памяти веселого расположения отца, застав как-то его беседующим с Анной Ивановной. Нет, с матерью он так никогда не говорил: весело и непринужденно, отпуская шутки, смеялся, запрокидывая голову, и, увидев смотрящего во все глаза на него сына, неожиданно смутился, ушел к себе. Именно тогда Володя все понял. И, как ни странно, принял увлечение отца, даже встал на его сторону, и Анна Ивановна обрела в его лице стойкого защитника и сторонника.　

Почему? Наверное, в силу юношеского максимализма, любви к отцу. Он оказался для него ближе, понятнее. Тем более оба они были мужчинами, привыкшими прощать ошибки друг другу. Тем более чувства Дмитрия Ивановича никак нельзя было назвать мимолетной ошибкой или легким увлечением. Скорее они были выстраданы этим сильным человеком, привыкшим стойко переносить все тяготы и лишения. Уж так он был устроен, что ему оказалось трудно найти в спутники того, кто бы во всем разделял и принимал его взгляды. Он постепенно, шаг за шагом, отделялся от Феозвы и по прошествии лет вдруг понял, им не о чем говорить друг с другом. И она сумела обособиться, обрести определенную независимость, отмежеваться от мужа.　

В общении с Анной он боялся перейти запретную черту вседозволенности, что, как он резонно полагал, которую бы просто не позволила переступить сама девушка. Обычный адюльтер, столь широко известный в аристократической среде, был для нее просто неприемлем, к тому же в ее планы не входило обострять или ускорять ухаживания Дмитрия Ивановича, но она понимала и другое, вечно продолжаться его ухаживания не могут, рано или поздно должно произойти что-то такое, что напрочь все изменит. Вот только в чем будет заключаться то самое «нечто», знать ей было не дано.　

В один из вечеров Дмитрий Иванович зашел в гостиную, где, как обычно, собрались вместе «три девицы», как он зачастую шутил, держа в руках какую-то книгу. Он и раньше приносил альбомы с рисунками художников, географические карты, путеводители по Италии, разные справочники, но тут он с таинственным видом объявил:

— Лорд Байрон. Стихи о любви. Можно прочитаю вам некоторые из них?　

От его слов сердце у Анны сжалось от нехорошего предчувствия. Она хотела уйти, предполагая, чем может закончиться подобное чтение. Но Надежда Капустина удержала ее:　

— Куда ты? Останься. Интересно послушать.　

И она не смогла ей отказать, осталась. Екатерина Ивановна скептически поджала губы, не зная, что сказать, и лишь Дмитрий Иванович, ничего не замечая, встал в позу чтеца-декламатора и заунывным голосом начал чтение, открыв томик на одной из сделанных им собственноручно закладок:　

При этом он бросал выразительные взгляды на Анну, щеки которой пылали алым цветом, и ни у кого не вызывало сомнений, к кому именно эти строки обращены, и каковы тайные желания самого чтеца.　

В гостиную ненадолго заглянул Михаил, послушал, громко хихикнул, скорчил рожу, покрутил пальцем у виска, и скрылся. Но Дмитрий Иванович даже не заметил этого и продолжал:　

Тут не выдержала Екатерина Ивановна и со словами:　

— Нет, знаете ли, это слишком, — поднялась и со стуком отодвинула стул, а затем, громко стуча каблуками по паркету, ушла. Лишь Надюша Капустина, не желая огорчать дядюшку или просто из любопытства, сидела, удерживая в своей руке кисть Анны. А та была готова расплакаться и едва сдерживалась.　

— Как вам стихи? Надеюсь, понравились? — спросил Дмитрий Иванович, ничего не подозревающий, закончив чтение. — На мой взгляд, чудные стихи.　

Только после этого он заметил насупленное лицо Анны, а в глазах племянницы плясали чертики.　

— В чем, собственно, дело? — поинтересовался он. — Что не так? Я вас обидел?　

— Надюша, выйди, — попросила ее подруга, — я хочу поговорить с Дмитрием Ивановичем.　

Надежда, не особо поняв, о чем речь, покорно вышла.　

— Дмитрий Иванович, вы не думаете, что нанесли мне непростительную обиду? — спросила она, поднявшись с кресла и беспомощно тиская в руке платок.　

— Простите, чем? — растерялся он и шагнул вперед.　

— Не смейте даже подходить ко мне. Я не хочу вас больше видеть и съезжаю с вашей квартиры.　

— Позвольте, почему? Объясните, что случилось?　

— Эти стихи… — попыталась сформулировать ответ она, но не могла от волнения подобрать нужные слова, — ваши стихи пошлы и неуместны.　

— Это совсем не мои стихи, а Байрона. Чем они вас так обидели? Поверьте, лучше, чем он сумел это сделать, вряд ли кто сумеет передать.　

— И не надо, вы все сказали и этим опозорили меня навсегда. Не ожидала от вас подобного. Завтра же съезжаю с вашей квартиры и не желаю вас больше видеть. Возвращайтесь к своей жене и читайте ей стихи о поцелуях. Век бы вас не знать…　

— Аня, Анечка! — запричитал он, словно ребенок, отринутый от материнской груди. — Не надо, не оставляйте меня одного, я не знаю, что делать. Поверьте, я не хотел, вы не так все поняли…　

— И слушать не желаю! — сверкнула она глазами, уворачиваясь от протянутых к ней рук. При этом ее коса взлетала в такт ее движения, опускаясь то на грудь, то на спину. — Я вам поверила, думала, и вы ко мне имеете самые чистые чувства, а вы со своими грязными поцелуями, словно специально…　

Он бросился перед ней на колени, тянул руки, пытаясь удержать, но все бесполезно. Она юркнула в спальню и закрыла перед ним дверь и уже там наконец разрыдалась, бросилась на кровать, и все ее тело задрожало от обиды, от горечи унижения.　

И дело было совсем не в этом несчастном стихотворении, а в ее душевном надломе, в неопределенности ее положения, в ожидании решительного шага со стороны Менделеева, который он так и не сделал. Не начни он читать стихи, случилось бы что-то другое, способствующее ее срыву и невозможности более сдерживать себя. И она выбрала полный разрыв, лишь бы не испытывать эти мучений дальше. Всё таки она была пылкой женщиной, желавшей от встреченного ею мужчины всего, что должно произойти между любящими друг друга людьми. И хотя она не желала себе в том признаваться, но она любила и хотела быть с ним при всей несуразности их положения. И даже сейчас надеялась, что произойдет некое чудо, она не знала, какое, и они останутся вдвоем, и только вдвоем, и будут принадлежать один другому, не стесняясь косых взглядов, посторонних звуков и неосторожно сказанного слова. Но не сейчас.　

А Дмитрий Иванович, поднялся с колен и, не в силах уйти к себе, некоторое время постоял у дверей спальни, попытался осторожно открыть ее, но навстречу ему вышла Екатерина Ивановна и грозно спросила:　

— Дмитрий, ты хочешь окончательно опозорить девушку? Не смей, я тебе не позволю. Уйди.　

Он покорно поплелся в свой кабинет, забыв оставленный на фортепиано томик Байрона.　

А наутро Аня ушла из дома, и больше он ее не видел. Вслед за ней переехали и Екатерина Ивановна с детьми. В их бывшей спальне, словно в назидание ему, осталась лишь китайская ширма с дракончиками и крепостной стеной на шелковых занавесях.

Глава седьмая

После произошедшего Менделеев несколько дней не мог до конца осознать истинную причину поступка своей сестры, а вслед за тем и Анны. Он находился в какой-то прострации, близкой к помешательству. Студенты и его друзья сразу обратили внимание, что с их любимым профессорам творится что-то неладное.　

Как-то ему встретился в университетском коридоре ректор Андрей Николаевич Бекетов, который остановился перед ним и спросил:　

— У тебя все в порядке? В последнее время ты сам на себя не походишь, потому беспокоюсь.　

— Работы много, — хотел было уйти от разговора Менделеев.　

— Ты ее сам ищешь, — парировал тот. — Как супруга? Как дети?　

Менделеев понял, избежать разговора не удастся, а потому нехотя ответил:　

— Володя в Морском корпусе, Леля с Физой пока в Боблово осталась. Да ты, поди, и сам знаешь. Решили, так будет лучше для нас обоих. Со мной пока живет моя сестра и ее дети. Тебя это интересует?　

— Не совсем, ты что-то не договариваешь, я же вижу. Нет, если хочешь, не говори, но будет лучше, если хотя бы поделишься со мной, чем считаешь нужным.　

Дмитрий Иванович посмотрел ему в глаза и, покачав головой, произнес:　

— Вроде не поп, а исповедуешь. Что хочешь знать? Мне скрывать особо нечего.　

Поскольку они беседовали в коридоре университета, то мимо них шли студенты, с интересом поглядывали в их сторону, здоровались. Бекетов кивал в ответ, в то время как Менделеев стоял, насупившись, ни на кого не обращая внимания, торопясь быстрее закончить тяготивший его разговор.

— И долго ты собираешься жить один? — поинтересовался Бекетов. — Вроде еще не старик, рано в монахи идти, — попытался он пошутить. Но Менделеев не принял его тон и резко ответил:　

— Откуда мне знать, как все сложится. Но с Физой у нас не сложилось. Да ты и сам видел, чего спрашиваешь?　

Бекетов не так давно купил усадьбу в Шахматово, стоявшую в нескольких вёрстах от Боблово, и время от времени наезжал к ним с визитом, а потому об отношениях Дмитрия Ивановича с женой имел представление.　

— И что теперь? — не унимался он. — Станешь на развод подавать? Или мириться надумаешь? Худой мир лучше доброй ссоры, как в народе говорят. Дети опять же…　

— Детей я ей не оставлю. Володька со мной, может, удастся и Ольгу выпросить. Всё одно она там вряд ли чему путному научится. Разве что сплетничать да у окошка день-деньской сидеть. Только Физа уговорила ее не уезжать, боится одна жить, — признался Менделеев.　

— Я ее понимаю, — поддакнул Бекетов, — это ты у нас такой бесстрашный. А для иного одиночество — худшее наказание. Только вот не верю я, будто ты один долго протянешь. Может, уже приглядел кого, признавайся, — шутливо подмигнул Андрей Николаевич. — Признайся, а то по городу всякие слухи ползут. Сам знаешь, вроде столица, а обо всех известно то, о чем и близкие не догадываются. А ты у нас с некоторых пор знаменитость, о тебе в первую очередь всякие небылицы слагают, не обессудь.　

Менделеев от этих слов вспыхнул, сжал кулаки и, вкладывая в слова как можно больше желчи, ответил:　

— Ума не приложу, кто их распускает. Тебе как ректору о том должно быть лучше известно. Помнится, ты мне как-то объяснял, что любое растение свои семена или споры вокруг себя выбрасывает. Я те слова хорошо запомнил. Недолго догадаться, кто те семена в виде слухов разносит.　

Бекетов действительно был специалистом по растениеводству и часто любил повторять, что растения, как и человек, размножаются с помощью выбрасывания спор или семян. И теперь, услышав свои собственные слова, он невольно поморщился. Но вынужден был согласиться.　

— Ну, не я же, Дмитрий Иванович, те слухи распускаю.　

— А откуда же тогда они тебе известны? Интересно знать, скажи на милость.　

Бекетов, хорошо зная бесперспективность споров с Менделеевым, который за редким исключением мог согласиться с оппонентом, только махнул рукой в ответ и, так ничего и не сказав, пошел по направлению к своему кабинету. Менделеев же будучи не в состоянии сразу успокоиться, добавил ему в след:　

— Не твой ли родной братец, что мое место в академии занял, сплетням тем способствует? — Но Бекетов или не слышал, или на самом деле не разобрал последние фразы разгоряченного Менделеева, даже не обернулся и, с достоинством неся на голове копну густых, изрядно поседевших волос, прошествовал в свой кабинет.　

А вечером к Дмитрию Ивановичу неожиданно заглянула недавно съехавшая с квартиры сестра. Она объявила, что якобы зашла забрать оставленные впопыхах вещи. Но на самом деле она переживала за брата и надеялась хоть как-то воздействовать на него, попробовать изменить его поведение, призвать одуматься, пока не поздно. К тому же требовалось пригласить новую горничную, поскольку Фросю, во избежание всяческих недоразумений, на которые она могла спровоцировать оставшегося в полном одиночестве хозяина квартиры, Екатерина Ивановна рассчитала в день ухода.　

Дмитрий Иванович не ждал особой поддержки от старшей сестры в непростой ситуации, в которой он оказался. Но и особо каяться перед ней не собирался. Да он просто не знал, как себя вести, надеясь, что их разговор, которого так или иначе не избежать, будет по-родственному мирный.　

Екатерина Ивановна, закончив собирать оставленные вещи, зашла в гостиную, где он ее поджидал, не выпуская из вновь пожелтевших за последние дни пальцев папиросу. Она приняла строгий вид и молча уселась напротив, внимательно рассматривая осунувшегося и даже чуть постаревшего, как ей показалось, брата.　

— И что думаешь делать? — спросила она. И, не дождавшись ответа, добавила: — Не о том думаешь, Дмитрий, по глазам вижу. Не ожидала от тебя подобного легкомыслия. Скажи, неужели нельзя было избежать всего этого?　

— Чего «этого»? — спросил он, не поднимая головы.　

— Не проявлять хотя бы при людях своих чувств. Мог бы как-то сдержать себя, а то разошёлся: «…первый поцелуй, первый поцелуй». Вот каково ей было это слышать? Тем более при посторонних людях. Я про себя и Надежду молчу. Мы ладно, нас ты во внимание не принимаешь, кто мы для тебя? Бедные родственники, приживалы при братце-профессоре. Зачем я только согласилась переехать к тебе. Знала бы, что всё этим кончится, через порог не переступила бы. О тебе думала, как ты тут один жить станешь, а оно вот как обернулось.　

— Пока еще никак и ничем не обернулось. — попробовал он возразить. — Это же всего лишь стихи были. К тому же известного　

— Хороши стихи! Я готова была сквозь землю провалиться от одного твоего вида. Казалось, еще чуть — и ты бросишься к ней и впрямь, забыв о приличиях, начнешь целовать. Стыд и срам!　

— Не преувеличивай. Просто ты давно в театре не была. Там и не такое услышишь. Признаться, я и сам не ожидал, что всё этак обернется.　

Они немного помолчали, и Екатерина Ивановна уже другим тоном поинтересовалась:　

— Ты ел что-нибудь в эти дни? Я нашла тебе новую прислугу Муж и жена уже в годах, живут поблизости. Ты не против?　

— Спасибо, конечно, не против. Может, обратно вернетесь?　

— Нет уж, изволь. Хватит с меня. Не хочу быть причиной твоих бед.　

— Каких бед? Ты о чем? Я же не сделал ничего дурного. Да, влюбился, как мальчишка, и ничуть об этом не жалею. И что с того? С каких это пор любовь стала считаться преступлением?　

— А ты не догадываешься? Женатый человек не имеет права так себя вести. Да она же еще совсем девчонка! Ей и двадцати годков нет. Разве она дала тебе повод и повела себя неосмотрительно?　

— Она замечательная! Я во всем виноват, но ничего не могу с собой поделать. Прости…　

Он обхватил голову двумя руками и сидел, раскачиваясь то в одну, то в другую сторону.　

— Дмитрий, не рви мое сердце! — воскликнула Екатерина　

Дмитриевна. — Я тоже чувствую свою вину. Ты все же поговори с Физой, позови, пусть сюда переедет. Глядишь, всё и образуется…　

— Нет, ни за что, — откликнулся он. — Не бывать тому. Не желаю даже думать об этом! — Он ударил себя кулаком по колену.　

— Может, мне с ней поговорить? — предложила Екатерина Ивановна. — Хотя вряд ли она меня послушает. Вот если бы мой покойный муж поступил так, как ты повел себя, я бы, не раздумывая, ушла от него.　

— К счастью, я не твой муж, — улыбнулся он.　

— Конечно, мы бы с тобой и месяца вместе не прожили, — согласилась она, потому как из одного гнезда вылетели.　

— Я и не настаиваю. Может, оно и к лучшему. Ты больше не сердишься на меня? — спросил он с надеждой в голосе. — Поверь, я никого не хотел обидеть, так все получилось. В жизни больше этого Байрона не открою. А когда первый раз начал читать, вроде все, что со мной происходит, там написано.　

— Ох, Димочка, в кого ты такой уродился? — Екатерина Ивановна встала, подошла к нему, потрепала рукой буйную шевелюру. — Видела бы тебя мать, что бы сказала? Точно, тоже бы не одобрила.　

— Наверняка, — согласился он и поцеловал ее руку.　

— Прекрати, — смутилась сестра, — никто мне в жизни руки не целовал, и тебе не позволю.

— А мне мама рассказывала, будто отец ей еще до замужества как раз руку поцеловал. И знаешь, ведь ей тоже не понравилось. Они с отцом даже поссорились тогда.　

— Нам до них далеко. Да и когда это было. Да, совсем забыла. Анна ведь обо всем отцу написала, спрашивает, как ей быть. Представляешь?　

— Неужели так и написала? — Он порывисто вскочил с дивана и прихлопнул в ладоши. — Значит, не всё потеряно и она сомневается, коль спрашивает у отца совета.　

— А если он вдруг приедет? Да отправится в университет с жалобой на тебя? Что тогда?　

— С какой жалобой, — отмахнулся он, — что я его дочери сделал, стихи читал? Надеюсь он не сумасшедший. Нет, я встречусь с ним и все объясню, он непременно поймет.　

— Ой, Дмитрий, беды бы не было. Никогда не думала, как всё обернется. И ее жалко, и тебя еще жальче. Веришь, нет?　

— Ничего, Катюша, выдюжим, — ответил он с неизменной улыбкой, давно его не посещавшей.

Глава восьмая

Самое интересное, что Екатерина Ивановна не оставила ему, родному брату, как это бывало раньше, адрес своей новой квартиры. Забыла? Побоялась назвать? А он так надеялся на встречу с Анной и сейчас жалел, не сказав сестре об этом в открытую. Он так и не понял, как сестра относится к его вспыхнувшим чувствам. Не одобряет. Это понятно. Но вряд ли станет препятствовать, если он пойдет до конца.　

Другая его сестра, Мария Ивановна, жившая в Боблово, в Петербург наведывалась крайне редко. Да и она, не знавшая всех подробностей случившегося, тоже неважная советчица.　

Еще один близкий ему человек, брат Павел, служил в далеком Тамбове и в его дела не вмешивался. Он был женат второй раз, первая жена умерла давно, и он о ней если и вспоминал в беседах с младшим братом, то только добрыми словами. И он ему в сложившейся ситуации тоже мало чем может помочь, скорее посоветует подумать и все взвесить.　

А решение следует принимать незамедлительно. Ему одному. На свой страх и риск. В первую очередь он должен убедиться, что Анна не откажет ему, если он сделает ей предложение. Иначе игра не стоит свеч. Не следует и начинать, точнее, продолжать выстраивать с ней какие-то отношения.　

«А как же Феозва?» — задал он себе резонный вопрос. С ней он поговорит позже. Она должна понять его и хотя бы раз в жизни поддержать. Звучит, конечно, нелепо: жена благословляет мужа на второй брак. Но это единственны выход. А вот как этого добиться, он просто не знал, но верил, у него все получится.　

Чуть подумав, он нашел выход, как можно узнать адрес сестры, а значит, и Анны. Она сама ему скажет. А если и нет, он узнает сам, проследив за ней. И ближе к вечеру он отправился к зданию Академии художеств, надеясь встретить там после окончания занятий свою возлюбленную.　

Была середина зимы, и ледяной ветер с Невы пробирал до костей. Дмитрий Иванович скоро замерз и решил зайти внутрь здания, встал за одной из колонн, испытывая неловкость и даже стыд от удивленных взглядов студентов и преподавателей, идущих мимо. Судя по всему, его многие узнавали, хотя, может, просто ему казалось, будто бы все они знают, зачем он здесь. Но он не сдавался, а терпеливо ждал, когда покажется Анна. И вот мелькнула знакомая ему шубка с беличьим воротником и бархатная шапочка на голове девушки, которую он не раз видел у себя в прихожей. И тут он услышал удивленный возглас племянницы:　

— Дядюшка, вы как здесь? — К нему подбежала Надежда Капустина и переспросила: — Вы кого-то ждете или случайно зашли?　

Потом догадалась и посмотрела на Аню, стоявшую в нескольких шагах, опустив глаза в пол.　

Менделеев не ответил, чуть помялся и нерешительно спросил, что было на него никак не похоже:

— Можно я вас провожу до дома? Вы ведь домой идете?　

— Да, домой, — ответила Катя. — Почему бы и нет. Если честно, я даже соскучилась, хотела сама как-нибудь заглянуть, но занятия… — И она принялась рассказывать об академии, об учителях, в то время как Анна не произнесла ни слова, пока они шли.　

— Вот мы и пришли. — Катя показала на внушительное здание, где они теперь жили. — Квартира небольшая, но мы разместились. Может, зайдете? Мама будет рада.　

Так он в первый раз побывал в гостях у Капустиных, вызвав тем самым немалое удивление сестры. А вот поговорить с Аней ему тогда так и не удалось. И он пришел второй раз. Потом третий. А потом стал регулярным гостем. Сестра не противилась, но, судя по выражению лица, была не в восторге от его частых посещений. Но он не обращал на это внимания. Главное, Аня постепенно оттаивала и даже иногда улыбалась ему. А вскоре ледок окончательно растаял, и, судя по ее глазам, она даже ждала его прихода.　

Но на этом он не успокоился. Знал, железо надо ковать, пока оно горячо.　

И однажды, выбрав момент, когда они остались одни в комнате, он с надеждой в голосе спросил:　

Анечка, скажите только одно слово: я могу надеяться?　

Она недоуменно глянула на него, видимо, поняла не сразу, о чем он спросил, и лишь потом неопределенно ответила:　

— Время покажет. Я не знаю, как ко всему отнесутся мои родители. Особенно отец. Он не совсем здоров, и я не хочу брать грех на душу. Он точно не одобрит мою связь с женатым человеком.　

— Я непременно разведусь с женой. Для меня, главное, получить ваше согласие. Нас с женой ничего не связывает.　

— А как же дети? Мне не хотелось бы стать причиной ваших несчастий. Не всё зависит от вас.　

В это время в комнату вернулась племянница Менделеева, принесла копию одной из картин, которую она готовила по заданию мастера, и разговор пришлось прервать. Но окрылённый услышанным Дмитрий Иванович в ближайшее воскресенье помчался в Боблово с твердым намерением серьезно поговорить с женой. Увы, но Феозва, едва услышав слово «развод», затопала ногами, что выглядело довольно нелепо, даже смешно, заявив, об этом он может забыть и больше никогда не произносить это слово. Он вылетел из комнаты сам не свой и промчался мимо поджидавшей его в соседней комнате дочери. Вернувшись в Петербург, долго не мог успокоиться, но все же нашел в себе силы дойти до квартиры, снимаемой Капустиными. К нему вышла Екатерина Ивановна и объявила, что Анне нездоровится и ему лучше не беспокоить ее. А потом добавила, что не хочет превращать свой дом в место для их тайных встреч.　

— Да вы что, сговорились, что ли?! — выпалил Менделеев и, не прощаясь, зло хлопнул дверью.　

Выходит, встречаться в доме Капустиных они не могут. Открыто показываться с Анной в общественных местах, значит, подвергать ее и свою репутацию осуждению. Может, к нему отнесутся снисходительно, но она будет окончательно скомпрометирована. И он нашел выход.　

Многие из знакомых ему художников собирали у себя в мастерской по определенным дням своих друзей и единомышленников.　

«А что, если я приглашу некоторых из них? — подумал он. — А вместе с тем Надежду и Анну». Это был выход. И он выбрал среду. Известил около десяти знакомых ему живописцев, которых знал по прошлым встречам на выставках. Отправил записку сестре с просьбой помочь подготовить свою квартиру к встрече и захватить с собой девушек. Она, узнав, что среди приглашенных будут Репин, Крамской, Шишкин, не заставила себя уговаривать и согласилась. Встреча удалась. Гостей было много, и девушки были душой общества, разнося чай и угощение, заранее приготовленные хозяином. Говорили о новых веяниях в живописи, о засилье старых мастеров, преподающих в академии, о заграничных выставках. Потом попросили Аню поиграть на пианино, и она с благодарностью согласилась. Когда гости разошлись, они, как в прежние вечера, посидели все вместе в гостиной, и Менделеев вызвался проводить их. Прощаясь, задержал руку Анны в своей и негромко спросил:　

— Всё хорошо? Еще увидимся?　

— Обязательно, — откликнулась она и, сверкнув глазами, убежала в дом.　

В начале весны к Ане приехал ее отец — Иван Евстафьевич Попов. Видимо, Екатерина Ивановна сочла лучшим обо всем рассказать ему, и он попросил познакомить его с ухажером дочери. Они встретились в ресторане «Доминик», где Дмитрию Ивановичу приходилось бывать неоднократно. Его там знали, считали завсегдатаем, а потому усадили за столик у окна.　

Дмитрий Иванович с нетерпением поглядывал на входную дверь, но отец Анны по какой-то причине запаздывал. Прямо перед окном росла могучая береза, на ветках которой зеленели едва начавшие распускаться листья. Оконные рамы были слегка приоткрыты, и в зал ресторана вливался слегка пьянящий весенний воздух, перебивающий доносящийся из кухни аромат подгоревшей поджарки.　

Дмитрий Иванович осмотрел зал ресторана, где лишь за двумя столиками находились посетители. Половые от безделья слонялись из угла в угол по залу, словно сонные мухи. Он взмахом руки подозвал одного из них и, когда тот, подобострастно наклонившись, подошел, спросил:　

— Скажи, любезный, ты сможешь узнать человека, пришедшего в ваше заведение впервые?　

— Само собой, ваше превосход… — скороговоркой ответил тот. — Кого изволите ждать? Даму или кого из мужеского пола?　

— Должен один господин пожаловать. Он из провинции прибыл. Так вот, как увидишь его, дай мне знать. А вот тебе на чай. — И он положил на стол монету, которую половой тут же с готовностью забрал.

— Не извольте сомневаться. Всё исполню в лучшем виде, — щёлкнул тот каблуками и отошел на прежнее место напротив входа.　

Иван Евстафьевич Попов, отец Анны, оказался мужчиной средних лет, худощавым, с загорелым лицом и, что сразу бросалось в глаза, неуверенным в себе. Как только он вошел, половой бросился к нему, предлагая проследовать к столику, где его ожидал Менделеев. Но Попов глянул на него с подозрением, словно ожидая какого-то подвоха. Возможно, предстоящая встреча совсем не радовала его, и он всячески старался её оттянуть, но затем, увидев шагнувшего к нему Дмитрия Ивановича, всё же решился и, озираясь по сторонам, пошел к нему навстречу.　

Когда оба сели за стол, Менделеев понял, что Попов явно принял для храбрости рюмку, а может, и больше коньяка, о чем свидетельствовали поблескивающие глаза и стойкий коньячный аромат, исходящий от собеседника.　

От предложения что-нибудь заказать он отказался, а потом, чуть подумав, попросил принести себе стакан чая. Дмитрию Ивановичу не оставалось ничего другого, как попросить то же самое.　

— Значит, вы и есть тот самый Менделеев? — первым заговорил Попов.　

— Прошу любить и жаловать, — с улыбкой ответил Дмитрий Иванович.　

— Чего не обещаю, того не обещаю, — нахмурился тот в ответ.　

— Просто вы пожелали встретиться, и я к вашим услугам.　

— Я слышал, вы женаты?　

— Именно так. Женат.　

— И дети имеются?　

— Совершенно верно. Двое, — согласился Дмитрий Иванович.　

— И как же вы, будучи семейным человеком, решились ухаживать за моей дочерью, которая вам едва ли в дочери не годится. А еще, слышал, состоите профессором.

— Не стану возражать. Состою при этой самой должности.　

— И что намерены предпринять? Надеюсь вы понимаете, я этого так не оставлю и буду вынужден принять меры.　

— О каких мерах вы говорите? — поинтересовался Менделеев. — Дуэль? Жалоба начальству или что иное?　

Иван Евстафьевич отмахнулся от его слов и отхлебнул чай из принесенного стакана.　

— Полноте вам, этим дело не решишь. Тем более, как успел заметить, Аня к вам расположена. В случае моей жалобы, а тем более дуэли. — Он усмехнулся. — А стреляю я превосходно, тень ляжет на ее имя и вряд ли удастся скрыть истинную причину. Нет, я поступлю иначе: просто увезу ее с собой и тем самым прерву ваши встречи.　

Менделеев внимательно выслушал его, тоже сделал глоток из стакана и возразил:　

— Я не уверен, даст ли она на то свое согласие.　

— А я и спрашивать не стану, увезу, и все дела, — хлопнул ладонью по столу Попов.　

— Не те нынче времена, чтоб девушек против их воли увозить куда-то, — покачал головой Менделеев. — Вряд ли у вас что получится. Вот тогда точно пойдут разговоры. Нет, у меня к вам иное предложение.　

— Это какое же? — удивился Иван Евстафьевич. — Жениться на ней изволите, что ли? Но это немыслимо.　

— Жениться на Ане я был бы рад, но вот только моя благоверная не соглашается на развод. Поверьте мне, у меня по поводу вашей дочери самые серьезные намерения. Я не оставлю попыток уговорить жену дать мне развод. В конце концов, я люблю Аню…　

— Что мне ваша любовь?! — с горечью ответил его собеседник. — Её к делу не пришьешь…　

— И без нее никак.　

— И что вы предлагаете? Ведь вы, как думаю, неглупый человек и всё понимаете. Откажитесь от моей дочери, оставьте ее в покое, и, думаю, она со временем вас забудет.

— Поверьте, я не в силах это сделать, сердцу, как известно, не прикажешь.　

— Да слышали мы это сколько раз. Где же ваша честь? Где порядочность? Пожалейте бедную девушку, отпустите ее на все четыре стороны. Умоляю вас! — заломил он руки, и на глазах у него выступили слезы.　

Менделееву стало жалко его, но он не отступал:　

— Хорошо, я согласен на ваше предложение. Мы расстанемся. Испытаем себя. Но пусть только она уедет не с вами…　

— А куда еще? — удивился Попов. — В деревню? На край света?　

— Нет. За границу, в Италию, например. Я похлопочу, чтоб ее туда направили от академии. Думаю, особых препятствий не будет.　

— А без вашего участия никак нельзя? — не соглашался Анин отец. — Не хочу от вас никакой помощи.　

— Боюсь, не получится. Но я попробую сделать это и не привлечь ничьего внимания.　

Попов задумался на какое-то время, потом махнул рукой и сказал:　

— Пусть будет по-вашему. Но только едет она одна. Вы дали слово.　

Через несколько дней Дмитрий Иванович со скорбным видом провожал Анну на поезд, уходящий за границу. С собой она везла адреса знакомых Менделееву художников в Риме и вернуться обратно собиралась не раньше, чем через год. Он же не знал, сможет ли пережить долгую разлуку, и готов был все бросить и ехать вместе с ней, но должен был сдержать данное ее отцу слово. Летом ему предстояла поездка на одну из европейских конференций, и он надеялся встретиться там со своей возлюбленной.　

Когда Менделеев собрался в поездку, то занес деловые бумаги своему другу — ректору университета Бекетову. Среди них оказалась составленное им завещание. Бекетов, прочтя его, решил, что Менделеев задумал покончить с собой вдали от родины, и помчался в Боблово к Феозве Никитичне. И та, прочтя завещание, утерла набежавшую слезу и выдавила:　

— Пусть живет, как хочет. Перечить не стану. Согласна на развод, но чтоб меня с детьми не забыл обеспечить.　

Дело поручили присяжному поверенному, а Менделеев, узнав об этом, забыл обо всем на свете, в том числе и про завещание, и о конференции, и прямиком отправился в Италию. Вместе с Анной они исколесили чуть ли не пол-Европы, а когда вернулись в Россию, то она сообщила, что ждет ребенка. Они обвенчались, и через несколько лет Дмитрий Иванович стал отцом четверых прекрасных деток и какое-то время ощущал себя счастливым.