Улыбка гения

Глава первая

Прошло два года, и однажды летом Менделеева и его доброго знакомого Николая Павловича Ильина пригласили в Москву, на Международную мануфактурную выставку. Во время поездки они, чтоб как-то скоротать время, играли в шахматы, которые Дмитрий Иванович неизменно брал с собой в поездки. Ильин играл неважно, а потому сердился, теряя то одну, то другую фигуры. Менделеев же при этом тихонько хихикал и потирал руки. Причем после каждого удачного хода неизменно произносил:　

— Позвольте, сударь! — А хорошие ходы противника комментировал услышанной однажды им от одного поляка фразой: — Зело борзо, пани!　

— Никакой я тебе не пан, а тем более не пани, — не поднимая головы, отвечал Ильин, добавляя: — Я потомственный русак. Так что прошу не путать польского задиристого зайчишку с нашим хитроумным русаком.　

Через какое-то время к ним осторожно подсел солидный господин с золотыми часами на цепочке, в которые он постоянно без видимой причины поглядывал. Менделеев заметил это и спросил:

— Видать, новые часики, коль их все время в руках подержать хочется? — А тот был рад случаю заговорить с ними, чего сам сделать, не желая мешать игрокам, никак не решался.　

— Точно заметили, сударь, для меня новые, а так не знаю даже, сколько им годков, случайно ко мне попали…　

— Нашли, что ли?　

— Можно и так сказать. В картишки выиграл. До этого проигрался целиком, а на последнюю ставку один из игроков, не имея наличности, часы свои поставил. Вот мне тогда и повезло: карта нужная пришла, потому часики эти мне и достались. — При этом он тяжко вздыхал и утирал платком мокрый лоб.　

— А до этого, говорите, проигрались?　

— Начисто!　

— И много ли? Коль не секрет…　

— Цельное имение. Боблово зовется. Не слыхали? 　

— Нет, не приходилось. А где это?　

— Да в Клинском уезде! Оно раньше князю Дадиани принадлежало, а после его смерти на торги выставили. Я об этом узнал, решил выкупить, да не судьба. Накануне к приятелю заглянул, а там компания, картишками балуются. По маленькой… Вот с пяточка все и началось, а дошло до тысяч. И сам не заметил, как. Везло мне поначалу, я и разошелся. Решил, все скопленные денежки поставлю, думал, удвою. Ан нет, не судьба. Одна карта не так легла — и готово, всего лишился.　

— Поди, дама пиковая подкузьмила? — хитро прищурившись, спросил Менделеев.　

— А вам то откуда известно? — Неудачливый игрок аж открыл рот от удивления. — Кто-то рассказал? Ответьте, хочу знать, кто тот подлец.　

— Да вы наверняка его знаете: Пушкин Александр.　

— Не имею чести, незнаком с таким, — покачал тот головой. — Не из нашинских кто-то…　

— Это точно, вряд ли бы он с вами играть сел. Хотя… Как знать, рисковый был малый, потому и пожил чуть.

— Так он что? Уже и умереть успел? Жаль. Встретил бы его, все бы в глаза сказанул без утайки, что думаю о нем.　

— Ой, не советую. Он был дуэлянт известный, мигом бы вас к барьеру поставил, а там непонятно, чем дело обернется. Как говорится, пуля дура… Она ведь что карта, может и не туда угодить.　

— Так дуэли давно запрещены, кто сейчас на такое решится? В Сибирь мигом отправят по этапу, а нам такое не с руки. Он же, как понимаю, из дворян, те еще балуются этими делишками. А я из купецкого сословия буду, есть что терять. Нам стрельбу устраивать совсем ни к чему. У нас все рубль решает, вовремя на волю пущенный. Не хуже пули иной раз угодит и обидчика успокоит.　

— Спорить не стану. А что за Боблово такое, что вы надумали его к рукам прибрать? Какой с него доход для вас мог статься?　

— Доброе именьице, только запущенное. Крестьян-то уже несколько годков как освободили, а наделы их ничуть не увеличили, они от безделья мучиться стали, на заработки из деревень цельными ватагами уходят. Собственным трудом, видать, им не прокормиться. Я туда специально наведался: там земли, не поверите, несколько сотен десятин, паши да сей чего хочешь. Я посчитал, оборот с него может быть добрый, за пару лет цена его окупится.　

— Да неужто? — удивился Менделеев. — Не верится, что в наших местах можно от земли добрый доход получить.　

— А это как за дело возьмешься. Крестьянская сила хоть не дармовая, но дешевше, чем в городе или на фабрике какой. Тем более они готовы и натурой взять, то есть зерном или семенами. Часть пахотной землицы, опять же, можно им сдать на пару сезонов, вот тебе по дешевке и работники обеспечены. А лес добрый на продажу? А скот голландской породы завести? Да мельница, да рыба в прудах. Оно, конечно, ежели не лениться и за дело сурьезно взяться, то и доход будет. Помещики-то в ранешнее времена от земли своей жили совсем не худо. Вот и я губенки раскатал. Да чего теперь говорить, как на часики эти гляну, так в сердце будто льдинки зашевелятся. И думаю себе, отчего же я дурак такой? А обратно не воротишь, может, наперед Господь ума прибавит, отставит от заразы этой…　

— Ну, я вам не судья, советов давать не буду, но я вот в карты только с домашними сажусь играть, и то на «ку-ка-ре-ку», не более.　

— Вы, видать, умный человек, не то что я. А партейку в шахматы хотите? На эти самые часики. Смотрю, вы недурно играете, и я тоже с детства этой игре обучен. А лучше по мне так в шашки. Там не смухлюешь, все на виду. Согласны, нет?　

— Так мне супротив ваших часиков поставить нечего…　

— А вон саквояж у вас добрый, думаю, заграничной работы.　

— Точно, заграничной, — улыбнулся Менделеев, — я даже знаю, как мастера зовут. Назвать?　

— Сделайте милость…　

— Менделеев его фамилия. Не слыхали?　

— Нет, о таком не слыхал. Верно, кто из немцев или австрийцев будет…　

— Вот ведь человек, — захохотал Менделеев, — все-то ему известно. Ну, коль так, уговорили, на саквояж менделеевской работы согласен, но только одну партейку в шашки, не более. Договорились? Жаль, конечно, будет саквояжик свой, привык к нему. Ладно, там поглядим, чья возьмет. Я тоже человек азартный, могу себе иногда позволить на риск пойти… Ой, давно я в руки шашки не брал, как говорил один литературный персонаж, — улыбаясь проговорил он скороговоркой.　

Они сели играть, расставив вместо шашек шахматные фигуры, и вскоре оказались при одинаковом количестве дамок. Купец предложил ничью, но Менделеев не спешил и ловко подставил одну свою дамку, после чего снял все три шашки противника. Тот чертыхнулся и положил часы на доску, встал и пошел в другой конец вагона.　

— Эй, любезный, а где это имение найти? — крикнул ему вслед Менделеев.　

— В двадцати верстах от Клина, там каждый укажет, — ответил тот, не поворачивая головы.

— Благодарствую. А не завернуть ли нам туда, Николаша? Чего скажешь? — обратился он к Ильину.　

— Да тебе-то имение это зачем? Ты чего, собираешься всерьез, что ли, хлеб выращивать да быкам хвосты крутить? А как же наука наша химическая? Забросить решил?　

— Отчего же, одно другому помешать никак не может. Скорее наоборот. Есть у меня задумка химическую науку на полях крестьянских проверить.　

— Бред не говори. Где крестьяне наши, а где химия? Они пиво и то правильно сварить порой не могут, а ты им — химия! Засмеют! Ты мне лучше ответь, не думаешь ли часы эти купцу вернуть? А то как-то несолидно: профессор в шашки купца обыграл. Словно Чичиков с Ноздревым. Узнает кто, ославят тебя на весь свет, до начальства нашего дойдет.　

— Ну, скажем, под Ноздрева я никак не сойду, а уж под Чичикова — тем более. А насчет того, что другие кто об этой игре узнают, опять же как посмотреть. Мы тем самым и проверим дружбу нашу. Друг, он не только на словах, но и на деле другом должен быть. Коль кто о том узнает, то что получится? Вот-вот, тогда и дружбе конец. Как думаешь?　

— Да ты о чем, Дмитрий Иванович? В поезде кроме нас люди едут, мало ли кто и где сказанет, слава, она штука такая, не знаешь, где и всплывет…　

— На то пошло, выиграл я партию честно, без обмана. Не я первый предложил, он сам напросился. Да он все одно игрок конченый, мало ему тысячного проигрыша, руки так и чешутся, чтоб еще поставить. Игра, она не лучше пьянства, раз выпил — ничего. Второй, третий, а там не заметил, как в канаве очутился. Так и купчик этот, долго не протянет, последнее проиграет… Точно тебе говорю…　

— А ты чем лучше его? Тоже игрок тот еще.　

— Да, игрок, но остановиться могу в любой момент.　

— Посмотрим, как это у тебя получится.　И смотреть нечего, не мечтай,　

Но Ильина словно что-то мучило, и он, чуть помолчав, спросил:

— Ты вот про дуэль Пушкина говорил давеча, а ответь мне, если бы тебе кто вызов прислал, тоже бы, как этот купец, отнекиваться стал, что не того сословия? Или бы принял вызов и к барьеру встал?　

— Да как тебе сказать… Дворянчик я тот еще, недавний. Папеньке моему перед самым моим рождением по службе, как он до надворного советника дослужился, высочайше разрешили дворянское достоинство воспринять. Ну и меня с братьями потом вписали. Вроде дворянин, но не из тех, что при царском дворе веками отирались и сейчас еще там обитают, будто у себя дома. Куда мне до них. Но достоинства собственного никто меня не лишал, а потому при случае могу и постоять за себя. Был случаи, когда один офицерик германский вызвал меня стреляться… — Он слегка усмехнулся.　

— И что? Неужто стрелялись? Что-то я слышал о том, думал, враки. А оно, выходит, в самом деле было? Ну, расскажи…　

— Ты же знаешь, меня на арапа не взять, отказываться, а потом прятаться всю жизнь не в моих правилах. Хотя ночь не спал, честно признаюсь. Завещание составлять? Глупости. Кому чего завещать? Тогда и нечего было. Потому утром пошел стреляться. Только условия обговорены не были, а потому взял двуствольный штуцер, с каким матушка моя волка с одного выстрела укладывала. Я тогда совсем мальцом был, но все хорошо запомнил. Вот, взял точно такой же штуцер, зарядил волчьей картечью и явился поутру на вызов. Офицер как тот штуцер у меня увидел, руки вверх поднял — и ну хохотать, Говорит, русский он, что на медведя, что на человека с одним ружьем ходит. Обнялись потом и айда в кабачок, почти что друзьями стали. Давно это было, и почти забыл, а ты вот, гляди, напомнил…　

— А сейчас бы как? Принял вызов?　

— Чего ты пристал? Слышал, что купец сказал: рубль он словно пуля, любого свалить может, А у меня слово есть заветное, оно не хуже действует. Лучше не вяжись ко мне, а то как сказану, не обрадуешься.　

— Ты чего вдруг такой сердитый стал? И спросить нельзя…

— Меру знай, — неожиданно оборвал друга Менделеев, — всему предел есть, а в душу ко мне лезть не позволю.　

С этими словами с обиженным видом он отошел к окну, оставив Ильина в одиночестве. Часы он уже успел положить в жилетный карман, и теперь его так и подмывало достать их и глянуть на старинный циферблат и витые, мастерски исполненные стрелки.　

— Ключ у него не спросил! — вдруг вспомнил он, хлопнув себя по лбу. И кинулся вслед за купцом, но тот, видимо, сошел на одной из станций…

Глава вторая

Менделеев все же уговорил Ильина на обратном пути ненадолго заглянуть в Клин, а оттуда они легко добрались на извозчике до Боблово. Имение окружала холмистая, можно сказать, даже сказочная местность, казалась, что сейчас из-за могучей ели выедут навстречу тебе «Три богатыря» с картины Васнецова или пролетит волшебный ковер-самолет. Дмитрий Иванович еще на подъезде преобразился, хлопал себя ладонями по коленям, громко ухал, подражая крику филина, и не уставал повторять:　

— Аремзянка, ну, чистая Аремзянка! Не удивлюсь, коль увижу трубы стекольной фабрики.　

Но фабрики там не оказалось, зато барская усадьба в классическом стиле с могучими дубами вокруг окончательно поразили его воображение. Он не удержался и полез на один из них, сбросив на землю картуз и дорожный плащ. Ильин пытался остановить его, но бесполезно. Куда девались его степенность и рассудительность? То был истинный мальчишка. Едва не добравшись до вершины, он начал крутить головой по сторонам и кричать сверху:　

— Семь, десять, двенадцать, нет, больше, гораздо больше церковных крестов вокруг насчитал! Благодать-то какая! Истинно святая земля…

Он спустился на землю, весь перепачканный, с порванной брючиной, но ничего этого не замечал, а думал лишь об одном: как бы побыстрее заделаться обладателем всего вокруг. Подошел обеспокоенный бывший управляющий, поджидавший время от времени наведывавшихся в усадьбу потенциальных покупателей. Поздоровались, представились, поинтересовались ценой. Когда Менделеев услышал общую сумму, — 16 тысяч рублей серебром, — снижение которой не предвиделось ни под каким предлогом, то схватился за голову.　

— Мне столько не потянуть, даже если в рассрочку согласятся… Николай Павлович, — обратился он к Ильину, — давай в складчину?　

Ильин чуть подумал, потеребил реденькую курчавую бородку, снял очки, подышал зачем-то на них, все это время шевеля губами, видимо, вел в уме подсчеты своих доходов, а потом махнул рукой и ответил:　

— Была, не была, давай! — И протянул руку. Менделеев тут же ухватил ее, начал горячо трясти, а другой хлопать того по плечу:　

— Я же знал, что ты согласишься, всегда меня выручал и сейчас не подвел. Чудно, чудненько, просто слов нет! И заделаемся мы с тобой столбовыми дворянами, ничуть не меньше.　

Управляющий смотрел на них с улыбкой, словно на малых детей, потом стал рассказывать, что за соседи живут поблизости: Загоскины, Фонвизины, Герцены, с ними же Пассеки… Услышав эти фамилии, Менделеев и вовсе засиял лицом от радости:　

— Слышь, Палыч, какие знатные имена? И мы с тобой — дворянчики выслужные, у которых деды щи лаптем хлебали. А теперь — берегись! Дворяне столбовые, на тройке не обскакать! Тем более с Татьяной Петровной Пассек, весьма почтенной женщиной, знаком давно. Умнейшая женщина, знаток литературы, такая где попало жить не станет, — закончил он свою тираду.　

Пошли осматривать усадебные строения. Картина оказалась довольно печальной и почти все требовало или ремонта, а то и полной перестройки, Менделеев торопливо записывал в своем дорожном блокноте: в самом доме кроме прихожей, кухни, крытых переходов и большой галереи оказалось четыре больших и три малых комнаты, еще три во флигеле, людская, дальше — молочная. И во дворе несколько амбаров, погреба под разную снедь, сарай для экипажей и подсобных орудий, а всей земли восьмисот десятин. Богатство неслыханное!　

— Парк пойдете смотреть? — поинтересовался управляющий. — Вниз к речке на склоне горы.　

— Неужто настоящий парк? — не поверил Менделеев и побежал в указанном направлении, намного опередив своего провожатого. Обратно он вернулся едва ли не через четверть часа, неся в руке зажатый в ней букетик ландышей.　

— Глянь, — крикнул он, еще не дойдя до Ильина, — чудо какое в парке растет — ландыши! Нет, ты представляешь, свой парк и в нем ландыши! И во сне мне такое присниться не могло, а тут — на тебе, подарочек. Феозве отвезу, — пояснил он, — она у меня цветочки обожает, пусть вместе со мной порадуется. Представляешь, — никак не мог он успокоиться, — там раньше и скульптуры из мрамора и гранита стояли по всему парку. Да то ли украли их, то ли разломали, не понять. Одни пьедесталы остались. Закажу нашим мастерам, чтоб хоть из гипса, а отлили Марса, Нептуна, Венеру, само собой, ну и других богов римских по ранжиру… — продолжал он мечтать.　

Но Ильин, решил вернуть его на землю и заявил:　

— Слушай, Дмитрий Иванович, мне эти барские хоромы не нужны, с ними замаешься в порядок приводить, хлопот не оберешься. Ты, как смотрю, на них как раз нацелился, а я под горкой себе жилище сооружу. Приглашу архитектора знакомого, план составим и будем помаленьку дело двигать.　

— Спасибо, Николаша, спасибо в сотый раз, что мне уступаешь, а я как-нибудь изловчусь и за лето-другое подновлю всю эту рухлядь и тоже новый дом заложу. Я ведь прибавки в семье жду, а там, бог даст, Феозва не подкачает. — И он озорно подмигнул другу. — Народим ораву не меньше, чем у моих папеньки с маменькой, царство им небесное.

Глава третья

Возвращался обратно он в приподнятом настроении и даже купил по дороге букетик цветов, поскольку сорванные им ландыши за дорогу увяли. Но настроение его резко ухудшилось, когда он на пороге квартиры встретил выходящих из дома двух молодых людей в форменной одежде столичных министерств. То были родные братья Феозвы, Лещевы, видимо, спешившие до его появления покинуть сестру, лишь бы избежать встречи с Менделеевым. При встрече они вежливо кивнули и даже приложили руки к форменным фуражкам, и хотели было идти дальше, когда Дмитрий Иванович окликнул их:　

— Чего ж меня не дождались? Или испугались встречи с зятем? Чем же не угодил, что, словно тараканы запечные, засеменили опять в свои министерства? Может, вернетесь, чайку попьем вместе? Он у меня добрый, с самой Кяхты купец поставляет…　

— Дела, знаете ли, дела, действительно спешим, — поспешно, чуть обернувшись, ответил один из них.　

— В следующий раз непременно от чая не откажемся, а сейчас уже опаздываем, — добавил второй.　

— Знаю я ваши обещания, как и то, что вы меня на дух не переносите. Ну, что за народ такой, ежели не состою на службе, должного чина не имею, то чего со мной беседы вести, не гожусь… Вы уж, братцы, извиняйте меня, но только от вашей службы плесенью несет, — перешел он на шутовской тон, но те уже были далеко и делали вид, или на самом деле не расслышали его слов. — И взятки брать, как некоторые, не обучен! — крикнул он громче, надеясь, что слова его долетят до их ушей. — А вы особо не зазнавайтесь чинами своими, срок придет — и сравняемся, а то еще и повыше вашего взберусь, дайте срок. Чины нынче не только за бумагомарательство дают, но иногда еще и по заслугам! — продолжал он выкрикивать уже скорее для самого себя, чем для поспешно скрывшихся в ближайшем переулке жениных братьев.　

Зато некоторые из прохожих с удивлением останавливались, глядя на солидного господина, кричавшего разные нелепицы непонятно кому. И то, что жена не встретила его, как обычно это случалось, говорило о многом. Прежнее его прекрасное настроение пропало, будто его вовсе не было. Он торопливо сбросил на руки горничной дорожный плащ и, даже не умывшись с дороги, распахнул дверь в гостиную.　

Феозва сидела, насупившись, на диване, как всегда, с краешка, словно случайная гостья, а не хозяйка дома. Она испуганно подняла глаза на мужа и поняла — надвигается очередная гроза, потому еще сильнее сжалась, хотела было что-то спросить, но он, заметив это, лишь махнул рукой и прошел к окну, распахнул штору на окне, поскольку терпеть не мог царящий обычно в его отсутствие полумрак, вновь глянул на жену.　

Та явно ждала попреков, что не встретила, но он решил, не стоит начинать с этого, да и вообще дело пустяшное, ну, не дождались его братцы ее, оно и к лучшему. Потому прошелся несколько раз по комнате, думая, как бы лучше начать неминуемый разговор с женой о приобретении понравившейся ему усадьбы, подозревая, что та его решения не одобрит, поскольку была домоседкой, и уговорить ее куда-то поехать, сходить в гости или просто прогуляться всегда было для Дмитрия Ивановича нелегкой задачей.　

Вот и сейчас он сперва рассказал о поездке в Москву, сам при этом чуть успокоившись, и лишь потом выложил главное известие о его желании купить старинную усадьбу, где можно проводить все лето с семьей, а не ютиться на съемных дачах. В конце он добавил, что раньше усадьбой владел ни какой-нибудь заштатный помещик, а ныне покойный грузинский князь Дадиани и им страшно повезло, что у того не оказалось наследников и его имение продается.　

Но, как он и ожидал, Феозва встретила это известие довольно сдержанно и без особых восторгов и тут же посетовала, что и тут, в петербургской квартире, лично ей дел по хозяйству хватает, а еще усадьба… Но потом, не желая его обижать отказом, все же криво улыбнулась и постаралась все свести к шутке:　

— Да и зачем она тебе, усадьба та? Князем тебе все одно не стать, а по мне ты и такой сойдешь.

Но, видя, что муж шутки не принял, попробовала перейти в наступление:　

— К тебе обязательно все твои родичи тут же, месяца не пройдет, съедутся. Кто за ними ухаживать станет? Кто готовить? Посуду мыть, простыни стирать? Кухарка да горничная? У нас прислуги всего два человека, не то что у других. Да и те едва с делами всеми управляются. Придется еще парочку заводить, а это все лишние расходы…　

Сказала и замолчала, предвидя реакцию мужа на ее слова. Так и вышло. Дмитрий Иванович на глазах побагровел, губы у него задрожали, и он тут же выдал длинную тираду:　

— Знаешь что, милая моя женушка, если честно, заранее знал, как ты встретишь эту новость. Ты дальше своей кухни и спальни ничего не видишь и видеть не желаешь. Того ли я ждал, когда делал тебе предложение? Я мечтал, что все у нас пойдет совместно: и семья и прогулки, и дети, и моя работа. А для тебя главное оказалось, чтоб все тебя оставили в покое и ты могла шушукаться со своими родственниками, что крадучись заявляются, когда меня нет дома. Сейчас вот нос к носу столкнулся с братцами твоими. Просил вернуться, чайку испить, так нет, спешат они, видите ли… Чем они таким заняты, что на минутку задержаться не смеют?　

— Они же на службе состоят, ты ли не знаешь, — заступилась та за братьев, — тем, более ты не сказал, когда домой вернешься…　

— Да ладно небылицы сочинять, — перебил он ее, — в первый раз, что ли, такое происходит? Не знала она, как же. Знать, когда поезд из Москвы приходит, большего ума не надо, глянь только на часы. Хорошо, сегодня не знала, а если я у себя в кабинете работаю, то почему же лишь спустя время узнаю об их появлении не от тебя самой, а от горничной? Неужели я так страшен и противен тебе, что боишься меня людям показывать? Чем заслужил такое отношение, скажи!　

— Ты сам виноват, что вечно насмехаешься над моими братьями, а они, между прочим, достойные люди и служат при солидных должностях, а ты их вечно высмеиваешь, словно они

базарные торговцы какие, — с обидой отвечала Феозва, смешно поджав губки.　

— Тебя послушать, так хуже меня никого на свете нет. Царь Ирод, да и только. А братцы твои — такие же клуши, как и сестра их, и дальше своей службы ничего знать не хотят. О чем мне с ними речи вести? О погоде разве что: ах, какой чудный вечер вчерашнего дня имел счастье быть, а вот нынче дождик с утра мочит! У нас таких любят, потому и на посты разные назначают, а у них потом каменные зады в креслах своих отрастают в башке темень непроглядная…　

— Не смей так отзываться о моих братьях! Твои родственники ничуть не лучше, но я ведь и слова ни разочка дурного о них не произнесла.　

— А хоть бы и сказала чего, в том большой беды не вижу, всяк свое мнение иметь может. Но у тебя-то оно не свое, а опять от братцев своих взятое. А они разве каждый по именьицу не прикупили? С чего бы это — им можно, значится, а мне нельзя? Или рылом не вышел?　

— Им по чину положено, у них там достойные люди бывают, о службе говорят…　

— Да тебе-то откуда о том знать? Слышала будто бы. Они ежели о чем и толкуют, то о чинах да о прибавке к жалованью, кого бы лизнуть в одно место, чтоб продвинул по службе. Вот пусть только заявятся в очередной раз, я им о том в глаза скажу, специально горничной накажу, чтоб сразу известила меня о том. Жди, устрою вам встречу, вовек не забудете…　

— Ты не посмеешь!! — взвизгнула жена.　

— Еще как посмею, — в лицо ей рассмеялся он, — еще и добавлю от себя, что на ум придет. Ой, представляю, как у них благообразные личики сморщатся. Значит, им можно имения иметь, а мне не по чину? — чем дальше, тем более заводился Дмитрий, срываясь порой на визгливые нотки и размахивая руками.　

В это время в детской заплакал Володя, и его словно подменили: забыв обо всем на свете, он кинулся туда, оттолкнул от кроватки няньку, подхватил сына на руки и стал раскачивать, непрестанно повторяя:　

— Что случилось, миленький ты мой? Пошто плакать изволим? Папенька тебя, верно, напугал, орал громко? Все, больше не стану, спи, родненький, спи дальше, я точно не буду с маменькой спорить, слышишь, спи мальчик мой…　

— Вы и впрямь громко разговаривали, — не вовремя подала голос молодая нянька, которую крики Дмитрия тоже напугали. Но он так взглянул на нее, что она испуганно закрыла рот и попятилась. Мальчик же успокоился и закрыл глаза. Дмитрий положил его обратно в кроватку и на цыпочках вышел вон, успев показать няньке язык и погрозить пальцем, после чего та упала на диванчик и закрыла лицо руками, испуганно тараща глаза.　

А Дмитрий Иванович, тихо ступая, прошел к себе в кабинет, где некоторое время походил вдоль книжных полок, доставая то одну, то другую книги и вновь ставя их на место. При этом он что-то бормотал, крутил головой, а потом, ни к кому не обращаясь, вполголоса произнес:　

— Ох, как дурно все вышло… Хотел с ней радостью своей поделиться — и сам же все испортил… Ой, балбес, балбес, и прощения мне нету…　

Потом он решительно направился обратно в гостиную, где сидела, прижав к глазам платочек, со скорбным выражением на лице Феозва, и неожиданно опустился перед ней на колени, взял руку, притянул к своей груди и тихим голосом, полным раскаянья, заявил:　

— Извини, неправ был, как всегда. Ты же знаешь мою горячность, прости, коль можешь. И все, что наговорил, забудь, устал, устал ужасно и даю слово, больше никогда не стану дурно говорить о твоих родственниках. Хотя… Если честно, то и добрых слов для них не нахожу. Видишь, какой я человек: винюсь и тут же оправдание себе ищу. Ну, что молчишь?　

— Да, ты не прав, — глядя в сторону, отвечала супруга, — это низко — так отзываться о людях, тем более о людях достойных и всеми уважаемых…

— Согласен, согласен. Ниже некуда. Сознаю, нет мне прощения и во веки веков не будет, — хитро заблестели его глаза, — но сейчас давай помиримся, чего камень за пазухой держать, я же признал вину…　

Он подсел к жене, обнял ее и попробовал повалить на спину, просовывая одну руку ей под корсет. Но она не поддалась и, сверкнув глазами, заявила:　

— Прекрати свои пошлости, я не намерена поощрять твои похоти, коль ты вдруг этого захотел. Представь, каково мне сейчас, выслушав твои несправедливые упреки? А ты намекаешь на какую-то близость. Забудь! К тому же мне нездоровится, да и пятница нынче, если ты забыл…　

Менделеев поднялся, пригладил волосы, вздохнул и тихо сказал с комическим выражением на лице:　

— Пятница пятится, суббота ластится, а в воскресенье за все отплатится. Ладно, будь по-твоему, а мне еще дела делать, бумаги на покупку Боблова готовить надо, чтоб в понедельник в земельную контору снести, Взяла бы да помогла мне, у тебя почерк четкий, хоть в делопроизводители иди, с руками бы взяли и оклад, глядишь, назначили. Зря такой талант пропадает.　

Но Феозва, словно не слышала его, сидела, отвернувшись к окну. Он пожал плечами и вышел, прикрыв тихо за собой дверь. Потом еще заглянул в детскую и низко, этак шутовски, поклонился испуганной няньке, прижал в завершение одну руку к сердцу. А придя в кабинет, закурил, усевшись в массивное кресло, и придвинул к себе бумаги, отрешившись от всего, принялся их внимательно читать, шепча что-то себе под нос.

Глава четвертая

Уже на другой день Дмитрий Иванович попросил секретаря кафедры развезти подготовленные им документы по указанным адресам и встретился с чиновником, отвечающим за продажу княжеского имения. Неделя ушла на оформление бумаг и поиски денег в долг. Ильин тоже не подкачал и внес половину требуемой суммы. После чего им выдали на руки необходимые документы, делавшие их владельцами огромной усадьбы. Они приблизительно определили на плане, кому какая часть имения отходит. Как и договаривались, Менделеев оставил за собой земли на взгорье, а Ильин те, что оказались ближе к небольшой заводи.　

При этом Менделеев задумал снести часть старых построек и взамен их выстроить все по собственным чертежам. Не забыл он и про родственников, намереваясь пригласить их на лето к себе, несмотря на сетования Феозвы. Для них он отметил на плане отдаленные от своего дома участки, где хотел бы выстроить пригодный для летнего жилья обширный флигель.　

Выбрав время, он отправился на встречу с подрядчиком, намереваясь обговорить с ним ремонт и новое строительство дома для проживания и хозяйственных построек для прислуги. Этого тихого на вид мужичка он знал давно, тем более о нем шла молва как о человеке честном и на обман заказчика не способным. То был высокого роста, кряжистый мужик, судя по всему, вышедший из крестьян, носивший фамилию Игнатий Лузгин, хорошо знающий цену не только деньгам, но и своему слову. Говорил он с небольшими перерывами, осторожно подбирая выражения, пытаясь оказать впечатление на собеседника.　

— Рад, ваше превосходительство, что ко мне по делу своему обратились, ценю. Постараюсь оправдать, не подвести… Строительство, оно завсегда хлопотное, за всем не угонишься, не уследишь. Надо поначалу все обговорить, подсчитать, чтоб потом каких помех не случилось. Так говорю?　

Менделеев с усмешкой согласился. Мужик ему нравился, он чем-то напоминал ему сибирских работящих, выбившихся в люди крестьян, людей своенравных, привыкших все делать по- своему, но уважающих мнение чужих, знающих людей. Потому он терпеливо слушал того, не перебивая, хотя сперва хотел сходу высказать все свои пожелания и задумки,　

— Перво-наперво скажите мне размер строений своих, тогда уж и прикину, сколько лесу уйдет, сколь кирпича, извести опять же…

В ответ Дмитрий Иванович подвинул ему план усадьбы, вычерченный им накануне собственноручно с указанием всех необходимых размеров и количеством необходимых материалов, Тот глянул, удовлетворенно хмыкнул и спросил, кто составлял план. В ответ Менделеев махнул рукой, мол, не так важно, и продолжал слушать.　

— Пусть по-вашему будет, а там видно станет, что за лес и какого размера кирпич заготовят. Насчет извести, тут согласен, примерно так… Есть у меня знакомцы поблизости, лишнего не берут, лес у них есть, недавно сваленный, уже ошкурили, могу посоветовать, к кому за кирпичом обратиться…　

— Не надо, все имеется поблизости, — наконец вступил в разговор Менделеев, чем окончательно огорошил подрядчика. Ты, думается мне, хотел отсюда из-под Петербурга все доставлять. Так говорю?　

— Так, решительно так. А как иначе?　

— Это мне процентов на пятнадцать, а то и на все двадцать выше общей цены встанет. Не пойдет, зачем лишние расходы нести? Успел с клинскими мужиками на обратном пути договориться. Ждут они тебя, вот имена их, найдешь в Клину. И он пододвинул ему очередной лист с фамилиями, чем окончательно привел Лузгина в смущение.　

— Так на кой я вам тогда нужен, коль вы все сами уже порешали? — с обидой в голосе спросил он. — Я, получается, как пятое колесо у телеги, под ногами мешаться стану, обижаете, барин…　

— Зря ты так, твой пригляд наперед понадобится, — легко перешел на мужицкую речь Менделеев, за строителями кто следить станет? Если б я сам мог, к тебе не обратился бы, но могу лишь изредка туда наезжать. А мне хотелось бы за лето все изладить. Что скажешь?　

Тот ответил не сразу, стараясь перебороть в себе обиду, невольно возникшую, что его дело взял на себя иной человек, не доверив ему все и сразу, как то обычно случалось с большинством заказчиков, ни черта не смысливших в строительных делах. Но потом он косо улыбнулся и выдавил из себя:

— Негоже от такого заказа, тем более изустно уже согласие вам дал, и вдруг в кусты. Не по-нашенски это, ославите меня потом, что испужался основной работы, потому пущай будет по-вашему, спорить не стану. Вижу, смыслите вы в строительных делах, что редкость, тем более хорошо дело с таким господином иметь.　

На том и порешили. Игнат обещал выехать в Клин сегодня же вечером. Менделеев выдал ему небольшой аванс, взял расписку, а потом заехал к знакомому нотариусу и заверил ее. Теперь он не сомневался, что дело сдвинулось с мертвой точки, чего он больше всего боялся. Сам же он поехал к торговцу элитными семенами, о котором узнал заранее, и заказал ему лучшие семена для посева озимых, а еще поинтересовался, кто может поставить ему сельхозинвентарь и у кого можно купить доброй породы скот.　

В конце недели, разобравшись с кафедральными делами, он собрался в дорогу и зашел к супруге попрощаться. Та пришивала оборванную пуговицу на его рубашке и лишь едва взглянула на него, все еще держа обиду. Он же попытался пойти на мировую, шутливо произнес:　

— Вот и пятница прошла уже, суббота настала, когда девки лен не плетут, не ткут, за грех это почитают. 　

— Давно ли ты такой приметливый стал? Раньше как-то не замечала. Ты больше в свою науку веришь, чем в то, что народ говорит. С чего вдруг такие перемены?　

— Так а я сам не из народа, что ли? Через все прошел, топор из рук не оброню, мозолей зря не набью… Зачем ты меня барином считаешь? Баре в карты играют да шоколад по утрам в постели пьют, а я разве таков?　

— Тебя, Митя, не поймешь: то ты такой, то эдакий, устала я уже в твои игры играть… Да и тебе пора остепениться…　

— Знаешь, чего я тебе скажу, есть люди, особенно барышни наши, что рождаются уже усталыми. Не для радости, а лишь для печали. Сами по-людски не живут и другим не дают, — не сдержался он, хотя думал вытерпеть все упреки от жены и уехать без ссоры. Но не вышло.

Феозва в сердцах оторвала от рубахи пришитую было пуговицу и швырнула ее на диван со словами:　

— Тогда бери сам в руки иглу и сиди с утра до вечера со штопкой да стиркой, да штанишки сыну меняй. А я на тебя погляжу, сколь в тебе радости останется. Сам пришьешь! — И она встала, намереваясь выйти из комнаты. Но он загородил собой дорогу, не пуская, и, тяжело дыша, выкрикнул:　

— Чего ж ты тогда за меня замуж по первому зову выйти согласилась? Скажи! Сидела бы сейчас, забот не зная, с родней своей, коль тебе семья в тягость. Думаешь, не найду, кто мне пуговку пришьет? Велика беда, только свистни… — Он подхватил злосчастную рубаху, сунул в карман пуговицу и собрался было идти, но теперь уже жена остановила его словами:　

— Ты никак опять собрался куда? Дома-то совсем не живешь, то в Москву, то в Тверь или за границу укатишь. Поди, уже завел кого, а я только и годна, что пуговки подшивать…　

— Надо будет, заведу, коль вот так дуться неделями дальше станешь, и сына с собой заберу… Только его и видела.　

— Ты еще немку свою вспомни. Что ж дочь к себе не выпишешь, а тайком ей деньги шлешь?　

— Какие деньги? — удивился он, хотя отлично знал, о чем идет речь, но думал, Феозве о том ничего не известно. Оказалось, нет… Узнала откуда-то…　

— Добрые люди вразумили, видели тебя на почте, как ты в Германию деньги высылал. Что не так? Думал, не прознаю?　

— Да я тебе еще когда говорил об этом. — Окончательно разозлившись, он перешел на крик, брызгая слюной, но, не замечая и не в силах остановиться. — Высылал и буду высылать, а ты мне в этом деле не указ. А что про дочь мою помнишь, за то спасибо. Надо будет, и ее к себе в Боблово заберу. И будем там жить прекрасно втроем без твоих слез и попреков. — С этими словами он выскочил вон, громко хлопнув на прощанье дверью.　

Феозва, оставшись одна, громко зарыдала, сгорая от ревности и яростно кусая ногти.

— Да провались оно в тартарары твое Своблово и ты вместе с ним, — в сердцах заявила она, зная, что муж ее слова вряд ли услышит, а то бы ссора их на этом не закончилась. Она кликнула горничную и велела пригласить в дом батюшку Петра из их прихода, который охотно посещал ее, особенно в отсутствие Дмитрия Ивановича. У них обычно велась долгая беседа о людских добродетелях и злых кознях, что Феозву Никитичну весьма успокаивало.　

А сам Менделеев, добравшись до вокзала, дал оттуда телеграмму в Клин, чтоб для него к приходу поезда приготовили тройку до Боблова, где он надеялся развеять неприятный осадок после очередной ссоры с супругой.　

Тройка ждала его с молодым парнем на облучке, одетым в синюю ситцевую рубаху и поддевку поверх нее. Он назвался Степаном и с места погнал коней галопом, не взирая на кочки и ухабы. У Менделеева аж дух захватило от такой прыти, ветер едва не сорвал с него шляпу, и он хотел было прикрикнуть на парня, чтоб вез осторожно, но скоро дорога стала ровней, ухабы кончились и начался спуск под горку, а потом резкий подъем, и он успокоился, видя, как возница умело направляет коней, то придерживая их, то отпуская во всю прыть.　

— Да у тебя, как погляжу, талант! — крикнул он парню. Тот, видать, не разобрал и лишь согласно кивнул головой, не отвлекаясь от дороги.　

Боблово он увидел еще издалека, и там, что особо порадовало, виднелись свежие траншеи под фундамент, стопки кирпича, свежеструганные бревна и согбенные фигурки копошащихся людей. У Дмитрия Ивановича аж сердце зашлось от радости, поскольку он особо не ожидал от Лузгина чего-то, зная особенности русского характера тянуть по возможности сколько можно, находя каждый раз новые причины задержки. А тут ему просто повезло с подрядчиком.　

Не доезжая до усадьбы, он чуть не на ходу выпрыгнул на землю возле рывших траншею мужиков и поздоровался с ними. Те, признав в нем хозяина, сняли шапки, поклонились и вновь принялись за работу. Степан тем временем развернул коней и ждал расчета, потом спросил, когда подать тройку для отъезда. Менделеев назвал день и время и приветливо помахал вслед.　

А навстречу ему уже спешил запыхавшийся Игнат Лузгин, тяжело отдуваясь после подъема на горку. Он остановился в двух шагах от хозяина и тут же вытащил из внутреннего кармана сохраненные им счета, подал Дмитрию Ивановичу.　

— Что это? — спросил тот. — За что уплачено?　

— За струмент разный, ничего ведь тут не нашел и с вами не обговорили, но чтоб мужики не стояли, закупил на свои, вот и счета сохранил. Там топоры, скребки, лопаты, пилы, рубанки…　

— Чего ж ты таких работников нанял, что своих топоров не имеют? — выказал недовольство Менделеев. — Других-то не было, что ли?　

— Да где их взять, можете сосчитать, все в наличии…　

— И сосчитаю, не сомневайся, — ответил тот. С одной стороны его радовало, что работа идет полным ходом, но непредвиденные расходы, которые он не предусмотрел, были ему неприятны. — Топорища хоть сами вытесали или тоже купить пришлось? — продолжил он ворчливо.　

— Само собой, — ответил Игнат, — мне показали, где ваш лес, вот я и велел им пару березок свалить на топорища. Сырые, правда, да ничего, на костерке обожгли, пойдут пока. И черенки для лопат тоже из молодняка насадили. Что-то не так?　

— А кормишь ты тоже их за мой счет, поди? — продолжал сурово выспрашивать его Менделеев, хотя он был согласен и на это, лишь бы работа шла и успели закончить хоть часть строений до осени.　

— Как можно, жены их носят из деревни и прямо тут готовят…　

— А дрова откуда?　

— Старый сарай разобрали, как велено, вот от него и дрова берем, — пояснил Игнат, удивляясь придирчивости хозяина. Иные так о таких пустяках и спросить забывали, а этот попался всезнающий, каждую щепку посчитает…　

— Ну, это ладно, — согласился Менделеев, — мужики хоть непьющие? Не загуляют на праздник? Троица близко…　

— Да кто их знает. Поручиться не могу, но на праздник точно работать не станут, все как один православные, бесполезно уговаривать. А вот аванс уже просили…　

— Какой еще аванс? Об этом уговору не было, — резко ответил Менделеев, — знаю я их, возьмут и пропадут на неделю. Да и нет у меня с собой…　

— А вы сами с ними потолкуйте, вон они вас признали и уже идут, — показал в сторону группы направляющихся к ним мужиков.　

Действительно, пять мужиков, кто с лопатами, кто с топорами в руках, приблизились к ним, но не вплотную, а остановились чуть поодаль и низко поклонились.　

— День добрый, Дмитрий Иванович, — поздоровался самый старший, с седой бородой, — просьбочка у нас к вам будет, не откажите…　

«Ишь какие, смирные и встали в нескольких шагах. Не то что наши сибиряки, те бы вплотную встали, обступили со всех сторон да еще бы при случае норовили за грудки схватить, а эти под барином всю жизнь были, смирные… Вот только нашим палец в рот не клади, но работают до упаду, пока силенки есть, а эти как знать, привыкли все из-под кнута делать, не разгонятся», — думал он, разглядывая своих работников.　

— Да знаю я вашу просьбу, денег вам надо. Так?　

— Так, ваше благородие, — согласно, закивали те, — платить срок пришел, а где деньги брать, мы не знаем.　

— Это зачем вам всем деньги вдруг понадобились? — удивился он. — На что они вам? Если раньше оброк платили, то теперь всех вроде как от помещиков император Александр Николаевич своим указом освободил. Отныне вы люди свободные, что хотите, то и делаете. Зачем вам деньги? Урожай продадите, вот и деньги будут…　

— Так заставили нас всех подписаться на ссуду в банке, иначе землю бы не дали, — пояснил седобородый, — а урожай еще когда будет…　

— Без вас знаю, что по осени урожай, — отмахнулся Менделеев, — а кто такой добрый, что заставил вас ссуду брать? Ее ведь на несколько лет выдают, а не сразу в один год платить. Чего вы воду мутите, указ тот читал, меня не обманешь.　

— Из волости люди приезжали, нас собрали и зачитали другой указ, по которому мы обязаны за ту ссуду каждый год чего-то там платить.　

— Проценты, что ли? — подсказал Менделеев.　

— Вот-вот, они самые про… как их енты…　

— Дурят вам башку, а вы и верите. Ладно, поговорю с волостным начальством, чтоб лишнего с вас не просили, но аванса не дам, что хотите делайте, а только когда работу до конца доведете, расчет получите.　

— Да хоть по полтинничку, — продолжал канючить старший, — все одно то да се надо купить.　

— А то мы на иную работу уйдем, — угрожающе проговорил молодой парень с топором в руках, державшийся особняком.　

— Тебя парнишка как зовут? — показал в его сторону Менделеев.　

— Васка Зобнин, — назвался тот.　

— А дай-ка мне топор глянуть, он как-никак на мои деньги куплен.　

Парень покорно протянул ему топор. Менделеев взял его, воткнул в лежащее рядом бревно и показал тому рукой в сторону проселочной дороги.　

— Ты, Васька, ступай, ищи другую работу, с тебя, как погляжу, толку не будет, только других работников смущать станешь. Знаю я таких, с молодых лет насмотрелся. Запомни его и не подпускай близко, — обратился он к Лузгину. Тот лишь согласно кивнул, промолчав.　

Парень же растерялся и вдруг упал на колени, протянул руки и запричитал:　

— Не губи, барин, где ж я ее, работу, сейчас в самый сезон найду, давно все при деле… Оставь меня, впредь молчать буду и рта не открою.

— Чего ж начал такие речи вести? А теперь вдруг на попятную…　

— Так старшие научили, — ответил тот, не поднимаясь с колен. — Говорят, ты молодой, скажи, что уйдем к другому барину, теперь все позволено. Вот я и сказанул…　

— Ты с колен-то встань, никакой я вам не барин, а такой же,　как вы сами, простой человек. Денег скопил трудом своим и это имение купил. Заставить вас силой, как в былые времена, не могу, да и не хочу. Какой работник из-под палки? Но раз я вас нанимаю, то правила мои. Коль кто не согласен, милости просим. И все дела. Все понял?　

— Понял, — не вставая с колен, ответил тот, вновь кланяясь.　

— Прекрати ты кланяться, противно смотреть, не вцеркви, поди. Ладно, на первый раз прощаю, за то, что сам признался, а второго раза не будет, даже слушать не стану А насчет аванса, — он повернулся в сторону Лузгина, — подумаю. Если денег найду, вышлю на твое имя. Только скажи, на сколько человек. Так и быть по полтинничку вырешу вам, чтоб, значит, подбодрить. Но, смотрите у меня, коль кто вдруг болеть вздумает или иную причину найдет, взыщу вдвое, у меня не забалуещь. Идите работайте, я осмотрюсь пока… 　

— Спасибо, барин, — в один голое поблагодарили его мужики.　

— Тьфу! Да забудьте вы, никакой я не барин, а Дмитрий Иванович. Для стариков могут просто Дмитриевичем звать, кому как удобнее.　

— Благодарствуем, благодарствуем, — пятясь, отвечали те, — так и будем величать — Митрий Иваныч, как скажете…　

— Ну а ты что еще хотел спросить, давай сразу, а то устал с дороги, чайку бы попить, отдохнуть чуть.　

— Забыли условиться, из чего крыши будем ладить: ябы на сараи и овин из соломы посоветовал, оно дешевле и быстрей, а на дом тес хороший подобрал.　

— Никакой соломы, — затряс головой Менделеев, — у нас в Сибири о ней и понятия не имели. Солома, скажешь тоже.　А коль пожар случится? Овин будем из кирпича класть, а крыша соломенная?! Насмешил! Только железо. Понял?　

— Как не понять, деньги ваши, но тут в округе все соломой кроют, — не сдавался тот, — а пожар на овине откуда вдруг возьмется?　

— Сам ты чучело соломенное, — засмеялся Менделеев, — ладно, подумаю, а то и впрямь денег не хватит, а хочется все побыстрее закончить. Да, вот еще что, — обратился он к подрядчику, — пошли какую бабу или девку порасторопней, чтоб в барском доме приборку навела, а то там, поди, после старых хозяев такой кавардак, заходить страшно. Заодно пущай самовар поставит, по чайку соскучился.

Глава пятая

Долго ждать ему не пришлось. Вскоре отворилась дверь, и на пороге обозначился женский силуэт. Рассмотреть сразу лицо он не смог из-за солнечных лучей, светящих прямо ему в лицо. Девушка нерешительно шагнула в комнату и остановилась. Менделеев поздоровался, но она лишь кивнула, не решаясь начать разговор.　

— Проходи, проходи, — предложил он, — значит, это тебя ко мне в помощь отправили?　

— Ага, кивнула она головой, — батяня велел к вам пойти, мол, прибрать и приготовить чего надо. Так я могу, — отвечала она срывающимся голосом.　

— Очень хорошо, а я думал, постарше кого пришлют, не ожидал, что такую красавицу. Ну, давай рассказывай, как тебя зовут, что делать умеешь. Меня вот Дмитрием Ивановичем мужики ваши кличут. Запомнишь?　

— Ага, — повторила она опять, — Иванычем…　

— А тебя как звать?　

При этом он старался разглядеть ее лицо, фигуру, определить характер и в то же время подстроиться под деревенскую манеру разговора, чтоб не отпугнуть ее. На вид ей было около　двадцати лет. Довольно высокая, тонкая в талии, в зеленом с вышивкой сарафане с передником. На голове простой платок, а под ним льняная коса, уложенная кружком на голове. Судя по всему, она была девушкой не робкого десятка и смотрела открыто, приветливо широко посаженными глазами то ли серого, то ли зеленого цвета. Сделав несколько шагов, она так и стояла, не решаясь пройти внутрь.　

— Так как тебя кличут? — повторил он, стараясь как можно приветливей улыбаться, понимая, что от одного неосторожного слова она может не так его понять и убежать обратно. Наконец до нее дошло, о чем ее спрашивают, и она охотно разъяснила:　

— Нарекли Евдокией, а так зовут Дусей. Родные же просто Дуняшей кличут. Я на все эти имена и откликаюсь.　

— Вот и ладно, я тоже, если позволишь, буду тебя так звать. Красивое имя — Дуняша… Дунюшка, — повторил он нараспев, отчего девушка неожиданно покраснела и отвернулась, видно, ей было в новинку, что кто-то хвалебно отозвался об ее имени. — Да ты не смущайся, мне и вправду помощница нужна, а то одному тут не управиться. Что тебе еще батюшка твой сказал?　

— Сказал, мол, нечего без дела сидеть да семечки грызть, — улыбнулась она, — лучше делом каким заняться. Я и не ослушалась, пришла…　

— Так ты, значит, незамужняя? Ну, невелика беда, за такую красавицу обязательно кто-нибудь посватается, дай только срок. Ты мне лучше скажи, как я понял, семечки грызть ты умеешь, а по дому управляться сможешь? А то, может, специально батька твой неумеху направил ко мне, что работящих ему жалко? Признавайся сразу, чего делать умеешь? Может, мне другую кого позвать? — широко улыбаясь, полушутя спросил он, не сводя с девушки глаз, вызывая тем самым ее на разговор.　

— Ваша воля, барин. Зовите другую, коль вам то угодно. Но за себя скажу, что всякую работу по дому выполнять могу. Могу тесто замесить, хлеба готовить и в печь садить, воду носить, одежду в корыте постирать. Зимой с подружками пряжу прядем, а по осени в поле жать все вместе выходим…

— Хорошо, хорошо, — остановил он ее, — прясть мне точно не потребуется, а насчет остального, поглядим. А сейчас, Дуня- Дуняша, поначалу найди где-нибудь метелку да пол вымети, а то мусора накопилось полно. Меня не отвлекай, я пока своими делами займусь. Потом решу, чем еще тебя занять. — Он повернулся было уйти, но девушка нерешительно спросила его:　

— Вот батька сказал, что за добрую работу вы мне денежку дадите, а ежели чего не по-вашему будет, прикажете выпороть? Так ли это? — Свой вопрос она задала совершенно серьезно, и в ее глазах не читалось даже искорки сомнения.　

Менделееву от ее наивности сделалось совсем весело и тепло на душе, и он посмотрел на нее уже совсем иными глазами, как на нечто воздушное и хрупкое. Да и весь ее силуэт на фоне открытой двери и светившего в спину солнца был как бы пронизан небесным светом и сама она своей юной, тонкой фигуркой походила на явившегося с неба ангела, непонятно по какой причине оказавшегося перед ним. Ему неожиданно захотелось прижать ее к себе и впитать в себя ее робость, чистоту, наивность. Но он, сделав шаг в ее сторону, тот час заметил, как во взгляде у нее промелькнул страх, и она непроизвольно попятилась назад. Потому, остановившись, он громко рассмеялся и ответил:　

— Да нет, я хорошеньких таких пороть не привык, нужды в том не вижу. Был бы художник, портрет бы с тебя, такой, написал и у себя бы в кабинете повесил. Но это я так, к слову. Бояться меня не следует, ты ко мне по доброй воле пришла, коль что не понравится, то говори. Ты человек свободный и вольна поступать так, как тебе вздумается. Поняла, ну и славно. Да, пойдем-ка, глянешь, где прибирать надо, а то, как погляжу, будешь и дальше так стоять.　

Он провел ее на кухню, где виднелись груды немытой посуды, и спросил:　

— Справишься? Видишь, как насвинячили те, кто раньше здесь жил. Не знаю, где сесть перекусить, хоть на улицу под дерево иди, чем здесь оставаться. А пол, видишь, какой грязнущий? Вот если до вечера со всем этим управишься, награжу щедро. Скажи, чего бы желала?　

— А книжку дадите почитать? — неожиданно спросила она, указав на книжную полку, где стояли различные издания, отправленные заранее Менделеевым из города.　

— Книгу? — удивился он. — Так ты, выходит, грамоте обучена? Похвально. Дам, конечно, но только эти книги тебе вряд подойдут. В другой раз привезу тебе что-нибудь подходящее. Но я про деньги спросил. Сколько за приборку свою возьмешь? Или лучше угощение какое, сладости там разные тебе сгодятся?　

— Как скажете, — опустила она глаза в землю, — денежку в руки мне еще никто не давал, они все, коль у нас и бывают, то тятенька их у себя в платочке держит, нам не доверяет. Что я с ней, денежкой, делать стану? Уж лучше сладости, я их тожесь сроду не пробовала. Если вам это не в тягость будет… А то я могу и задаром прибраться. Дома, вон, каждый день и пол мою, и чугуны на речке скребу, и скотине варю, и никто мне за то денег не дает. Могу и здесь обойтись, только вот книжку бы какую интересную посмотрела, коль позволите. А то у батюшки в церкви хотела взять, а там только о святых праведниках читать дают. А я слыхала, будто про разбойников книжки есть… И про все такое разное… — Она опустила глаза в пол, и он понял, что она имела в виду.　

— Хорошо, найду тебе такие книги: и про разбойников и про чудеса и приключения. Даже подарю. Мне не жалко… Все, давай делом заниматься: ты пока самовар разожги, а уж потом на кухню ступай. А мне кой-какие бумаги просмотреть надо. Как самовар закипит, зови. — С этими словами он ушел в дальнюю комнату и там долго не мог успокоиться от близкого присутствия этого чудного создания.　

Вспомнились Аремзянка и ее молодые обитатели. Но вот только там заводские девицы были совсем другие, воспитанные вечно недовольными своей участью и часто пьющими родителями. Может, потому и парни и девки у них вырастали острыми на язык, способными на разные непристойности, впитавшими неприязнь к фабричным хозяевам. Они вечно пытались задирать менделеевских детей, дразнили обидными словами, устраивали им разные пакости, после чего поспешно убегали, чтоб не быть наказанными. А тут… Иначе не скажешь — ангел во плоти… Да еще и чтением интересуется, предался он на какое-то время размышлениям.　

Из своей комнаты он видел, как Дуняша, бесшумно ступая босыми ступнями по грязным половицам, время от времени пробегала мимо его двери, то вынося мусор, то с полным ведром воды. Наконец, он не выдержал и предложил ей свою помощь:　

— Давай воды принесу, а то как-то неловко, что ты такие тяжелющие ведра сама таскаешь. — И он поднял пустое ведро.　

— Что это вы, барин, выдумали? — испугалась она. — То наша бабская работа — по воду ходить, а вы идите, своим делом занимайтесь, мне совсем чуть осталось. Или медленно убираюсь? Зато чисто, после меня не то что за другими, перемывать не надо…　

Но он все же не послушал ее и отправился следом с пустым ведром на пруд и сразу же заметил удивленные взгляды работающих мужиков, не привыкших к тому, что мужчина, а тем более хозяин имения, сам идет за водой.　

— Не иначе как Дуняшка ему приглянулась, — тихонько шепнул один из них другому.　

— Так и до греха недалеко, — согласился тот, — любят баре в чужом огороде спелые ягодки рвать да себе в рот класть.　

— Он, поди, не знает, что у нее трое братьев, они, ежели чего, косточки ему живо пересчитают…　

— Там поглядим, ладно, работай давай, а то сам Тимофей, ее отец, как раз сюда идет.　

И действительно, чуть прихрамывая, к барскому дому направлялся дожитой мужик с окладистой сивой бородой у которого на стройке трудилось трое сыновей. Именно он и направил Дуняшу в помощь по просьбе Менделеева, а теперь решил поговорить с ним, увидев, как тот вышагивал с пустым ведром за ней следом к пруду.　

— Слышь, барин, — окликнул он его, когда тот нес уже наполненное ведро, — ты, как погляжу, не своим делом занялся. Зачем девку позоришь? Ты ей кем будешь, что помогать вздумал?

От таких слов Менделеев растерялся, поставил ведро на землю и спросил:　

— Собственно, в чем дело? И чем это я ее позорю? Ты, старик, говори, говори, да не заговаривайся. Мне что теперь, нельзя до собственного пруда дойти и воды зачерпнуть? Или ты мне указывать станешь, чем мне заниматься, а чем нет? Этак не пойдет. Ты у себя в избе командуй, а тут тебе воли никто пока не давал…　

Почувствовав решительный отпор, тот на какое-то время растерялся, но потом продолжил уже более дружелюбно:　

— Да я не о том, что ты ведра воды зачерпнуть не можешь, кто ж тебе то запретит. Но, сам посуди, люди смотрят и что видят?　

— И что же они видят? Что я не так делаю?　

— Все так, но тебе того не слышно, а мужики хихикать начали, что ты за девкой моей следом на пруд припустил. А ей зачем такая слава? Кто ж ее потом такую замуж-то позовет? Сам подумай…　

— Ну, отец, знаешь, и порядочки тут у вас. Сам веришь, чего несешь? Я ж, ни от кого не скрываясь, не ночью, а средь бела дня на пруд пошел. И что с того, что дочка твоя там же оказалась? Мне что теперь, прежде чем пойти куда, осмотреться следует, нет ли кого поблизости, а то вдруг разговоры пойдут? Сам же ее ко мне в дом послал, не побоялся пересудов, а теперь, вишь как, на попятную повернул… Долго ли так жить будете, в темноте своей и убогости? Вон в городе барышни гуляют с молодыми людьми рядышком, и никто им худого слова не выскажет. А у вас… Все, как при царе Горохе: того нельзя, это не велено. Глаза-то разуйте, пора начинать по-людски жить, а не по варварски. — С этими словами он подхватил ведро и пошел в дом, оставив старика в полном недоумении.　

— Так то в городе, там иные порядки, — только и сказал тот вслед ему и посмотрел по сторонам, как бы ища поддержки у остальных. Но все молчали и, опустив головы, продолжали работу, пряча косые улыбки.　

— Вот точно тебе скажу, — проговорил негромко один из мужиков, когда старик отошел подальше, — добром это не кончится. Наши-то бабы отказались в дом к барину идти в одиночку, мало ли чего про них потом говорить станут. А Тимофей каждой денежке учет ведет, вот и польстился, дескать, барин ему заплатит хорошо за услуги дочкины. Точно заплатит, как обрюхатит ее, тот еще кобель, я таких издалека вижу, им верить ни в чем неможно…　

Менделеев же, слегка обескураженный случившимся, спросил у Дуси:　

— А ты что скажешь? Не боишься, что разговоры разные на твой счет пойдут, коль ты в доме у меня работаешь?　

— Не без этого. Нашинских деревенских хлебом не корми, только дай друг дружку грязью обмазать, да на позор выставить. Вы просто порядков наших не знаете, вам простительно.　

— Если так, то как дальше жить будешь? — спросил он ее с удивлением. — Действительно ведь, ославят, и женихи отвернутся.　

— Плевать мне на них, все одно убегу в город и там где-нибудь работу найду. У нас уже несколько незамужних девок кто в Москву, а кто в Петербург тайком от родных сбежали и сейчас живут себе припеваючи. Вот и я не пропаду…　

— Как же родители? Отец твой? Братья? Найдут и силой обратно вернут. Не боишься такого?　

— Думала о том, думала, — продолжая заниматься уборкой, отвечала Дуняша, знаете что надумала? — Она таинственно улыбнулась и спросила: — Только обещайте, что никому о том не скажете…　

— Хорошо, не скажу, обещаю, — улыбнулся он ей в ответ. — Может, решила за границу податься? Так туда без паспорта не пропустят, это я по себе знаю…　

— Выходит, вы и за границей бывали? — широко открыла она глаза. — Вот здорово-то… Я бы тоже поехала… Посмотрела бы, как там люди живут…　

— Да обыкновенно живут, примерно как и мы. Но ты что надумала? Уехать подальше? Так у тебя первый же полицейский паспорт спопросит, без него никак…

— Нет, я проще решила. Попрошусь для начала в монастырь трудницей. Там, говорят, можно жить при обители, а постриг не принимать сколько-то лет. А потом документ от них получу — и тогда уже в город. Вот. Только помните, молчите о том…　

— Конечно, конечно, — согласился он, — ладно, на сегодня, наверное, хватит, и так все блестит. Спасибо тебе. Я через день домой поеду, а как вернусь, привезу тебе то, что обещал. Только ты приходи, слышишь? Я ждать стану…　

— Куда ж я денусь, — ответила Дуся, поклонившись ему, — непременно приду. А с батькой своим поговорю, чтоб не думал обо мне дурно и другим пример не подавал. Он у меня такой, его в селе все побаиваются. А вам счастливой дороги. — С этими словами она выпорхнула и, легко ступая босыми ногами, по тропинке пошла меж работающих мужиков, что-то отвечая на ходу на их шуточки.　

«Нет, такая точно не пропадет, — подумал Менделеев, — постоять за себя она может. Но до чего хороша девка, а ведь наверняка сама того не понимает…»

Глава шестая

Пробыв в имении несколько дней, Менделеев вернулся обратно в столицу в прекрасном настроении. Идя по улице, он видел в каждой проходящей мимо девушке Евдокию-Дуняшу и подсмеивался сам над собой, дескать, седина в бороду, а бес тут как тут в ребро впился. Радовала и уже выполненная работа на строительстве нового дома, задуманного им. Пусть не все так, как ему желалось, но, главное, дело идет. И подрядчик оказался на редкость старательным мужиком: при прощании сказал, что к осени главные строения должны быть закончены.　

Оставалось наладить отношения с супругой, и он, зная ее слабость к сладостям, завернул по дороге в дорогой магазин, где готовили вкусные пирожные, и накупил целый пакет лакомств. Дома на этот раз он был встречен Феозвой в прихожей, чмокнул ее в щеку и вручил свой подарок. Та расцвела и сообщила, что обед почти готов, можно скоро идти в столовую. Поинтересовалась, как ни в чем не бывало:　

— Все сделал, что хотел? Вижу, повеселел, а то уезжал туча тучей.　

— Похвастаться особо нечем, но дело движется. Бог даст, осенью новоселье справим в нашей усадьбе. Съездила бы со мной хоть разок, тебе там понравиться должно.　

— Конечно, съезжу, коль ворчать не станешь, вот только Володю боюсь одного оставить, а то опять недоглядят. — И она тяжело вздохнула.　

— Так с собой возьмем! Какая беда. Там я с него глаз не спущу, пусть воздухом свежим подышит, для здоровья только польза будет. Тем более у меня помощница появилась, будет кому приглядеть за ним.　

— Это что еще за помощница? — ревниво поинтересовалась та. — Знаю я тебя, ни одну девку мимо не пропустишь. Давно бы пора остепениться, а ты все по сторонам поглядываешь. И не стыдно при живой-то жене? Чего только тебе не хватает?　

— Да всего мне вдоволь, всего. А без помощников нельзя. Не самому же мне в доме пол мыть и самовар разводить? Вот и попросил, чтоб направили кого в помощь.　

— Надеюсь в возрасте тетка та? Степенная? В Бога верующая?　

— Насчет Бога ничего не скажу, не интересовался как-то, а годков ей не больше двадцати. Но справная, все в порядок мигом привела…　

— И у тебя еще язык поворачивается меня с собой звать? Совсем совесть потерял, обзавелся наложницей. Знаем, чем все это заканчивается, видать, в батюшку своего пошел, тоже бастрюков на свет без числа произведешь. Говорила мне тетушка, зря ее не послушалась в свое время…　

Менделееву от слов жены кровь ударила в голову, и он гневно прикрикнул на нее:　

— Ты имя моего батюшки не смей порочить. Мало ли что там про него говорили. Он человек добрый был, жалостливый. Всех под свое крыло принимал, кто без отца рос. Матушка и сестры старшие мне о том говорили. А твоя с четырьмя детками на руках мать разве замуж не выскочила за молоденького учителюшку? И он вас тоже всех принял. И еще потом наплодили. Разве не так?　

— Да как у тебя язык поворачивается такие дурные вещи　

о моей законной матери говорить?! Ты ее мизинца не стоишь. Она по закону с ним в божьем храме венчана и положенный вдовий срок отходила, а потом только замуж вышла. Тьфу на тебя за такие поганые слова! — Она было повернулась, чтобы уйти, но Менделеев не пустил, обнял, начал ласкать и тут же просить прощения:　

— Извини, Физанька, само вот глупое слово вырвалось, неправ я и прощения мне нет. — И тут же ввернул: — Но и ты хороша, зачем моего батюшку покойного помянула? Знаешь ведь, как родительскую память берегу, и никому не позволю о них слова дурного сказать. Забудем, корми лучше мужа с дороги, а то оголодал до последней степени. А девку ту попрошу, чтоб заменили солидной теткой, как ты просишь. Согласна?　

— Как скажешь. Да делай, что хочешь, я тебе в делах твоих не указ… За тобой разве углядишь, все одно сделаешь по-своему…　

Уже когда сели обедать, Феозва вдруг ни с того ни с сего поинтересовалась:　

— И как девку ту зовут?　

— Какую девку? — удивился Менделеев, который думал уже совсем о другом и забыл о недавно случившейся ссоре.　

— Помощницу твою. Кого же еще…　

— А ту, что в Боблово? Евдокией кличут. У нее там трое братьев на стройке у меня работают, и отец за ней приглядывает, в обиду не дадут.　

— Дуня, значит, — подвела итог Феозва, — красивое имя, что тут сказать. И сама, верно, ничего…　

Но Менделеев счел за лучшее не отвечать…　

Несмотря на все уговоры Феозва так и не выбралась в Боблово, находя то одну, то другую причину для отказа от поездки. Зато Дмитрий Иванович, едва освобождался от дел, тут же летел в Боблово, где строительство шло полным ходом, а он начал готовить поля для посевов: сделал из реек мерный циркуль в две сажени и обошел с ним все поля, записывая результаты обмеров. Следом за ним два деревенских мальчишки несли колышки, и он забивал их, отмечая в блокноте, сколько посадит ржи, овса, а что пустит под пары, отдаст в аренду. Мужики со стройки издалека наблюдали за ним и рядили меж собой, чем это занят барин.　

— Может, хочет наши наделы к себе забрать? — высказал предположение один.　

— Зачем ему наша земля, когда у самого ее вон сколько…　

— Так им все мало, господам этим. Вот увидишь, попрет к нам, привезет землемера из города, а с тем не поспоришь. Вспомни, ранее, что не лето, собирали по дворам мзду для землемера откупиться, чтоб наделы по совести отводил, а не как барин велит.　

— Не, этот чудной какой-то, ему не земля нужна, он, говорят, чего-то строить будет, видел, сколь леса да кирпичей навозили? Для чего это все? Наверняка построит себе еще одни хоромы.　

— Куда ему? Он, похоже, один-одинешенек живет. Неужто этих не хватит?　

— Чего там, поглядим. Староста просил сказывать ему все, что профешшор этот замышляет. У него в волости кум служит, доложит ему, а тот большую власть в правлении волостном, сказывают, имеет. Глядишь, заступится. Своего не отдадим…　

Дуне, как и обещал, он привез несколько книг, купленных в книжной лавке. Она с горящими глазами приняла их и прижала к щеке, вдыхая запах свежей типографской краски.　

— Нижайший вам поклон, барин, за подарок, верно, дорого стали? Не бойтесь, я отработаю. А можно я их к себе в дом отнесу? Буду там, как время выдастся, читать их, а то тут жалко на них время тратить, работы много,　

— Поступай как хочешь, они твои. А это еще вот тебе подарки. — И он протянул ей несколько кулечков с конфетами и связку баранок.　

Она зарделась, но приняла, сказав тихо:

— Не возите больше гостинцев, а то и впрямь разговоры разные пойдут. Этак разбалуете меня, потом отвадить не сможете. Ко мне так никто еще по-доброму не относился. Все только: «Дуська пойди туда, айда сюда…» Я к добрым словам дажесь совсем не привыкла… потому и в город хочу, там, говорят, все по- другому…　

— Ладно, поговорим еще об этом, — ушел он от прямого ответа, — а сейчас у меня и впрямь дел полно. Время придет, тебя на помощь призову. Не откажешь?　

— Да я что, я с радостью, — откликнулась она, так и светясь от счастья….　

…Меж тем Менделеев занялся и вовсе чудным делом: объявил, что будет скупать у крестьян старые кости от забитой скотины. Тут они вконец всполошились и костей сдавать не захотели. Менделеев подошел как-то к ним, когда все собрались в кружок и обедали. Их бабы, принесшие им крынки с молоком и окрошкой, сидели в сторонке. Кто с ребенком на руках, кто вязал носки из овечьей шерсти, захватив предусмотрительно с собой, но большинство просто шушукались, похохатывая над чем-то, им одним понятном. Откашлявшись, он скрутил папироску, закурил, присел на обрубок бревна и спросил у ближайших мужиков, сидевших поближе к нему:　

— Федор, вот скажи мне, ты скотину в этом году забивал?　

— Ну… А чего, нельзя, что ли? Жрать надо чего-то, вот и зарезал бычка, съели давно. А чего вас мой бычок так интересует?　

А кости от него куда дел?　

— Как куда? В лог дел, куды все их сбрасывают. Чего не так?　

— Ты, поди, слыхал, я просил ко мне кости нести, обещаю платить за них. Только почему-то не один из вас не отозвался на то мое предложение. Лень, что ли, вас всех обуяла или иное что?　

— Старики не велят, — не глядя на него, ответил Федор.　

— Почему не велят? Чем лучше, коль они в логу том будут лежать или у меня в дело пойдут? Ответь мне.　

— Это в какое еще дело? Колдовать, что ли, на них станете? Вот-вот, старики так и сказывают, будто вы наверняка колдун и хотите всю нашу скотину извести. Не, не понесем…　

Его поддержали остальные мужики:　

— Невидаль какая — кости скотины собирать…　

— Не к добру это, непонятно, чем та затея обернется…　

Менделеев громко рассмеялся и начал объяснять:　

— А клей для нужд разных вы из чего варите?　

— Из рыбных костей, знамо дело. Он и зовется так: рыбий клей, что хошь клеит и держит хорошо.　

— Вот видите, вы из костей клей варите, а я хочу кости на удобрения пустить, а перед тем сжечь на огне до пепла…　

— Так кости не горят, пробовали, — отвечали ему мужики.　

— Это что еще за удобрение? Сроду не слыхали…　

— Да вы много чего еще не слыхали и слышать не желаете. А вот в Европе, там давно пользуются такими удобрениями, и урожаи у них в несколько раз больше, чем у нас, в России. И еще навоз на поля возят, а вы его подле двора складываете или на дорогу валите. Эх вы, темнота… — начал он горячиться.　

— В Европе нехристи живут, а мы люд православный, крященый, все как положено. У нас свои законы. Зачем навоз на поля возить, какая с него польза, с навоза этого?　

— Пусть по-вашему будет, не хотите — не надо, живите, как жили. Но с костями чего боитесь? Ничего с вашей скотиной не сделается, как жила, так и будет жить. Может, мне из волости начальство привести, чтоб опять с вас проценты требовать начали? Я ведь как обещал, так и сделал: пригрозил им, что в Петербург пожалуюсь на их самоуправство. Не трогают больше вас?　

— Не трогают, — покорно согласились мужики.　

— А я могу сказать, чтоб опять начали требовать, коль добром не желаете. По-людски прошу: продайте старые кости. Буду платить за пуд по полтиной.　

— Сколько? — не поверили те. — По столько мы мясо продаем, а костям за что такая цена? Ой, нечистое это дело, старики верно говорят. Так дело до того дойдет, что потребуете, чтоб мы покойников своих из могил выкапывали да к вам несли… Не, не годится…　

— А я согласен, — вдруг раздался молодой голос с конца поляны, — завтра же на телеге привезу, сколь войдет.　

— Это кто голос подал? — оживился Менделеев. — А, вижу, Васька Зобнин. Вот и хорошо, уже что-то. В следующий раз я детишкам вашим карамельки и петушков на палочке привезу, они мне за конфетки всего натаскают, коль с вами не договорюсь. Да надо не забыть в волость заехать, — сказал он, вставая и направляясь в дом.　

— Куда кости те сгружать? — услышал он, уже отойдя от поляны. Остановился и показал рукой в сторону старого сарая:　

— Вот там и сваливайте, а я потом разберусь с ними сам. Благодарствую, мужики, уважили…　

В следующий свой приезд он обнаружил солидную груду костей. Тут были и бараньи черепа, коровьи рога, бедренные кости и много подобного добра. Он спросил того же Ваську, взвешивал ли кто их, но тот отрицательно покачал головой, объяснив, что нет у них такого инструмента. Менделеев прикину на глаз, что там не менее десяти пудов, вынул бумажник и выдал парню положенную сумму, велев разделить со всеми.　

Вечером он с местными парнишками развёл из плотницких отходов большой костер и велел таскать в него кости из кучи, щедро одаривая каждого леденцами и петушками. Вскоре вверх повалил белый дым, кости начали зловеще потрескивать, пожилые мужики набожно крестились и неопределенно крутили головами.　

Молодые девчата, пришедшие вечером к своим отцам и братьям с угощением, закрывали лицо фартуками и испуганно выглядывали из-за них, смотря, как Менделеев длинной палкой мешал костер. Сидела рядом с ним и Дуняша, но как-то чуть в стороне от всех, то ли случайно, то ли потому как подружки начали ее сторониться из-за того, что она была взята помощницей в барский дом. Но Менделееву не было до того дела и он усиленно мешал костер и впрямь в этот момент походил на колдуна,　подтверждая тем самым самые мрачные предположения деревенских жителей о своей причастности к нечистой силе. Если бы он слышал, о чем говорили девчата меж собой, то, может быть, и насторожился. А двое из них обсуждали невиданный случай, произошедший с одной из них на днях:　

— Слышь, знаешь, чего скажу, — шептала одна другой, — мы с Варькой в здешнем пруду искупаться вечерком хотели, только подошли, а оттуда раз… и русалка вынырнула, мы в крик и бежать… Ужас то какой!　

— Старики говорят, раньше здесь тьма русалок была, а как в селе церкву сложили, так они все повывелись. А тут вот опять внове являться стали, — отвечала ей другая.　

— Правильно старые люди говорят, что барин наш всю нечисть местную к себе переманит, а я еще не верила… 　

— Ой, девки, чует мое сердце, добром все это не кончится, беда будет.　

— Какая?　

— Да кто ж ее знает, что-то обязательно случится, не иначе…　

Одна из девушек обратилась к Дуняше, надеясь, что Менделееву за треском костра будут не слышны ее слова:　

— Дунька, ты у профешшора в доме часто бываешь, а правду говорят, будто он там колдовством занимается? Расскажи, а…　

— Не знаю, не видела, — отвечала та сдержанно, — в одной комнате у него там книг разных много, только я не знаю о чем, хотя и читать обучена, а в другой всякие склянки стоят. А еще бутылки с надписями и порошками…　

— Вино, что ли?　

— Нет, что-то другое. Он их вместе смешивает, видела, как сыплет потом туда порошки, а оттуда дым идет, но чтоб пил, того не видела…　

— Точно, духов вызывает, — прошептала одна самая бойкая, — а они потом скотину нашу по ночам душат, мне мамка о том говорила, когда у нас Зорька сдохла ни с того ни с сего. Точно, его работа…　

подтверждая тем самым самые мрачные предположения деревенских жителей о своей причастности к нечистой силе. Если бы он слышал, о чем говорили девчата меж собой, то, может быть, и насторожился. А двое из них обсуждали невиданный случай, произошедший с одной из них на днях:　

— Слышь, знаешь, чего скажу, — шептала одна другой, — мы с Варькой в здешнем пруду искупаться вечерком хотели, только подошли, а оттуда раз… и русалка вынырнула, мы в крик и бежать… Ужас то какой!　

— Старики говорят, раньше здесь тьма русалок была, а как в селе церкву сложили, так они все повывелись. А тут вот опять внове являться стали, — отвечала ей другая.　

— Правильно старые люди говорят, что барин наш всю нечисть местную к себе переманит, а я еще не верила… 　

— Ой, девки, чует мое сердце, добром все это не кончится, беда будет.　

— Какая?　

— Да кто ж ее знает, что-то обязательно случится, не иначе…　

Одна из девушек обратилась к Дуняше, надеясь, что Менделееву за треском костра будут не слышны ее слова:　

— Дунька, ты у профешшора в доме часто бываешь, а правду говорят, будто он там колдовством занимается? Расскажи, а…　

— Не знаю, не видела, — отвечала та сдержанно, — в одной комнате у него там книг разных много, только я не знаю о чем, хотя и читать обучена, а в другой всякие склянки стоят. А еще бутылки с надписями и порошками…　

— Вино, что ли?　

— Нет, что-то другое. Он их вместе смешивает, видела, как сыплет потом туда порошки, а оттуда дым идет, но чтоб пил, того не видела…　

— Точно, духов вызывает, — прошептала одна самая бойкая, — а они потом скотину нашу по ночам душат, мне мамка о том говорила, когда у нас Зорька сдохла ни с того ни с сего. Точно, его работа…　

На другой день он с помощью Дуняши сгреб костную золу в рогожные кули и снес их под навес, чтоб не намочило дождем.　

— Зачем это вам? — поинтересовалась она.　

— Землю удобрять стану, чтоб урожай лучше был. Но этого мало, сейчас мы с тобой станем удобрения готовить. Видела у меня бумажные пакеты в кладовой с разными химикатами? Вот из них и сготовим…　

— С чем? — не поняла она и переспросила: — Хим-катами? Слово-то какое непонятное. Что означает?　

— Химия, значит. О ней тут еще никто слыхом не слыхивал. А мы их смешаем, потом рассыплем по полю, вот они уже станут зерно питать разными элементами, которых земле этой не хватает.　

— Чудно вы как-то объясняете. На нашей земле и так все растет, только не ленись, ухаживай… Хуже от того не станет?　

Но отказать хозяину она не могла и покорно подчинилась, надеясь, что об ее участии никто не узнает. Они прошли в дом, где Менделеев стащил в одну комнату бумажные мешки с разными надписями на них, рядом разложил такие же мешки, но пустые, а на стол поставил большие весы и набор гирек. Дуняша смотрела на все его приготовления широко раскрытыми глазами, но спрашивать что-то опасалась, ожидая, что он сам ей объяснит, и лишь помогала ему расставлять все на свои места.　

— Вот человек что ест? — спросил он ее, не теряя времени и насыпая на одну чашку весов какой-то порошок, потом, убедившись, что насыпал достаточно, высыпал его в один мешок и добавлял из следующего пакета другое вещество, взвешенное на весах, очень похожее не мелкую соль.　

— Разное, — отвечала ему девушка, — и хлеб и молоко, и мясо…　

— А еще сыр, творог, и овощи, и фрукты, и зелень разную. Если ему чего-то в пище недостает, то всяческие болезни могут приключиться. Так и с растениями. Они из почвы все берут, что в ней имеется. А почвы разные бывают. Вот я пробы из земли　взял, которую прежний хозяин засевал, и установил, чего ей не хватает.　

— Как чудно! — рассмеялась она. — В земле всего в достатке. На ней и цветы полевые растут и деревья. И никто в нее, в землю, никогда ничего не подсыпал. Мудрено вы как-то говорите. Мы вот, к примеру, мясо не каждый день едим и все, слава богу, живы здоровы. И остальные так живут, а уж земля и подавно…　

— Тогда скажи мне, почему ту же рожь не каждый год на одном месте сеют, а другое поле под нее отводят? Или горох, к примеру. Потому как почва истощается и ей отдохнуть надо. А уж через два-три года можно обратно возвращаться. Раньше, в старину, когда кругом леса росли, их вырубали, ветки и деревья сжигали и на том месте хлеб сеяли. Он вырастал такой, что нам и не снилось.　

— О том слыхала, на гарях всегда посевы дружно принимаются, но и сорняков много там бывает, — вставила слово Дуняша.　

— Правильно говоришь, потому как зола удобрением служит, а потом ее растения впитывают — и все, шалишь. Надо новую гарь готовить. Этак можно все леса в округе под топор пустить. Помяни мое слово, придет время, когда все будут такие вот удобрения по полям сыпать.　

— Ой, что-то не верится, засмеялась она, — наших мужиков ни за что со своего не своротишь. Они как привыкли жить, так и станут.　

— Оно и худо, в Европе давно уже это поняли, а у нас, в России, все по старинке, по-дедовски. Ладно, где почвы черноземные, а как быть там, где за несколько столетий они истощились и урожай на них совсем никудышный? Слушай меня, Дунюшка, слушай, авось да пригодится… — ласково наставлял он ее.　

— Зачем мне все это? — отмахнулась она. — Все одно спину гнуть, как остальные, не буду, а в город подамся. Но интересно сказываете, вы говорите, говорите, мне нравится, что вы мне разные разности рассказываете, у вас сразу голос другим становится, как у батюшки в церкви…

Так они за разговорами развесили и рассыпали по пакетам все вещества, что предназначались для будущего удобрения полей, и Менделеев, проводив девушку, стал собираться к отъезду.

Глава седьмая

Прибыв в Петербург, он нанял извозчика и велел ему отвести его в магазин, который занимался поставками из-за границы разных сельхозорудий. Там он направился прямиком к хозяину и долго выбирал нужное, на его взгляд, оборудование для вспашки и засева пахотной земли в усадьбе. Решил заказать самое необходимое, но хорошего качества оборудование, какого в России почти никто не использовал, полагаясь на дедовские методы. Из всего перечня, предложенного хозяином магазина, он выбрал английский инвентарь: плуги, бороны, сеялки рядовые, почвоуглубители. Из американского оборудования он заказал молотилку с соломотрясом, работающую как от конского привода так и от паровой машины. Последнюю ему особо хотелось заиметь, чтоб не нанимать лишних рабочих для обмолота хлеба. Процесс, как известно, едва ли не самый трудоемкий и требующий немедленного обмолота снопов. Иначе можно и прозевать и потерять весь урожай, в лучшем случае пустить его на корм скоту. А быть в зависимости от нанимаемых работников ему просто не хотелось.　

Однако когда хозяин назвал сумму, то он понял, своих денег не хватит, за один раз он не сможет рассчитаться, и прикинул, где бы можно занять требуемые деньги. Вспомнились слова купца, у которого он выиграл в шашки часы, а их еще предстояло сдать в ремонт, подумал он, что можно продать часть леса. Спросил об этом хозяина, тот обещал посодействовать и попросил адрес, куда можно направить желающих. И как ни жалко ему было продавать лес, но иного выхода он не видел. К тому же хотелось еще купить в зиму нескольких коров и хотя бы пару лошадей, а значит, нанимать работников, которые бы за ними ухаживали, И на все это требовались немалые деньги, которых у него не было.

И действительно, хозяин магазина сдержал свое слово, и через несколько дней на квартиру к Менделееву пожаловали покупатели. Они переговорили, сошлись в цене и узнали, когда можно заняться порубкой. Им хотелось сделать это как можно быстрее. Потому Дмитрию Ивановичу пришлось тут же собираться в дорогу, опять оставив Феозву одну с ребенком. Приглашать ее с собой он просто не решился, заранее предвидя отказ.　

В этот раз он решил непременно навестить Ильина, с которым давно не виделся, и посмотреть, как у него продвигаются дела со строительством дома, куда он собирался на зиму переселиться с семьей. К тому же участок леса, который он решился пустить под вырубку, находился впритык с землей, занимаемой его товарищем. Самому же ему требовалось тот лес осмотреть и отметить деревья, годные к продаже. Самые старые из них он решил оставить, чтоб потом разбить там еще один парк, состоящий сплошь из вековых вязов.　

Стройка на землях Ильина велась вяло и, похоже, без особого к тому желания четверых набранных для этой цели строителей. Пятым был подрядчик, руководивший строительством. Ильин решил ограничиться одним этажом, видимо, тоже исходя из экономии средств и возможностей. Зато дом он решил строить полностью кирпичный. Менделееву его замысел понравился и он решил, что если у того хватит средств и будет желание свой новый дом отштукатурить, то со временем выглядеть он должен совсем неплохо. Сам будущий хозяин пока обосновался в крестьянской избе у одной одинокой старухи, не считая это чем-то зазорным или неудобным для себя. Сейчас он был на стройке и спорил о чем-то с чернявым подрядчиком, смахивающим обличьем и повадками на цыгана. Увидев Менделеева, Ильин заулыбался и направился к нему, оставив подрядчика стоять в полном одиночестве с открытым ртом. Обнялись, присели здесь же на штабель из сырых досок.　

— Как погляжу, к зиме тебе, Николаша, никак не успеть. Мужики больно ленивые, а может, еще и пьющие. Где таких набрал?

— Так подрядчик мой их привел. Нахвалил, наобещал десять коробов, а дело не идет. Едва глухую стену до нужного уровня вывели. Опять же, ежели их прогнать, где других найти? Совсем работа встанет, — отвечал тот. — Не получится осенью, до весны подожду. Может, за зиму и найду кого.　

— А ты загляни ко мне в усадьбу ближе к вечеру. Мой подрядчик из города как раз вернется. Он у меня башковитый, не зря мне его присоветовали, слова плохого не могу о нем сказать. Он тебе, глядишь, найдет каменщиков подходящих, тогда, может, и до осени успеете закончить.　

— Вот спасибо, а то сколько со своим ни ругаюсь, а толка никакого. В Клину его нашел, когда кирпич выбирал. Другого не было, потому сразу и согласился, а теперь вот жалею. Сроду строительством не занимался, теперь учусь. А то ведь не знал даже, как известь гасят.　

— Зато ты в своем красильном деле знаток едва ли не лучший в России. Из-за рубежа к тебе за советом едут. Правильно говорю?　

— Бывает, что и оттуда, — скромно согласился Ильин. — Так я тому едва ли не с юности учился, в Германии, опять же стажировался у знатоков, тоже не сразу понимать начал что к чему.　

— Взял бы да обучил своих крестьян, вот бы тебе и прибыток вышел. Завел две-три красильных мастерских, брал бы заказы из Москвы, из других городов. А то, помню, у нас, в Сибири, как холсты красили: по весне, когда малые речки, что с болот текут, и потому все буро-коричневого цвета от коры ивовой и тальника по берегам растущих, то прямо в их воде и красили одеженку свою.　

— Это как же? — заинтересовался тот. — Чего раньше никогда не рассказывал?　

— Да все случая не было, о другом разговоры вели. А тут вот вспомнил. Так они, значит, бабы или мужики с портами или рубахами по весне в воду забредут, к стволам деревьев водой затопленных одежку свою попривязывают на пару дней, а то и поболе. И все, готово.

— Что готово? Потом как?　

— А все. За пару дней одежда в коричневый цвет и окрашивается. Носи на здоровье, пока не износишь.　

— Ага, до первой стирки. Знаю я такую методу. Полный примитив. Не держится та краска долго. Как постирают, то она становится, как шкура у пегой кобылы, вся пятнами.　

— Значит, они рецепта нашинского, сибирского, не знали, — хитро ответил Менделеев.　

— Что еще за рецепт? Квасцы, что ли, добавлять?　

— Где ты в деревне квасцы возьмешь? Нет, нужно прежде ту рубаху или штаны пропарить хорошо и в соли выдержать. Вот тогда краситель от деревьев тех хорошо на холсте держится, и одежда та не линяет по многу лет. А если плохо вьппло, невелика беда. Жди следующей весны — и вновь айда на речку. Теперь понял?　

— Ты, Дмитрий Иванович, сам не замечал, что иногда словно деревенский мужик изъясняться начинаешь? Не знал бы тебя, не проверил, что при профессорской должности состоишь. Откуда в тебе эта мужицкая закваска сидит?　

— Эх, Николаша, Николаша, точно говоришь, сидит, и ничуть того не стесняюсь. Я уж сколь разов тебе сказывал о предках своих. Это ты из потомственных дворян вроде как вышел, а у меня совсем иная история была. Про дворянство мое, отцом выслуженное, ты знаешь, недавно поминал о том. А вот детство свое с малых лет в деревне на стекольной фабрике провел. Как раз среди мужиков. У них и говору этакому выучился. И не жалею. Да. На нашинских мужиках вся Россия держится. Вот того же остяка или иного инородца и в голову никогда не придет мужиком назвать. У них и обличье-то больше бабское, даже бороденка растет жиденькая, как на старой березе, клочьями. И ходят они до сих пор в халатах, зато гонору в них по самый край, чуть что — и выплеснется. А местный мужик из себя незадиристый, ровный, тихий, слова лишнего никогда не скажет. Трудиться привык от зари до зари. А если денег не заплатят, то еще и спасибо скажет, что палкой не побили или кнутом за спрос его не перепоясали. Вот ведь народец какой, а нас всех кормит, хотя сам по большей части впроголодь живет. Зато мы все: «мужик да мужик, морда лапотная». Не заслужил он того. Так что я, не знаю, как ты, а вот горжусь, коль кто меня мужиком назовет. Так-то вот…　

— Ой, Дмитрий Иванович, разве я с тобой не согласен. Правильно говоришь. И во мне, ежели разобраться, дворянство этого сидит не больше, чем соли в кастрюле с борщом. Щепотка разве что. Но вот так, как ты можешь крутое словечко загнуть, мне, признаюсь, не дано. Может, потому, что меня с малолетства в закрытый пансионат определили, а потом университет, а что дальше, ты сам не хуже моего знаешь. Но только вот хочу тебе сказать. Ты не больно своим мужикам доверяй, которые у тебя строительство ведут. На днях не от них самих, а от других людей, что в этой самой деревне с твоими строителями бок о бок живут, слышал про тебя слова нехорошие. Знаешь ли ты, в чем они тебя обвиняют?　

— Откуда ж мне знать. Мне они в глаза сказать боятся, знают мой крутой нрав, могу и по шее надавать и вон выгнать. Хотя догадываюсь, о чем речь идет. Говори, послушаю, тогда точно знать стану, в чем перед ними вина моя.　

— И совсем не вина, а слухи разные деревенские. Такое, считай, в каждой деревне услышать о ком-то можно…　

— О дурачках деревенских, что ли? — перебил его Менделеев.　

— Тоже мне, сказанул. Дураком кто тебя назовет. Да уж лучше бы так назвали, чем колдуном…　

— Как говоришь? Колдуном? Ничуть не удивил. Наша химическая наука откуда пошла? Не хуже моего знаешь, от алхимиков. Они первые опытами разными занялись, все философский камень искали, разных ядов наоткрывали. Или аптекари, что народ лечили, снадобья готовили, микстуры разные. От них все и повелось. А кем их в народе считали? Правильно, колдунами и никак иначе. Так чему ж удивляться, коль и меня этим же словом кличут? Но ты, кажись, другое что хотел добавить? По лицу вижу. Извини, коль перебиваю, просто боюсь мысль потерять. Да и спешу, собрался часть леса своего продать, как всегда, деньжат, будь они неладны, не хватает. Вот и нашел покупателей, а весь лес сподряд валить не хочу позволять, потому надо зарубки сделать, какие на вырубку сдать, а что оставить под парк. Нам через сто лет люди спасибо скажут, кто потом на этой земле жить станет.　

— Удивляюсь я на тебя, Дмитрий Иванович. Так вот глянешь на тебя со стороны — чудак чудаком. Копошишься вечно со своими бумагами и склянками, химикатами, а тут такую стройку затеял, будто не на одного себя, а на целый выводок из десятка семей. Я вон скромненько на пяток комнаток с кухонкой вместе заложил хоромы свои, а ты точно дворец возводишь. Для кого, спрашивается? Вы с Феозвой и Вовкой своим и в трех комнатах, глядишь, разместитесь, тем более что сам ты из поездок не вылазишь, и не думаю, будто бросить это дело собираешься. Вижу, по душе тебе с народом знакомиться, вокруг себя химиков со всей земли собрать. Согласен, одобряю. А вот о том, что ты еще на сто лет вперед заглянуть пытаешься, то мне совсем непонятно. Мало кому это сделать удавалось. Разве что один Леонардо пробовал, и то никто его задумок не понял. И тебя не поймут. Помяни мое слово.　

— Разве в этом дело? Поймут меня или не поймут. И ладно. Мне же одной жизни мало, хочется знать, что там потом будет, коль самому не удастся пожить в то время. Понимаешь, любопытен я от природы. Таким уж уродился. Понять, что сегодня вокруг творится, на то большого ума не надо. Уж извини, если обидел тебя этим. Не о тебе речь, а об моих думках. Я не звездочет, не предсказатель какой, но знать хочу наперед, что не зря своим делом занят. Уверенность мне нужна в том, что труд мой востребуют и потом, после моей смерти. Иначе зачем начинать что-то… Или ты иначе думаешь?　

Менделеев только сейчас заметил, что к ним подошел чернявый подрядчик и, не желая перебивать разговор двух господ, стоит, молча переминаясь с ноги на ногу. Но Ильин хоть и увидел его, но молчал, ожидая, когда их разговор закончится. А сейчас он решил узнать, что за нужда у подрядчика, и подошел к нему, оставив Менделеева одного. Но и сам Менделеев сразу поднялся и пошел к бричке, желая закончить свои дела. Ильин же, заметив это, бросил подрядчика и поспешил к нему.　

— Дмитрий Иванович, я тебе главного и не сказал, а то ушли куда-то в сторону, как обычно. Может, останешься ненадолго, а то у меня на душе неспокойно как-то…　

— Так говори, — ответил Менделеев, садясь в бричку, — мне тоже поспешить надо, чтоб засветло успеть, а то солнце скоро зайти обещает или дождь начнется, видишь, все небо тучами обложено.　

Ильин начал рассказывать, какие до него доходят слухи от местных мужиков, будто бы Менделеев у себя в доме занимается колдовством и еще одну молодую девку этому делу учит.　

— Ты бы поостерегся, а то время сейчас неспокойное, подпалят с четырех сторон, и концов не сыщешь. А то еще чего хуже… В них злобы знаешь сколько сидит против нас, что землю вокруг скупили, а им крохи остались? Словами не передать…　

— А-а-а, ты опять о колдовстве моем? И будто одну девку тому делу учу… Глупости все это, от темноты их беспросветной, не верь! Побоятся против власти идти, а власть на нашей стороне, как же иначе. Пусть болтают, чего хотят. Мне что с того? Нынче за это на костер не отправляют и в Сибирь не сошлют. А если и сошлют, то хоть родных повидаю, — закончил он со смехом и хлестнул запряженного в бричку мерина, помахав Ильину шляпой на прощанье. Тот лишь развел руками, сплюнул и прокричал вслед:　

— Ну, мое дело — предупредить, а там поступай как знаешь. Гляди, как бы чего худого не вышло… — Но Менделеев вряд ли услышал его слова, а все подхлестывал ленивого мерина, упорно не желавшего переходить на рысь.

Глава восьмая

Проданного леса как раз хватило на оплату сельскохозяйственной техники, которую обещали ему поставить через пару недель. До этого он купил двух дойных коров голландской породы и вороную кобылу Галатею, а в придачу к ней и жеребца для собственных разъездов по кличке Давид. Их предстояло как-то доставить в Боблово, тем более что конюшня для их содержания была практически готова. Он опять обратился к всезнающему подрядчику Лузгину с просьбой найти людей сопроводить купленную скотину в Боблово, и вскоре к нему домой явились двое справных мужичков и заявили, что берутся за столь непростое дело. Менделеев поинтересовался, как они собираются транспортировать коров, одна из которых, по словам хозяина, к тому же стельная.　

— Гнать их своим ходом никак нельзя, не выдержат дальней дороги. Можно, конечно, железной дорогой, но дело хлопотное, да и дорогое. А вы как предлагаете? — придирчиво выспрашивал он мужиков.　

— Само собой, хлопотное дело — скотину везти за несколько сотен верст. Но мы вот несколько раз подряжались в Херсон и в Киев доставлять и лошадей и коровок. Хозяевам обходится в два раза дешевле, чем по железке их везти, — отвечал один с курчавой, вьющейся колечками бородкой. — Да мы могем, коль требуется и любую птицу, хоть кур, хоть гусей или там индюков дажесь в Сибирь доставить. Было бы на то желание.　

— И как вы собираетесь это делать? Они ведь на телеге спокойно стоять не будут, вес у них немалый, за сотню пудов. И кормить их чем-то по дороге требуется. Я уж голову ломал и так и эдак, ничего придумать не мог, вот решил к знающим людям обратиться. Научите меня, неразумного, вашим премудростям, буду весьма благодарен…　

— Все верно говорите, ваше благородие, просто так они на телеге стоять не будут, тут особой конструкции сооружение нужно, типа цыганской кибитки, сверху и с боков закрытое на случай, если вдруг дождик пойдет. Мы до всего своим умом нашли, и не сразу, но сделали пару таких повозок. Слон, конечно, в них не поместится, а скотина любая входит, и для корма еще место остается.　

— А кочки, рытвины на дороге? Они же и поломать могут вашу кибитку.

— Да никогда. Я все еще не рассказал до конца…　

— В секрете держите? Так понимаю? — с улыбкой спросил он смекалистых мужичков, которые все больше начинали ему нравиться. — Я ведь вас не из простого любопытства расспрашиваю. Мне иногда для работы с вокзала всякое хитрое оборудование бывает нужно перевести. Обычный ломовой извозчик без опыта одни осколки может доставить. Так что наперед хочу знать, нельзя ли и потом с вами дело иметь, коль нужда такая возникнет.　

— Почему ж нельзя, мы народ покладистый, в любое время зовите, коль других заказов срочных нет, возьмемся с превеликим удовольствием и цену великую не запросим.　

— Так расскажите, как коровушек моих сохранить в пути собираетесь?　

— Очень просто. Видели когда-нибудь, как коней подковывают? — Менделеев согласно кивнул головой. — Жердину им под поднятую ногу засовывают, и никуда он не денется, кузнеца не лягнет, будет смирно стоять. Есть и такие, что биться начинают, тогда с ними иначе поступают, но не о том речь. У нас же приготовлены петли сыромятные, прочные, мы их под брюхо скотине подводим и крепим к стойкам по углам телеги. Ноги при том свободными оставляем, чтоб переступать могли. Но вот упасть ни в ту, ни в другую сторону у них никак не получится. А кормить и поить их на ночных остановках станем. С собой специальный помост берем, по которому коров с телег сводим. Само собой, косу-литовку с оселком, чтоб им травки подкосить на остановках, ведро под воду, мучицы мешок для прикорма. Соли с полпуда. Вот и вся амуниция наша…　

— Ай молодцы, ай умельцы! — громко воскликнул Менделеев, хлопая их по широким плечам. — Вот ведь какой народ у нас в России, до всего сам дойдет и самое простое решение найдет. По рукам, согласен доверить вам дорогих коров. А уж кобылу с жеребцом, думаю, без меня сообразите, как доставить.　

— Да вы не сумлевайтесь, ваше благородие, само собой, сообразим, имена только их скажите, клички, то есть. Лошадки любят, когда каждую из них величают так, как они к тому привыкли.

На том и расстались. Через две недели от Лузгина пришла телеграмма, что скот доставлен в имение в лучшем виде и им наняты доярка с конюхом и закуплен у крестьян стог сена. На другой день Менделеев помчался в Боблово, чтоб проверить и самому проследить, как разместили доставившую ему столько хлопот скотину. Все оказалось в лучшем виде, и он впервые после Аремзян выпил целую крынку собственного парного молока. Коровы мирно паслись на ближайшем лугу и никакого беспокойства от перемены места жительства не проявляли. Зато крестьяне из числа строителей жарко обсуждали качества заморской скотины, выказывая недоверие к их внешнему виду:　

— Это почему же они комолые? Куда рога свои подевали? Как же их в стойло вести, если веревку некуда накинуть? Не дело…　

— Да и вымя до самой земли достает, зимой поморозят его ненароком, — вторил ему другой.　

— Хлопот с ними не оберешься, не то что наши исконной местной породы. Хоть и молочка иногда не больше кружки дают, коль бескормица случится или там хозяйка захворает, зато сами корм себе всегда добудут.　

— А ежели волк? Чем она от него оборону держать будет? 　

— Так она выменем своим любого волка так приголубит, что он наутек пустится, — шутил пожилой плотник, занятый изготовлением дверных косяков.　

— Одно название, что корова, она, поди, жрет за троих таких, как у нас в стаде. А где для такой быка найти? Наш так точно не совладает, куда ему на нее вспрыгнуть, не попадет… — Все дружно хохотали, веселя тем самым Менделеева, который тут же с удовольствием слушал их шутки и даже не пытался заступиться за вновь приобретенную скотину, понимая, все бесполезно. Мужики опровергнут любые его доводы, не желая отказываться от своих старых навыков и привычек.　

Удивительно, но они обходили молчанием красавцев-коней, тоже пасшихся стреноженными неподалеку. Молчали, и все. Ни словечка. Ни доброго, ни плохого. Они для них как бы вообще не существовали, поскольку для работы, на их взгляд, были и вовсе неприспособленны.　

Это и веселило и печалило Дмитрия Ивановича, поскольку он все яснее и отчетливее понимал, насколько кажется невыполнимой поставленная им перед самим собой задача по переустройству России. Тут хоть Всемирный потоп начнись, но мужики, а бабы вслед за ними, отнесутся к нему со своей философией и посчитают его очередным божьим наказанием за их большие и малые прегрешения. И вряд ли шевельнут пальцем, чтоб спасти себя и своих детей.　

«Нет, — думал он, — тут надо, прежде всего, человека переделывать, тогда и наука сдвинется, пойдет следом, станет востребованной. А пока чего им нового ни предложили, агрегат какой или иное что, они его или обсмеют, или плеваться станут, а то и за батожье возьмутся, разломают без всякого сожаления, но ни за что не примут. И ведь забитыми их никак не назвать, взять тех же мужиков, что придумали, как скот на телегах перевозить. А надо будет, при их смекалке и на Луну доставят, ежели необходимость в том почувствуют.　

Сейчас же в деревне живут пусть порой голодно, но ведь живут и не жалуются. Правда, богатым привычно завидуют, хоть и скрывают это, но считают, будто бы богатство то Богу неугодно. Кто это только выдумал? Действительно, если разобраться, то все православные святые — или бессребреники, или убогие люди, жившие не для себя, а для чего-то другого. Чаще всего ради загробной жизни. А рая на земле быть просто не может. Вот разные там революционеры и смутьяны исподволь, а то и впрямую подзуживают их подняться против богатых людей, поделить все меж собой и жить дальше, как раньше жили. Добром все это не кончится. Им дай всем по мешку золота, и что они с ним сделают? Или зароют на черный день, или накупят барахла всякого, а потом еще остатки пропьют и лишь после успокоятся. Даже обрадуются тому и будут дальше жить впроголодь, собирая крохи со своих наделов…»　

Но, несмотря на все сомнения, его не оставляло желание показать всем, как можно с той же самой земли собрать урожай в несколько раз больше, приложив для того совсем незначительные старания. И выписывал он племенной скот и новейшие плуги, сеялки, молотилки не столько для себя, сколько для живших по соседству крестьян. Он сознавал, что недалеко ушел от народников, учивших крестьян грамоте бесплатно. Только по своей собственно методе. Но очень сомневался, воспримут ли они его опыт. Но бросать начатое не хотел. Чтоб доказать хотя бы самому себе, что выбрал правильный путь, а все остальные пусть решают — идти ли следом или оставаться и дальше у разбитого корыта…　

Вскоре, как ему было обещано, подошло закупленное им оборудование для вспашки и сева. Семена он привез заранее, и оставалось лишь вспахать долгое время стоявшие без обработки поля под засев озимых. Но еще до сева он хотел внести туда удобрения, которые долгое время готовил из нужных для того химических элементов, устроив в Боблово, в старом доме, небольшую походную лабораторию. Их у него получилось около мешка, и он, не желая никому доверять это непростое дело, решил сам внести удобрение на свежевспаханную землю.　

Выписанный им английский плуг мало напоминал те, которыми пользовались по всей России. У него было три лемеха, крепившихся на подвеску, по бокам два металлических колеса и сиденье для пахаря, с которого он управлял запряженными в плуг лошадьми и специальным рычагом регулировал глубину вспашки. Своих лошадей Менделеев запрягать в плуг не рискнул и попросил мужиков дать ему на несколько дней пару привычных к такой работе коней. Те привели ему двух добрых меринов и сноровисто запрягли их в невиданную досель машину.　

Дмитрий Иванович взялся провести первую борозду сам, выставил примерную глубину пахоты и щелкнул вожжами. Лошади легко пошли по полю, оставляя после себя вздыбленную землю. Крестьяне бежали следом, не веря своим глазам, что можно, не прилагая особых усилий, вот так пахать землю. Когда борозда уткнулась в край поля, то Менделеев растерялся, как повернуть в обратную сторону. Тут к нему подскочил самый бойкий из всех — Федька Кузнецов, и перехватил вожжи, запрыгнул на седелко и потеснил хозяина.　

— Слышь, барин, давай дальше я сам, а то и пашню свою попортишь и струмент новый поломаешь…　

Менделееву ничего другого не оставалось, как спрыгнуть на землю и наблюдать, как тот ловко управляется с незнакомым ему ранее устройством. Федор сделал несколько кругов и остановился, давая передохнуть лошадям.　

— Сказка, а не пахота. Даже не верится, что можно без устали вот так за день цельный надел перевернуть, — проговорил он, сворачивая самокрутку.　

— Хотел бы такой у себя в хозяйстве завести? — спросил с надеждой в голосе Менделеев, думая, что тот сошлется на цену или на что другое. Но ответ Федора и вовсе удивил его.　

— Н-е-е-е… зачем мне такая игрушка. Баловство это, а не работа.　

— Это почему вдруг? — удивился Менделеев. 　

— Баловство потому как, — повторил тот, — земелюшку нашу чувствовать надо, а не рвать чем попало. Ей ведь тоже больно бывает, а как она о своей боли даст тебе знать, когда ты вон где сидишь и голос ее не слышишь…　

— А с сохой когда, разве слышишь? 　

— Само собой. Коль глубоко возьмешь, то стон идет оттуда, из глубины, а следом глина, как слезы земляные наружу лезет, сразу и остановишься, выше возьмешь.　

— Так и здесь все так же. Бери сколько нужно по мерке. Глубже плуг сам не пойдет и никаких стонов не услышишь.　

— Неправильно это, — не сдавался тот, — не зря старики говорят, что нож в землю грех великий — вонзать. Она тебе этого не простит и отомстит обязательно. И знать не будешь о том, а придут в дом твой одни гольные несчастья…　

— А сохой, значит, можно?!　

— Над сохой молитва читана, батюшка ее святой водой перед каждой пахотой окропляет, а мы молитву читаем, прощенья просим. Потом только после большого молебна пахать принимаемся.　

— Чего ж у вас со святой водой и молитвой урожаи такие, что едва хватает до весны с голоду не умереть?　

— То как Бог даст… Иной год урожай такой — и в сусеки не входит, на продажу везем. А иной раз, правду, барин, говоришь, едва до весны хватает дожить, семена в долг берем. А как иначе? Иначе не бывает…　

— Да чего с тобой говорить напрасно, не своротишь, как пень замшелый. Будешь на своем стоять, — махнул рукой Менделеев. — Ты лучше скажи, берешься все поле вспахать за пару дней? За работу рассчитаюсь отдельно.　

— Чего ж не вспахать, деньги ваши. Мужики бы только коней не забрали… А так потихоньку-помаленьку за пару дней с перекурами закончу, глядишь.　

— С мужиками договорюсь, а пока давай далыце. — Менделеев чуть помолчал и добавил: — с божьей помощью…　

— Оно само собой… И Федор вновь взялся за вожжи…　

Как Менделеев и предполагал, вспашка была закончена в предполагаемый им срок. Вечером второго дня Федор подъехал к сараю и распряг лошадей, дождался расчета, а потом спросил:　

— Боронить как станете? Тоже своими новыми игрушками?　

— Да нет, бороны все те же, что и раньше, но, в отличие от ваших деревянных, из железа откованы. У них поломки не бывает. Возьмешься, как отдохнешь?　

— Извиняй, барин, но мужики наши больше лошадей своих не дадут, а моя кобыла старенькая уже, чтоб железную борону по полю таскать. Уж как-нибудь без меня…　

Менделеев не знал, что ответить ему, и глядел вслед согбенной от усталости фигуре парня, плохо понимая причину отказа. Вроде заплатил хорошо и ему и хозяевам лошадей, но они все одно чем-то недовольны. А чем, он пока понять не мог, но решил, пройдет время и они, как это обычно случается, сменят гнев на милость. Пока же нужно было срочно вносить в сырую почву удобрения, чтоб потом их заборонить, и лишь после того начинать сев.

Глава девятая

…На другой день он подвез на телеге к полю мешки с золой и приготовленные им вместе с Дуняшей минеральные удобрения. Она тоже пожелала участвовать в этом и подавала ему мешочки со смесями, которые он насыпал в приготовленное специально для этого решето, закрепил его на лямках, перекинутых вокруг шеи, как это делают обычно сеятели, разбрасывая зерно. После чего начал трусить содержимое мешков поверх вспаханной и еще не успевшей затвердеть земли.　

Однако не успел он дойти до конца поля, как увидел, что к Дуне подошел ее отец, что-то строго сказал, указывая рукой в сторону деревни. Она попробовала возразить ему, но он грозно поднял руку, и девушка, низко опустив голову, пошла в село. Сам же Тимофей так и остался на краю вспаханного поля, видно, собираясь дождаться возвращения Менделеева. Вскоре к нему присоединились и прочие, побросавшие работу.　

Когда он подошел к ним, то Тимофей, едва сдерживая кипевшую в нем злость, спросил с вызовом:　

— А ну, барин, скажи нам, зачем нашу землицу своей солью солишь?　

— Чего? — не понял тот.　

— Соль зачем на нее сыплешь? Ведь ничего потом на ней не вырастет! Загубишь матушку-кормилицу, и все дела…　

— Так то соль не настоящая, что мы в пищу употребляем, а с микроэлементами, она как раз для земли полезна, потому как　ей их не хватает.　

— Нет, зря ты этим делом занялся, нельзя так… Да еще дочку мою неразумную тому учишь. Не ждали мы от тебя такого…

— Чего не ждали? — удивился он. — И дочку твою химии учить — пустое дело, просто помогала мне, не более того: то подай, это принеси. Как понять не можете, я ж стараюсь, чтоб урожай у меня добрый уродился. Вот увидите по весне, рожь взойдет в несколько раз лучше, чем на ваших наделах. Уж поверьте мне. Да что там говорить, все сами увидите…　

— А вот ежели тебе на ранку соли насыпать, то как оно тебе покажется?　

— Щипать станет, кто ж того не знает…　

— Вот и земля так. Она сейчас плугом израненная, ей надо дать в себя прийти, потом уж семена сыпать и боронить. А ты чего творишь? На раны ей соль сыпешь! Из нее же стон идет, которого ты не слышишь, — не унимался старик.　

— Да откуда тебе-то знать, стонет земля или нет? Глупости это все, бабьи сказки… Вы привыкли верить во всякие чудеса и ничего слушать не хотите.　

— Ну, коль ты добром не понимаешь, мы тогда работу бросаем и уходим. И к нам в село больше не ходи, прикажем не пущать. А ослушаешься, прогоним взашей, чтоб больше не совался…　

— Как же так? — У Менделеева аж перехватило дыхание. — Там доделать совсем чуть осталось, мы же договаривались…　

— Мы свое слово сказали, а там ты решай. — И мужики, все до единого, дружно пошли по пыльной дороге к себе в село.　

Менделеев все же нашел в себе силы закончить начатое и бегом помчался в усадьбу, надеясь, что хоть кто-то там да остался. Но кругом было пусто, и лишь Лузгин одиноко бродил по замершей стройке. 　

— Что, Дмитрий Иванович, разбежался народец? А то слышу, они меж собой уже который день шушукаются, сговариваются о чем-то. Один там заводила среди них есть, все говорил, хорошо бы с тебя денежку получить да выпить, погулять от души… Я поначалу и значения тому не придал, мое дело — сторона.　

— Зря молчал, я бы его, зачинщика этого, сразу прогнал, а теперь их ни за что обратно не воротишь, А рассчитаться с ними могу хоть сейчас. Только сам не пойду, а деньги тебе передам, у тебя все в тетрадке, видел, записано, кому сколько положено. Сходишь, расплатишься с ними? Пусть хоть упьются до смерти, не хочу с ними больше никаких дел иметь!!　

— Я-то схожу, мне чего. Но вот я вам чего, Митрий Иваныч, скажу: началось все с этих самых костей, когда вы их в костер покидали. Потом слухи пошли про русалку в вашем пруду, мол, ее девки местные видели. Они все повод искали, чтоб работу бросить да денежки получить, а уж когда вы пошли солью поля кропить, тут они и решились. Да еще девка эта вместе с вами… Меня тоже подговаривали с ними уйти, да я отказался…　

— Чего теперь о том говорить? Скажи лучше, где других людей брать станем? Нельзя стройку так вот бросать, дожди пойдут, срубы без крыши, углы прольет, потом все сначала начинать весной придётся…　

— Да не горюйте вы. Завтра съезжу в соседнее село, что Тараканово зовется. Говорят, там людей, что тараканов в избе. Они из казенных крестьян будут, под помещиком сроду не были. А эти, бобловские, привыкли всякую работу из-под палки делать, совсем иная порода. Я уж дотом во всем разобрался, понял, не надо было с самого начала с ними связываться. Да что теперь говорить. У меня отец любил повторять: «За одного битого двух небитых дают». Так вот наука нам на будущее…　

Менделеев вынес ему из дома требуемую по договору сумму, и Лузгин, прихватив свою тетрадку с записями, ушел в село для расчета с крестьянами. Менделеев же вернулся в дом, где без Дуняши ему показалось пусто и уныло, потом вышел на крыльцо и принялся разжигать самовар: умело наколол лучину от сухого полена, поджег и сел рядом, слушая, как тот потихоньку начинает гудеть и попыхивать, словно паровоз на станции…　

…В тот же день чуть ли не все деревенские мужики всерьез загуляли, пропивая полученные за работу от соседского барина деньги, как они считали, дармовые. Раньше они испокон века трубились на своих господ задарма, а тут привалила удача, и на руках оказались деньги, которых они отродясь не видели.

Им было наплевать, что бросили работу неоконченной, а после завершения могли получить в два раза больше, зато душа истомилась без выпивки, а теперь вот, гуляй — не хочу! Прошлый год был малоурожайный, а потому зерна на брагу и на самосидку[1] ни у кого не было, лишь жалкие крохи на еду, чтоб дожить до нового обмолота. Потому все бывшие работники скопом кинулись в винную лавку, а позже к ним присоединились друзья, кумовья, и к вечеру вся деревня наполнилась пьяными криками, стонами, то тут, то там вспыхивали драки и потасовки, заканчивающиеся тем, что бабы быстро растаскивали своих перепившихся мужей.　

В семье у Евдокии дружно сидели за столом все трое неженатых братьев во главе с отцом, и он им после каждой выпитой рюмки выговаривал:　

— Никогда с барами не связывайтесь, все они норовят мужика обмануть, а управу на них не сыскать, потому как все они с волостным начальством одной веревочкой повязаны. И этот, новый хозяин, ничем прежних не лучше. Хорошо, хоть заплатил, а мог пообещать и обмануть.　

— Зря вы о нем, батяня, так. Он человек добрый, никакой корысти для себя не желает. Вон, работу вам дал, чего ж быть недовольным? — попробовала заступиться за Менделеева Дуняша, сидевшая в стороне и занятая шитьем.　

— Молчи! — прикрикнул на нее отец, — Нос не дорос старших учить, а туда же: доб-рый! Какое добро ты от него видела? То, что книжки никому ненужные тебе из города привез? Так грош им цена, разве что на самокрутки годятся. — При этих словах братья дружно захохотали, а старший вставил свое слово:　

— Дуська у нас их теперь вместо Святого Писания читает, глядишь, молиться на этого придурочного барина начнет.　

— Никакой он не придурочный, — не желала сдаваться та, но отец мигом осадил ее, спросив:　

— А что ж он даже в праздничные дни в церковь носа не кажет? Ответь мне, может, он иной веры, нам не понятной, не православный?

— Откуда я знаю, сами у него и спросите, — отвечала та, понимая: спорить с отцом да и братьями бесполезно. Все одно будут стоять на своем.　

— И спросим! — рявкнул отец. — А тебя, коль еще перечить станешь, возьму и выпорю по первое число, не погляжу, что девка на выданье. — И он встал, покачиваясь, и сделал несколько шагов к Дусе.　

Та не стала дожидаться, чем все это закончится и выскользнула из дома на крыльцо. Отец, держась за стены, последовал за ней, тогда она припустила бежать, не зная где можно спрятаться от разбушевавшегося родителя, ноги сами принесли ее в усадьбу к Менделееву. Он, услышав шаги под окном, вышел наружу и удивленно спросил:　

— Дуняша, ты, что ли? Чего случилось?　

— У нас перепились все, батька драться полез, он всегда такой, как выпьет. Вот я и сбежала. Можно я в сарае переночую? А утречком пораньше вернусь, чтоб никто не видел, а то разговоры пуще прежних пойдут…　

— Зачем же в сарае, заходи в дом, там есть комната пустая, постелю тебе, а сам лягу отдельно…　

— Нет, в дом не пойду, ни к чему это. — И она решительно направилась к сараю, зашла внутрь, и слышно было, как она изнутри закрылась на щеколду.　

Глава десятая

Менделеев постоял некоторое время на крыльце, прислушиваясь к доносящимся из села пьяным выкрикам и вернулся в дом, решив, что так даже лучше. Но, взбудораженный произошедшими днем событиями, он никак не мог успокоиться и мерил комнату шагами, отчего пламя свечи в такт ему колебалось, а на стене плясала его гигантская тень.　

Где-то трещал сверчок, поскрипывали старые половицы, а мысли его были заняты всяческими житейскими пустяками: стройкой, бегством крестьян, Дуняшей, в которой он обрел не только помощницу, но и слушательницу, впитывающую все, что он говорил. Он радовался этому и одновременно боялся, как бы их отношения не переросли во что-то большее, отчего он вряд ли сможет отказаться.　

Тут он услышал, как скрипнула дверь сарая, и, задув свечу, прильнул к окну. Ночь была лунная, и он без труда различил силуэт Дуняши, которая пересекла двор и пошла по направлению к пруду. Выждав некоторое время, он дрожащими руками осторожно открыл дверь и двинулся следом, надеясь застать ее сидящей на берегу, и уже представил, как сядет рядом, обнимет ее… А там… А там будь что будет…　

Но на берегу девушки не оказалось, зато он увидел там аккуратно сложенный сарафан и брошенный поверх давно постиранный фартучек. Сама же она плавала на середине водоема, лежа на спине и раскинув в стороны руки, видимо, любуясь громадной багровой луной, зависшей над ними вверху. Он стоял в нерешительности, не зная, что же делать: то ли спрятаться в прибрежные кусты и дождаться, когда она выйдет из воды и оденется, то ли самому скинуть одежду и поплыть к ней… И то и другое решение, как ему казалось, было рискованно — девушка попросту могла его испугаться, а что произойдет дальше, трудно предугадать. И как только он об этом подумал, как услышал ее сдавленный крик и увидел, как она поспешно плывет к берегу. И вдруг сзади нее, как ему показалось, над водой показался огромный, зеленого цвета рыбий хвост.　

«Снова русалка! — мелькнуло у него в голове. — К добру или к несчастью? Или это просто моя навязчивая идея? Но Дуняшу напугало именно появление русалки…» — пронеслись у него в голове мысли одна за другой.　

Он замахал призывно руками, крикнул что-то неразборчивое, желая ей помочь, но она, увидев его, наоборот, повернула к противоположному берегу, а там, выскочив из воды, забыв, что она без одежды, помчалась напрямик в сторону деревни.　

От неожиданности Дмитрий растерялся, не предвидя подобного исхода, а потом, подхватив сарафан и фартук, припустил следом, чтоб отдать их ей. Но Дуняша мчалась так быстро, что он изрядно приотстал, а когда добежал до плетня, которым был обнесен их дом, то увидел, как она накинула на себя лежащую на крыльце попону и, прикрыв свою наготу, не знала как ей быть дальше.　

Менделеев только хотел окликнуть ее, как дверь в избу открылась, и оттуда, пошатываясь, вышел ее отец и уставился на полуобнаженную дочь.　

— Ага, явилась стерва бесстыжая от хахаля своего! Совсем совести лишилась, голышом от него прибежала. Я тебе говорил, не связывайся с барином, а ты отца родного ослушалась! Убью, зараза! — Он сорвал с гвоздя конскую уздечку с тяжелыми металлическими удилами на конце и изо всей силы хлестнул ими девушку по лицу. Она громко охнула и рухнула на землю. Попона упала с нее, и она лежала так, обнаженная, не подающая признаков жизни, а отец никак не мог успокоиться и принялся хлестать ее, топтать ногами, повторяя все те же ругательства.　

Тут из дома выскочили один за другим все три брата, оттащили отца от неподвижной сестры, один из них опустился на колени и тихо произнес:　

— Мертвая Дуська-то… Как есть мертвая. Видать, кончил ты ее, батька… Чего делать-то станем?　

— Ничего ей не станется, — пьяно отвечал тот, — а ежели чего, говорите, будто сама упала и ударилась башкой обо что-то. От барина убегала ночью и вот о камень ударилась. Все поняли?　

Те закивали головами, и тут один из них увидел застывшего за плетнем Менделеева с Дуниной одеждой в руках.　

— Вот он! — закричал парень. — Лови его, бей! Он виноват! — Все трое схватились за колья, лежащие возле дома, и пошли, размахивая ими, словно палицами, на него, повалив неустойчивый плетень.　

Недолго думая, он швырнул в них одежду девушки и припустил бежать, не разбирая дороги, понимая, иначе его тоже забьют до смерти. На его счастье, братья были пьяны в стельку и хоть старались держаться на ногах, но бежать не могли и постоянно падали. Добежав до усадьбы, он достал с полки ружье, подсыпал пороха и принялся ждать их появления, решив отстреливаться до последнего. Как назло, в усадьбе никого не было, Лузгин, вернувшись из села, уехал по каким-то делам в Клин, и теперь он был здесь совершенно один. Но прошел час, другой, никто так и не появился, он постепенно успокоился и неожиданно уснул, в обнимку с ружьем.　

…Проснулся он от стука в дверь. Ярко светило солнце, явно близился полдень. Поставив у стенки ружье, он открыл дверь, и в дом вошел знакомый ему местный становой пристав Яшукевич и сдержанно с ним поздоровался.　

— К вам, Дмитрий Иванович, не обессудьте, но по неотложному делу. Разрешите присесть?　

— Какой разговор, присаживайтесь. Извините, самовар поставить некому, вчера все деревенские от меня тягу дали, совсем один остался.　

— Да я наслышан, — ответил пристав, — для того и поставлен, дабы в курсе всех дел быть. Обойдемся без чая, в другой раз изопьем. А дело у меня такое, одна деревенская девка в прошлую ночь скончалась по непонятной причине. То ли упала и ударилась о камень во дворе своего дома, то ли иное что. Добавлю, на теле следы побоев. Родные ее пьяны были, порют чушь всякую. Вам о том что-нибудь известно? Если известно, то мне ваши показания весьма важны… Да и для вас тоже, — подумав, добавил он, — потому, как ее родные на вас указывают, будто от вас прибежала. — Он сделал паузу и добавил с едкой усмешкой: — В полном, так сказать, неглиже. Вот. Ну, что можете на это сказать, уважаемый Дмитрий Иванович?　

Менделеев молчал, не зная, что говорить: если правду, как он стал невольным свидетелем убийства Дуняши собственным отцом, то начнется следствие, где он должен будет выступать как свидетель. Тогда нужно будет объяснять, как он оказался с ее одеждой в руках в деревне возле плетня и как позорно бежал, даже не заступившись за девушку. А это позор и конец карьере. Потому он сделал вид, что будто не понимает, о чем идет речь, и спросил пристава:　

— О какой девушке идет речь? И в чем причина ее смерти?　

— Значит, вам ничего о том не известно? — Пристав достал из сумки лист бумаги, попросил перо и чернил и быстро что-то записал на листе. Так и запишем, дворянин Менделеев о сем происшествии не в курсе и умершей не знает, при ее смерти не присутствовал, потому причину назвать не может… Правильно записано?　

Менделеев покорно кивнул. Пристав подвинул ему заполненный лист и сказал деловым тоном:　

— Прошу тогда вот здесь означить свою подпись…　

Менделеев расписался.　

— А все же что случилось? — спросил он с невинным видом.　

— Темная история. Я ж говорю, все деревенские мужики были пьяны, плетут разное. Бабы, те, конечно, как всегда, молчат. Мать покойницы вообще удар хватил, язык отнялся, речи лишилась. Дочка у нее единственная была, зато трое сыновей призывного возраста и неженатые. По осени их в армию наверняка всех забреют. А отец никак не протрезвеет после вчерашнего. Девка уже обмытая под образами лежит, а на виске ссадина. Я у них спрашиваю: отчего ссадина. Парни и толкуют, будто у вашего прудка ее нашли, купалась она там, что ли. Деревенские любят по ночам ходить купаться, чтоб днем за ними парни не подглядывали, — хохотнул он, — известное дело. Пошел я туда, к пруду тому, точно, трава примята и камень лежит у самой тропинки чем-то бурым обмазанный. Братья все в голос, будто от вас она шла, но я им особо не верю, знаю их повадки. Надеются, вы на похороны расщедритесь и все такое,　

— Да я бы рад, если это та девушка, что мне помогала по хозяйству, Дуней звать, то почему не помочь… — обрел наконец дар речи Менделеев.　

— Особо много не давайте, — высказал свое мнение пристав, — нечего их поважать, а то прилипнут, как банный лист, потом не отвяжутся. Вы с ними поосторожней, всех их повадок пока не знаете. И еще вам скажу: зря им деньги за работу на руки дали…　

— А как же иначе? — удивился Менделеев. — Все по-честному, кому сколько положено мой подрядчик им и выдал…　

— Надо было всю сумму старосте местному передать, а он бы уже распорядился по-свойски. У кого какие долги по налогам, кто за что-то там должен был, все бы учел. Он с ними ладить умеет, зря вы к нему не обратились, когда работников нанимали. А так вся деревня перепилась, драки устроили, ладно, хоть без увечий и поножовщины обошлось, — усмехнулся он. — Вы, как погляжу, — он кивнул на стоящее у стены ружье, — ночь тоже неспокойно провели. Я бы вам посоветовал охрану нанять или сторожей принять на службу, но из другой деревни, не из этой. Тут народец ушлый живет, вечно с ними всяческие хлопоты. На том желаю здравствовать. — Он протянул Менделееву сухую, жилистую руку, другой надевая форменную фуражку. — Если чего, прошу в гости пожаловать в любое время, всегда рад…　

Менделеев проводил его до коляски, и вдруг внутри него что-то ёкнуло, защемило, когда он понял, что уже никогда не увидит Дуняшиных лучистых глаз и не услышит ее похожий на колокольчик голос. Он подошел к растущему посреди усадьбы столетнему дубу, прислонился к нему и заплакал…　

А вечером, стоя на крыльце, с удивлением увидел, как из сельской церкви показался крестный ход, в котором, судя по всему, участвовали все жители. Они прошли с песнопением и хоругвями по границе своих наделов вдоль поля, недавно им вспаханного, при этом батюшка в полном облачении густо кропил крестьянские земли святой водой. Потом двое мужиков принесли на межу свежесрубленный крест и живо установили его на пограничной земле. Одновременно с тем несколько человек прокопали канаву поперек дороги, ведущей к усадьбе…　

Таким образом, как он понял, они отделили его имение от своего села, дав понять, что ход туда отныне ему запрещен. Но он даже обрадовался тому, решив, что это даже к лучшему и вряд ли когда он сможет найти общий язык с деревенским людом…