Уральский следопыт, 1958-04

Одной ДОРОГОЙ

Кл. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ Рис. В. Васильева

В доме Жигулевых наружно все было, как прежде: с утра до вечера шел привычный круговорот домашних хозяйственных дел. Но не было во всем этом главного стержня: энергичной направляющей руки – руки отца.

Дети говорили меж собой мало и понижая голос, точно в доме был тяжело больной. Со страхом и болью смотрели они на мать, которая после похорон вдруг разом отшатнулась от родного дома, от всего того, что совсем недавно целиком поглощало ее; отшатнулась даже от них, от своих детей.

Нередко к Жигулевым заходили Борис, Варя Морошкина или кто-нибудь из семьи Ширинкиных. С их помощью было вывезено с покоса и сметано в сарай сено.

И дети и гости безуспешно старались отвлечь, рассеять чем-нибудь Марфу Ка-линичну. Когда утром впервые после долгого перерыва ворвался в дом Жигулевых басистый рев заводского гудка, Марфа Калинична вздрогнула, вся переменилась в лице и не двинулась с места, пока не замолк гудок. Будто въявь увидела она перед собой Ивана Андреевича: как, торопясь, натягивает он сапоги, рабочий пиджак, смятую старенькую фуражку. И долго после того не могла она без дрожи слышать утренний повелительный гудок.

К исходу катился август. В один из церковных праздников по зову партийного комитета собралось на кладбище несколько тысяч человек. Над могилой Жигулева развернулся траурный флаг. И здесь, среди бесчисленных деревянных крестов, рассеянных под березами и липами, удалось, наконец, сказать всему Пригорью правду о жестокости самодержавия, ту правду, которую не привелось произнести в день похорон.

Марфа Калинична не ждала этого митинга. Не думала она, что народ еще хранит память об Иване Андреевиче. Страстные, гневные голоса выступающих, скорбные слова похоронного гимна перевернули все в ее груди. После тяжких дней бессонного оцепенения та безмерная глыба горя, которая ни днем, ни ночью не давала ей дышать, начала как будто размягчаться, рассасываться.

Это было началом выздоровления. Яша и Зоя, с острой внимательностью улавливавшие настроение матери, обрадовано переглянулись между собой: мать вернулась, мать опять была с ними!

Яша все свое девятирублевое жалованье до копейки отдавал матери. Жили только на эти деньги. Существенным подспорьем были корова и огород. Но пшеничный хлеб уже не ели. Сахар к чаю брали с оглядкой. О какой-либо новой одежонке или обуви и не мечтали. Мать про себя заглядывала в будущее – оно было без просвета. Еще долго ждать Михаила, нескоро встанет Яша на ноги. Саша? Когда-то его выпустят.

Август пролетел незаметно, без видимых перемен на заводе. Но изменения невидимые, внутренние произошли почти в каждом рабочем. Кровавая расправа на Крутояре не прошла бесследно.

После похорон Жигулева завод не работал еще две недели. Это был суровый безмолвный ответ народа, готового идти в бой.

На тайной цеховой сходке решено было просить прибавки чернорабочим, чтобы тем, кто получает меньше полтинника, накинули гривенник, а, кто свыше, тому пятак. Переговоры с начальником цеха поручили вести Борису и чернорабочему Косте Меньшову, смелому, но неречистому парню лет семнадцати.

– Вы там будьте повежливее, – напутствовал их Захарыч, – не задирайтесь зря. Начальство есть начальство. Обходительностью можно скорее добиться.

У начальника цеха сидел в конторке десятник, грузный, болезненный с виду человек. При входе Абросимова и Меньшова они многозначительно усмехнулись и прервали разговор.

– А, ходатаи пришли за униженных и оскорбленных. Проходите, проходите, – сказал начальник и, выходя из-за стола, засунул в карман куртки лежавшую перед ним бумажку. – За пятачками и гривенниками пожаловали или еще зачем?

– Я что-то не понял вас, – сказал Борис, несколько смешавшись от столь неожиданного начала.

– Не понял? – веселая ироническая усмешка пробежала по бритому лицу инженера. – Я говорю: пришли пятаки да гривенники выпрашивать на бедность.

– Просить, Григорий Васильевич, а не выпрашивать, – поправил Борис. – Вам, вероятно, кто-то сегодня сообщил?

– Нет, я еще вчера знал. У нас разведка работает отлично. Вы еще только подумаете, а мы уже знаем.

– Что ж, – заметил Борис смиренным голосом, – наш разговор с вами, выходит, будет коротким.

– Да, объяснения излишни. Мне известно не только это. Но и кто у вас прокламации пишет, кто технику мастерит. Все известно. Вот вы где у меня… – инженер похлопал по карману куртки.

Борис на миг встретился с взглядом Кости Меньшова, и тот прочел: «Будь наготове! Я сейчас выкину одну штуку».

– О сходке вы могли узнать, – заговорил снова Борис с подчеркнутым уважением в голосе, – это я допускаю, кто-нибудь ненароком проболтался. А больше… тут, Григорий Васильевич, разрешите не поверить…

– Думаешь, сочиняю?

– Кажется. Вы уж извините меня. Инженер коротко хохотнул в ответ.

Усевшись на край стола, он вытащил из кармана небольшой листок, исписанный карандашом, и помахал им перед самым носом Бориса.

Ни один мускул не дрогнул в лице Бориса. Ни одним взглядом не дал он понять Меньшову, что надо делать.

– Что это у вас на рукаве ползет, Григорий Васильевич? – почтительно, с невинным видом спросил, наклоняясь, Борис и мгновенно развернул плечо, ударил начальника по сгибу руки. Тот вскрикнул, рука разжалась. Меньшов не растерялся: изловчившись, подхватил листок, опрометью выбежал из конторки и помчался, не разбирая дороги. Поравнявшись с Захарычем, стоявшим у станка, он на ходу сунул ему бумажку и, выдохнув: «Спрячьте!», понесся без оглядки дальше. В токарное отделение ворвался багровый от бега десятник. Он преследовал Меньшова. За десятником бежал Борис. Одним махом проскочив вперед, Борис пнул пустой ящик под ноги десятнику, и тот, споткнувшись, плашмя растянулся на полу, а, когда, чертыхаясь, поднялся, в цехе не было ни Меньшова, ни Бориса.

Немного погодя в одном из отдаленных и запустелых мест заводского двора собралась вокруг Захарыча группа членов партийной организации. Борис явился позднее, когда злополучная бумажка была уже изучена и люди, хмурясь, тщетно гадали, кто мог бы настрочить донос.

– Ну, ребята, – сияя, заговорил он, подставляя ветру вспотевшую спину, – меня только ноги выручили. Я не бежал, а мчался, как архангел Гавриил от черта. А Костька оттуда вылетел пулей. Я ему только подмигнул. Он раз! – и был таков. Ну, кого там записали?

– Да почти все наши в списке. Указано, кто какую политическую работу выполняет.

– А я?

– Ты в первую голову. Идешь третьим сверху.

Борис долго вглядывался в почерк. Складывалось впечатление, что кто-то писал левой рукой.

– Чего, ребята, гадать, – сказал За-харыч, – по всему выходит, что орудует кто-то из наших. Будем осторожны.

Предатель среди них! Это было по-страшнее черного списка. Одно имя держал Борис на уме, размышляя о случившемся. Из памяти не выходил разговор Ягушева с Яшей Жигулевым насчет тайника. Вообще, вся история со шрифтом была окутана какой-то глубокой, подозрительной тайной.

Чем больше раздумывал Борис, тем больше проникался уверенностью, что надо немедля допросить Ягушева, любым способом дознаться до истины.

На утро по заводу разнеслась весть: кто-то в ночную смену поймал Ягушева, запятнал его газовой смолой и вытолкнул в проходную. Захарыч рассердился, узнав, кто это сделал.

– Но мы же с толком сделали, – говорил ему, оправдываясь, Борис, рядом с которым, смущенно посмеиваясь, стоял Костя Меньшов. – Прежде сами измазались в саже, как черти. И допрос учинили в темном местечке. Вертелся он долго, но в конце концов признался. Черный список дал он. Спрашиваю: «А кто выдал Сашку Жигулева?» – Молчит. «Говори, гнида!» – Молчит. Тогда Костя схватил метлу, обмакнул ее в газовую смолу: «Вот тебе клеймо на вечную жизнь!» И вытолкали…

Старик Ширинкин продолжал хмуриться.

– Эту сволочь надо было на судна-рода вытащить, чтобы все знали и чтобы другим подлецам было неповадно. А вы втихую. От тебя, Борис, я не ждал.

– Мы же хотели по-хорошему, – чуть не взмолился Меньшов, – как требуют интересы дела. Но рука не стерпела. Он, как червяк, у нас в ногах извивался. Думал, мы его укокошим. Я его не шибко и мазнул. В лоб метил, но промахнулся. По щеке маленько проехало.

Захарыч махнул рукой. Ругай не ругай, дела не поправишь.

Ягушев больше не появлялся на заводе: той же ночью он куда-то уехал.

Когда Марфа Калинична узнала от Бориса, что случилось в цехе, она долго не могла успокоиться.

– Ох, ребята, какую гадюку мы сами, оказывается, приваживали к дому, – говорила она со страхом. – И кто бы мог подумать! В глаза тебе глядит и тебе же петлю вьет. А я-то, дура, уж покаюсь, не прочь была за него Зоюшку замуж выдать. Намеки он не раз подавал к тому. Думаю, сватов пошлет, ну, и с богом.

Зоя до слез сконфузилась от слов матери, а Борис пробормотал:

– Ну, уж, Марфа Калинична, выбрали кого…

Яша, глянув на него, вдруг захохотал оглушительно, и вслед за ним невольно рассмеялись и остальные.

Случай с Ягушевым стал уже забываться, когда новые более крупные события всколыхнули все Пригорье.

Администрация Пригорского завода всегда грубо и пренебрежительно обращалась с рабочими. Но с осени издевательства и унижения перешли привычные границы. Особенно свирепствовал главный управитель завода. Он без всякого стеснения пускал в ход кулаки, штрафовал и увольнял рабочих. События на заводе начались с того, что главный управитель без всякого повода уволил двух чернорабочих и в тот же день приказал сломать и выкинуть вон самодельные столики, за которыми рабочие обедали.

Тогда произошло то, чего не хотел и не мог одобрить партийный комитет. Группа рабочих учинила свой суд над управителем – вывела его из завода.

В то же утро «выведен» был и мастер Крапивин. Гроза формовщиков не успел даже выругаться. На его голову накинули мешок, а затем посадили в перемазанную глиной тачку. Скрипя, тачка покатилась через проходную. След замели метелками молодые ребята. Среди них был и Яша Жигулев.

Вскоре после этих происшествий появился приказ горного начальника:

«Ввиду непозволительного поведения рабочих в отношении администрации цехов, нахожу продолжение работ невозможным. Почему завод закрывается сегодня с трех часов дня впредь до распоряжения высшего начальства».

К вечеру в Пригорье прибыла полусотня казаков, а через день – рота солдат.

Завод не работал уже третью неделю, и никто не знал, когда его пустят. Одинокие и малосемейные начали разъезжаться по ближним заводам и рудникам. Многосемейные не решались тронуться. У кого был огород, корова, тужили меньше. Выручали картошка, капуста и молоко.

Жигулевы крепились. Но Марфа Калинична, нарезая к обеду хлеб, всякий раз виновато замечала:

– Помаленьку ешьте, ребята, на картошку больше налегайте.

Собираясь на базар, со вздохом пересчитывала она скудные сбережения. Покупая муку, вела длительный торг из-за каждой копейки.

Как-то раз Марфа Калинична повстречалась на базаре с женой Окенти-ча – Аграфеной Петровной, которая моталась у возов с мукой. Разговорились.

Отвлекаясь от своих горестей, Марфа Калинична слушала ее с сочувствием и жалостью.

– Шесть девок, по куску – так шесть кусков, – жаловалась Аграфена Петровна, – шибко трудно такой табунок кормить. Сама-то уж не ем, слезами сыта. Знать бы, что в голодный год входим, – запасти бы с лета грибов, ягод. А я не подумала. Домашность заела.

– А ты бы зашла к нам, Петровна, у меня и капустка есть – две кадки большущих насолила, – и огурчики.

Но та смахнула с лица слезы.

– Стыдно, девушка, по чужим дворам скитаться. И у тебя не в излишке. Ведь в тысячу раз горше моего положение. У меня хоть какой, да все-таки мужик есть. Иногда кричу на него: «Что ты политиков поддерживаешь? Гляди, в какую яму опять попали из-за них!»

Неподалеку, у лабазов, сидел согбенный старик с посохом в руках. Прислушавшись к разговору, он сказал:

– Зря, Петровна, ругаешь своего мужика. Смотри, какое дело господа содеяли! Пустили по миру тыщи народу. А в чем народ провинился?… Ты, Петровна, видала меня раньше, знаешь, какой я был белый да полный. А теперь гляди, какой я стал стручок! Всю силушку из меня завод выпил. Не ругай политиков: они для народа стараются, за правду бьются…

Встреча с Аграфеной Петровной и стариком вселила в душу Марфы Кали-ничны тревогу за будущее семьи. Народ начал голодать. Та же участь надвигается и на них. Долго ли продержишься на одной картошке и капусте? Старые, отцовские, сбережения ужена исходе. А что дальше?

Вскоре она притащила откуда-то огромный узел с грязным бельем. С этого дня в кухне постоянно слышалось ширканье мокрого белья в корыте.

Марфа Калинична брала белье у двух торговцев, державших бакалейные лавки на Большой дороге.

– Ох, ребята, как они блаженствуют, не то, что мы, – говорила она, приходя от лавочников, – давеча гляжу: на столе целая гора шанег, пирожков, с шанег масло льется. Тут еще большой пирог, видно, с рыбой ц витушек два листа. Барыня вышла, стала белье пересчитывать. И хоть бы одну витушечку мне сунула: отведай, мол. Нет, и не подумала. Уж так мне хотелось вам принести…

– Ты не вздумай у них попросить, – сказал как-то Яша. – Пусть они подавятся витушками. Мы знаем, откуда у богачей этих деньги: народ обсчитывают, вот и деньги.

Мать посмотрела на сына удивленно.

– Вон как заговорил парень! – сказала с тревогой в голосе. – Молчи ты, молчи! Как без лавочников проживешь?

– А так! – с дерзким вызовом в голосе засмеялся Яша. – Без богачей-то и начнется хорошая жизнь. Сами на себя будем работать.

– Ты кому-нибудь не брякни это с простой души…

– Я решил, мама, по какой дороге Саша пошел, и я по той пойду. И ты, мама, не отговаривай.

Марфа Калинична понурилась у окна. Пришло то, что она давно предчувствовала втайне и чего всегда страшилась: на опасную дорогу вступил и младший сын.

Спустя несколько дней Марфа Калинична отправилась к Аграфене Петровне. Несла ведерко картошки. Думала передать тайком от Окентича, не удалось.

– Вот это зря, – укоризненно встретил ее Окентич. – Ссориться будем, Марфа Калинична. Тащи назад.

– Да ведь у меня своя. Что ты, Василий Окентич!

– Не спорь. Не возьму. Живет без мужика и нас еще кормить хочет. Давай садись. Хочу тебя порадовать. Комитет наш разбогател маленько и особо нуждающимся дает способие. Ты в списке помечена. – Окентич расстегнул ворот рубахи, снял с шеи небольшой пузатый мешочек. – Капитал у сердца держу. Получай два с полтиной и здесь вот распишись. Грамотная?

Марфа Калинична вся так и всколыхнулась при виде серебряных рублевиков.

– Ой, да что это! Ровно с неба пали.

– Пожертвования. С миру по нитке – голому рубашка. – Окентич побрякал монетами и озабоченно проговорил: – Пятнадцати человекам взялся разнести, а, пожалуй, всем сегодня не сумею. Ноги что-то разломило, к ненастью, видно,

– Может, я? Куда на до-то? Окентич посмотрел на Марфу Калиничну испытующе. Понимала ли она, что это немудреное, на первый взгляд, дело исходит от партийного комитета? Но даже если н не понимала, то все равно дороже дорогого было ее из сердца вы-

рвавшееся желание поработать для общего блага.

– Только слушай, – предупредил он, отсчитывая деньги, – зря не заходи, заделье какое-нибудь придумай. На случай. Вот списочек на пять человек. Передавай деньги в большой тайности, чтобы ни одна душа не видела. Сумеешь?

– Ну, да как не суметь… Провожая Марфу Калиничну во двор,

Окентич сказал:

– Яша, дружок мой, как поживает?

Поди, по заводу соскучился? Нет? Да и я не особо, а на душе гребтит. От заводу – наше единственное пропитание. Говорят, начальство само хлопочет, чтобы завод открыть. Срочные, вишь, заказы пришли откуда-то, а работать некому. Их, значит, поджимают. И к тому же боятся. Слух ведь на месте не лежит, а, как искра, мечет во все стороны… Наши, кто переехал на другие заводы, тоже, я думаю, не молчат. Тлеет, тлеет, и большое пламя может полыхнуть. Чуешь?

Яша не скучал о заводе. С некоторого времени другое поглощало все его внимание: кружок, книги, лекции. Жажда знаний, не удовлетворенная в детстве и затем придушенная непосильной работой в литейной, вдруг пробудилась в нем с необычайной, как страсть, силой.

Узнав, что в городском краеведческом музее каждый вторник бесплатно читаются лекции по истории культуры, они с Петюшкой бежали за три версты, чтобы там, в полутемном зале музея, забившись в угол, впитывать ученую речь, смысл которой не всегда доходил до сознания. Неутешительный вывод («Ты что-нибудь понял?» – «Нет». – «И я нет».), вначале сильно их обескураживший, потом стал смущать меньше и даже, как ни странно, веселил, задорил обоих.

В своем кружке все было значительно проще, яснее. Студент из города, серьезный скромный парень, которого все звали товарищем Матвеем, не щеголял ни ученостью, ни иностранными словами. Его не стыдно было спросить о том, чего не понял. Да и рядом сидели такие же, как Яша, заводские ребята, едва-едва одолевшие два-три класса церковноприходской школы.

На одном из занятий студент ликующим, приподнятым голосом сообщил о том, что по всей стране остановились железные дороги и тем самым приостановилась вся торговля, промышленная и государственная деятельность. Он сказал также, что забастовала и местная железная дорога. Губернатор в ответ издал приказ: против скоплений народа на улицах пускать в ход оружие без всякого стеснения.

– Но ход истории никто уже не в силах остановить: ни губернатор, ни сам царь. Вся Россия встала на борьбу, – сказал студент и, умеряя жестом возбужденный говор, воскликнул: – А теперь, товарищи, споем «Варшавянку»!

Когда Яша пришел домой, Зоя, открыв дверь, ошеломила его неожиданной вестью: завод через три дня начнет работать, но принимать будут не всех, а, как объявил горный начальник, только достойных.

– Был Окентич, – шептала Зоя, – так он опасается и за себя и за тебя: могут не принять…

– Это почему? – спросил Яша и вспомнил мастера Крапивина с надернутым на голову мешком, длинную метлу, которой он заметал след от тачки.

Наутро Яша был на заводе. В цеховой конторке сидел новый мастер, бритый мужчина, средних лет, в шляпе и пестром галстуке. К его столу длинной, медленно движущейся лентой выстроилась очередь. Мастер не знал никого из литейщиков, но перед ним лежал список с какими-то пометками, и пометки эти решали участь человека.

Когда дошла до Яши очередь, мастер, заглянув в список, сказал:

– Вам, молодой человек, придется погулять.

– Отказ, значит? За что?

– Вам лучше знать. На мастера наскакивали? Было? Разговор исчерпан. Кто следующий? Подходи!

Ропот, вспыхнувший было при первых словах мастера, тотчас заглох под его ледяным взглядом.

Отказ огорчил Яшу. Где, кроме литейной, мог устроиться он, малолетний, не имеющий никакой специальности?

Мать, вопреки ожиданию, ни в чем не упрекнула Яшу. Вначале только с горестью вскрикнула: «Охти мне, какое несчастье!» Потом, видя, что он сам сокрушен выше меры, стала его успокаивать:

– Ну, что поделаешь? И не такой удар снесли, выдержим и это. Будем уж как-нибудь изворачиваться. Что больно-то убиваться?

Мать говорила и говорила, чтобы хоть как-нибудь подбодрить сына, а он молча кусал губы, чтобы не разреветься.

Вечером Борис немного развеселил Яшу:

– Меня тоже забраковали. Ростом, говорят, не вышел. Подрасти велят. Я говорю: «Пожалуйста, очень вам признателен за добрый совет». И Окентича, понимаешь, тоже зацепили. В общем, житуха самая распрекрасная. Но ты, Яшка, не вешай нос. Не то теперь время. О забастовке слышал? Всероссийская! Ну, вот. На завод мы с тобой вернемся, будь уверен,

С вечера зарядил мелкий холодный дождик, и среди ночи с потолка вдруг закапало, сперва чуть-чуть, потом все чаще и чаще, так что пришлось подставлять ведра и тазы. Мерный стук капель не давал никому уснуть.

Утром Яша, обследовав чердак, забрался на крышу и, найдя расщелины между листами проржавленной кровли, присел около трубы, озирая открывшийся перед ним широкий горизонт. С дальнего угора по узкой лестнице спускалась группа мужчин. Один из них стал на что-то указывать руками в ту сторону, где высился Крутояр. Яша взглянул на гору и застыл ошеломленный. На Крутояре развевался флаг. Красный флаг! Флаг, то трепеща, обвивался вокруг высокого древка, то смелым рывком развертывался во всю свою длину и, словно наслаждаясь свободным полетом, открывал пылающий багрянец ткани.

Не помня себя, Яша скатился вниз. Первым его намерением было бежать на Крутояр, но, пройдя немного по улице, он остановился в изумлении. Где-то нестройно, но совершенно отчетливо пели:

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Песня звучала громко, открыто. Не чуя под собой ног, Яша устремился на этот далекий, горячий зов. Большая дорога была запружена народом. Все о чем-то возбужденно говорили, спорили, спрашивали:

– Я, как увидел красный флаг, прямо оторопел, думал, мне блазнит…

– Ая тебе русским языком говорю, получен манифест от царя, и он пишет, что дает всем свободу: свободу слова, свободу печати и еще какую-то свободу…

– Не может того быть, чтобы сам царь…

– Ну, спроси, спроси, если не веришь…

– Это его всероссийская забастовка доконала. Хитрый Митрий.

– Подожди, кричит кто-то…

Посредине дороги бежал молодой человек с непокрытой головой и, высоко вскидывая правую руку, кричал охрипшим голосом:

– Граждане, в город! Политических освобождать! В город, в город!

Возглас, восторженно подхваченный сотнями голосов, пронесся из конца в конец. В отдалении взмыло знамя, и людской поток, заполняя всю ширь улицы, залитой жидкой грязью, начал сворачивать к Зеленым горкам, ведущим в город.

Колонна пригорцев двигалась медленно. Когда показалась городская набережная, ряды выровнялись. Кто-то впереди запел сильным голосом: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Стоявшие на тротуарах люди махали платками, шляпами и кричали:

– Привет пригорцам!

– Граждане! – прокричал кто-то. – К тюрьме пойдем. Долой самодержавие! Да здравствует свобода!

Многоголосый одобрительный гул прокатился в ответ, и знамена, колеблемые ветром, стали удаляться от губернаторского дома. Яша не шел, а плыл в бурлящем людском потоке. До желанной встречи оставалось совсем немного. Каждый шаг. приближал его к брату. Еще миновать один квартал, и вон за тем поворотом покажется, наконец, сад с черными голыми липами, а за ними желтое угрюмое здание, обнесенное забором, со сторожевыми вышками по углам.

Головная часть колонны прижалась почти вплотную к тюремным воротам, и людской поток, растекаясь по всему свободному пространству, стал замедлять ход. Яша, выдвинув вперед плечо, стал яростно проталкиваться вперед. Его мяли, бранили, больно наступали на ноги, но он ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Упрямо, с отчаянной решимостью пробирался он сквозь тесно сомкнувшиеся ряды. Там и тут раздавались предостерегающие выкрики:

– Граждане! Не напирать! Соблюдайте порядок.

Стоявшие вдоль тюрьмы рабочие, сцепившись за руки, едва сдерживали людской напор. Ожидание длилось нестерпимо долго. По лицу Яши струился пот.

Наконец с лязгом открылась дверь. Кто-то вскочил на чурбак, и, по мере того как выходили из тюрьмы люди, человек, напрягая голос, объявлял фамилии освобожденных. И после каждой фамилии голос его тонул в громовых криках «ура!» Люди запрокидывали головы, чтобы хоть на краткий миг увидеть того, кто снова возвращался к жизни. Восторженно крича что-то, освобожденные взлетали высоко вверх, обратив к народу свои лица.

– Жигулев Александр, сын погибшего от рук царских палачей Ивана Жигулева!

Яша, с невыразимым трепетом ожидавший только этого возгласа, с криком «Саша! Саша!» ринулся в кипящую гущу народа.

Все дальнейшее он уже плохо помнил. Кого-то он чуть не сшиб с ног, обо что-то сам больно ударился, потом кто-то энергичным рывком вытолкнул его из жаркого водоворота. И вот Саша уже рядом с ним стоит, обхватив его рукой, с которой свисает узелок с вещами. Подле – Борис Абросимов, красный, потный, точно из бани. Тут же топчется Варя Морошкина с белым шарфиком на плечах. Вокруг стеснились знакомые и незнакомые лица. Все что-то разгоряченно говорят, обнимаются, трясут Саше руку, смеются радостно.

Неподалеку, в плотном кольце людей, виднеется Андрей Ждан в сбитой на макушку старой кепке. Лицо его с еще более выдавшимися скулами обросло черной густой щетиной. Он весело смеется чему-то, глаза его блестят.

Народ, между тем, не задерживаясь более, двинулся дальше, на окраину города, к пересыльной тюрьме, чтобы освобождать других политических заключенных, Александр махнул рукой Ждану, и шумной гурьбой они пошли вместе, не разбирая дороги. В Пригорье Борис и Ждан куда-то незаметно исчезли.

Что-то, девки, так у меня бурлит сердце, – говорила дочерям Марфа Калинична, – будто бежать мне куда-то надо, а куда – сама не знаю. И где Яшка? Куда он запропал?

Увидев в окно знакомую высокую фигуру среднего сына, она с радостным изумленным вскриком сорвалась с места.

– Да, девки, кто идет! Кто идет!

Александр вошел в избу, ниже, чем нужно, сгибаясь под притолокой. Скинув пальто, остановился среди кухни, осматриваясь. От его взгляда не ускользнули темно-зеленые протеки на потолке и груда чужого белья возле корыта, поставленного на табуретки.

Он перевел глаза на стоявшую рядом Зою. О, как вытянулась сестра за лето, повзрослела как! Розовая, остроглазая и чуть робеющая под его изучающим взглядом. Вся светясь изнутри тихой и не вполне уверенной радостью, мать, маленькая, сухонькая, кружилась около него, что-то приговаривала, о чем-то спрашивала и что-то оживленно рассказывала, а он стоял перед ней, большой, сильный и в то же время беспомощный в попытке выразить ей как-то свою нежность. Несмелым, почти боязливым движением она дотронулась до его плеча и счастливо рассмеялась.

– Не верю еще. Себя за палец ущипну – больно. Не во сне, значит.

Пока Александр переодевался, Зоя успела прибрать кухню, разжечь самовар. Шустрая Манюрка торопливо щепала лучину для таганка, на котором уже стоял большой чугун с картошкой.

Только собрались сесть за стол, ввалились гости: Борис, Ждан и Окентич. Марфа Калинична смущенно переглянулась с Зоей: чем угощать? Сегодня, как на грех, она не пекла хлебы, в доме были одни ржаные сухари.

– Вот, друзья мои, самое лучшее на свете кушанье, – весело сказал Александр, водружая на стол блюдо с дымящейся разваристой картошкой. – Ну, а хлеб нам совсем не обязателен.

– А это что? – Окентич, засунув руку за пазуху своего просторного пиджака, вытащил ковригу ржаного хлеба. – Вы там на тюремных харчах, я смотрю, отвыкли от хлеба, а мы нет. Живем не скудно, берем муку попудно. Вот и глядим: скоро ли съедим… Конечно, не мешало бы к картошечке чего-нибудь…

– Но, но, – прервал Борис и, хлопнув себя по карману, жестом искусного фокусника вынул бутылку с красной головкой, а затем поставил на стол еще и три бутылки пива.

– Смекалистые ребята нынче пошли: знают чего требует душа для веселья, – сказал Окентич, посмеиваясь. – Ну-ка, покопайся в своей кладовушке, не найдется ли там закусочка?

Борис с тем же видом человека, творящего чудеса, вытащил откуда-то две селедки.

– Вот так друзья-приятели! – неожиданно раздался с порога низкий добродушный голос Морошкиной. – Затеяли пир на весь мир, а мне ни гу-гу. Ладно, ладно…

– Варвара Семеновна, только что хотел за вами бежать. Клянусь бородой губернатора, – говорил Борис, с шутливой галантностью раскланиваясь перед библиотекаршей.

Варя принесла с собой большой букет темно-красных георгинов и астр. Подавая его Александру, сказала с нарочитой торжественностью:

– Бывшему узнику на память. От библиотеки.

С приходом Вари Морошкиной оживление возросло. Зоя, воспользовавшись суматохой, забежала за печку и, порывшись в сундуке, нарядилась в свое единственное праздничное платье – из розового поплина, с тремя рядами мелконьких оборок на шумящем широком подоле.

– Невеста! – восхищенно сказала Манюрка, когда сестра с застенчивой улыбкой вышла к свету.

Варя, подбежав, порывисто обняла Зою.

– Если бы ты знала, как я сегодня счастлива! – прошептала она ей на ухо.

Скоро лица у всех раскраснелись, голоса зазвучали громче. Варя, тайком сунув Яше деньги, послала его еще за пивом. Марфа Калинична угощала Ждана:

– Попробуйте молочка. Ведь давно не едали.

Ждан решительно мотал головой.

Варя, уловив момент, когда Борис опять с той же нарочитой галантностью обратился к ней, сказала со смехом:

– Видите, Марфа Калинична, он здесь кавалер как кавалер. А если бы видели, что было в городе. Идем мы с Марьей Ивановной Федюниной, вы ее, наверное, знаете, – она фельдшерицей в приемном покое служит, ох, и отчаянная баба, – вот идем с ней, ведем губернатора по дороге, она с одного бока, а я с другого.

– Как ведем? – испуганно переспросила Марфа Калинична.

– Ведем очень просто. Взяли его, голубчика, под руки, придерживаем, чтобы он не ускочил от нас, хотя он в ту минуту ни на что не был способен. Шел, как полумертвый. Мы смучились с ним. Нам на крыльях лететь хочется, а он, как черепаха, тащится. Без пальто, в сюртуке одном, без галош. Желтыми штиблетиками по грязи теп-шлеп, теп-шлеп. Меня смех разбирает, Борис же – будь он неладен – идет позади нас вдвоем с каким-то железнодорожником. Несут красное полотнище с надписью «Долой самодержавие!» Полотнище прямо над головой губернатора. И вот Борис этот – ишь, ухмыляется! – мне все ноги обступал. А обернуться мне нет никакой возможности: под руку иду с его высокопревосходительством.

– Варвара Семеновна, так я же вам знаки этим подавал, чтобы вы так нежно не прижимали к сердцу руку губернатора. Неприлично же! – откликнулся Борис.

– А мама, знаете, как перехитрила полицейских! – выпалил вдруг Яша, давно жаждавший прибавить что-то к общему веселью.

– Да что ты, что ты выдумываешь? – испуганно остановила его Марфа Калинична.

Но ей не удалось отказаться.

– Не знаю, как вам и рассказать, – начала она негромко, – Василий Окентич мне в пять мест велел сходить. На бумажке адреса записал. Я бумажку и деньги завязала в узелок и пошла. С собой еще очки взяла и кофточку раскроенную. Думаю, если что, так у меня заделье будет. А уж темнеть стало. Ну, в двух домах очень хорошо обошлось. Чужих никого не было. Я отдала хозяевам деньги, они расписались на бумажке. Спасибо сколько наговорили. Пошла в третий дом к Меньшовой Анне Ивановне. Далеконько идти. Захожу во двор. Собаки нет. Открываю избу. Хозяйка в кухне, на шестке что-то варит, в чугунке. Говорю: «Здравствуйте!» Только это сказала, выходят из горницы два полицейских. У меня ноги подломились. В капкан попала! Сейчас будут меня обыскивать и бумажку в кармане непременно ущупают. Господи батюшка! Больно я в ту пору напугалась, по мне ровно иней прошел. Потом что-то так мне стало горько, злость какая-то появилась, и с мыслями собралась вдруг. Говорю хозяйке смело так, будто бы век с ней знакомы, – а я ее ни разу даже нигде не встречала, – говорю: «Анна Ивановна, я к тебе с кофточкой. Скроила и сметала, надо примерять». И разворачиваю перед нею материю. Хозяйка, баба умная и очень обходительная, сразу ко мне: «Садись, садись, Петровна. Я тебя давно поджидаю. Рукава-то как выкроились? Хватило ли материала?» Говорю: «Хватило, и вот еще остаточки на заплатки». Ну, полицейские видят: пришла какая-то старушонка, разговоры бабьи, домашние, взглянули на кофточку и утянулись опять в горницу. А я в тот же миг бумажку швырк в огонь. Кофточку хозяйке на плечи накинула, говорю громко, чтобы они там слышали: «Вот эту проймочку надо, пожалуй, ниже отвести и еще выточку на спине сделать». Она мне тоже отвечает соответственно. Шепчу ей, подавая деньги: «Это пособие от комитета». Она сжала так мою руку, на глазах слезы. Рада! А как мне уходить, полицейские опять вышли, глазами так и шарят: что я завертываю в платок. Я при их глазах кофту свертываю, говорю: «Дня через три, Анна Ивановна, сошью, не сумлевайся». И пошла. На улице за угол завернула, а там бегом, да бегом…

Марфа Калинична неопределенно улыбнулась. Потом прибавила задумчиво:

– На меня храбрость какая-то нашла. Гляжу на них, и мне нисколько не боязно. Думаю, не успею бумажку в огонь бросить, во рту изжую и проглочу. Небольшая бумажка.

С волнением и гордостью слушал Александр свою мать. Не ожидал он от нее такой быстрой, верной догадки, не ждал такой твердой решимости постоять за общее дело.

В этот день внезапной и удивительной встречи никому не хотелось думать ни о чем тяжелом, и Варя, и Борис, и Окентич, умевшие усмотреть забавное в самых тяжелых обстоятельствах, старались, как могли, чтобы смех не умолкал ни на минуту. Смех, как солнечный луч, словно рассеивал безрадостный сумрак, так долго царивший в доме Жигулевых.

В разгар веселья дверь неожиданно раскрылась, и на пороге выступила рослая фигура Щукачева. Все выжидательно уставились на непрошенного гостя. Марфа (Калинична засуетилась, подставляя ему стул. Щукачев, прямо ни к кому не обращаясь, спросил, нет ли у кого царского манифеста.

– Есть, – сказал Ждан, вынимая из пиджака листок. – Только я не могу вам дать с собой. Здесь, если хотите…

– Здесь, так здесь, – протяжно проговорил Щукачев и, придвинув стул поближе к окну, надел очки на свой длинный бугристый нос.

– Умственно составлено, умственно. – Щукачев свернул листок и подал Ждану. – В церкви, наверно, будут вычитывать. Царь, он все видит, все знает. Он видит, что в народе опасная смута разлилась, бесчинства пошли, и на сердце его скорбь и печаль о нас, грешных…

– Да, теперь он заговорил другим языком, – спокойно заметил Ждан, сузив глаза.

Щукачев, как бы не слыша его слов, продолжал:

– Сам от великой души своей свободу нам даровал: «Возьмите, только не употребляйте во зло».

– Ну, это, конечно, не так, – твердо и опять очень спокойно возразил Ждан. – Свободу не царь дал, а народ вырвал у него из кровавых лап.

– Что мне с тобой, антихристом, разговаривать, – Щукачев с достоинством поднялся с места. – Кабы ты был добрый человек, а то смутьян и безбожник. Всю жизнь смутьянишь. Собираешь вокруг себя молодых ребят и кружишь им пустые башки.

Щукачев неторопливо, не глядя ни на кого, натянул на голову суконный теплый картуз и, не прощаясь, вышел.

Ждан добродушно рассмеялся:

– Разозлился старый пень. Не по губе пришлись мои слова…

С приходом Александра на душе у Марфы Калиничны стало легче, спокойнее. Но волнение за него не утихло. И, чем дальше, тем волнений и беспокойства было больше. Тюрьма не охладила сына, не свернула его с прежнего пути.

Александр уходил из дому, когда хотел. Иногда говорил ей, куда, но чаще отмалчивался или отшучивался. Не желая сердить его, она перестала допытывать. Но стороной, случайно кое-что узнавала о нем от Яши, от Вари Морош-киной, из разговоров Бориса и Ждана. Теперь его товарищи частенько захаживали к ним. Временами горько ей бывало от мысли, что из нечаянных обрывков чужих разговоров, строит она догадки о делах своего сына.

В конце октября Марфа Калинична узнала от самых верных людей, что Александр и много других парней и даже пожилых рабочих, вроде Осокина, ходили в город с красными флагами и чуть лицом к лицу не столкнулись с черносотенцами. Рабочие повернули в проулок, а черносотенцы погнались за ними. Была, говорят, стрельба с обеих сторон. Из разговоров Александра с товарищами мать поняла, что сын стрелял тоже и даже одна пуля скользом тронула его кепку. Скользом, а если бы чуть пониже? Сам подставляет голову под пулю. И товарищи его – такие же бесшабашные, отчаянные, особенно этот Борис Абросимов. Ходят всегда вместе, ровно друг без друга жить не могут. Револьверы откуда-то себе достали и с ними не расстаются. По воскресеньям уходят в лес пристреливаться и потом, вернувшись, спорят без конца, какой револьвер лучше бьет.

Однажды услышала, как они после чтения вслух какой-то мудреной книжки запели хором, грозно выпевая каждое слово:

Мы разрушим вконец

Твой роскошный дворец

И оставим лишь пепел от трона,

И порфиру твою

Мы отымем в бою,

И разрежем ее на знамена.

Потом Яша сказал ей:

– Это, мама, знаешь что? Похоронная песня Николаю последнему.

Она не нашлась, что ответить парню, совсем вышедшему из берегов, только в сердцах замахнулась на него. Он со смелом отскочил в сторону.

Первого ноября заревел заводской гудок. Как странно было слышать его после месячного перерыва! Все, от мала до велика, с волнением впивали басистый повелительный голос. Гудок звал на работу, которая давала хлеб.

Снова грохотом и звоном металла, сотрясающими ударами тысячепудового парового молота наполнились дымные полутемные цехи, снова с щипящим шелестом заколыхались ремни трансмиссий над станками, нестерпимым зноем задышали снова вагранки, рождая сверкающий огненный поток по канавам, и задорными свистками кукушек огласился заводской двор.

Все как будто было по-прежнему. Но рабочие уже другими глазами смотрели на окружающее и, скрываясь от недоброго взгляда, вели свои сокровенные дела, упрямо стремясь к одной цели/Совет рабочих депутатов, разогнанный перед июльской забастовкой, возродился опять. Администрация завода, учитывая новую обстановку, не решалась чинить Совету препятствия и не осмеливалась тронуть его председателя – Андрея Ждана. Заводоуправление выжидало удобного момента, чтобы расправиться с вожаками. Начальство было уверено, что этот момент не за горами. С благословения губернатора и при его прямой поддержке гуляла по городу черная сотня. Петербургский Совет рабочих депутатов посажен в тюрьму. В Москве почтовикам не разрешили организовать свой профсоюз.

Но и рабочие тоже знали и видели, что царизм начал наступление, что он хочет вырвать те жалкие свободы, которые объявил манифест. Истинный смысл событий им был ясен, и они недоумевали, почему агитаторы, приезжавшие из города, не призывали народ готовиться к вооруженному восстанию. И рабочие спрашивали Ждана: «Докуда нас будут просвещать? Уж голова не вбирает. Все «то» да «потому». Пора что-то делать».

Поведение некоторых членов губернского комитета социал-демократической партии уже давно вызывало у Ждана недоверие. На словах они присоединились к решениям третьего съезда, а на деле что-то колдуют непонятное: посылают для агитации явных меньшевиков, жмутся до предела, когда попросишь денег на вооружение, и явно стараются замолчать решения съезда. Их неопределенная уклончивая тактика оживила и местных меньшевиков. Слышнее стал их голос, и не проходило ни одного собрания без резких разноречий по ряду самых неотложных вопросов.

Ждана до глубины души возмущали заявления меньшевиков, что народ политически не созрел, не готов еще к восстанию, что надо, как и прежде, вести одну только агитацию и пропаганду.

– А где мы? Что мы? – говорил Ждан членам партийного комитета. – Плетемся за рабочим и уговариваем его, как школьника: «Не шуми, посиди тихонько, послушай еще главу из истории французской революции». Ведь так получается. Скажите, чего мы ждем? Сигнала? От кого? Губернский комитет не шьет не порет. Ну, и черт с ними. Мы сами должны начать подготовку. Сами! Третий съезд партии когда еще выдвинул лозунг вооруженного восстания? В апреле. А сейчас что? Конец октября. Пять месяцев прошло. А мы все говорим, говорим…

Ждан с сумрачным видом начинал свертывать цигарку.

– Меня что тревожит больше всего? Нет у нас связи ни с кем. Вот Куртым, Гондырь, Гремяха – большие заводы. Я уверен, там что-нибудь затевается, убежден, а что мы знаем? И что они о нас знают? Надо, чтобы по всей стране в одно примерно время розгорелся пожар. А связи у нас нет. Агитаторы губернского комитета должны были бы эту связь налаживать, они должны бросить всем клич. Но все равно… Будем готовиться.

Вскоре в Пригорье началось формирование боевых дружин. Для отвода глаз они назывались группами самообороны для охраны общественного порядка в поселке и в городе. Рабочую молодежь не надо было уговаривать: они сами рвались в дружины. Борис Абросимов отбирал самых отважных, самых стойких парней и, довольный, говорил Ждану:

– Ну и орлы у меня! В огонь и в воду! – но тут же добавлял озабоченно: – Как добыть оружие? Ума не приложу.

Тот же вопрос задавали руководители и других дружин: Александр Жигулев, Кузьма Коломийцев, Иван Бровкин, Федор Осокин и вожак эсеров Семенихин, немолодой азартный рабочий из прессового цеха, сколачивающий свою дружину отдельно от большевиков.

Револьверы всех систем пока свободно продавались в городских магазинах, но комитет не располагал средствами. На деньги, собранные путем пожертвований среди горожан, куплено было всего одиннадцать револьверов. Несколько человек правдами и неправдами приобрели дробовые охотничьи ружья. Больше оружия не было.

Руководители боевых дружин, да и сами дружинники неотступно искали выход.

Один маленький случай навел Совет рабочих депутатов на большое дело. Как-то Яша, держа в руках слесарный напильник, сказал брату:

– Вот бы отковать его на горне – хороший бы кинжальчик вышел.

Александр повертел напильник, прикидывая, что можно из него сделать и как. Парень прав, кинжал может получиться: оттянуть на горне этот самый напильник, потом отточить на наждачном колесе. А рукоятку можно хоть какую приклепать – костяную или деревянную.

– У тебя котелок варит, – с улыбкой сказал Александр, – но тут без горна не обойдешься.

– А я в кузницу к Суете сбегаю. Он Петьке хороший кинжальчик отковал.

Александр не одобрил намерения брата. Суета, известный в Пригорье кузнец-кустарь, даром делать не будет, да и небезопасно к нему с таким заказом обращаться.

Вечером Александр зашел к Ждану и Борису в их флигелек и в разговоре об оружии, к которому они постоянно возвращались все эти дни, сказал о выдумке Яши.

– Такая мысль давно у всех бродит, – заметил Борис. – Я недавно замечательный тесак видел у одного парня. Отковал на заводе и как-то ухитрился домой пронести. Что-то все-таки, Андрей, надо бы придумать. Если нет огнестрельного, то хотя бы холодное. Ну, куда с голыми руками сунешься?

Ждан сидел в привычной позе – опершись локтем на колено и держа в руке цигарку.

– А если так, ребята, – оживляясь, сказал он, прищурив свои умные темные глаза и словно вглядываясь вдаль, – выбрать подходящий момент, оповестить всех наших: иди сегодня на завод и куй себе что надобно… Причем обделать это дельце за одну ночь, чтобы начальство не успело и ворохнуться…

– А как вынесем? Если в проходной будет этот старый черт Михей… – сказал Александр, уже прикинувший в уме, где может быть главная задержка.

– Это не препятствие. Выберем такую смену, чтобы сторожил Лукич, а не Михей. Лукич против народа не пойдет: мужик честный. Чтобы уберечь его от неприятностей, свяжем ему для вида руки и ноги. Одобряете такой замысел?

И впоследствии все случилось так, как они наметили. За одну ночь из завода вынесено было до пятидесяти пудов железа, – потом из него изготовили кинжалы, шашки, пики, тесаки, трости.

Яша сковал себе кинжал. В шуме и суматохе переполненной заводской кузницы он сам оттянул его на горне, сам отточил на наждачном точиле, взметающем золотистый сноп сухих искр, сам закалил его.

Засунув кинжал за голенище, он с невольным трепетом направился к проходной. А вдруг сторож начнет обыскивать, что тогда?

Сторож Лукич сидел, как слепой истукан, с завязанными глазами и руками, удвинув бороду в меховой воротник тулупа. Люди, посмеиваясь, пробегали мимо него.

Дома Яша тщательно отполировал кинжал. Хотелось ему, чтобы клинок блестел, как бритва, и чтобы не было видно ни одной царапинки. Смастерив деревянные ножны и обклеив их зеленым коленкором, он пошел к Окентичу похвастаться.

– Я тоже сварганил себе, – сказал Окентич, после того как Яша вдосталь намахался перед его девчатами своим самодельным кинжалом. – Ну-ка, мать, подай сюда мою штуковину.

Жена, порывшись за кухонным шкафиком, вытащила толстую и длинную, в пять четвертей, пику.

– Вот я что смастерил, – говорил Окентич, лихо повертывая пику. – Мы, брат, с тобой зададим жару-пару.

В конце ноября начался снегопад, и Пригорье, еще недавно столь хмурое и черное от грязи и заводской копоти, сделалось вдруг ослепительно белым и по-своему красивым. Жизнь Александра Жигулева текла в потоке простых обыкновенных дел, и ничто вокруг как будто не предвещало прихода грозных великих событий. «А может, ничего и не будет, и мы напрасно на что-то надеемся, ждем, готовимся», – проносилось в голове Александра каждый раз, как он выходил на улицу, неизменно поражавшую его своей ужасной безмятежностью.

Впечатление это особенно усиливалось к ночи, когда Пригорье, рано гасившее огни, погружалось в полный мрак и тишину, изредка нарушаемую пьяной песней или лаем собак. Это чувство глубокой нерушимости и безмолвного тайного ожидания не покидало его и дома.

Был поздний час. За окном шумела вьюга, кидая в стекла горсти снега, в трубе глухо и жалобно подвывало. Манюрка вдруг пугливо прислушалась, округлив свои большие глаза.

– Стучит кто-то.

Мать живо подняла голову.

– Кто бы это? Может, Миша?

Все эти дни она нетерпеливо поджидала старшего сына. В последнем письме он уже определенно извещал, что в декабре будет дома: год его призыва распускают.

Немного погодя стук повторился, теперь уже совершенно отчетливо. Но стучал кто-то несмело, осторожно, словно не был уверен, туда ли он стучит. И это встревожило всех: так не мог стучать свой человек. Зоя, приникнув куличному окну, сообщила, что ничего не видно: сильно метет.

– Ты спрашивай, так-то не открывай, – сказала она, когда Александр взялся за шапку.

На улице мело отчаянно. Александра просквозило до дрожи, пока он возился с засовом. За воротами нетерпеливо переминался человек. Это был не Миша, но с письмом от Миши из Севастополя его товарищ. Александр ожидал увидеть моряка. Перед ним стоял человек в шинели и серой солдатской шапке. Щуплень-кий, весь запорошенный снегом и, видимо, сильно промерзший.

– Вы кто Мише будете? – спросил солдат, вытянув письмо из каких-то своих тайников. – Брат? Я так и подумал. Саша? Он мне про вас много рассказывал.

– Что же мы стоим на ветру? Проходите в избу. Чайку! Еще что-нибудь соорудим для прогрева.

Солдат отрицательно помотал головой.

– Спасибо. На поезд надо успеть. Сюда крюк дал ради письма. Вы сразу не показывайте его дома. Прочтите прежде сами.

– А что такое? – быстро спросил Александр, почуяв недоброе.

– Как сказать? – замялся солдат, и его посиневшее от холода лицо как-то искривилось. – С Мишей не все ладно. За решетку он попал.

Александру показалось, что метель разом утихла после этих слов. Не стало ни ветра, ни снега. Он видел лишь глаза, сверкавшие из-под заснеженной солдатской шапки, да слышал голос, отрывистый, приглушенный. Солдат рассказывал очень коротко и почти бесстрастно, Только часто делал передышки, словно ему не хватало воздуха, и устало прибавлял перед тем: «Вот так». Александр не прерывал его речь ни одним словом и не шевелился, лишь вздрагивал иногда.

О волнениях на флоте – восстании на броненосце «Потемкин» и в Кронштадте – он, хотя и кратко, знал из случайно доходивших листовок. А вот о новом, большом восстании черноморских моряков и севастопольских солдат он до сего дня ни от кого не слышал.

Сейчас перед ним стоял очевидец и участник этих самых событий, солдат севастопольской саперной роты, целиком перешедшей на сторону восставших су? дов. Солдат видел, как в течение двух ночей полыхал подожженный снарядом могучий крейсер «Очаков», как расстреливали миноносец «Свирепый» и как бросалась в море его команда, когда изуродованное судно потеряло способность двигаться.

– Миноносец «Свирепый» держал красный флаг до последнего. Его три корабля расстреливали, и еще с берега били из десятидюймовых. Не знаю, как Миша выкарабкался, – рассказывал солдат. – Много людей потонуло. Вот так… В это же время окружили и морские казармы. Стреляли из орудий и из пулеметов. Я там был. Саперы с первого дня пошли за одно с моряками. Мы долго не сдавались. Потом нельзя стало. Сила! До двух тысяч человек арестовали. Подряд брали, всех. Меня выпустили по болезни. Кровь пошла горлом и на одно ухо оглох. Колотили нас здорово.

Зажмурившись, солдат с силой потер заросший темной щетиной подбородок. Справившись с волнением, заговорил опять:

– Мы с вашим Мишей вместе располагали ехать домой. В одну сторону. Мне, правда, дальше – в Сибирь. Как нам выезжать, в тот день в аккурат моряки пошли освобождать «потемкинцев». Слышали, конечно, о них? Мы остались. Решили тоже драться, своей кровью добывать новую жизнь. Миша у вас очень, знаете…

Солдат удушливо закашлялся. С крыльца донесся встревоженный голос:

– Саша, ты что так долго? Ведь простудишься.

– Я сейчас, сейчас, мама… И что же будет с Мишей, как вы думаете?

– Угонят на каторгу, – сказал солдат после долгого молчания.

Прощаясь, Александр неловко сунул солдату деньги, какие нашлись в пиджаке.

– Как вас зовут, товарищ? Вы так и не сказали…

И вот Александр уже один у ворот. Солдат, отойдя шага на три, сразу затерялся в метельном вихре.

– Ой, что ты так долго? Кто был? – спрашивает мать, когда Александр, весь продрогший, воротился в избу.

– Из нашего цеха человек. Звал его в комнату – не идет.

– А я подумала: вот бы Миша. Уж пора бы ему.

Александр тяжело опускается на рундук.

Мать и сестры уходят спать. Александр подает Яше знак: останься! Присев к столу, вынимает из кармана какой-то темный пакет и медленно начинает развертывать. Его руки дрожат и словно чего-то боятся. Он достает письмо, потом еще что-то. Ленточка! Черная флотская ленточка с золотистой надписью «Свирепый». Яша с трудом подавляет крик. Он начинает, наконец, догадываться, с чем и откуда явился ночной гость. Письмо – небольшой, исписанный карандашом листочек, помятый, оборванный с краез. Яша вытягивает шею, и, склонившись над письмом, они читают про себя строку за строкой:

«Уведомляю вас, дорогие родители, что сижу в тюрьме и жду суда. Известно вам или нет, но я скажу, что четырех моих товарищей расстреляли, не ручаюсь также и за себя. А потому, дорогие родители, мои братья и сестры, не удивляйтесь, если в какой-нибудь газете будет написано, что я осужден на казнь или каторжную работу, но история оправдает черноморских моряков, как истинных сыновей русского народа. Нас сидит здесь больше трехсот человек, и это только матросов, да столько же солдат. И мы сидим не как убийцы и воры, нет! Сидим за то, что требовали прав не только для себя, а для каждого гражданина так, как просит вся Россия, и мы добьемся освобождения своею собственной рукой. Дорогие родители, братья и сестры, когда получите письмо, то не хороните его, а отдайте другим. Пусть читают и знают, что более четырехсот матросов и солдат севастопольских погибают не из личных интересов, но за благо всего народа. И пусть никто не думает, что мы сдались. Красный флаг до последнего развевался на наших боевых кораблях. Народ рано или поздно сметет с лица земли этих кровопийц и драконов и прах рода Романовых развеет по ветру.

Прощайте, мои дорогие. Я так и не повидался с вами. Александр и Яша, отомстите за черноморцев! Не бойтесь царских палачей» Всех в тюрьмы все равно не пересадят и не перевешают. Посылаю на память свою флотскую ленточку. Мне больше уж не носить бескозырки. Прощайте! Ваш сын и брат Миша». Письмо и ленточка лежат посреди стола. Согнувшись, точно придавленный грузом, Александр, опустив глаза, потирает лоб. Яша неотрывно смотрит на ленточку, не смея ее взять. Она чем-то напоминает ему о той широкой черной ленте, которую Варя Морошкина положила на гроб отца.

– Какой тяжелый этот год для нашей семьи! – говорит Александр тихо. – Удар за ударом. Отец, брат. Ты не говори маме. Ленточку спрячь. Берега!

– Но ты покажешь письмо кому-нибудь?

– Обязательно. Ведь это голос всех черноморских моряков. Народ должен знать о них правду… Видишь, Яшка, – резко выпрямившись, говорит Александр, – видишь, уж не одни рабочие восстают, но и флот, и армия. Вот теперь бы и подняться разом всем!

Письмо Михаила Жигулева на другой же день было размножено на гектографе с припиской о севастопольских событиях и стало зачитываться на собраниях тайных кружков. Письмо было подобно молнии, возвещавшей о приближении всенародной грозы.

– Больше медлить нельзя, – решил пригорский партийный комитет. – Надо отправлять человека в Ижевск за оружием.

В распоряжении комитета были небольшие средства. Губернский комитет выделил еще немного денег. Долго толковали, кого направить в дальний путь. В конце концов выбор пал на Бориса Абросимова. Парень смелый, ловкий, в трудную минуту не растеряется, а, главное, у него есть приятели в Ижевске.

Александр сказал Борису в день отъезда:

– Если дорогой или на месте узнаешь, что в Москве или в Петербурге идут бои, шли тотчас условную телеграмму.

– Условную? Например?

– Например? Гм. А в самом деле, какую же? Пиши: «Хлеб подешевел». И все. Мы уж будем знать.

Посмеявшись над своей немудрой выдумкой, товарищи распрощались.

Не прошло и недели со дня отъезда Бориса, как по всему Пригорью пронеслось из уст в уста: Москва объявила всероссийскую политическую забастовку. Это был сигнал к всенародной борьбе, это было началом вооруженного восстания пролетариата. Так понял Совет рабочих депутатов это долгожданное известие, так поняли все рабочие.

Наутро девятого декабря проревел гудок в обычный час. Рабочие были на своих местах, но никто не приступал к работе. В семь с половиной потухло электричество, и тотчас прерывисто загудел тревожный гудок. Через полчаса все на заводе остановилось, Начались митинги. Партийный комитет занялся вопросом: что делать в первую голову, кого и куда направить? Дел было много. Решили захватить оружие из керосинового склада, остановить поезд. Не успели обговорить все как следует, спустилась ночь.

Назавтра Пригорье зашевелилось рано. Поток людей устремился к заводу на митинг, откуда всей массой предстояло двинуться на вокзал. Большая толпа народа, главным образом молодых парней, вытянувшись в длинную черную цепочку, направилась по узкой тропинке к керосиновому складу.

Александр, уходя из дому, прицепил к поясу кобуру с револьвером. Яша с.завистью проводил его. Брат решительно отказался взять его с собой в опасный поход. «Ничего,- – утешил себя Яша, – остановка поезда – тоже не шутка». И, захватив кинжал и красный флажок, отправился на завод.

На крыше одного из цехов дежурили дозорные, чтобы вовремя дать сигнал о приближении поезда. Яша решил залезть туда же. Крутая железная лестница подвела его прямо к карнизу. На крыше дул пронзительный, сшибавший с ног ветер. Пригибая голову, чтобы не сорвало шапку, Яша ползком добрался до какого-то выступа и приник к стене.

В ожидании попробовал было перекинуться словом с дозорными, которые, нахохлившись, устроились возле трубы, но ветер отнес крик в сторону.

Какое-то темное пятно выползло из дальней морозной мглы и стало расти на глазах. Пропыхнул дымок в небе.

– Идет! – Яша, отчаянно перебирая закоченевшими ногами и руками по твердому колючему снегу, пополз к лестнице. – Поезд! Поезд!

Теперь уже отчетливо видна была вся черная, тяжело дышащая громада приближающегося поезда, уже начали вздрагивать рельсы под ногами. Люди стояли на путях плотной массой. Паровоз, окутавшись паром, остановился неподалеку от платформы. Люди бросились к нему. В окне будки испуганно метнулось и скрылось перемазанное копотью и мазутом лицо машиниста.

– Эй, что прячешься! – закричали ему. – Слезай и отцепливай паровоз!

Кто-то схватил и стащил машиниста вниз. Вслед за ним сдернули и,помощника в длинной промасленной рубахе.

– Ура! – закричал Яша и вне себя от радости замахал флажком, привязанным к кинжалу. Стоявший на паровозе солдат угрожающе ткнул в его сторону штыком. Яша, смеясь, отпрыгнул подальше.

– Давай сюда воткнем палку с флагом. Вот будет здорово! – подбежав, зашептал ему Петюшка и потянул к стыку рельсов.

Минуту спустя на путях победно колыхался маленький красный флаг. Ребята ликовали. Но рано, слишком рано они радовались.

На путях шла беспорядочная суета. Кто ломом, кто камнем бил по рельсам, кто разбирал болты, кто яростно ломал переводную стрелку. Яша и Петюшка, схватив подвернувшиеся под руку колья, безуспешно пытались своротить рельсу. Им на подмогу подоспел Александр, только что вернувшийся с керосинового склада. Яростно, со всего маху всадил он под рельсу острый железный лом. Рельса дрогнула, зазвенела, снег комьями стал вываливаться из-под нее.

– Казаки! – прокричал кто-то сзади! Все обернулись. К станции лавиной неслись конные.

– Тикайте, ребята! – Александр швырнул лом и кинулся к забору, вытаскивая на бегу револьвер.

Началась стрельба.

Как только затихла перестрелка и люди под напором казаков рассеялись кто куда, Александр, не заходя домой, направился к Ждану в его флигелек, чтобы поговорить о случившемся. День еще не перешагнул через середину, а на его счету уже записаны два больших, различных по исходу дела: удачный захват оружия на керосиновом складе и безуспешная, можно сказать, неудачная попытка остановить движение на этом участке железной дороги.

Столько людей привалило на полустанок и не сумели даже отцепить паровоз. Никто не решился стрелять в солдат: «Свой брат, зачем их трогать?» Доводило до бешенства сознание, что они сами проворонили телеграф. Туда в первую голову надо было кинуться и оборвать связь с городом. Ответственность за ошибки нес весь комитет в целом и, значит, он, Александр Жигулев, в той же мере, как и Ждан.

Рядом с Александром шагал, направляясь тоже к Ждану, Иван Ширинкин. Никогда не унывающий весельчак и балагур, редко сердившийся на кого-либо, Ширинкин на этот раз всю дорогу ворчал и ругался.

– Так и надо нас, дураков, учить, – говорил он, сердито поводя острыми серыми глазками. – Выскочили на путь, как угорелые. Чуть не час тыркались туда-сюда, и все без толку. Ну, а те, черти, сразу смекнули, что требуется. Нет, Сашка, ты мне хоть что говори, а мы просто идиоты, желторотые птенцы, кутята слепые…

– И еще кто? – Александру больше не хотелось говорить об этом. Что толку бичевать себя? Пустое занятие.

В избушке Ждана было дымно, и стояла та неприятная холодная сырость, какая обычно устанавливается в редко отапливаемых помещениях. Печь, которую Ждан только что растопил после долгих усилий, источала из всех щелей чугунной плиты тонкие струйки дыма.

– Эх, хозяин! – укоризненно сказал Ширинкин, заглянув в печку, и, найдя где-то в углу бутылку керосина, плеснул на подернутые пеплом угли.

Вскоре дым в комнате рассеялся, стало потеплее. Забурлил на плите старый прокоптевший чайник. Ждан выложил на стол все свои скудные запасы: ковригу ржаного хлеба и связку сухой воблы на веревочке. Он рад был приходу товарищей. Без досады, даже как будто с удовлетворением, слушал он сердитую речь Ширинкина.

– Ладно, вперед будем умнее. Мы все забываем, что против врата врагом надо быть, – сказал Ждан, когда Ширинкин до конца излил свое раздражение. – Расскажите-ка лучше, как прошло у вас на керосиновом складе?

– Как? Хорошо прошло, – заговорил снова Ширинкин, оживляясь. – Сперва перерезали провода, часовых расставили от конторы до самого ключа. В общем, приняли все предосторожности, не то, что здесь, на вокзале. В контору ввалилось нас человек сорок-пятьдесят. Смотрим, сидит за столом бухгалтер, седенький такой старичонка в очках, и с самым благодушным видом распивает чаек, ложечкой этак помешивает. Мы поздоровались, говорим: «Мы к вам в гости. Разрешите присесть?» Он глаза выпучил на нас: что за нахальство? Мы тогда сразу: «Где оружие? Показывай!» – «Какое? Вы что?» – «Давай ключи!» – Он, понимаешь, даже тон не спускает. Говорит: «Нет у меня никаких ключей». Обыскали. Ключей нет. в самом деле. Пошли к заведующему. У него квартира тут же, при складе. Он еще изволил почивать. Ну, разбудили его, не совсем, правда, вежливо. И вот, Андрей Казимирович, никогда не предполагал я раньше, что мужик, здоровый молодой мужик, может так перепугаться..Слова одного раздельно не может выговорить. Зубы так и чакают. Ключи нам отдал беспрекословно. Мы тотчас к ящикам, шкафам. Все перерыли. Нашли восемь смитов. Подступили к сторожам. Те как овечки. Забрали от них пять штук. На лесопилке нашли шесть. Уходим. Бухгалтер, ох, и ехидна, спрашивает: «А кто будет отвечать за утрату казенного имущества?» А Сашка наш – он, вы знаете, какой гордый, прямой! – Ширинкин с мягкой улыбкой мотнул в сторону Александра, рассеянно слушавшего его рассказ, – подходит к его столу и говорит негромко, но веско: «Отвечать будем мы, пригорские рабочие. Запишите в ведомости: «Взято двенадцать смитов на вооружение народа»…

– Так, – задумчиво подытожил Ждан и, обращаясь к Александру, спросил, кто получил оружие. Тот подал ему небольшой список.

Оставшись один, Ждан долго сидел, опершись локтем о колено и подперев подбородок.

Потом взял карандаш и начал набрасывать на листке план той части При-горья, куда могут ворваться казаки: вокзал, завод, Большая дорога. Вечером назначен сбор дружинников в Народном доме. На их рассмотрение он и отдаст этот план с примерным обозначением боевых точек.

Александр и Ширинкин шли в это время с группой дружинников по улице, ведущей к вокзалу. Шли неторопливо, как бы прогуливаясь, но по сторонам смотрели зорко: не покажется ли где полицейский.

– Идет! – тихо, не повернув даже головы, сказал Александр, усмотрев, наконец, вдали идущего им прямо навстречу городового. Трое дружинников нырнули в ближайший двор, а Александр и Ширинкин с безразличным видом продолжали путь. Как только городовой поравнялся, Александр круто повернул к нему. Ширинкин, приняв грозный вид, крикнул:

– Стой, чертов дух! Скидывай амуницию!

Александр сжал, как в клещи, правую руку городового, которой тот поддерживал шашку, а Ширинкин заломил левую. Из двора на подмогу бежали дружинники. Отстегивая от ремня шашку, Ширинкин приговаривал певучим тенорком:

– Хватит вам разгуливать, царские опричники, баста…

Дружинники явились в Народный дом чрезвычайно довольные: добыли как-никак три «селедки». Немного погодя подошли боевики из других дружин. С веселым задором показывали они друг другу свои первые боевые трофеи.

Совещание командиров боевых дружин открылось в самой отдаленной комнате. На табуреты, плотно придвинувшись к столу, сели восемь человек. Долго с сосредоточенным видом изучали они план, начерченный Жданом.

– Это пока наметка, – негромко говорил Ждан. – Давайте будем думать, как лучше расставить силы. Поезд, я полагаю, завтра проскочит без остановки. Но людей на всякий случай туда надо направить. Первые схватки начнутся, конечно, у завода. Туда, по-моему, следует поставить не одну, а две дружины – у малой проходной и к пустому дому, что через дорогу. Одобряете?

– Они могут повернуть и выше Большой дороги, – заметил Александр, рассматривая план. – На углу бы, вот здесь, устроить засаду.

– Верно. Это я не учел. – Ждан начертил на листке еще красный кружок. – Теперь дальше. На Большой дороге устроим четыре засады: две у моста и две выше, в самом конце – у малой лестницы и у пруда. Хватит, как, по-вашему?

– А баррикады строить?

– На Большой дороге надо бы, очень надо. Я уж думал. Но ведь там что ни дом, то лавочник. Баррикаду возведем, силы и время ухлопаем, а к утру они все разломают.

– Караул поставим.

– Стоит ли? Лучше поберечь силы. Выше торговых кварталов неплохо бы что-нибудь соорудить.

Глаза Александра заблестели. В его воображении сразу встала гора толстых бревен, наваленных возле дома Щукачева и словно специально предназначенных для постройки баррикады. И тотчас он стал думать о том, как лучше ее соорудить и кого подобрать себе в помощники.

– Давай вместе строить? – спросил он шепотом сидевшего рядом Коломий-цева. Тот рассеянно отмахнулся от него, весь поглощенный разговором, который шел в это время между Жданом и начальником эсеровской дружины Семенихиным.

– Ты пойми, – внушительно и спокойно говорил Ждан, обращаясь к высокому лет сорока человеку, – у моста будет очень трудно. Здесь мы должны взять их под перекрестный огонь, зажать с двух сторон. И вот скажи: смогут ли твои люди сдержать напор? Я предлагаю более тихое место – у пруда. У тебя всего семь человек, возьми трех-четырех боевиков, от Жигулева хотя бы. У него пятнадцать.

– Не нуждаюсь, – раздельно и многозначительно сказал Семенихин.

– Ну, так, голова, в общем деле себя не ведут. Это не ответ. Можно все предприятие провалить.

– У меня есть соображения…

– Вот дьявол какой, – не выдержал Коломийцев, вскакивая с места, – еще какие-то соображения у него. Скажи прямо, с большевиками не хочешь знаться. Так или не так?

– Ты меня не поддевай на удочку, – сказал Семенихин, метнув вызывающий взгляд из-под черных неровных бровей. – Я тебе не пескарь. Или моя семерка будет у моста без всякой вашей подмоги, или я выхожу из игры.

– Игры? – повторил Коломийцев, и его смуглое худое лицо побагровело от негодования. – Мы жизнь свою кладем под смертельный удар, а для тебя это игра?

Ждан с трудом потушил ссору. Не глядя на Семенихина, сказал сухо:

– Никто не посягает на вашу самостоятельность. Не хочешь подмоги, черт с тобой. Будете стоять у моста справа. Но смотри, народ с тебя спросит, если…

Отвернувшись от Семенихина, Ждан стал каждого поочередно расспрашивать о личном составе дружин и ее вооруженности. Коломийцев ворчал негромко:

– Вот уж действительно правда: большевистский кузнец железо кует, а эсеровская да меньшевистская лягуша лапу сует.

Вдруг кто-то спросил:

– А из столицы известия есть?

Ждан отрицательно покачал головой. Не знал он, что в этот самый момент в Народный дом бежал Яша с телеграммой в руке. В только что полученной телеграмме от Бориса Абросимова было три слова, которые вызвали в семье Жигулевых пугливое недоумение: «Москве хлеб дешевеет». Первый сообразил Яша: «Мама, а ведь это может быть про другое. Прямо нельзя, так он другими словами». Мать всполошилась: «А верно, беги скорее к Саше. Тут тайность какая-то».

Яша влетел в Народный дом, когда Ждан вел беседу с дружинниками в большом зале. Протолкавшись к брату, Яша без всяких объяснений подал ему телеграмму. Александр схватил телеграмму с невероятной жадностью, едва бросив взгляд на строчки, кинулся к Ждану.

Спустя секунду тот, высоко подняв телеграмму и точно весь озарившись светом, сказал торжественным громким голосом:

– Товарищи, получено извещение: в Москве идут бои. Пролетариат сражается с правительственными войсками.

Борис Абросимов подъезжал к Пригорью. Мужик, нанятый в ближайшей деревне, гнал лошадь, не жалея.

Результатами поездки Борис был недоволен: достал всего-навсего четыре карабина. И больше, несмотря на все хлопоты, добыть не мог. На Ижевском оружейном заводе шло массовое увольнение из-за сокращения производства. За бортом оказались как раз те рабочие, через которых Борис рассчитывал достать оружие. На заводе к тому же был усилен контроль – проносить тайно оружие стало почти невозможно. Агенты из других городов, съехавшиеся в эти дни в Ижевск, уезжали ни с чем. Сталкиваясь с разными людьми, Борис с особенной силой почувствовал быстрое горячее нарастание революционных событий. Он узнал о только что прошедших забастовках в Ижевске и Воткинске, о крупных волнениях, которые начались на ряде уральских заводов и в городах, и о том, что одна за другой затихают узловые железнодорожные станции, присоединяясь к всероссийской политической забастовке. Что делается в Пригорье, он не знал, и эта неизвестность мучила его больше всего. В день отъезда Борис услышал от знакомого почтовика, что в Москве завязались бои, и поспешил отправить Александру условную телеграмму.

– Ну-ка, дядя, подстегни своего соколика, – крикнул Борис возчику.

Взвился кнут, и кошевка понеслась по хорошо укатанной дороге. Когда город остался позади, Борис оглянулся и закаменел: вдалеке, подле станционных путей, во весь опор скакал конный отряд. «К нам!» – мелькнуло в голове.

Не доезжая до полустанка, расплатился с возчцком, сбросил тулуп и, взяв под мышку мешок с карабинами, направился кратчайшим путем к Большой дороге.

Пригорье встретило Бориса полным безмолвием. Ни звука и ни души на улицах. Эта жуткая пустынность словно вымершего селения могла означать лишь одно: все Пригорье поджидало врага и в настороженной готовности притаилось где-то.

Гулкий винтовочный выстрел вдруг резко спугнул тишину, а едва он смолк, прозвучало несколько револьверных выстрелов. Потом опять защелкали винтовки. Судя по звуку, стрельба шла в стороне станции и еще где-то влево от нее, вероятно, около завода.

– Абросимов!? Борис!?

Борис обернулся и увидел формовщика Бровкина. За его плечами висела старая берданка, на боку болталась шашка. В другое время Борис обязательно подшутил бы над его бравым воинственным видом. Сейчас ему было не до этого, и он забросал формовщика вопросами.

Наскоро удовлетворив любопытство Бориса, Бровкин, не слушая возражений, стал развязывать его мешок. \: – Ой, карабинчики, миленькие вымои, – приговаривал он, забавно прискакивая и силясь вытянуть из мешка кошму. – Боренька, друг, не ругайся. Я два, не больше. Ты знаешь, как они бьют? Сильнее грома. Винторезный ствол – сила.

Борис отнял второй карабин. Бровкин сердито сплюнул, потом довольно заулыбался.

– Шут с тобой. Я хоть бердану сброшу. Слышишь, как щелкают? Это Ждан и Осокин. Они, они это дерутся…

Борис чуть не бегом направился к Большой дороге. Выстрелы, то и дело хлопавшие в отдалении, подгоняли его. Изнемогая от усталости, завернул за угол и остановился в изумлении. Высокая, в человеческий рост, снежная плотная стена перегораживала переулок. Люди, неизвестно откуда высыпавшие, с шумом и гамом окружили Бориса. Это была дружина Кузьмы Коломийцева.

Узнав, что он привез из Ижевска, Кузьма, как и Бровкин, тоже вцепился в мешок. Оружие пошло по рукам.

– Черти полосатые! – потерянно и возмущенно кричал Борис. – Куда вы все растащили? Кузьма, что ты смотришь? Меня же Сашка растерзает, если я ему ничего не принесу.

. Коломийцев, сжалившись, подал команду:

– Ребята, кидай обратно! Один карабинчик мы все-таки, Борис, заберем. Давай патроны. Не жалей! Видал, какую мы баррикаду сгрохали? Толщина-то какая! Ни пуля, ни лошадь не возьмет. А Сашка Жигулев без баррикады остался. Он из бревен твоего отчима соорудил, ну, а тот, ты знаешь ведь его. Как только ребята ушли подремать, он всю их стену дочиста расшвырял и бревна себе забарабал. Вражина!

Борис нырнул в проход, оставленный с краю баррикады, и вскоре перед ним открылась широкая снежная пелена Потерянной улицы.

Дружина Александра Жигулева стояла в засаде с раннего утра. Перемерзнув, дружинники по очереди забегали в избу к Жигулевым, грели руки. Ожидание истомило всех. Нетерпение еще более возросло, когда стало очевидным, что на заводе и на вокзале начались первые схватки. Стрельба слышалась там довольно долго. Потом перекинулась влево, к дружине Бровкина. Немного погодя стихло и там.

Тесная кухонька Жигулевых была битком набита людьми, когда Борис Абросимов, как видение, предстал перед ними. Радостный- возбужденный гомон, поднявшийся в первый миг встречи, сменился вскоре разочарованным возгласом:

– И это все? Уж не мог больше привезти! Эх!

– Что «эх»? – рассердился Борис. – Скажите спасибо, что это достал… Поглядели бы вы, что там делается. Я четыре привез, но Кузьма и Бровкин у меня по дороге сцапали.

– Ну, и как будем делить?

– А что делить? – сумрачно отозвался Борис. – Один я забираю, это уж так точно.

Ему никто не возразил. Право Бориса на карабин было бесспорным. Второй достался Ширинкину.

– Я, Борис, еще бомбочку с собой прихватил, – говорил Ширинкин, засовывая в карманы обоймы с патронами. – Ту самую, помнишь? В каменной стене углубление есть небольшое, я ее туда удвинул.

В избу, запыхавшись от бега, влетела Зоя.

– Скачут, к нам скачут! Солдаты с ними! – И, увидев Бориса, растерянно замолчала. Ее свежее, разгоревшееся от мороза лицо вспыхнуло ярче пламени.

Роль дозорного, самовольно ею взятая, немного смущала Зою. Ладно ли она докладывает, не смешно ли у нее выходит? До сих пор дружинники хвалили ее за быстроту и определенность донесений, – да она и сама сознавала, что им нужен вот такой вестник, как она.

– Иди, иди, да не суйся под пули, – проговорил Александр.

– Куда «иди»? Что ты! Ей с Марфой Калиничной убегать надо отсюда, – встре-воженно воскликнул Борис и, стуча прикладом, ринулся к выходу. Зоя проворно скользнула за ним следом.

Александр задержался у порога.

– Что же ты, мама, не одеваешься? Давай собирайся. Скорей, скорей…

– Уж будь, что будет, сынок. Вдруг Яша явится…

– Нельзя так рассуждать. Яшке раньше вечера не вырваться с завода. Ты о нас меньше всего тревожься. Мы сбежим в любой момент. Слышишь? – Мать нерешительно переминалась на месте. – Одевайся! Ну, мама.

– Все хочу спросить тебя, – торопливо заговорила она, – если все дороги забастовали, то Миша-то как доберется? Его, наверно, уж отпустили со службы.

– Доберется. Поезда с солдатами и продовольствием пропускаются без всякой задержки…

– Иди, иди, сынок.

Она перекрестила его вслед. С минуту постояла посреди опустевшей избы, рассеянно ее оглядывая. Что же делать? Все это утро она обслуживала дружину: ставила самовар за самоваром, поила чаем, нарочно затопила печку, чтобы люди могли обогреться. Сейчас ее заботы уже не были нужны… Внезапная мысль вдруг пронзила ее: батюшки! – если ранят кого, то чем перевязывать?

Она заметалась по комнате в поисках чистых тряпок. Кто-то затопал в кухне. Марфа Калинична испуганно оглянулась и обрадовалась, увидев доброе скуластое лицо Вари Морошкиной.

– Марфа Калинична, я за вами. Одевайтесь! Быстрее, быстрее! Они сюда скачут.

– А ты? Ты сама?

– Я тоже. Но у меня видите что… – Варя была с кожаной сумкой, набитой медикаментами и бинтами.

Ружейный залп, раздавшийся где-то совсем близко, потряс стены. Варя глянула в окно. По улице скакали казаки.

…Борис не успел прорваться к своей дружине. Небольшой казачий разъезд, отделившись от основного отряда, направился уже к пруду, минуя Большую дорогу. Бежать туда не было смысла. Кляня себя за промедление, Борис присоединился к дружине Жигулева.

Схватка у моста была жаркой, но короткой. Зоя, сбегав в последний раз на угол, который служил ей наблюдательным пунктом, сообщила, что казаки прорвались на мост, что их очень много и что за ними идут солдаты.

– Мы их встретим, – хладнокровно отозвался Александр. – Приготовься, товарищи!

Каменный дом, за которым укрывались боевики, был удобен тем, что стоял особняком от других домов и так вдавался в улицу, что давал возможность приткнуться за широкий его угол.

На улице появилось сначала до десятка конных. Первый залп заметно ошеломил врага: казаки не ждали здесь засады. Пока они озирались по сторонам, дружинники дали второй залп и немного погодя третий. Шомпольные ружья, извергавшие пламя, устрашили лошадей. Они заметались, вскидывая заиндевевшие морды.

– Еще, еще! – кричал Александр, придя в исступление, и посылал из браунинга пулю за пулей в ту непрерывно движущуюся, злобно гикающую и орущую массу, которая остервенело, в слепой ярости лезла на них. Порой ему казалось, что перед ним мечется один многоголовый зверь, сгубивший его отца, брата, тысячи людей. И этого хищника, лютого и беспощадного, Александр и жаждал поразить насмерть, навсегда покончить с ним.

– Спешились! – почти беззвучно проговорил Борис, обернувшись к Александру, и прочел в его взгляде то единственное решение, какое могло быть при данной обстановке: отступать и отступать немедля… Но как? Небольшое пространство, отделявшее их от двора Жигулева, теперь оказывалось под прицелом десятка казацких винтовок. Схватив бомбу, лежавшую в коро,бке, Борис крикнул, быстрым взглядом охватывая весь отряд:

– Пора уходить, товарищи! – Он поднял бомбу и прибавил повелительно, уже тоном приказа: – Как метну, бегите! Первый Жигулев.

Прежде чем дружинники могли ему ответить, Борис выскочил из укрытия и, развернув во всю ширь плечо, кинул бомбу в самую гущу казаков. Он несся к воротам, ожидая, что вот-вот грохнет позади и раздадутся крики. Разрыва не было. У крыльца Борис перевел дыхание. Кто-то поспешно запирал ворота на железный засов.

– Не взорвалась. Ну, и черт с ней! Главное, отвлек внимание.

Дружинники скорым шагом отступали в огороды, чтобы из них выбраться на угор, к баррикаде Кузьмы Коломийцева. Вслед за ними, увязая по колена в снегу, уходила к соседям Марфа Калинична, где ее поджидала Манюрка, переправленная сюда еще накануне.

Уличные ворота уже сотрясались от громовых ударов прикладами, но не поддавались. Зоя, не утерпев, приникла к щелке в заборе и отшатнулась: Щукачев, неизвестно откуда взявшийся, угодливо кланяясь, подавал врагам топор.

Дружины Жигулева и Коломийцева, поджидая врага, стояли у баррикады до потемок. Когда ночной сумрачный тумак начал окутывать далекие угоры, Коломийцев послал на разведку своего связного, пятнадцатилетнего парня с кривым тесаком на боку, и тот, давно ожидавший какого-либо поручения, мигом помчался к Большой дороге. Немного по- годя разведчик вернулся с ошеломляющим известием: казаки ускакали обратно в город.

– Не может быть! – вскричал Коломийцев, страстно жаждавший сразиться с врагом.

– Нет, верно, верно, – уверял связной. – Я до места дошел, и нигде никого нет. Тихо как! Один дяденька встретился, он и говорит, казаки часа два как уехали, он сам видел. И еще, знаете, что он сказал? Кто стоял у моста с правой стороны, как отсюда идти, те нисколько даже не стреляли, а, как завидели лошадей, так и подрали, как зайцы. Один даже ружье бросил…

Коломийцев презрительно сплюнул в сторону. Он предвидел, что дружина Се-менихина сдрейфит в последнюю минуту.

– А как ведь куражился: «У меня свои соображения!» Вот мизгирь.

– Ну, так что, товарищи, – сказал Александр, – спустимся на Большую дорогу, и если правда, то по домам…

Дружинники шли поодиночке, внимательно присматриваясь ко всему и прислушиваясь. На повороте с реки задул прямо в лицо острый ледяной ветер. Потирая уши, дружинники остановились у моста. Дальний конец Большой дороги терялся в пустынной темно-синей мгле. Несмотря на ранний час, вся улица казалась заснувшей. В наглухо зашторенных окошках лишь кое-где пробивались слабые огоньки.

Когда Александр вместе с Борисом пришел в свою избу, изрядно промороженную и разворошенную за время отсутствия хозяев, дома сидели пригорюнясь мать и сестры. Яши не было. Не было дома, как узнала Зоя, успевшая обегать всех знакомых, ни Окентича, ни Ждана, ни Осокина, которые с утра ушли к заводу.

Александр, как мог, успокоил мать.

– Обождем еще, мама, – сказал он, скрывая тревогу. – Если к полуночи не прибежит, пойдем разыскивать. Беспокоиться пока нет оснований. – Нахмурившись, он задержал взгляд на разбитых окошках, утыканных изнутри подушками и половиками, – Здорово похозяйничали.

– А казаков я не виню, – сказала Зоя, с непривычно сумрачным видом сидевшая в стороне. – Они народ подневольный: что им прикажут, то они и делают. Вот Щукачев – собака. Он по своей воле топор подавал…

– Какой топор? – спросил Александр.

– Свой, какой больше!

Когда Зоя сообщила о том, что увидела в щелку забора перед уходом из двора, Александр тотчас с решительным видом вскочил с места.

– Ну, эта подлость ему даром не пройдет. Борис, пойдешь со мной? Тогда давай одевайся. Кузьму возьмем: он, наверно, еще не спит. Зоя, ты тоже пойдешь с нами. Постарайся вызвать на улицу эту гадину, а мы уж будем наготове.

Зоя долго стучала в ворота Щукачева. На цепи неистово бесновалась собака. С крыльца донесся, наконец, грубый оклик: «Кто там?»

Зоя прокричала измененным голосом:

– Мне бы Семеновну. Отворите, Филимон Павлыч.

Едва калитка приоткрылась, Александр с силой распахнул ее и,, шагнув через высокую подворотню, схватил старика за грудь.

– Стой, разбойник!

Разговор с Щукачевым был коротким. Увидев перед собой Жигулева, а за ним своего пасынка и дюжего Кузьму Коломийцева, он сразу догадался в чем дело.

Зоя заговорила первая:

– Вот здесь ребята наши. Скажите им, зачем вы топор подали казакам? Ответьте!

Щукачев удивленно забормотал:

– Топор? Какой? Ты что, девка, перекрестись. Я и на улицу сегодня даже не вылазил…

– Ловко, и топор не давал и на улицу не выходил… Богу молишься, а совесть последнюю потерял. Рожу-то твою я сама своими глазами видела у наших ворот, и топор видела, как подавал… Не отпирайся…

– Ребята, да что вы! Это плотник какой-то мимо проходил, им подал. Я в окно видел…

– И баррикаду не ты разломал? – спросил Александр, глядя ему в упор.

– Баррикаду? Да я, бог с тобой…

– Что ты с ним еще разговариваешь? – вскипел Коломийцев и, выхватив полено из близ стоящей поленницы, занес его над головой старика.

Щукачев заорал дурным голосом. На крыльцо выбежала жена и, упав на колени, взмолилась:

– Ребятушки, пощадите его! Как я останусь одна без кормильца? Боренька, уж пожалей его, ирода! Ради братьев прости.

Борис остановил Кузьму и презрительно взглянул на отчима:

– Твое счастье, мать заступилась. Но помни, Иуда, если еще раз пойдешь против своего брата – рабочего, пощады не жди.

Яша ушел на завод рано утром вместе с Петюшкой. Они пошли туда не потому, что там, по всем предположениям, будет первая и жаркая схватка с казаками, а потому, что Ждан – сам Андрей Ждан! – сказал им накануне:

– Хотите быть связными? Тогда получайте первое задание. Утром идите на вокзал и, как только подойдет поезд, мчитесь ко мне. Хорошо?

Такая задача им обоим пришлась по душе. Они были горды от сознания, что сам Андрей Ждан обратился к ним за помощью. Счастливые и трепещущие перед неизвестным, они отправились на вокзал, как только занялся рассвет.

– Вы что, ребятки, тут бегаете? – спросил на вокзале один из дружинников, подойдя к Яше и Петюшке. – Здесь вам не место. Еще под пулю попадете.

Но, узнав, что они связные от Ждана, заговорил другим тоном:

– Вы бы хоть потеплее оделись. Поезд еще нескоро придет.

Когда вдали показался поезд, все сгрудились на платформе. Паровоз замедлил ход, с подножек вагонов спрыгивали солдаты. Увидев их, Яша, а за ним Петюшка сломя голову помчались к заводу.

– А казаки? – спросил Ждан, на которого они наткнулись у ворот. Ребята переглянулись. Казаков они не видели.

– Сообщите Федору Павлычу, а я…

Ждан, не договорив, нырнул в проходную. Немного погодя из заводского двора хлынул на улицу шумный поток людей. Само собой образовалось несколько вооруженных групп.

С вокзала донеслись первые выстрелы. Это дружинники встречали казаков, прибывших почти одновременно с местным поездом. Вскоре раздался чей-то крик:

– Казаки!

В проходной столкнулись два встречных людских потока. Яшу и Петюшку затерло в узком пролете. Кто-то сильным рывком протолкнул их дальше. Они очутились во дворе. Ждан, заметив издали связных, крикнул им что-то, как бы задерживая их на месте.

Казацкие винтовки трещали уже совсем близко. Перебивая их, раздавались то ружейные залпы, то частые одиночные выстрелы.

Но случилось то, чего никто не предвидел и не ждал. Во двор, спасаясь от преследований, заскочил кто-то из рабочих, весь в крови. За ним, воспользовавшись замешательством, изловчился прошмыгнуть полицейский с большим револьвером в руке. Метнувшись к воротам, он в мгновение ока приподнял щеколду, и широкие заводские ворота распахнулись.

С торжествующим гиканьем во двор въехал отряд конных. Дружинники Ждана и все, кто был застигнут здесь, на местах, рассыпались в разные стороны, стреляя на ходу. Яша залег за высокий заледеневший бугор, из которого торчали куски железного лома. Сбоку пристроился какой-то молодой дружинник в легком пальтишке, подпоясанном ремнем.

– Не высовывай голову! – грозно цыкнул он на Яшу и, привстав на одно колено, щелкнул курком револьвера.

Над ними уже грохотали винтовочные выстрелы. Но казаки стреляли не целясь, наугад. Им негде было развернуться.

Яша, неловко пригнувшись, глядел, дрожа от волнения, как рядом молодой черноволосый дружинник, весь напрягшись, нажимал острый неуклюжий боек курка. «Заело, черт возьми!» – сердито бормотал он, тщетно пытаясь повернуть барабан покрасневшими от холода пальцами. Юноша привстал немного, чтобы поудобнее уложить револьвер, и в то же мгновение с коротким вскриком повалился назад. Яша застыл от ужаса. Дружинник лежал навзничь. Из-под спутанных черных волос, обнаживших белый чистый лоб, медленно вытекала, пропитывая снег, алая струйка.

Внезапно наступившее странное затишье вывело Яшу из оцепенения. Он выглянул из укрытия и не поверил своим глазам. Казаки уезжали со двора. Уезжали, пришпоривая лошадей, явно торопя друг друга. Вот скрылся тяжелый заиндевевший круп последней лошади, и ворота захлопнулись.

Люди начали вылезать из укрытий. Яша бросился искать Ждана. Он нашел его около кладовой литейного цеха, где на обломках досок недвижно лежал рослый парень в темно-бурых валенках. Несколько человек подле наскоро сооружали носилки. Ждан не сразу понял, куда и зачем зовет его Яша.

– Еще носилки! Быстрей! – крикнул он.

При виде раненого Ждан в один миг скинул на снег свое поношенное драповое пальто, пиджак и начал стягивать с себя косоворотку. Видно было, что в ту минуту, когда он, стиснув зубы, раздирал рубашку на длинные лоскуты, он не чувствовал холода. Обнаженный до пояса, с потемневшим, резко осунувшимся лицом, он быстрыми точными движениями моментально перевязал голову юноши.

– Пойдете к большой проходной, – отрывисто говорил он, помогая рабочим укладывать раненого на носилки. – В больнице обязательно проследите, чтобы сразу же оказали помощь. Будут артачиться – не церемоньтесь.

Когда носилки тронулись, раненый, не открывая глаз, сказал внятно, но с трудной, неестественной раздельностью:

– Револьвер мой приберите… Я потом уж… Отдайте кому-нибудь…

Ждан наклонился к нему.

– Мы еще повоюем, Костя! Поправишься.

Встретившись с горящим взглядом Яши, Ждан сказал, подавая ему револьвер раненого:

– Владей пока. Помни: от Кости Меньшова.

Люди один по одному начали стягиваться в ближайший цех. Никто определенно не знал, как они выйдут с завода, но каждый понимал, что сейчас не время пробиваться на улицу и что лучше пока быть здесь, в цехе, где им известен любой закоулок.

Цех имел два этажа, причем верхний отделялся от нижнего не сплошным потолком, а внутренней галереей. Крутая, довольно широкая лестница соединяла оба этажа. Люди, сдержанно переговариваясь, толпились наверху у окон и у перил. В наступившем полумраке лица были плохо различимы. В стороне отдельной кучкой стояли подростки.

– Они что сделали, черти? – сверкая глазами, говорил высокий худой парень, размахивая руками. – Скомандовали коням: «На бок», – и те легли, потому что ученые. И давай тогда в нас шпарить. Пальнут и спрячутся за лошадь. А мы как шли? Прямо, в открытую, без защиты. Степку Осокина как ударит в грудь… Отец его, ох, и дрался после того. В самый огонь лез. Едва сдерживали…

Приглядевшись к взрослым, толпившимся у окон, Яша заметил Окентича и обрадованно рванулся к нему.

– Эх, чижик, и ты залетел в клетку, – с ласковой озабоченностью проговорил Окентич. – Потеряли нас дома. Старуха моя, поди, с ног сбилась: где мужик?

– А я-то с вами за какие грехи маюсь? – хмуро сказал пожилой мужчина с широкой окладистой бородой. – Я за получкой шел, чтобы крестьян рассчитать за возку дров. И мысли даже не было, что угожу в такую кашу. Теперь как отсюда выбираться? Казаки, надо думать, гарцуют по улицам. Могут и сюда опять прискакать…

– С чего они сюда сунутся, – насмешливо переспросил чей-то голос, показавшийся Яше знакомым. Вспыхнувшая в полутьме спичка осветила длинный нос Ипата Трушкова. – Им здесь места мало для разгула. Они бы и не влезли, кабы не этот «шеститка». И как он сумел отпереть?

– Маху дали, – раздумчиво подтвердил Окентич. – Все в горячности делалось. Не предусмотришь… Кинжал-то с собой, Яша? О, да у тебя еще смит. Богатый! А я, чижик, не взял свою пику. Какой уж из меня вояка!

Темнота сгущалась все больше и больше. Морозный узор проступил на закопченных пыльных стеклах. Отсюда из окон виднелись каменное здание малой заколочной и бревенчатый угольный сарай.

Яша направился на другой конец галереи. Вынужденная неподвижность его угнетала. Хотелось есть. Досадно было, револьвер в руках, а стрелять нельзя, да и пуль нет.

– Никак солдаты! – испуганно вскрикнул кто-то.

Все кинулись к чердачной лестнице. Яша на бегу налетел на что-то острое и, разбив колено, упал. А когда поднялся, на галерее уже не было никого. Снизу по лестнице, сотрясая ступени, поднимался тяжелый угрожающий топот. Яша растерянно озирался, ища, куда спрятаться. Взгляд упал на ящик, на котором лежала ленточная пила для расточки стали. Ящик был закрыт со всех сторон, с Небольшой дверкой сбоку. В ночную смену подростки залезали в него поспать. Яша открыл дверку и ползком пролез в ящик. Отыскав щелку, замер в ожидании.

Солдаты поднимались кверху с противоположной от него стороны. Яша отпал от щелки и весь сжался в комок, когда сапоги протопали мимо его убежища. Обойдя всю галерею, солдаты спустились вниз. «Уйдут», – успокоенно подумал Яша, слушая, как понемногу затихает топот ног. Внезапно что-то стремительно пронеслось к чердачной лестнице, и тотчас внизу вперебив закричало несколько полупьяных голосов:

– Эй, слазь, слазь!

Яша прильнул к щелке и скорее догадался, чем увидел, как взметнулся на чердак человек и, хлопнув западней, скрылся. Спустя минуту наверх с шумом и криком вбежали солдаты. Вспыхнул слабый огонек, и фонарь, покачиваясь, пополз вверх. Солдаты штыками начали приподымать западню. Возня, тяжелое сопение заглушались треском |разворачиваемого дерева. Внезапно сверху щелкнул выстрел, и солдаты, гремя сапогами по ступенькам, покатились вниз.

Оставшиеся солдаты задержались у перил, до Яши доносился их невнятный тревожный говор.

Минут через пять цех снова наполнился гулом, топотом множества ног, точно пригнали табун лошадей. Яша понял, прибыло подкрепление, и сейчас начнется новый приступ. И действительно, возня у люка возобновилась опять, но теперь она уже стала громче, решительнее. Вперемежку с треском разворачиваемого дерева с чердака раздавались ружейные залпы.

Яша на миг попытался представить себе, что творится там, на чердаке, в непроглядной жуткой тьме, откуда нет иного выхода, кроме как на крышу. И тут же подумал, что цех, наверно, уже оцеплен солдатами и, значит, быть на крыше в эту минуту еще страшнее, еще опаснее.

Огонь фонаря между тем подымался все выше и выше и вдруг, взметнувшись, пропал. За ним потянулся второй фонарь. Немного погодя пропал и он. Топот сапог участился, но стал глуше и наконец затих. «Залезли!» – подумал Яша, и сердце его остановилось. С чердака явственно донесся угрожающий повелительный возглас:

– Кто есть? Выходи!

И тотчас вслед за ним тишину раскололи четыре винтовочных залпа. Солдаты простреливали чердак. Не метясь, палили они во тьму.

Не то стон, не то крик долетел до ушей Яши. Опять грохнуло несколько залпов, и даже началась какая-то чудовищная возня. Человеческие вопли заглушили тяжелый, равномерно повторяющийся стук.

Будто в пол били без останову двухпудовой гирей. Вдруг откуда-то вырвался и затих, жалобно оборвавшись, пронзительный ребячий крик:

– Меня-то за что колешь?

Что было дальше, Яша не видел и не слышал. Когда открыл уши, крики доносились уже со двора. Крики дикие, нечеловеческие. Потом все смолкло. В цехе стало так тихо, что Яша боялся вздохнуть. Он долгое время не верил, что солдаты ушли совсем. Осторожно толкнул дверку ящика и, высунув голову, прислушался. Спустился вниз. В темноте смутно обрисовывались машины.

Так, прихрамывая, пробрался он к выходу. Толкнул плечом дверь – не открывается. Толкнул посильнее – не поддается никак. Очевидно, ее приперли чем-то снаружи. Постояв, Яша направился к другой двери, сбоку. Она тоже оказалась запертой. Оставалась третья дверь, ведущая в следующий цех.

Освоившись в темноте, Яша бесшумно скользил мимо машин. Не доходя шагов пять до черневшей впереди двери, Яша остановился. В углу, у стены, совершенно явственно проступали очертания человека. Сторож! И Яша решительно шагнул к нему.

Сторож вскочил, замахал руками, точно увидел перед собой страшный призрак.

– Откуда? Ты откуда? Кто такой?

– Пропусти!

– Уходи, откуда пришел. Видел, что здесь творилось? С меня Щукачев голову снимет, если узнает. Убирайся, сейчас же убирайся!

– Гонишь? Не рабочий ты человек после этого…

Яша повернул обратно. Стараясь не глядеть в сторону чердака, где, вместо западни, зияла черная пугающая дыра, он поднялся на дальний край верхней галереи. Ему казалось, что здесь, наверху, он будет в большей безопасности. В голове лихорадочно отстукивало: «Неужто пропал?». За окном белела крыша воро-нильного отделения, вплотную примыкавшая к стене цеха. Если туда выскочить? А как спрыгнуть на землю? И вдруг осенило: лестница! Та железная лестница, по которой вчера он забирался на крышу, она приткнута к самому карнизу.

Яша ощупал раму окна снизу доверху. С боков было не промазано, рама держалась на одних гвоздях. И гвозди сидели как будто неглубоко, но голыми руками их не вытащишь. Яша пошарил по ближним верстакам в поисках инструмента и наткнулся на небольшой молоток.

– Только не шуми, только не шуми, – шептал Яша, начиная полегоньку расшатывать гвозди. Руки его дрожали, когда он вытащил первый. Последний гвоздь он выдернул одним рывком и тотчас судорожно схватился за покачнувшуюся раму. Морозный воздух опахнул разгоряченное лицо.

Бесшумно, не смея поднять голову, Яша выполз на крышу воронильного отделения, переметнулся через ее гребень и уцепился в заледеневший карниз крыши соседнего цеха, где была лестница. Миновав князек, пугливо кинул взгляд вниз. Там в глубокой тени стояли вагонетки, за забором открывалась снежная даль реки, Малая проходная оставалась сзади. Большая темнела влево, за цехами.

Вздрагивая при малейшем шорохе, Яша начал спускаться по лестнице.

Прячась в тени вагонеток, добрался до малой проходной и, приподнявшись на носки, заглянул в окошко будки. Прямо против него торчали солдатские штыки. Яша в ужасе отшатнулся, нырнув опять в тень вагонеток. Был еще один выход с завода – прямо на реку.

Опасливо оглядываясь и поминутно приостанавливаясь, Яша добрался до речных ворот. Там было темно, только небольшой огонек светился в сторожевой будке. Яша заглянул в оконце. Седой длиннобородый старик сидел около плиты и пил чай. Это был Михей, самый вредный из заводских сторожей. Михей сидел в одном ватном жилете. Очевидно, в будке было жарко натоплено. Близко к двери висел телефон, а на стене, за спиной старика, чернел большой ключ.

Яша не сразу зашел в сторожку. Шагнул было к двери и отпрянул назад: на решительный шаг не хватало сил. Передохнув, снова заглянул в окошко. Старик вытирал вспотевшее лицо синим холщевым полотенцем. Сильным рывком Яша рванул к себе примерзшую дверь.

Старик до ужаса перепугался, увидев перед собой парня с револьвером в руке. Он вскочил с чурбака, уронил полотенце и несвязно забормотал молитву.

– Дедушка, – сказал Яша, едва шевеля запекшимися губами, – отопри ворога.

– А, ты бунтовщик! – опомнившись, взвизгнул старик. – Крамольник! Я сейчас тебя к старшему обходному.

Он потянулся было к телефону, но Яша успел предупредить его. Загородив аппарат спиной, он с грозным видом поднял револьвер.

– Не выпустишь – пуля в лоб! – крикнул он отвердевшим голосом.

Старик задрожал.

– Выпустишь?

Старик затоптался на месте. Ощупью, не видя, стал шарить на стене. Руки его тряслись. Задыхаясь, он повторял:

– Сейчас, батюшко, подожди, родимый, подожди… сейчас.

Наконец он наткнулся наключ. Яша пропустил его вперед. Перепуганный старик долго не мог всунуть ключ в замочную скважину.

– Минуточку, минуточку… – бормотал он вздрагивающим голосом. – Я сейчас, сейчас.

Отперев дверь, он с облегчением проговорил:

– Проходи, Христос с тобой. Иди с богушком.

Яша говорил один, а остальные, не спуская с него глаз, ждали, что он еще припомнит.

– Ты точно видел, что Ждан и Осокин заскочили на чердак? – допытывал Александр.

– Я не видел: темно же, – но все туда кинулись. Куда больше? Они все время там были, на галерее. Не могли выбежать. А Осокин за оградой остался. Куда он потом девался, не знаю.

– И били, говоришь, крепко?

Удвинувшись в тень, Александр стиснул руками колени и, закрыв глаза, несколько минут просидел неподвижно. Вот как, оказывается, завершился пятый день открытой борьбы… Весть Яши была ужасной. Захвачены две самые крепкие дружины. Взят Ждан – вожак, душа восстания. Взбодренный случайным успехом, враг завтра же двинет на Пригорье всю воинскую силу, жандармы начнут свирепствовать. Что делать сейчас, сию минуту?

«Как бы Ждан поступил на моем месте», – подумал Александр и, сосредоточившись, услышал, словно въявь, слова, спокойно и твердо сказанные: «Сберечь надо силы. И вновь готовиться к бою».

– Который час, Зоя? Уже второй? – Александр повернул к Борису свое исхудавшее, давно не бритое лицо, с покрасневшими от бессонных ночей глазами. – Трогаемся. Предупредить надо всех. Собирать уже поздно. Поодиночке придется. И к Варе прежде. Она сумеет многих оповестить. До рассвета бы добраться…

– Да куда, куда опять? – воскликнула Марфа Калинична и вдруг, все сразу поняв, побледнела ужасно и опустилась на скамью.

Зоя подбежала к ней. Торопясь, стала спрашивать, что надо готовить в дорогу. Марфа Калинична переборола себя. Плакать было некогда.

Яша во все глаза смотрел на брата. Он был ошеломлен и озадачен внезапным крутым поворотом. Саша и Борис уходят. Что же это такое?

– Ведь еще можно воевать, – сказал он дрогнувшим голосом.

– Если бы было можно! Отступить надо. Ну, Яшка, так нельзя, – мягко, с легким упреком проговорил Александр, заметив на глазах брата слезы. – Что ты, парень! Думаешь, мы убегаем? Ты видел, как дрались сегодня. Кто-нибудь струсил? Нет! Убежала только дружина Семенихина. Но мы на нее и не рассчитывали. А из наших никто не дрогнул. И сейчас, только кликни, выйдут все до единого. Но нас стало чуть не вполовину меньше. Идти завтра в бой, идти явно на полный провал, зачем? Сберечь надо силы.

– Дело даже не в том, – заговорил Борис хриплым простуженным голосом, – не в том, что мало нас осталось, и не в том, что вооружены мы, как бабушкина гвардия. Связи у нас нет ни с кем, вот в чем самая главная беда. Мы как на островке, – он поднялся с места. Припадая на правую ногу, сделал два-три шага по комнате, остановился, прислушиваясь к боли. – Ничего, дорогу выдержу, а там где-нибудь отлежусь. Так ты понял, Яшка, что нам нельзя иначе? Понял? Мы отступаем, но не сдаемся. Скоро опять будет бой, последний бой!

Яша судорожно кивнул в ответ.

– Петюшку выпустят: он несовершеннолетний, – говорил Александр. – Окентича, я думаю, тоже Долго держать не будут: старик. Ну, а… Ждан и Осокин… Нелепо как… Мама, прошу тебя, поддерживай Яшу. У тебя ведь нет другого пути, как только с нами. Верно, мама?

Марфа Калинична поспешно смахнула слезы и сказала сдавленным голосом:

– Держаться надо как-то друг за друга. Видно, всем нам одна дорога уготована.

– Да, одна дорога, – подтвердил Александр.

Борис, подсев к Яше, наставлял его, как держаться, если вызовут на допрос.

– Повторяй одно и то же: «Жил эти две недели в городе у тетки». Отвечай смело. А лучше дурачком прикинься. Смит и кинжал упрячь подальше.

Зоя что-то украдкой шепнула матери, и та сразу всколыхнулась.

– Боря, у тебя ведь дома, наверно, нет никакого запаса? Давай-ка, Зоенька, вон тот мешок. Картошки набери.

– Да для чего мне! Марфа Калинична! Зоя Ивановна! Побойтесь бога! – умоляюще останавливал Борис.

Александр надел пальто, шапку, вскинул на плечи мешок. Мать торопливо совала ему в карман еще какие-то узелки.

– Хватит, мама.

Он неловко обнял мать и остановился перед Яшей. Негромко сказал только ему одному:

– Не падай духом, Яшка! Слышишь? Наша все равно возьмет. – И крепко, как руку товарища, стиснул брату ладонь.

Борис, подойдя к Зое, привычной шуткой смягчил некоторую принужденность прощания.

– Ну, Зоя Ивановна, снарядили вы меня, как странника. Вы знаете, что я сделаю с картошкой? Продырявлю мешок и на поворотах буду его легонько встряхивать. По этой дорожке вы сразу и отыщете наше пристанище. – Он придвинулся к ней и, задержав в своей большой руке ее тонкие трепещущие пальцы, прошептал: – Зоя, я вас очень, очень уважаю. Не забывайте меня.

Александр стоял посреди кухни, надевал и снимал варежки. Сейчас сын был такой простой и такой понятный, что Марфа Калинична, не выдержав, опять припала к его груди.

Александр закусил губы. Он чувствовал, что в эту последнюю прощальную минуту мать обязательно вспомнит Мишу. Не хотелось ему лгать, но в то же время не мог он сказать правду, не мог обрушить на ее старую голову еще и это горе.

– Мише я напишу, – ответил он, полузакрыв глаза, – его не жди скоро. Могут и на службе задержать, и в дороге. А я, где устроюсь, сразу дам знать.

Александр решительно распахнул дверь. Сухой бодрящий мороз опалил его щеки. Поудобнее вскинув мешок, он зашагал по улице в ряд с Борисом. Многозвездное небо сияло над Пригорьем. Вдали, окутанный холодной мглой, высился Крутояр.