Уральский следопыт, 1958-04

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ

Разлетелся вдребезги абажур. И зачем делают такие к настольным лампам?! Нет, чтобы изготовить легкий, прочный и красивый из пластмассы. Но это, пожалуй, лишние рассуждения, неуместная критика. Кошке-то что до человеческой недогадливости, кошке ведь не втолкуешь, что согласно инструкциям р некоторыми вещами надо обращаться сверхосторожно. Прыгнула рыжая негодница с подоконника на стол, задела пушистым хвостом металлический ободок, на котором покоился стеклянный колпак и… К счастью ли это или к несчастью, но Ольге Михайловне осталось лишь ворчать на нерадивость и непрактичность работников промкомбината, выпускающего сверхчувствительные вещи, да любоваться красивыми, с внутренней стороны матовыми, а с наружной зелеными стекляшками, живописно разбросанными у стола.

Беззлобно отчитывая кошку, старушка, кряхтя, собрала осколки, сполоснула под краном руки и принялась сооружать испытанный «небьющийся абажур» из старой газеты. Когда-то ловкие и проворные, пальцы ее не слушались, мяли бумагу. Кое-как смастерив колпак, похожий на те, какими обычно покрывают головы купальщики на пляжах, старушка взяла стопку почтовой бумаги, остро заточенный карандаш и села сочинять письмо в детдом внучке.

В комнате было тихо. Лампа бросала на стол яркий круг света. Остальное тонуло в полумраке. На диване с откинутыми валиками посапывала Марья Даниловна. Живое, подвижное лицо ее никак не хотело примиряться со сном и, отражая душевные переживания владелицы, то хмурилось, то принимало вид озабоченный, деловой. «Опять какую-нибудь версию видит, – подумала Ольга Михайловна, рассматривая лицо подруги. – И во сне ей жулики покоя не дают. Надо будет припрятать книги-то эти: совсем человека с панталыку сбить они могут». За ситцевой ширмой-задергушкой слышалось ровное дыхание Шуры. «Умаялся парень. С утра в училище. Днем в мастерских трудится. Вечером в клубе на кружках. Набегался, измотался и спит без задних ног. Серьезный он у меня, серьезный». Чтобы собраться с мыслями, старушка вполголоса завела беседу с кошкой:

– Ты, Мурка, понять должна, что Василий Васильевич хоть и сварливый старик, но правду любит; Все у него справедливо, все жизнью опробовано. Защищал он Шурку-то нашего. Золотым парнем назвал. Мы-то с тобой, Мурка, знаем, что золотой он. Но приятнее от других услыхать. Давай-ка выпишем к себе еще и золотую внучку. В тесноте, да не в обиде. Она, внучка-то, должно быть, хорошая: у Белых в роду пустоцветов не произрастало – все народ твердопородный, крепкий. Будь моя внучка на месте той, которая шпану в подвале заарканила, круче бы дело обернулось. Она бы его субчика… И есть же в обществе у нас такие выродки, как этот жулик…

Из прихожей донесся настойчивый стук. «Кого еще бог принес!» И, проследив за ходом своих, рассуждений, как раз в это время направленных на случай с Зубковым, ужаснулась. Ей вдруг вспомнилась «версия», выдвинутая Марьей Даниловной в связи с каким-то глупым происшествием, невесть где случившимся.

«Дверь открывать никому нельзя; особенно в позднее время, – говорила подруга с видом человека, знающего и в совершенстве изучившего жизнь деклассированных элементов. – Опытные редецевисты (она произносила так слово рецидивист) до того в подлостях поднаторели, что знакомыми прикидываются, ихним голосам подражают. Придет к дверям: «Откройте, Ольга Михайловна!» Ты цепочку долой, замком щелк… «Пожалуйста!» А он: «Руки вверх!»

Стук раздавался громче и громче. Старушка прошла в коридор, остановилась у вешалки и прислушалась, колеблясь, открывать ли? «А, может, те самые, с похожими голосами»?

Bce-таки плохо сидеть дома целыми днями. Прав был Василий Васильевич, говоря, что от нечегоделанья человек человека со света сжить может, а то и хуже – с ума спятить. От безделья разности всякие в голову лезут, засоряют ее. Бывало, приходила Ольга Михайловна с завода, и отдых радостным был, и думалось правильно, и страхи в мысли не лезли: голова на дело работала. А сейчас… Сказки Марьи Даниловны кого хочешь робеть заставят. «Будь, что будет!»

– Кто стучит?

– Наконец-то! – обрадовались за дверью. – Это я, Ольга Михайловна, сосед ваш, Останин!

– Останин, значит?

– Ага.

– А как жену зовут? – Марья Даниловна, помимо страшных историй, всегда подробно объясняла, как предотвращать их. – Сколько у тебя детей?

– Понятно, – донеслось из-за дзери. – Могу прямо по анкете. Родился я в одна тысяча девятьсот двадцать втором году. Русский. Партийный. Из семьи рабочих…

– Не зубоскаль,--рассердилась старушка. – Отвечай толком. Не отомкну, коли шутить станешь.

– Что с вами, Ольга Михайловна? Глашей женку мою зовут!… Сын Андрей. Точно?

– Вроде… Какое платье сегодня на Глафире было?

– Шут его знает, – чистосердечно признались за дверью. – Из вечерней смены пришел, не помню со сна. Да что я, жулик, по-вашему!?

– Всякое бывает… – уклончиво отозвалась Ольга Михайловна. – Может, дверью ты ошибся?

– Эта самая дверь! Мне Александра вашего повидать надо. Дело серьезное.

У старушки екнуло сердце.

– Не набедокурил ли!? – звякнула цепочка. Щелкнул замок. Дверь распахнулась. Лицо у Ольги Михайловны было бледным, напуганным. – Что Шурка-то натворил?

– На завод его вызывают, – стараясь быть серьезным, проговорил Тимофей Иванович. – Работник один прихворнул. Так вот, чтобы дело не стояло, вашего Александра просят выручить предприятие. из беды. Как?

– Раз общественность просит… Можно ли супротив коллектива… А он не…

– Он справится. Парень сноровистый, и голова не пустой кочан.

– Так-то оно так, да навычки нет.

– Я, бабушка, стараться буду! – Из-за ширмы показалась Шура.

Она еще не верила своему счастью. Ей казалось, что Тимофей Иванович шутит: уж очень лукаво смотрели на нее карие глаза кузнеца, излучая тепло, задор, веру.

– Одевайся в рабочее, – поучительно сказал Останин. – Трепать форму не надо. Одежонка есть?

– Лыжный костюм.

– Во-о-о… Подходяще!

– Тимофей Иванович! А где я работать буду?

– У молота моего на манипуляторе. Прихворнула у нас Вера. Мы тык-мык… Решили тебя пригласить. Не волнуйся – все согласовано. Василий Васильевич в курсе, директор училища извещен. Топаем на работу, молодой пролетарий?

– Пойдемте! Бабушка, я скоро вернусь, – по привычке проговорила Шура, натягивая фуражку.

– На зорьке, – дополнил Останин и рассмеялся, взглянув на Ольгу Михайловну. – А Глаша у меня сегодня весь день в комбинезоне ходила: побелку производит. Так-то.

Проводив Шуру и Останина, старушка подсела к столу, взяла карандаш. На диване беспокойно заворочалась Марья Даниловна. Она от слова до слова выслушала разговор подруги с кузнецом и, преломив его в свете какой-то версии, горела желанием высказать соображения.

– Бывает, и серьезные люди, почтенные на вид, уважаемые, несмышленых ребят с истинного пути сбивают. Читала я в книге, как один старательный работник… Его портрет даже на почетном месте висел…

Ольга Михайловна так посмотрела на подругу, что та осеклась, смолкла и больше не произнесла ни слова. Старушка спокойно дописала письмо и улеглась в постель,

Капля встретил Андрея на лестничной площадке.

– Слыхал новость? – прогудел он, схватив Афанасьева за рукав. – Белых-то у нас как отличился!? Вот парень! Двести пятьдесят процентов нормы!

– Какой нормы?

– Беги в группу – узнаешь!

Андрей пулей влетел в комнату. У доски, где обычно вывешивалась групповая стенгазета, толпились ребята. Они оживленно переговаривались. Андрей протолкался вперед и вдруг увидел перед собой улыбающееся лицо Сашки Белых. Нет, это было не живое лицо, а нарисованное, да так мастерски, что точь-в-точь. Через весь лист ватмана из нижнего угла в верхний тянулась надпись, сделанная красным карандашом: «Бригада Т. И. Останина дала 250 процентов сменной нормы!» Андрей еще раз посмотрел на портрет Шуры и стал читать заметку кузнеца Останина, в которой рассказывалось о том, как ученик ремесленного училища Александр Белых точной работой на ковочном манипуляторе обеспечил бригаде успех.

– Вот здорово-о-о, – завистливо протянул кто-то сзади, – заработал, должно быть, крупно.

Андрей круто повернулся на каблуках и очутился нос к носу со Шмаковым. Пухлые губы Виталия растянулись в улыбке.

– Афанасьев! – Он подал руку. – Приветствую!

– Иди к черту! – вырвалось у Андрея. – Он сильно ударил кулаком по протянутой ладони Шмакова. – Ты и подвиги на деньги меряешь!

Дверь широко распахнулась. На пороге выросла Шура. В этот день!… В этот день!… Кто усидит на месте в день большой радости?! Меркнет счастье, если не поделишься им с друзьями. Придя из ночной смены, Шура, как ни старалась, не могла уснуть. И радость, и гордость, и вера в собственные силы, вера, которую она почувствовала только сегодня на заводе, когда громоздкий на вид ковочный манипулятор, повинуясь ей, стал беспрекословно выполнять ее приказы, когда мощные «щупальцы» машины сделались как бы продолжением Шуриных рук, – не давали сомкнуть глаз.

Заметив Шуру, ребята дружно бросились к ней, подхватили на руки, и виновница торжества, не успев опомниться, взлетела к потолку. Ох, и хорошо же было у нее на сердце в эту минуту.

– Кончай веселье! – сказал Василий Васильевич Завьялов. – По местам! – И, нахмурив мохнатые брови, Шуре: – Белых, отправляйся домой! Рабочему человеку после смены отдых положен!

– Я не устал, Василий Васильевич!

– Без разговоров! Производственную дисциплину нарушать не позволю! Во сколько на смену выходишь?

– К одиннадцати!

– Домой! Ты перед рабочим классом за всю мою группу ответ держишь. Понятно?

– Можно урок прослушать. Теория. Василий Васильевич, а?

– Разве один урок, – охотно согласился старый мастер. Последнее время он стал относиться к Шуре совсем по-другому: при встречах прятал в усах добрую отеческую улыбку, а разговаривая, прищуривал по-молодому светлые с хитринкой глаза. – Оставайся.

– Садись, – пригласил Андрей, пододвигаясь на скамье.

Урок пролетел быстро. Шура заторопилась домой. У дверей комнаты комитета ВЛКСМ столкнулась со старшим патруля. Он схватил Шуру за ремень и начал всматриваться в покрасневшее лицо.

– Сдается, я тебя где-то видел?

– Конечно! – ответила непринужденно Шура. – Каждый день видимся.

– Не-е-е. Я тебя еще где-то встречал, не здесь. Где же это?… Постой, постой. Ты, парень, здорово на ту девчонку смахиваешь!

– На какую девчонку?

– Да, на ту, что жулика в подвале закрыла и нас вызвала. Не сестра она тебе?

– Нет! У меня сестер не имеется.

– А сходство разительное! Капля в каплю!

– Кто Каплю зовет? – голос Николая прогудел сверху над ухом Шуры. Она оглянулась. Рядом стояли Капля, Андрей и еще несколько ребят из группы кузнецов.

– Не тебя зову, – объяснил старший патруля. – Беседую вот…

– С Александром Белых, – выручил Андрей.

– С ним. Говорю ему, здорово он похож на девчонку, что нас позвала, когда Зубкова поймали. Вылитый!

– Это – Шурка, – со вздохом отметил Капля. – Это – парень. Будь в нашей группе такая девчонка, мы бы на руках ее носили.

На том и разошлись. Шура – домой, отдыхать. Ребята на занятия. Только Андрей, незаметно проводив ее до выхода, стоял, прислонясь спиной к дверному косяку, стоял до тех пор, пока стройная фигура Шуры не скрылась в проулке.

Кончилась трудовая неделя. Завтра Шура не пойдет в цех: (Вера выздоровела. Теперь она будет управлять манипулятором. А Шура… Шура сядет за парту. Хорошо бы организовать занятия в училище так: день теория, день практика.

Грустно Шуре. Она успела полюбить дружную бригаду Останина. И вот…

Почтальон принес письмо. Шура сразу заметила конверт с адресом детского дома. «Бабушке!» Сунув письмо в карман, она положила на стол газеты и ушла на кухню.

– Александр! – позвала Ольга Михайловна. – Писем не было?

– Нет, – краснея, ответила Шура.

– Долго молчат. Скоро неделя будет. – Бабушка склонилась над шитьем. По совету Василия Васильевича она взялась за дело – организовала из пенсионерок группу помощи ремесленному училищу. Старушки следили за порядком в общежитии, стирали и штопали ребятам белье – были им за родителей. – Может быть, затеряли на почте?

Марья Даниловна, как всегда, сидела за приключенческой книжкой. Герой повести в этот момент прыгнул в автомобиль, удирая от преследователей. Поэтому на вопрос бабушки Марья Даниловна ответила:

– Все документы он сжег.

– Кто сжег? Зачем ему жечь? – Бабушка не сразу поняла ее.

Оторвавшись от чтения, Марья Даниловна объяснила:

– Сжег, чтобы не оставить за собой никаких следов.

– Да он что, бежать куда-нибудь собрался, что ли?

– Уже убежал, – сказала Марья Даниловна и снова углубилась в книгу.

Бабушка сообразила, что они говорят о разном, и махнула рукой на свою сожительницу. В это время в дверь постучали, бабушка пошла отворить и очень удивилась: пришел Андрей, приятель Шуры.

– Здравствуйте, Ольга Михайловна. Шура дома?

В руках Андрей держал какой-то сверток.

– Иди на кухню, – ответила старушка. – Там он.

Андрей смущенно переступил с ноги на ногу, собираясь что-то сказать, но, очевидно, раздумал. Решительно шагнув к дверям, он рывком распахнул их.

Шура стояла у окна. По лицу Андрея, по свертку, который он держал, девушка поняла все.

– Андрей!?

– Вот, – сказал он в ответ, протягивая сверток. – И еще, – извлек из кармана конверт и подал Шуре, – письмо из детского дома.

– Ты?!

– Я и Василий Васильевич тоже, и Тимофей Иванович Останин, и наша комсомольская организация. В понедельник будут вручать награду – наручные часы – нашей героине. – Андрей смущенно засопел и отвернулся.

Шура не знала, что ей делать. Было и радостно, и в то же время стыдно за обман товарищей. Сколько недель она морочила им головы? А зачем? Теперь-то она поняла всю ненужность «маскарада». Дело, оказывается, не в том, кто мальчишка, а кто девчонка. Дело – в отношении к труду, в характере, в настойчивости, с которой человек идет к поставленной цели.

Шура хотела высказать все это Андрею, но раздался стук в двери. Опять кто-то пришел.

– Подожди, Андрюша, – вырвалось у Шуры. – Открою.

Но поговорить с Афанасьевым не удалось: пришли Василий Васильевич, Тимофей Иванович Останин, Капля, старший комсомольского патруля. Комната Ольги Михайловны заполнилась гостями до предела. Марья Даниловна спрятала книжку и дрогнувшим голосом внятно произнесла:

– Катастрофа?

– Крушение мечты! – весело проговорил Завьялов. – Александр Белых, иди ответ держать!

И, так как Шура стояла не в состоянии произнести ни слова, подошел к ней, обнял и звонко поцеловал.

– Мужчины целуются? – жеманно промолвила Марья Даниловна. – Лирические излияния.

Ее не слушали: все говорили только о Шуре, поздравляли ее, и никто даже не намекнул на историю с маскарадом: она была забыта.

Даже Шура не смогла бы передать на словах то, что испытала она в этот праздничный, да-да, праздничный день. Она стала человеком с чистой совестью и открытой душой.

Только, провожая Андрея, выдала она ту капельку горечи, которую долго носила в сердце.

– Ты с Люсей дружишь? Хорошая она?

– С Люсей? А-а-а, – вспомнил Андрей. – Да. И с ее подругой тоже. Они, Шура, очень хорошие девчата. Но ты… ты всех-всех лучше.

И от этих слов сердце Шуры затрепетало.

Было темно, и она не видела лица Андрея. А жаль.