В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг.

Редакционный совет серии:

Й. Баберовски (forg Baberowski),

Л. Виола (Lynn Viola),

А. Грациози {Andrea Graziosi),

A. А. Дроздов,

Э. Каррер Д'Анкосс (Helene Carrere D'Encausse),

B. П.Лукин,

C. В. Мироненко, К). С. Пивоваров, А.Б.Рогинский,

Р. Сервис (Robert Service),

Л. Самуэльсон (Lennart Samuelson),

А.К.Сорокин,

Ш. Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick), О. В. Хлевнюк

_{ОЛЕГ ЛЕЙБОВИЧ}

_{В ГОРОДЕ М}

_Очерки

социальной повседневности советской провинции

Москва 2008

УДК 94(47)(082.1) ББК 63.3(2).631 ЛЗЗ

Лейбович О. Л.

ЛЗЗ В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг. /О. Л. Лейбович. - 2-е изд., испр. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2008. - 295 с. - (Ис­тория сталинизма).

ISBN 978-5-8243-1068-9

Книга пермского историка О. Лейбовича посвящена событиям и людям поздней сталинской эпохи в советской провинции. Описание событий он на­чинает с 1947 года, с момента поворота во внутренней политике, затронув­шей самые широкие слои советского общества. Основное внимание в моно­графии уделяется описанию конфликтных полей, свойственных тому време­ни. Факты, о которых на страницах своей книги, упоминает автор, тщательно документированы. Основную массу источников представляют документы, хранящиеся в фондах двух пермских архивов: государственном обществен­но-политическом (ГОПАПО) и в государственном (ГАПО).

УДК94(47)(082.1) ББК 63.3(2)631

ISBN 978-5-8243-1068-9

© Лейбович О. Л., 2008 © Российская политическая энциклопедия, 2008

Предисловие

Книга, которую Вы только что открыли, посвящена событиям и людям пятидесятых годов. История не всегда дружит с календарем. Новые эпохи редко совпадают с декадами. Так и пятидесятые годы начинаются через год-два после окончания войны, а завершаются за несколько лет до начала шестидесятых. Первую веху можно датиро­вать 1947 годом. Именно тогда новая правительственная политика, маркированная партийными постановлениями, касающимися изда­тельской деятельности и судьбы подсобных хозяйств, вторглась в по­вседневную жизнь советских людей, ни в малой мере не причастных ни к литературе, ни к сельскому хозяйству. Смысл новой политиче­ской линии сформулировал Сталин в феврале того же 1946 года: вос­становление status quo ante. Завершающей вехой пятидесятых годов можно считать создание в 1958 г. территориальных советов народного хозяйства, заместивших на некоторое время отраслевые министерст­ва. Насаждение совнархозов являлось по сути своей восстановлением в полном объеме партийного контроля над экономикой. Изменились, однако, его техники и процедуры.

В советской истории это время отмечено большим поворотом во внешней и внутренней политике, поворотом, повлекшим за собой существенное обновление основных социальных институтов. В лите­ратурной исторической традиции принято датировать начало новой эпохи 1953 годом или в ином варианте — 1956 годом.

Последняя сталинская декада так залита светом торжествующей пропаганды, что историкам, за редким исключением, кажется невоз­можным или неинтересным заглянуть за декорации, покрытые тол­стым слоем лака. Видны разве что густые тени, ими отбрасываемые: нищета деревни, репрессивные практики, идеологические погромы. И только изменив угол зрения, приблизившись на дистанцию, позво­ляющую увидеть переходы, оттенки, полутени, отдельные фрагменты большой исторической картины, можно обнаружить за кажущимся монолитным фасадом следы эрозии: борьбу интересов, формирова­ние критических позиций, конфликтные ситуации и, самое главное, рассмотреть людей, обладающих резко выраженными индивидуаль­ными чертами, меньше всего напоминающих винтиков государствен­ной машины с их клишированным сознанием и запрограммирован­ным поведением.

Иначе говоря, под боевые клики партийной печати, под оглуши­тельный гром политических кампаний в советском обществе про­исходили изменения, без которых не были бы возможны никакие реформы пятидесятых годов. Речь идет в первую очередь о социаль­ном самоопределении номенклатуры — советского политического класса, обживающего привилегированные социальные ниши, восста­навливающего, или, вернее сказать, заново устанавливающего разо­рванные внутренние социальные связи, выстраивающего защитные механизмы и по отношению к верховной власти, и по отношению к оспаривающим его притязания массам трудового населения. Повто­ряется в новых условиях ситуация тридцатых годов, завершившаяся, как известно, большой чисткой. Призрак террора продолжает дов­леть над умами, или, вернее сказать, над социальными инстинктами людей власти. Для их оппонентов, самочинно взявших на себя роль народных заступников, возобновление террора, обращенного против партийных вельмож вкупе с их хозяйственной обслугой, представля­ется способом возвращения в утраченный мир социального равенства. Верховная власть время от времени, строго дозированно использует террористический инструмент для поддержания социального рав­новесия, отдавая до поры до времени предпочтение идеологическим кампаниям, нацеленным против интеллигенции. Эта общественная группа, тесно связанная с номенклатурой, переживает сходные про­цессы: она претендует на социальную автономность, основанную на профессиональных достижениях и культурных традициях, тем са­мым бросая вызов одновременно и номенклатуре, и верховной вла­сти, и работникам физического труда, от которых интеллигенция от­делена образовательным цензом. В таких условиях кампании против интеллигенции — с антисемитским акцентом или без него — поль­зуются общественной поддержкой и потому продолжаются в тех или иных формах в пятидесятые годы. Впоследствии власти найдут более эффективные способы усмирения образованного класса: вновь, как и в тридцатые годы, широко откроют двери высших учебных заведе­ний для рабочей и колхозной молодежи, умножат количество вузов, тем самым растворят интеллигенцию в толпе дипломированных но­вобранцев. Что касается номенклатуры, то она добьется реализации своих интересов в послесталинском партийном государстве с упоря­доченными властными институтами.

6

В знаменитом романе «Три мушкетера» автор на первых стра­ницах сообщает, что во времена Д'Артаньяна горожане бунтовали против принцев, против испанцев, иногда против короля, но против кардинала — никогда. Подобным образом вел себя советский поли­тический класс в эпоху хрущевских реформ. Люди номенклатуры в той же степени, что и представители советской интеллигенции кри­тиковали властные начинания: подвергали сомнению неуклюжие хо­зяйственные мероприятия, неодобрительно отзывались об админист­ративных перестройках, неуважительно называли первое лицо госу­дарства «Хрущем» или «кукурузником», скептически относились к вншнеполитическим инициативам, в общем, бранили все и вся. Вне зоны критики, однако, оставалось основание внутренней политики, ее непреложная черта. Я имею в виду прекращение террора. Только из самых глубин народной толщи иногда — очень редко — разда­вались отдельные голоса, призывавшие власть железной рукой вы­корчевать гнезда разложения, коррупции и обогащения, наказать, не оглядываясь на закон, зарвавшееся и обнаглевшее начальство, заста­вить его работать руками и отобрать привилегии. Советская номенк­латура, выросшая в условиях террора, применявшая десятилетиями соответствующие управленческие практики, как будто по мановению волшебной палочки полностью и окончательно отказывается от своей традиции, более того, старается о ней забыть, или хотя бы вытеснить ее на периферию политического сознания. Слово «террор» обрастает новыми, сугубо отрицательными коннотациями, оно становится си­нонимом преступной политики, или, вернее, извращения политики карьеристами в фуражках с голубым околышем, заклейменных соби­рательным именем «бериевцы».

Происходит быстрое обновление публичного языка: его «омирщв-ление» и профессионализация. «Партийной работы в чистом виде не бывает, — вразумлял своих подчиненных Н. С. Хрущев. — Нам надо добиться такого положения, чтобы все наши партийные работники хорошо знали конкретные вопросы производства и всю свою работу вели бы на обеспечение изобилия продуктов питания, жилья, обуви для трудящихся»¹. Партийные секретари часами обсуждают преиму­щества квадратно-гнездового метода посадки зерновых и клубневых культур, с высоких трибун выявляют недостатки травопольной сис­темы земледелия. Пропагандисты на все голоса воспевают наступив­шее благосостояние, говорят о масштабах жилищного строительства,

¹ Стенограмма пленума Молотовского обкома КПСС. Январь 1954 г.// ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 21. Д. 10. Л. 48.

103

о выпуске все новых и новых товаров народного потребления, произ­водят тонкое различение между правильными и неправильными сти­лями исполнения бальных танцев. Научные работники на страницах профессиональных журналов публикуют материалы, совершенно не доступные для понимания гражданами, не получившими соответст­вующего образования.

Коренные перемены в политическом и вербальном поведении вряд ли можно объяснить только высокой социальной пластично­стью советской номенклатуры. Конечно же, партийные чиновники были людьми в крайней степени дисциплинированными, всегда го­товыми откликнуться на импульсы, идущие со стороны верховной власти, людьми, обладавшими инстинктом предугадывать подлин­ные намерения хозяев Кремля. Их выдающиеся способности плыть по течению не подлежат никакому сомнению. Сталинские министры, секретари и литераторы проявили их в полной мере во все последую­щие десятилетия. Все так, но это не отменяет вопрос. Почему они столь легко и быстро, по сравнению с иными методами отправления власти, отказались от террористических практик, освоили иной язык и, добавлю, обновили ценностные ориентации: изгнали из собствен­ного обихода аскетизм во всех его проявлениях, признали для себя (а затем не сразу, с большой неохотой и для других) в качестве непре­ложного принципа право на закрытую от глаз посторонних комфорт­ную частную жизнь?

Как правило, такие превращения возможны только в одном слу­чае: если в предшествующую историческую эпоху под прежней куль­турной оболочкой уже созрели все основания для новых социальных практик. И задача историка состоит в том, чтобы обнаружить их в хитросплетении многочисленных и разнородных конфликтов, ко­торыми так изобилует послевоенное семилетие. За торжественным, казалось бы, застывшим фасадом монументальной советской культу­ры сороковых годов открывается полное внутренней напряженности разнородное многоуровневое социальное пространство. Номенкла­турные и интеллигентские кланы непрерывно борются между собой, вступая в жесточайшие схватки по причинам, которые с историче­ской дистанции представляются ничтожными поводами. При этом это всегда война на уничтожение, которая, тем не менее, ведется по правилам, согласно тщательно разработанным ритуалам. В них обя­зательно присутствует апелляция к высшему авторитету, заверения в личной и групповой бескорыстности, жонглирование идеологиче­скими формулами. Приемы едины для всех. Каждый участник по­единка использует их, не обращая внимания на степень соответствия

8

традициям и нормам морали. Все схватки происходят в особом эти­ческом поле с его новыми нравственными ориентирами. Так, донос на противника не считается низким делом.

На отдалении все участники межклановых и внутриклановых войн выглядят похожими друг на друга, как близнецы. Вызывают со­чувствие разве что жертвы, подвергшиеся внезапному нападению, да так и не приступившие к активной обороне. Все или почти все сра­жаются за доступ к властным ресурсам, которые в равной степени обеспечивают как экономические преимущества, так и символиче­ские знаки престижа. Только при внимательном знакомстве с доку­ментами эпохи обнаруживаются дополнительные черты. Оказыва­ется, бойцы аппаратных сражений, кроме сугубо властных резонов, руководствуются и другими мотивами: они — если не все, то мно­гие — отстаивают право на собственный стиль, на индивидуальный почерк в профессиональной деятельности. Когда же они не говорят, а действуют, например, в экстремальной ситуации денежной реформы, выясняется, что партийные и хозяйственные работники готовы риск­нуть своим служебным положением, чтобы сохранить или приумно­жить личное благосостояние, уйти от государственного вмешательст­ва в частную жизнь. Собственно, и сами кланы, в одном из партийных документов неожиданно точно названные «домами» на манер сред­невековых родственных общин, были ничем иным как особыми со­циальными институтами, основанными на общем доверии, родстве, личных пристрастиях, социальными институтами, по своей природе противоположными партийным и государственным учреждениям сталинской системы. Люди, выстраивающие по своему усмотрению дополнительные социальные цепочки для защиты собственных инте­ресов, переставали быть просто винтиками большой государственной машины, они приобретали особые корпоративные свойства.

В конфликтах сороковых годов обнаруживается проблема, в пол­ном объеме раскрывшаяся в иную, более позднюю эпоху. Я имею в виду проблему социальной дифференциации между командными группировками общества и трудовым населением: рабочими, колхоз­никами, мелкими служащими. С 1953 года эта тема будет доминиро­вать в идейных и социальных конфликтах советского и постсоветско­го общества. В первое послевоенное десятилетие идеологи, настаи­вавшие на точном соблюдении социалистических эгалитаристских принципов, бросят вызов практикам от управления, раздававшим экономические бонусы наиболее ценным хозяйственным кадрам: ру­ководителям предприятий в первую очередь. И если уравнители ссы­лались на раннюю большевистскую традицию, закрепленную в наи­

103

более авторитетных партийных текстах, то их противники опирались на успешный военный опыт.

В дни Отечественной войны верховная власть предоставила далеко идущую самостоятельность местным управленческим инстанциям и оборонным предприятиям. От областных партийных руководителей, так же как от директоров заводов, требовали одного: своевременных поставок на фронт оружия, боеприпасов, продовольствия, в обмен пре­доставив право самостоятельно распоряжаться ресурсами, до поры до времени закрыв глаза на нарушение многочисленных инструкций, рег­ламентов и положений, стеснявших эффективную работу промышлен­ности. Рожденная в городских низах поговорка «кому война — кому мать родна», конечно же, осуждает лиц, обогатившихся в пору народ­ных бедствий. Есть в ней и другой, более глубокий смысл.

На самом деле военная экономическая политика в наибольшей степени отвечала интересам руководителей предприятий. Она при­давала им статус действительных капитанов индустрии, имеющих право принимать ответственные решения в производственной, тех­нологической и хозяйственной сфере, маневрировать в соответст­вии с меняющейся конъюнктурой и, что совсем не маловажно, рас­считывать на соответствующее вознаграждение не только матери­альное, но и символическое: на ордена и генеральские погоны, на почетное представительство в областных партийных и советских учреждениях, на решающее слово в кадровых назначениях, на дей­ственную защиту от критики снизу, даже право на самоуправство. После войны верховная власть постепенно оттесняла этих людей с завоеванных ими позиций, возобновила старые регламенты и вво­дила дополнительные запреты и ограничения, отказывалась при­знавать былые заслуги и наказывала за малейшие отступления от новой линии. В новой ситуации военная модель хозяйствования в ее практическом воплощении приобретает в глазах индустриальных менеджеров идеальные черты. Она рассматривается ими как недос­тижимый образец правильного управления промышленностью, да и экономикой в целом. Конфликты второй половины сороковых го­дов разворачиваются в проблемном поле хозяйственных компетен­ций руководителей предприятий, местных партийных начальников, центральных регулирующих инстанций. Главный вопрос состоит в том, обладает ли директор завода или секретарь обкома правом рас­поряжаться вверенными им ресурсами (и если, да, то в какой степе­ни): устанавливать шкалу материального поощрения для своих под­чиненных, производить эквивалентный обмен производственными излишками — или все это остается прерогативой Москвы.

10

В послевоенных спорах вновь возникает тема соответствия хозяй­ственной и социальной политики социалистическим принципам. И если обсуждение ее в таком общем виде является делом запретным, более того, преступным, то вполне допустимым кажется выявление частных, нетипичных, отдельных отступлений от социалистической партийной линии, совершаемых «недобросовестными» людьми на местах. О таких фактах рядовые и номенклатурные граждане пишут в большие учреждения или говорят на публичных собраниях. Каждый такой поступок, взятый в отдельности, сообщает лишь о лояльности конкретного советского человека, реализующего свое законное право на критику и самокритику. Взятые in согроге они характеризуют об­щественные настроения, в которых нарастает недовольство сущест­вующим положением дел. Но и это не все. Они также свидетельству­ют о новом состоянии общественного сознания. В нем возрождают­ся очаги сомнений, касающихся фундаментальных основ советской идеологии, в том числе и веры в могущество и всеведение вождя.

Эти ферменты разложения в последующее, послесталинское де­сятилетие вызовут к жизни несколько разрушительных для сложив­шейся политической системы процессов: отчуждение от политиче­ской жизни множества молодых людей, протестные акты одиночек, во имя коммунистических принципов отвергающих партийную ли­нию, десакрализацию власти и, наконец, глухое недовольство всем и всяческим начальством со стороны городских и сельских низов.

Если рассматривать поведение номенклатуры в течение двух по­слевоенных десятилетий, можно обнаружить преемственность и в поступках, и в позициях, и в интересах. Есть, однако, и отличия. Они касаются языковых практик и степени общественных притязаний. В позднюю сталинскую эпоху угроза террора умеряла социальные аппетиты номенклатуры. Образ 1937 года, изредка встречающийся в партийных документах годов сороковых, наполнен тем же содержа­нием, что и в известном докладе Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС: страхом и неприятием. «Смутное и непонятное время», — как сказа­но в одном из официальных писем.

Для выражения своих притязаний номенклатура была вынужде­на пользоваться мало приспособленным для этих целей идеологи­ческим языком. Она претендовала на благоустроенный домашний быт, на коммунальные привилегии, наконец, на право распоряжаться отданной в ее ведение государственной собственностью. А говорить приходилось о достоинстве советского человека, готовности к само­пожертвованию, коммунистической скромности, партийной дисцип­лине и большевистской бдительности.

103

Эмансипация номенклатуры образующая основное социально-политическое содержание последующих десятилетий советской истории, родом из конфликтов сороковых годов — периода ее ут­робного развития.

Отданная на суд читателям книга повествует о повседневных по­литических практиках, характерных для той эпохи. Их участники, как правило, представители советского политического класса: пар­тийные работники, журналисты, хозяйственники, обществоведы. Все материалы, помещенные в книгу, если они публиковались ранее, до­полнены и заново отредактированы.

Каждый очерк посвящен отдельному событию. Автор придержи­вается исследовательского принципа, некогда сформулированного К. Гинзбургом¹, согласно которому изучение истории начинается с реконструкции индивидуальных случаев на основе сохранившихся в источниках следов: «За этой уликовой или дивинационной парадиг­мой угадывается самый, быть может, древний жест в интеллектуаль­ной истории человечества: жест охотника, присевшего на корточки в грязь и высматривающего следы будущей жертвы»².

Каждое событие, представленное в книге, в основе своей имеет конфликт. С исторической дистанции все они представляются ни­чтожными и, в конечном счете, могут быть сведены к бессмертной формуле: «Как Иван Иванович поссорился с Иваном Никифорови-чем». В этих событиях, однако, выражены в полной мере социальные коллизии эпохи: ее противоречия, поведенческие коды, культурные смыслы. И чем ближе автор документа к событию, чем он безыскус­ней, чем меньше владеет литературными этикетными формами, тем красноречивей источник, тем больше в нем указаний на действитель­ные мотивы поступков, на их символическое содержание, да и сами поступки представлены детально, в подробностях.

Документы, хранящиеся в фондах двух пермских архивов: госу­дарственном общественно-политическом (ГОПАПО) и просто в го­сударственном (ГАПО), являются источниковой базой исследования. Основной массив составляют официальные материалы: служебная переписка, протоколы партийных собраний, доклады и материалы к ним, справки, характеристики, отчеты, собранные в фондах областно­

¹ Карло Гинзбург (род в 1939), профессор Калифорнийского университе­та (Лос-Анджелес) и Болонского университета, считается основоположни­ком одного из направлений итальянской «микроистории». — Прим. ред.

² Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке. М., 2000. С. 200.

103

го комитета партии, районных комитетов, университета, областной и городской прокуратуры.

При цитировании текстов исправлены только грамматические ошибки. Стиль оставлен без изменения. Пропуски обозначены мно­готочием, заключенным в скобки: « <...>».

Я сердечно благодарен Галине Федоровне Станковской и Татьяне Владимировне Безматерных за бескорыстную и ценную помощь в по­иске и подборе документов.

Выводы и оценки, представленные в книге, прошли предвари­тельную проверку в продолжительных и продуктивных дискуссиях с коллегами, прежде всего — с Александром Дмитриевичем Борон-никовым, Андреем Валентиновичем Бушмаковым, Александром Игоревичем Казанковым, Андреем Николаевичем Кабацковым, Ан­ной Семеновной Кимерлинг, Константином Викторовичем Титовым, Владиславом Валерьевичем Шабалиным, Натальей Викторовной Шушковой, Александром Валерьевичем Чащухиным. Они же были и первыми ее читателями. Я, как мог, постарался учесть высказанные ими замечания в издании, предназначенном для печати.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Город М. — это г. Молотов, центр области, образованной не­задолго до войны на Западном Урале. По Указу Верховного Сове­та СССР от 3 октября 1938 г. из Свердловской области выделили Коми-Пермяцкий национальный округ и четыре города — Пермь, Лысьву, Кизел, Чусовой, а с ними и тридцать четыре района¹. Указ явно готовили наспех: в нем забыли упомянуть центр химической промышленности г. Березники, перепутали название других городов. Правительственные чиновники не слишком утруждали себя и поис­ком названия для новой области, просто выдали ей старорежимное имя некогда упраздненной Пермской губернии. В марте 1940 г. спо­хватились: Пермь переименовали в г. Молотов, а область, соответст­венно в Молотовскую. Новое имя обязывало: вновь назначаемым на Западный Урал ответственным работникам в ЦК внушали: «Вы едете в область имени Молотова, оправдайте доверие партии на той работе, на которую выезжаете»².

По переписи 1939 г. в области проживало чуть более двух миллио­нов человек³.

Каких-то резонов, кроме сугубо географических, создания новой административной единицы за давностью лет отыскать не удалось. От Свердловской области просто отрезали расположенные западнее Уральского хребта территории, между собой ничем не связанные: ни дорогами, ни хозяйственным обменом, ни культурными традициями. Складывается впечатление, что Свердловское начальство просто пы­

14

талось сбросить груз ответственности за десятилетиями пребываю­щий в прорыве Кизеловский угольный бассейн. «Здесь месяцами сидели бригады, наркомы. Происходило массовое избиение кадров, в результате чего Комиссия партконтроля при ЦК ВКП(б) вынуж­дена была принять специальное постановление в 1943 об избиении и смещении кадров в Кизеле. Сюда, как в прорву, посылали все — и спирт, и продукты», — со знанием дела сообщал начальству секре­тарь обкома ВКП(б) К. М. Хмелевский¹. А уже к Кизелу добавили все остальное.

Область напоминала сшитое на скорую руку лоскутное одеяло. Ее административный центр был отдален от подвластных ему ме­стностей отсутствием надежных коммуникаций. «Районы области территориально разбросаны, — докладывал в Москву ново назна­ченный прокурор, — до северных Ныробского, Красновишерского, Чердынского, Гаинского, Косинского районов расстояние до центра области составляет 200—600 км, без железных дорог и автомобильно­го сообщения, до южных районов — Чернушинского, Щучье-озер-ского, Куединского, Б. Усинского, Фокинского и др. — расстояние от Молотова по прямой 250 км, но, чтобы попасть туда, надо ехать через Свердловск, или пользоваться авиатранспортом»². Областное начальство годами не могло вызвать на доклад своих подчиненных³.

Время от времени областное начальство высылало экспедиции, в духе времени называемые бригадами обкома, для обследования уда­ленных территорий. Руководитель бригады, им в сороковые годы чаще всего назначался областной прокурор, вернувшись в г. Молотов составлял справку, очень напоминающую по содержанию и даже по форме доклады путешественников по казенной надобности, объез­жавших в XIX веке окраины империи.

Вот любопытнейший документ — «О состоянии социалистиче­ской законности в Юго-Осокинском районе Молотовской области», датированный ноябрем 1948 г. На трех десятках машинописных лис­тов государственный советник третьего класса Д. Куляпин скрупу­лезно описывает поселения местных жителей: «во многих деревнях, сельском и районном центрах чувствуется упадок культуры и хозяй­ства»; их занятия сельским хозяйством: «посевы происходят зачас-

¹ Хмелевский - Харитонову. 3.02.1945//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 11. Д. 154. Л. 28-29.

² Яковлев - Баранову. 5.07.50.//ГАПО. Ф. р1366. On. 1. Д. 192. Л. 35.

³ В августе 1944 г. из областного центра в Москву сообщили, что «тов. Со-бянин (прокурор Ныробского района) не был в облпрокуратуре с 1938 г.», Самсонов - Шаховскому. 1.08.1944//ГАПО. Ф. р1366. Оп. 3. Д. 190. Л. 4.

103

тую вместо рядового сева руками, минеральных удобрений не заво­зят, яровизацию зерновых культур (кроме картофеля) не применяют, протравы семян не производят, уход за посевами крайне слабый, на полях множество сорняков. <...> в колхозе «Труженик», расположен­ном в районном центре, навоз из скотных дворов не вывозился на поля в течение 8 лет подряд»; обменом: «наличие родственных связей среди торгового аппарата превратило торговлю в какую-то особую касту, где немало всякого рода противозаконных и жульнических операций — и все это покрывается в результате взаимной дружбы», а также странные обычаи местных князьков, промышляющих по­людьем: «Также установлено, что некоторые руководящие работни­ки, посещая колхозы, не платят деньги за предоставляемые им обеды и продукты», или пирующих за казенный счет: «Установлено также и то, что после демонстрации в районном центре 7.XI. 1947 г. б. Первый секретарь РК ВКП(б) Кайдалов, председатель райпотребсоюза Лю­бимов и бухгалтер сельпо Елтышев зашли в чайную, где за закуску и вино не уплатили 765 рублей 80 коп. денег впоследствии списанных "на культурные нужды"». Особое впечатление на прокурора произве­ли дороги. Процитирую соответствующий раздел полностью:

«В то же время Юго-Осокинский район ни одного километра не имеет нормальной дороги, как на станцию Ергач, так и в г. Кунгур. Если же эти две основные магистрали, по которым перевозятся все грузы хлеба, овощей, товаров и т.п., считаются главными артериями, то они, особенно в осенний период, а также и весной, представляют собой невозможность проезда. Мосты худые и опасны для автома­шин и для лошадей. Кюветов почти нет, глубокие колеи. Что же ка­сается сельских дорог, связывающих районный центр с колхозами, то здесь дороги представляют собой прямо-таки чудовищное явление. Глубочайшие ямы сплошь, объезды на лошадях только стороной, и то в ряде мест возможно только верхом, или пешим порядком, не говоря уж о мостах, которых фактически нет. Во многих селениях (Бырма, Быково, Ерши, колхозах «Союз», «Стаханов», «Коммунар» и др.) передвигаться возможно только пешему человеку и то с большим трудом. Вот по таким дорогам, представляющим собой дикое состоя­ние, везут хлеб, овощи и товары, где ломаются телеги и автомашины, калечатся лошади, чувствуется полнейшее оскудение элементарной заботы о дорожном хозяйстве»¹.

¹ О состоянии социалистической законности в Юго-Осокинском рай­оне Молотовской области. 17.11.1948г.//ГОПАПО Ф. 105. Оп. 14. Д. 137. Л. 140-172.

16

Уральская деревня жила иначе, чем ей полагалось по колхозному ус­таву: голодно, неторопливо, затаенно. Областной военком докладывал секретарю обкома, что сельские «...допризывники не знают текущих вопросов жизни страны, важнейших решений партии и правительства, многие из них не являются передовиками на производстве»¹.

В сельских районах люди жили старыми обычаями: «Если судить только по посещаемости церкви, то с этой стороны как будто не так уж много верящих и сочувствующих мракобесничеству не освобо­дившихся еще людей от пережитков прошлого, — писал уполномо­ченный по делам РПЦ Горбунов секретарю обкома, — но это глубо­ко ошибочно, сельское население в большинстве своем еще не осво­бодилось от пережитков прошлого. Если оно не посещает церкви, то довольно оживленно справляет религиозные празднества, сопровож­дающиеся сплошной пьянкой, что серьезно отражается на работах в колхозах. Вот, например, в этот же Михайлов день [21 ноября 1953] население вышеуказанных деревень заранее к нему готовилось (ва­рили брагу, самогон), к этому празднеству колхозникам выдавалось бражное, пшеничная мука. К этому празднику проявлялся особый интерес, и в эти деревни на праздник приехали из других населенных пунктов, 21, 22 и 23 ноября не работали.

В этих же деревнях наш советский Великий праздник 36 годовщины Великой Октябрьской социалистической революции прошел совсем незаметно, и к нему не готовились, такого интереса не проявлялось»².

Деревня пользовалась дедовскими орудиями труда и крайне ну­ждалась в телегах, вилах, хомутах, хозяйственной веревке. «У нас очень узкое место с подковными гвоздями, их наша местная промыш­ленность не поставила 10 тонн», — жаловался на пленуме обкома партии председатель облпотребсоюза³. Директора заводов отмалчи­вались: они решали совсем другие проблемы.

Юго-Осокинский район, о котором шла речь, находился в двухстах километрах от областного центра, в котором также «...улицы и подъезд­ные дороги ... пришли в непригодное для эксплуатации состояние»⁴.

¹ Дружинин - Хмелевскому 16.06.1947//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 170. Л. 21.

² Справка по ознакомлению с церковной деятельностью и религиозно­стью в Частинском, Черновском, Большеосновском и Оханском районах 1.12.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 131. Л. 226-228.

³ Из стенограммы 19-го пленума обкома ВКП(б). Т. 1. 4—5 апреля 1946//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д.'2. Л. 81.

⁴ Хмелевский - Бещеву 26.06.1946.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 133. Л. 12.

103

Для московских властей новая административная единица и после войны была темным пятном на карте Российской Федерации, иначе не пришлось бы секретарю обкома К. М. Хмелевскому в официальном письме Л. М. Кагановичу сообщать, что «...область имеет 48 районов включает в себя 8 городов областного, один город окружного подчи­нения и 33 рабочих поселка. Молотовская область простирается на расстоянии до 328 км с востока на запад и до 660 км с юга на север. Как Вам известно, южная и центральная часть обширной области на­сыщена предприятиями черной и цветной металлургии, химической, нефтяной, каменноугольной, лесной и оборонной промышленности»¹.

Впрочем, одно из центральных ведомств Молотовскую область знало хорошо. МВД СССР превратил ее в место ссылки, куда «...при­водили все время "десанты", эшелон за эшелоном из тюрем и лаге­рей»². Бывшие заключенные, не только прибывшие извне, но и осво­бодившиеся из местных лагерей, оседали на шахтах и стройках, фор­мируя особую среду. Милицейские начальники после войны взяли в привычку объяснять свои провалы и ошибки некомплектом личного состава: не из кого набирать, люди не те³.

Кроме бывших уголовников МВД СССР размещало на террито­рии области спецпоселенцев. Последних делили по категориям, об­щим числом двенадцать. В таблице, составленной в 1954 г. в област­ной прокуратуре, все они были аккуратно расписаны в соответствии с директивными актами. Вот эта таблица:

ПЕРЕЧЕНЬ

контингентов выселенцев-спецпереселенцев с указанием оснований к их переселению и содержанию на спецпоселении

№№ пп

Наименование контингента

Основание к переселению на спецпоселение

1.

Лица немецкой национальности

Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) № 2060-935с от 12.09.1941 г. «О расселении немцев Поволжья в Казахстане» /о переселе­нии граждан немецкой национальности из быв. АССР немцев Поволжья, Саратовской области и Сталинградской области/

¹ Хмелевский - Кагановичу 6.05.1948//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 171. Л. 9.

² Стенограмма обл.совещания горрайпрокуроров. 23.10.1950.//ГАПО. Ф. р1366. Оп. 3. Д. 32. Л. 85.

³ См.: Натаров — Федюнькину 30.12.1947 Отчет «О работе с руководя­щими кадрами Управления МВД за 1947 год и о выполнении решения обко­ма ВКП(б) от 4/XI -47г».//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 136. Л. 8.

18

№№ пп

Наименование контингента

Основание к переселению на спецпоселение

Указ ПВС СССР № 21/160 от 28.08.1941 г. о переселении всего немецкого населения, прожи­вающего в районах Поволжья.

Постановление ГОКО № 636сс от 6.09.41 г. о выселении граждан немецкой национальности из города Москвы и Московской области.

Постановление ГОКО № 698сс от 21.09.41 г. о выселении немцев из Краснодарского и Орджони-кидзевского краев, Тульской области, Кабардино-Балкарской и Сев. Осетинской АССР.

Постановление ГОКО № 702-сс от 22.09.1941г. о переселении немцев из Запорожской, Ворошилов-градской, Сталинской областей.

Постановление ГОКО № 743/сс от 8.10.41 г. о переселении немцев из Воронежской области.

Постановление ГОКО №744/сс от 8.10.41 г. о переселении немцев из Азербайджанской и Гру­зинской СССР

Постановление ГОКО № 827-сс от 22.10.41 г. о переселении немцев из Дагестанской и Чечено-Ингушской АССР

Распоряжение СНК СССР № 84-кс от 3.11.41 г. о переселении немцев из Калмыцкой АССР

Распоряжение СНК СССР № 280-кс от 21.11.41 г. о переселении немцев из Куйбышевской области.

Постановление ГОКО № 1828-сс от 29.05.42 г. о переселении немцев из Краснодарского Края и Ростовской области.

Указ ПВС СССР №116/102 от 7.03.44 г. и Постановление ГОКО №5073-сс от 31.01.44 г. о ликвидации Чечено-Ингушской АССР и о переселении чеченцев и ингушей.

2.

Выселенцы из Крыма/крымские татары, крымские армяне, греки и болгары

Постановление ГОКО №5859-сс от 11.05.44 г. о переселении крымских татар.

Постановление ГОКО №5937-сс от 21.05.44 г. о дополнительном переселении из Крыма крым­ских татар.

Постановление ГОКО №1828-сс от 29.05.42 г. о выселении из Краснодарского Края и Ростовской области крымских татар.

103

пп

Наименование контингента

Основание к переселению на спецпоселение

Постановление ГОКО № 5984-сс от 2.06.1944 г. о переселении из Крыма немецких пособников армян, греков и болгар./7/

3.

«Оуновцы» /члены семей оуновцев и актив­ных повстанцев, как арестованных, так и убитых при столкновениях /

Директива НКВД СССР № 122 от 31.03.1944 г. о ссылке в отдаленные районы членов семей оуновцев и активных повстанцев как арестован­ных, так и убитых при столкновениях.

Постановление СМ СССР № 3214-1950с от 10.09.1947 г. о высылке из Западных областей УССР членов семей оуновцев.

Директива НКВД СССР № 181 от 11.10.1945 о взятии на учет спецпоселений всех репатриирован­ных советских граждан немецкой национальности, прибывших на места поселения. На учет спецпосе­лений взяты также лица немецкой национально­сти, высланные в административном порядке по решению Военного Совета Ленинградского фронта № 00714-а от 20 марта 1942 г. из прифронтовой по­лосы г. Ленинграда и Ленинградской области.

4.

Калмыки

Указ ПВС СССР от 27.12.1943 г. №115/144 и Постановление СНК СССР №1432-425сс от 28.12.43 г. о ликвидации Калмыцкой АССР и о пе­реселении калмыков.

5.

Выселенцы с Северного Кав­каза /карачаевцы, балкарцы, чечен­цы, ингуши/

Указ ПВС № 115/13-с от 12.10.1943 г. и Поста­новление ГОКО № 118/342 сс от 14.10.1943 г. о переселении карачаевцев.

Указ ПВС № 117/6 от 8.04.44 г. и Постановле­ние ГОКО №5309-сс от 5.03.44г. о переселении и Кабардино-Балкарской АССР балкарцев.

6.

Выселенцы из Грузии /турки, курды и хемшилы/

Постановление ГОКО № 6279/сс от 31.07.44 г. о переселении из Грузии турок, курдов и хемши-лов.

7.

«ИПХ» /члены религиозной секты истинно-право­славных христиан/

Директивы НКВД СССР за №№ 329, 330, 331 и 332 о направлении членов религиозной секты «истинно-православных христиан» из Рязанской, Орловской.и Воронежской областей.

8.

«Власовцы» и лица, служившие в строевых форми­рованиях немецкой армии, легионеры и полицейские

Постановление ГОКО № 9871-с от 18.08.1945 г. Постановление СНК СССР № 3141-950-сс от 21.12.1945 и СМ СССР № 691/271сс от 29 марта 1946 г. о переселении сроком на 6 лет «Власовцев» и лиц, служивших в строевых формированиях не­мецкой армии, легионеров и полицейских.

20

№№ пп

Наименование контингента

Основание к переселению на спецпоселение

Указание УМГБ Молотовской обл. №9/с/15874 от 29.10.52 г., данное на основании Постановления СМ СССР №3857-1763сс от 7.10.1951 г.

9.

Спецпоселен­цы из Литовской ССР /члены семей главарей и актив­ных участников банд/

Телеграфное распоряжение НКВД СССР № 328 от 16.01.1945 о переселении из Литовской ССР членов семей главарей и активных участни­ков банд.

Постановление СМ СССР № 417-160сс от 21.02.1948 г. о высылке на спецпоселение из Литов­ской ССР семей бандитов и банд пособников./8/

10.

«Фольксдойч» и немецкие пособ­ники

Переселены в 1944 г., согласно Постановлению ОСО при НКВД СССР, выселенным по каждой переселяемой семье.

11.

«Указники»

Указы ПВС СССР от 21 февраля и от 2 июня 1948 г. о выселении из республик и областей/ кроме Молдавской ССР и Прибалтийских рес­публик/лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих ан­тиобщественный и паразитический образ жизни.

12.

Карачаевцы, «оуновцы» и др., прибывшие к сво­им семьям из мест лишения свободы после отбытия на­казания

Указ ПВС СССР от 11.03.1952 и Приказ МГБ и МВД СССР № 00219/00374 от 1.04.1952 г.

Счет шел на десятки тысяч людей¹.

Примеру МВД следовали и другие ведомства, командируя в об­ласть руководящих работников с дурными анкетами, в том числе и отбывших наказание по 58 статье.

Итак, судя по всему, центральная власть рассматривала Моло-товскую область как место сбора всякого рода нежелательных, вред­ных и социально-опасных элементов, своего рода большой лагерь без колючей проволоки, внутри которого находились особые зоны.

¹ Перечень контингентов выселенцев-спецпереселенцев с указани­ем оснований к их переселению и содержанию на спецпоселении //ГАПО. Ф.р1366. Оп. 1.Д. 777. Л. 9.

103

В 1948 г. на территории области было размещено около 50 ООО заклю­ченных¹. Их и не пытались скрыть от глаз населения. Регулярно по утрам и вечерам по центральным магистралям г. Молотова гнали на работу колонны зеков. Рычали овчарки, конвоиры стволами и при­кладами автоматов отталкивали случайных прохожих. Вот картинка с натуры все того же 1948 г.:

«Я хочу напомнить наш разговор с т. (имя нрзб) в прокуратуре по поводу конвоирования арестованных. Может быть, часть присут­ствующих здесь товарищей испытывали на себе подобные экзерци-ции, когда ведут арестованных по городу, что-то творится ужасное. Впереди идут десятки людей с винтовками наготове. Некоторые с ре­вольверами сбоку, слева, справа, идут впереди собаки, собаки справа и слева. Наводится страх. Люди бегут под заборы, во дворы. <..> Это серьезное политическое дело. Стоит какому-нибудь человеку со сла­бым зрением не заметить, как он может ощутить дуло автомата. Та­кая дикость должна быть осуждена. Мало того, часть работников из штаба УИТЛК была обстреляна. Меня самого чуть не пристрелили. Я ехал на машине, вдруг, откуда ни возьмись, наваливаются на шофе­ра с автоматом, с винтовками и собаками. Шофер ничего сделать не может. Подходит человек к машине с автоматом. Спрашиваю — что вы делаете? "Уходи немедленно, куда хочешь"»².

Это была одна сторона медали, имелась и другая. За годы войны область превратилась в гигантское предприятие по производству бое­припасов, вооружения, стратегических материалов.

Хмелевский был прав, когда с нескрываемой гордостью представ­лял секретарю ЦК Кузнецову новый — промышленный — образ областного центра: «В настоящее время город вырос в крупнейший индустриально-транспортный центр на Урале. В г. Молотове построе­ны и работают на полную мощность крупнейшие заводы союзного значения: Завод им. Сталина, завод № 33 Министерства авиацион­ной промышленности, завод им. Кирова и завод № 260 Министерства сельскохозяйственного машиностроения. Только за последние 5 лет количество союзных и республиканских заводов возросло с 24 до 40 с годовым выпуском продукции около 4 млрд. рублей»³.

22

В 1944 г. впервые за долгие годы выполнил задания по угледобы­че Кизел. Интенсивно работали химические предприятия в городах Березники, Губахе и Соликамске, увеличивали объемы производства предприятия лесной промышленности¹. Область приняла более ста заводов, эвакуированных из западных областей страны, с некоторы­ми из них пришлось после войны расстаться. Другие укоренились на пермской земле. Перечень промышленных предприятий в области, получивших союзную категорию, выглядел внушительно: сорок семь заводов, ТЭЦ, трестов и комбинатов: магниевые заводы в Березниках и Соликамске, завод ферросплавов в г. Чусовом, коксохимический завод в Губахе, бумагоделательные комбинаты в Соликамске, Крас-нокамске и Красновишерске и многие другие².

В июле — августе 1948 г. Совет Министров СССР и ЦК ВКП(б) «... по личному указанию товарища Сталина приняли ряд решений, направленных на развитие народного хозяйства Молотовской об­ласти»³. У области появились экономические перспективы, а с ними и возможность выйти из тени именитого соседа — Свердловской области.

Крупная промышленность — это не только оснащенные совре­менным оборудованием фабрики и заводы, но и новые работники, среди которых излюбленные персонажи тогдашнего советского эпо­са: рабочие — стахановцы и инженеры — орденоносцы, противо­стоящие «отсталому» и «неблагонадежному» люду, завербованному, или попросту загнанному властями в медвежий угол европейской России. Правда, вглядевшись в их лица внимательней, обнаружи­ваешь так много общего в их социальном и культурном облике, что все внешние различия кажутся чем-то второстепенным, несущест­венным.

Тем более, что по своей социальной организации новые предпри­ятия больше походили на старые уральские заводы демидовской эпохи, чем на рационально организованные фабрики XX столетия. В 1945 г. в Молотовский обком было доставлено анонимное письмо из Добрянки, в котором утверждалось: «...в 1944—1945 в заводе суще-

¹ См.: Тиунов В. Тридцать лет строительства социалистического хозяйст­ва на Западном Урале //Тридцать лет. Статистический сборник по развитию хозяйства области за 1917-1947 гг. 25.10.1947//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 175. Л. 30-55.

² См.: Список категорированных объектов промышленности по Молотов­ской области. 9.02.1950//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 16. Д. 212. Т. 1. Л. 37-38.

³ К. М. Хмелевский - И.И. Малышеву 6.09.1948//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 131. Л. 68.

103

ствовала директорская охранка во главе с начальником охраны Рома-шевым. Рабочих за малейшее ослушание сажали в карцер, где изби­вали и лишали трудоспособности». На обороте письма сохранилась запись, сделанная рукой партийного чиновника: «Эти вопросы раз­бирались Добрянским РК ВКП(б). Начальник охраны Добрянского металлургического завода исключен из партии, арестован. В настоя­щее время по этому вопросу ведется следствие органами прокурату­ры. Директор Добрянского завода т. Вершинин и парторг ЦК ВКП(б) нам заявили, что об избиениях и арестах рабочих охраной они не зна­ли». Письмо списали в архив¹.

Патриархальные нравы, неопределенная продолжительность рабочего дня, бесправие перед заводским начальством — все это порождало ответную реакцию, часто даже средневековую — бег­ство с места работы. Беглецов ловила милиция. Наказывал воен­ный трибунал. Судебные чиновники вели учет. Когда количество беглецов с какого-нибудь конкретного завода резко увеличивалось, тогда по этому поводу проводилось прокурорское или партийное расследование. Дирекции предприятия указывали на то, что «...слу­чаи бездушного отношения к старым кадровым рабочим со стороны отдельных лиц из администрации завода являются не единичными» и требовали принять меры². Раздавались выговоры, производились служебные перемещения, но через некоторое время все возвраща­лось к исходному состоянию.

Не следует также переоценивать техническое состояние новых предприятий. Строили их наспех, оборудование эксплуатирова­ли по-стахановски, условия труда и быта рабочих учитывались в последнюю очередь. В 1954 г. областная прокуратура проверила состояние охраны труда на березниковском содовом заводе. Из со­ставленных актов следует, что «...атмосферный воздух на терри­тории завода и прилежащей к нему площадки сильно загрязнен продуктами горения каменного угля ТЭЦ-4 и заводской ТЭЦ». Во многих цехах обнаружен высокий уровень загазованности вви­ду «...отсутствия необходимой герметизации аппаратуры и ком­муникаций, очистных сооружений, нарушений технологического режима». Люди работают при температуре 45—55 °С, а потому час­то болеют: «Общая заболеваемость рабочих за 10 месяцев 1953 г.

103

по заводу на 100 рабочих выражается в случаях 102,2, т.е. болело 6526 чел. Потеряно 64.194 рабочих дня»¹.

Быт рабочих был организован соответствующим образом. В ин­формационных сводках, поступающих в обком, из года в год повто­рялись одни и те же сведения: «На всех шахтах треста «Сталинуголь» в общежитиях одиночек и семейных рабочих большая скученность. В 45 общежитиях по шахтам с общей жилплощадью 11930 кв.м. проживает 4227 человек. В среднем на одного живущего в общежи­тии приходится 2,8 кв.м., а на шахте № 5/13 — 2,4 кв.м., на шахте № 3/4 — 2,5 кв.м., на шахте № 2 Капитальная — 2,7 кв.м. Около 100 семей рабочих по шахтам треста проживают вместе с одиночка­ми. <...> Выдача зарплаты рабочим и служащим на шахтах не органи­зована. При получении зарплаты создаются большие очереди, вызы­вающие недовольство рабочих.

В банях шахт № 2 Капитальная, имени Серова, № 3/4 и имени Сталина паропроводная и водяная магистрали не исправные. Часто бывают перебои в подаче пара и горячей воды. Не полностью обеспе­чены бани душевыми установками и тазиками.

На улицах поселков и около общежитий грязь, горы кокса, мусор и нечистоты»².

Так же грязно было и в столовых: «Столовая № 3 ОРСа Кизел-шахтстрой находится в антисанитарном состоянии. На кухне мухи, в разделочных столах обнаружены в большом количестве черви и тараканы. Помещение столовой по своей запущенности похоже на грязный подвал. Пища приготовляется невкусно, в антисанитарных условиях. Имеются случаи порчи продуктов /рыбы/. Посуда моется небрежно без соды и хлора. Обслуживающий персонал носит гряз­ную спецодежду. Техминимум не проходит. В результате этого име­ются массовые недовольства и жалобы рабочих»³.

Рабочий-стахановец, увиденный с близкого расстояния, столь же мало походил на персонажа газетных очерков и официальных харак­теристик, как и Добрянский машзавод на передовое социалистиче­ское предприятие. В августе 1946 г. в областную газету «Звезда» при­

¹ См.: О заболеваемости и травматизме рабочих на Березниковском со­довом заводе. Т.1. 17.02.1954-17.03.1954.//ГАПО. Ф.р1366. Оп. 2. Д. 72. Л. 1-15.

² Информационная сводка № 21. 29.05.1948//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 204. Л. 63-64.

³ Информационная сводка № 33. 23.06.1948//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 204. Л. 68.

25

шло письмо из деревни. Автор письма — партиец, сельский житель и фронтовик, подписавшийся своим именем, критиковал воспита­тельную работу на заводе имени Дзержинского. Поводом для письма послужила встреча с племянником — Щеклеиным Василием Ми­хайловичем, 21 одного года от роду:

«Он имеет 6 разряд, работает по доводке точных деталей. Яв­ляется таким образом "дефицитным" рабочим. На заводе работа­ет много лет. От призыва в армию был освобожден по брони. Вот коротенькие биографические данные. Что же характеризует без­образную воспитательную работу партийной организации завода? Первое: Щеклеин женился и взял женой девушку — комсомол­ку с этого же завода. Свадьба проходила по всем правилам, при этом жениха несколько раз обливали водой. Венчание проходило в церкви, при большом стечении публики, гостей, знакомых. <...> Бригада инструментальщиков этого цеха завоевала первенство по Министерству и получила ценные премии. Послушайте, что го­ворит член этой бригады Щеклеин В. М.: "премии нам дали так, совсем ни за что. Мне дали, я совсем не знаю за что. Никаких пере­выполнений у нас нет, а там сидят конторщики, выдумали, припи­сали, вот нам и дали". "У нас премию получить, или повышенную ставку — раз мигнуть. Напоишь мастера, дашь ему денег немного, вот тебе и премия, и ставка, какая надо будет". <...> А что говорит Щеклеин: "Ухожу на работу в 8, прихожу в 12. Ничего мне не будет. Мастеру подам 200 грамм водки — и все будет улажено. Сейчас у нас мастер новый, хочет выслужиться, новшества всякие вводит, программу хочет выгнать. Сегодня мне говорит — вот тебе зада­ние — сделать 20 колец, а я его к ... матери послал. А колец ни одного не сделал. А при расчете тысячу или полторы отдай, да вы-ложь. Но ничего, мы этого мастера быстро скрутим, он у нас долго не наживет. Старший мастер нам заработать не дает. Дает такую работу, на которой ничего не заработаешь, а я нахожу сотни при­чин, чтобы такую работу не брать". И это говорится, и делается на заводе, который включился в соревнование трех областей». Кроме того, дядя упрекал племянника в антисемитизме: «Послушайте, что говорит Щеклеин В. М. по этому вопросу: "Евреи и украин­цы предали Россию. Евреи — самые последние люди и их надо убивать. И спасибо Гитлеру за то, что он их убивал. Если бы мне разрешили убивать евреев, я бы их всех перебил, как собак. Это продажные шкуры. На Украине в Киеве был еврейский погром, ох, и били там евреев, страсть, и совсем бы перебили, если бы Хрущев

26

не заступился. Вот погодите, и у нас так будет"», и в неприязни к рабочему — новатору, лауреату Сталинской премии¹.

На редактора письмо произвело впечатление, и он переправил его первому секретарю обкома ВКП(б). Тот письмо прочел и выдал несколько поручений — секретарю Кагановического райкома и начальнику УМГБ. Первому — «... задуматься о положении в ком­сомоле»². Второму — проверить факты. Спустя короткое время на стол секретарю обкома легла «Справка», подписанная заместителем начальника областного управления МГБ по Молотовской области:

«Щеклеин Василий Михайлович, 1925 года рождения, уроженец села Ножовка Еловского района Молотовской области, происходит из рабочих, русский, образование 7 классов, беспартийный, не судим.

Щеклеин на заводе работает с августа м-ца 1941 года. Приобрел специальность токаря — доводчика сложных работ /доводит резьбо­вые кольца/. Имеет 6 разряд. Дело свое знает, программу систематиче­ски перевыполняет. В 1945 г. несколько раз отмечался как лучший по профессии. Является членом лучшей молодежной бригады завода.

Администрацией, партийной и профсоюзной организацией цеха характеризуется по производству с положительной стороны, как доб­росовестный и честный работник. Но наряду с этим обращается вни­мание на его дружественные взаимоотношения с бывшим старшим мастером Буториным, с которым Щеклеин не раз бывал в компаниях, выпивал, на почве чего имел от Буторина поблажки. <...> Свой досуг проводит игрой на баяне на вечеринках и пьянством. К проводимым мероприятиям партийной, комсомольской и профсоюзной органи­зациями цеха относится с насмешкой, подчас истолковывая непра­вильные взгляды. На неоднократные предложения вступить в члены ВЛКСМ заявил:

"У меня нет для этого времени, и вообще я не нахожу тут ничего хорошего".

Щеклеин женился на комсомолке Шеламовой — работнице цеха № 10, с которой венчался в церкви.

Шеламова за данный поступок разбиралась на первичной комсо­мольской организации цеха, но решения по этому поводу было не вы­несено, заводской комитет ВЛКСМ данным вопросом не занимался, и Шеламова взыскания не понесла.

¹ Кадников - в газ. Звезда. Август 1946//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 146. Л. 35-40.

² Хмелевский - Баскакову. 23.08.1946//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 146. Л. 33.

103

По вопросу венчания в церкви Щеклеин заявил: "Комсомольцам и беспартийной молодежи венчаться не запрещено — свобода". <...>

Отец Щеклеина — Щеклеин является старым членом ВКП(б) и работает в 6 цехе завода № 10. Свадьба и венчание в церкви его сына происходило в его присутствии»¹.

По поводу религиозной свободы для комсомольцев Щеклеин, ко­нечно же, озорничал, но неспроста. После войны даже люди интел­лигентного труда надеялись, что власть реабилитирует церковь или хотя бы разрешит гражданам невозбранно совершать требы и приоб­щаться к религиозным таинствам. В докладной записке Кунгурского райотдела НКГБ, касающейся подготовки к выборам в Верховный Совет СССР (декабрь 1945 г.), цитировались выказывания агитато­ра — учительницы неполной средней школы М. П. Метелкиной, ко­торая по сообщению осведомителя «...в селе Курашим в отношении отделения церкви от государства говорила: "Церкви открываются везде свободно. В церковь ходят все, даже офицерский состав. Цер­ковь помогла в отечественную войну с немецкими оккупантами — и поэтому церковь отделять от государства уже нельзя.<...> Скоро в конституции по этому поводу будет изменение, и церковь причис­лится к государству"»².

Спустя три года уполномоченный по делам РПЦ докладывал сек­ретарю обкома: «Настоящим считаю необходимым сообщить имею­щиеся факты посещения церквей специалистами и лицами, способ­ствующими восстановлению церквей и созданию в церквях благоле­пия, пышности, проявляющих ненужную заботу о церкви и мешаю­щих проведению моей работы. <...> Необходимо отметить, что среди медицинских работников, как ни странно, много верующих в Бога. Ходатайствуют об открытии церквей, посещают церковь, состоят в исполнительных органах церквей и т. д., вот, например: Третьяков Алексей Александрович, 1908 года рождения, врач — зав. лабора­торией Молотовского тубдиспансера, по совместительству работает регентом в Нижней Кладбищенской церкви гор. Молотова. Плешков Виктор Васильевич, 1899 года рождения, ассистент Молотовского медицинского института, состоит в исполнительном органе собора гор. Молотова — член ревизионной комиссии». В церковь ходят

¹ Справка/о рабочем цеха № 9 з-да № 10 Щеклеине В. М./23 августа 1946//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 146. Л. 34.

² Докладная записка Кунгурского ГО НКГБ «Об антисоветских проявле­ниях со стороны отдельных граждан в период подготовки выборов в Верхов­ный Совет СССР по Кунгурскому району». 11.01.1946//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 1140. Л. 1(об).

28

члены партии. «Архиерей говорит, что им безразлично, кто пришел в церковь совершать требы, лишь бы у него были законные документы гражданских властей — свидетельство о рождении, о браке, о смер­ти. И коммунистов они в церковь не тащат насильно. А если комму­нистам посещать церковь и совершать обряды нельзя, то пусть с ними работают и разъясняют им, что можно, что нельзя».¹

Членов партии «за религиозные предрассудки» наказывали выго­ворами и снятием с работы. Токаря-доводчика отпустили с миром. На бюро Кагановического РК ВКП(б) вопрос о состоянии дел в комсо­мольской организации обсудили. Тем дело и закончилось.

Этот рабочий — стахановец завода имени Дзержинского напо­минает разбитного уральского мастерового, тертого, себе на уме, не дурака выпить, умеющего ладить с начальством, соблюдающего пред­писанные традицией церковные обряды и обычаи, совсем не затрону­того новой культурой.

Среди инженеров-орденоносцев также встречались люди с нети­пичными биографиями. В 1947 г. бюро обкома партии утверждало в должности главного конструктора завода № 172 имени Молотова Михаила Юрьевича Цирюльникова, дипломированного инженера, отмеченного правительственными наградами, лауреата Сталинской премии, беспартийного. Приложена анкета: год рождения — 1907, Месторождения: Местечко Корсунь, Каневского уезда, Киевской гу­бернии. Соцположение — служащий. Член ВКП(б) — нет.

Образование — высшее. Окончил — артиллерийскую академию, г. Москва.

По специальности — артиллерийский инженер.

Служил ли в войсках или учреждениях белых правительств — нет.

Участвовал ли в оппозициях, имел ли колебания? — нет.

Имеет ли награды (какие) — Ордена: «Отечественной войны I степени»; «Красной Звезды», медаль: «За доблестный труд в Вели­кой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.».

Состоял ли в других партиях? — нет.

Был ли за границей? — нет.

В общем, все, как полагается, кроме партийности. Почему такой заслуженный человек и не член ВКП(б)? Оказывается, не все так просто. Оказывается, ранее состоял — с 1926 по 1938 г. и был из нее исключен «за связи с врагами народа». Более того, прежде чем стать главным конструктором ОКБ МВД СССР в г. Ленинграде, претен­

103

дент в течение пяти лет «...отбывал наказание в исправительно-тру­довых лагерях»¹. Несмотря на такие анкетные данные, которые при­вели бы в оторопь любого кадровика, М. Ю. Цирюльников в должно­сти главного конструктора был утвержден.

В Молотовской области мир промышленности, казалось бы, от­деленный колючей проволокой от мира лагерей, на деле пересекался с ним многократно, обменивался людьми, нравами, обычаями, по­рядками, бытовыми неурядицами. И в личных биографиях работни­ков социалистической индустрии или просто горожан, так же как и В жизнеописаниях спецпоселенцев и заключенных прослеживается та же общность судеб, установок, мировосприятия. Социальные роли были разными, тип личности — подобным.

Противоречивое сочетание индустриальной культуры и патриар­хальных традиций, политической пропаганды и старых обычаев, ла­герной жизни и городской свободы, современной промышленности и отсталого сельского хозяйства, пышности отстроенных дворцов на фоне удручающей бедности и убожества бараков и составляло свое­образие местной культурной среды на рубеже 1940—1950-х гг.

Население, эту среду осваивавшее и воспроизводившее, в громад­ном большинстве своем находилось на грани физического выжива­ния. Министр здравоохранения РСФСР в октябре 1948 г. поставил в известность обком ВКП(б) «...о чрезвычайно высокой детской смерт­ности в Молотовской области». В письме содержалась краткая таб­лица:

Показатель детской смертности на 100 родившихся

Временные показатели

город

село

всего

1947

1948

1947

1948

1947

1948

Первое полугодие

16,6

14,9

14,5

14,4

16,2

14,6

июль

15,9

17,1

19,8

31,9

18,2

26,1

август

20,7

15,0

35,2

31,9

29,2

25,8

Из тысячи новорожденных не доживало до года в 1947 г. в горо­дах 166 детей, в селе 145 детей. В 1948 г. соответственно — 149 и 144. Министр просил немногого: «...заслушать план мероприятий облздравотдела по снижению детской смертности и заболеваемости

¹ Материалы к протоколам заседаний бюро обкома ВКП(б). Справка Ци­рюльников Михаил Юрьевич 24.06.1947//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 116. Л. Зб-Зб(об).

30

в области и оказать помощь в его реализации»¹. Рост детской смерт­ности удалось остановить только спустя годы.

Средоточием всех латентных культурных конфликтов и социаль­ных контрастов был областной центр.

Что представлял собой город Молотов хотя бы в глазах тогдаш­него начальства явствует из нескольких официальных документов: «Объяснительной записки» и письма секретарю ЦК ВКП(б), датиро­ванных 1946 г., и «Справки о состоянии культурно-бытового обслу­живания трудящихся г. Молотова», составленной в 1953 г.

Все документы начинаются с того, что констатируют преобразо­вание старой Перми в «... крупный индустриальный центр Западного Урала и Прикамья»². В другой, более ранней редакции новое состоя­ние города характеризовалось похоже: «...крупнейший на Урале ин­дустриально-транспортный и культурный центр всего Прикамья и западного Приуралья»³.

Город стал большим, распространившимся по площади 62 000 гек­таров, с населением общей численностью свыше 400 000 человек.

Промышленность в городе развивается. Жилищно-коммунальное хозяйство и культурно-бытовое строительство отстают. «В отличие от других уральских городов (Свердловск, Челябинск) в городе Мо-лотове ничего не строилось по линии культурно-бытовых учрежде­ний, — писал А. А. Кузнецову К.М. Хмелевский. — До 1938 строи­тельство не развертывалось, так как город был районным центром Свердловской области, а с 1941 г. до конца войны все внимание было уделено работе промышленных предприятий»⁴.

В глазах областного начальства в первой половине 30-х гг. г. Пермь был медвежьим углом. Когда Свердловскому обкому в 1934 году по­надобилось направить туда нового секретаря горкома — прежний слишком вольно относился к казенным деньгам — человека строго­го, непьющего, ответственного, даже образованного, ему перед отъез­дом подарили «бьюик», явно в порядке компенсации⁵.

¹ Белецкий - Хмелевскому 27.10.1948//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 130. Л. 18.

² Справка о состоянии культурно-бытового обслуживания трудящихся г. Молотова. 1953. Без даты//ГАПО. Ф. р176. Оп. 6. Д. 132. Л. 20.

³ К проекту постановления Совета Министров Союза ССР. Объясни­тельная записка .1946 г. Без даты //ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 133. Л. 4.

⁴ Хмелевский К.М. - Кузнецову А.А. 26.06.1946//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 133. Л. 14.

⁵ См.: Протокол допроса Дьячкова Михаила Николаевича 29.01.1937// ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11275. Т. 1. Л. 84.

103

Люди в Перми живут в тесноте: «Б целом по городу жилая пло­щадь на одного человека не превышает 3,5 кв. метра». Больше поло­вины домов — деревянные бараки промышленных предприятий и частные одноэтажные постройки. «Присоединение к водопроводу со­ставляет 19,2%, к канализации — 17,7%, теплофикации сети — 4,3% и с центральным отоплением — 6,7% к общему фонду города»¹.

Все коммунальные сети построены несколько десятилетий назад, до революции, они не дотягиваются до окраинных районов — Киров­ского и Орджоникидзевского, где нет ни водопровода, ни канализации. Там же, где они были некогда проложены, находятся в критическом со­стоянии, постоянно выходят из строя, рвутся в разных местах.

«Городская канализация, построенная в период 1914—1917 гг., со­вершенно изношена. В настоящее время она работает с превышением проектной мощности в 2,5 раза, благодаря чему получаются частые аварии и нередко случается, что нечистоты текут по центральным улицам города»².

Городские мостовые общей протяженностью 594 километра на­поминают местами проселочные дороги и сельские тракты. В боль­шинстве своем (323,5 км) они лишены какого бы то ни было покры­тия. Асфальт и брусчатка лежат заплатами на отдельных участках общей протяженностью не более 50 километров. Машины, чуть уда­лившись от центральных улиц, утопают в грязи или в снегу, бьются об ухабы.

Трамвайная сеть развита слабо. На линию в 1953 г. выходит во­семьдесят вагонов в сутки. Трамваи медленно движутся по ржавым и погнутым рельсам. Люди часами ждут на остановках или идут на работу и с работы пешком³. Когда трамвай, наконец, подходит, его берут штурмом. Те, кому не удаетсясь проникнуть в вагон, едут на подножках, держась за поручни, срываются, получают травмы, даже гибнут. «В большом количестве дорожные происшествия соверша­лись на городском электротранспорте, — докладывал начальник об­ластного УВД секретарю обкома, - за 1953 год из общего количества всех дорожный происшествий на трамвае было совершено — 40, при которых пострадало 42 человека, в т. ч. от нанесенных телесных по­вреждений умерло 10 человек.

32

Преимущественное большинство этих дорожных происшествий относятся к несчастным случаям, т. к. виновными являлись сами по­страдавшие, которые нарушали правила уличного движения при по­садке в трамвай и высадке из него»¹.

«Город Молотов до сего времени не имеет троллейбусного сообще­ния, что при слабом развитии трамвайной сети затрудняет перебро­ску населения отдаленных районов и создает чрезмерную перегруз­ку трамвайных маршрутов», — отмечалось в «Записке» 1946 года². Тогда руководители города настоятельно просили выделить средства на развитие троллейбусной сети в следующем году. Прошло 7 лет, но троллейбусов в городе так и не появилось. «Автобусное движе­ние, — по оценке составителей Справки, — развито еще слабо. <...> Городское управление имеет 42 автобуса»³.

Назвать такое поселение городом, во всяком случае, городом индустриальным, нельзя. Можно согласиться с мнением А. Чащу-хина: «Областной центр 1950-х представляет собой внушительную агломерацию рабочих поселков, локализованных прежде всего во­круг тех или иных предприятий. Естественно, что взаимосвязь меж­ду ними присутствует, но слабо развитая инфраструктура (дороги, общественный транспорт) еще явно не достаточна для унификации культуры»⁴.

Единство городу придавал центр, образованный учреждениями, символизирующими и осуществляющими власть: государственную, муниципальную, ведомственную. Рядом с ними располагались теат­ры, большие магазины: гастроном и универмаг, несколько рестора­нов и кафе, городской сад и сквер возле Оперного театра — место парадных встреч и неспешных прогулок. Здесь же проходили май­ские и ноябрьские демонстрации. Через один-два квартала теснились вереницы деревянных домов — усадеб, окруженных огородами. По проезжей части мимо лошадок, запряженных в розвальни или в те­леги, проезжали, подскакивая на ухабах, полуторки или пятитонки. Дальше начинались окраины, официально называемые поселками. Попытка в тридцатые годы выстроить вокруг новых заводов социа-

¹ Цикляев - СтруевуА.И.6.02.1954//ГОПАПО.Ф. 105. Оп. 20. Д. 160. Л. 135.

² К проекту постановления Совета Министров Союза ССР. Объясни­тельная записка. 1946 г. Без даты. ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 133. Л. 7.

³ Справка о состоянии культурно-бытового обслуживания трудящихся г. Молотова..., Л. 21.

⁴ Чащухин А. В. Школа 1950-х в процессе формирования городской куль­туры//Городские миры. Пермь, 2006.

103

диетические городки успехом не увенчалась. «Вновь выстроенные рабочие поселки в районе заводов, запроектированные в большинст­ве случаев как поселки социалистического типа, до сих пор этого на­именования не оправдывают, вследствие незаконченности наиболее важных элементов общего благоустройства и отсутствия основных культурно-бытовых учреждений. Эти поселки до сих пор не имеют благоустроенных мостовых, тротуаров и достаточных зеленых наса­ждений. При жилых домах, как правило, отсутствуют вспомогатель­ные хозяйственные постройки»¹. Форпостом новой городской циви­лизации были несколько кварталов Сталинского проспекта: дворец, аллея, сквер за чугунной решеткой. Чуть поодаль начинались бараки, окружавшие плотным кольцом современные заводы. «Город имени В. М. Молотова имеет очень убогий вид», — писал секретарю обко­ма КПСС Ф. М. Прассу маленький чиновник, пожелавший остаться анонимным².

Образ жизни людей вполне соответствовал характеру поселения. Можно назвать его слободским: те, кто жили в собственных домах, держали скот, кормились с собственного огорода, что-то продавали на местных рынках, иногда обменивались простыми продуктами. Ба­рачные обитатели таких преимуществ не имели, зато чаще и больше пили. Вокруг заводских проходных все было обставлено ларьками, торгующими водкой на вынос и распивочно. Когда один из профсо­юзных активистов попытался пресечь это безобразие, его «...ведь не хотели просто слушать, а некоторые руководящие работники просто мне говорили, что я не понимаю политики партии и правительства, что я подрываю этим самым экономику нашей страны»³.

Мимо изможденных, дурно одетых рабочих проезжали в автомо­билях большие начальники — румяные, сытые, под хмельком. До­подлинно не известно, замечали ли они прохожих. Знаю точно, своих подчиненных в машину не приглашали. Язвительный Иван Колпа­ков после рассказа на партийном собрании о том, как ветеранов рево­люции 1905 г. в декабрьскую стужу везли на торжественное собрание в нетопленном автобусе, а мимо них в теплом ЗИМе прокатил пышу­щий здоровьем секретарь горкома, предложил отечественному авто-прому: «... разработать новую конструкцию экономичного двухмест­

103

ного автомобиля для ответственных руководящих товарищей марки ОРТ, для него и для шофера, так как ведь практически эти дорогие в эксплуатации машины используются не по назначению, в них всегда ездит только один такой ответственный товарищ»¹.

Встреча с начальственным автомобилем для рассеянного пешехо­да могла закончиться больницей. Машина, в которой ехал областной прокурор с детьми, сбила человека и покатила дальше. Свидетели возмутились. Сообщили в милицию. Написали в ЦК. Дело дошло до суда. На следствии водитель оправдывался тем, что только исполнял приказ: не останавливаться, «...ехать дальше, а потом возвратиться на место происшествия и разобраться». Вызванный в суд прокурор объяснил свое поведение так: "Старший сын мне сказал, что какой-то пьяный прыгает на машину Я ответил, что нечего смотреть на пья­ных, и мы поехали дальше". Суд и обком прокурору поверили: «Ви­новность тов. Яковлева в происшедшем случае не установлена»².

Одеты начальники были иначе — в шубы, меховые бурки, вы­глядели по-другому — рослыми, тучными, здоровыми. Говорили, правда, на том же языке — матерном³. Их жены не стояли в общих очередях; отправляли в них домработниц, детей не посылали после семилетки в ремесленные училища. И жили они не в бараках, а в про­сторных квартирах, иногда даже благоустроенных — с водой, газо­вой колонкой, теплым сортиром и телефоном. Местом встреч руко­водящих работников были либо частные квартиры, либо специально созданные и тщательно охраняемые объекты, вроде несколько раз упоминаемой в современных документах «нулевки» при заводе име­ни Молотова или «дачи» при заводе имени Кирова.

Видимый контраст жизненных условий порождал у рабочих чув­ства протеста, прорывавшиеся в ходе всех политических кампаний. Социальная напряженность в г. Молотове находила свое выражение не только в росте бытовой и уличной преступности, но и во множе­

¹ Выступление тов. Колпакова. Апрель 1956 г.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 23. Д. 115. Л. 108-109.

² Пономарев М. - Шкирятову М.Ф. 20.04.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 179. Л. 167.

³ В 1955 г. ответственные работники областного аппарата внутренних дел на партийном бюро журили заместителя начальника управления: «Допус­кать мат заместителю начальника управления — это некультурно. <...> Он иногда даже не замечает, когда говорит матом. <...> Аппарат наш вырос — и руководителю говорить с работником матом нельзя». Протокол заседания партийного бюро партийной организации УМВД по Молотовской области. 19.04.1955//ГОПАПО. Ф. 1624. On. 1. Д. 154. Л. 46-48.

35

стве анонимных писем, десятками, если не сотнями отправляемых в партийные и карательные инстанции.

Жизнь города Молотова, или несколько шире, области с тем же названием, отличалась пестротой и рассогласованностью. Советские политические ритуалы (демонстрации, митинги, собрания, полити­ческая учеба) соседствовали здесь с отправлением древних религи­озных обрядов. Индустриальные технологии внедрялись посредст­вом традиционалистских обычаев господства — подчинения. Ар­хаичные практики выживания дополнялись техниками рыночного обмена. Новые слова, разученные в школе, в армии, или на заводе, приобретали магическое значение оберегов перед всемогущими си­лами власти. Вера в высшую справедливость, воплощенную в вож­де, оборачивалась недоверием и неприязнью к начальству. Лагерная преисподняя обжигала ноги лояльных и законопослушных граждан. Скудость быта символически компенсировалась пропагандой успе­хов. Все было зыбко, непрочно, насыщено тревогами и страхами.

РАЗОРЕНИЕ ДОМА ЛАРИНЫХ Молотовские медики в политической кампании 1947 г.

Суд чести над профессорами Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскиным, со­стоявшийся 5—6 июня 1947 г. в Москве, положил начало полити­ческой кампании, имевшей своей целью опорочить и, в конечном счете, разорвать все связи между отечественными и зарубежными научными учреждениями. Ее организаторы намеревались проучить академическую и вузовскую интеллигенцию, не утратившую было­го представления о корпоративной солидарности и профессиональ­ной этике¹.

Ретроспективный взгляд на эту кампанию позволяет обнаружить в ней одно из звеньев в длинной цепи мобилизационных акций, при помощи которых сталинское руководство стремилось заново интег­рировать общество, восстановить в полной мере социалистические институты, поколебленные войной. По замечанию лысьвенского пар­тийца Карпова, за время войны «разболтались, забыли бдительность, забыли убийство С. М. Кирова. Сейчас надо крепко поработать, что­бы навести порядок в партийном доме»².

Власть намеревалась покончить с остатками социальной и куль­турной автономии людей науки в советском унифицированном об­ществе при помощи нового идеологического инструмента. Речь шла о советском патриотизме, означавшем на языке официальной пропа-

¹ О деле Н. Г. Клюевой-Г. И. Роскина см.: Есаков В., Левина Е. Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. — М: Ин­ститут российской истории РАН, 2001. В этом фундаментальном исследо­вании содержится детальный анализ политической кампании: ее генезиса, содержания, меняющихся форм и последствий.

² Информация. Лысьва. 26 августа //ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Информация обкома партии в ЦК ВКП(б) и райкомов, горкомов партии об изучении и проработке коммунистами области закрытого письма ЦК ВКП(б) по делу Клюевой и Роскина. 22.05.1947-18.11.1947. - С. 72/об/

103

ганды «... беспощадную борьбу... против раболепия и низкопоклонст­ва перед иностранщиной и чуждого советскому народу буржуазного космополитизма»¹.

Внедрение советского патриотизма в такой редакции в сознание всех без исключения слоев населения Советского Союза являлось стратегической задачей первой идеологической пятилетки. Такой статус присвоил новой политике один из ее вдохновителей и органи­заторов А. А. Жданов².

Политические кампании сталинской эпохи представляли собой зрелищные акции, выстроенные по законам театра и выдержанные в духе классицизма с его назидательностью, патетикой, сюжетной последовательностью, языковым каноном и строгим распределени­ем ролей. О влиянии классицизма на социалистический реализм в литературе некогда писал А. Синявский: «Начиная с 30-х гг. окон­чательно берет верх пристрастие к высокому слогу, и в моду вхо­дит напыщенная простота стиля, которая свойственна классицизму. <...> Многие слова стали писаться с большой буквы, аллегориче­ские фигуры, олицетворявшие абстракции, сошли в литературу, и мы заговорили с медлительной важностью и величественной жес­тикуляцией»³. От спектаклей XVIII столетия политический театр сталинской эпохи отличало отсутствие дистанции между сценой и зрительным залом. Профессиональная игра на публику дополня­лась самодеятельными выступлениями политических профанов. Основное действо, разыгранное на столичных подмостках, воспро­изводилось затем на митингах и собраниях, пленумах и заседаниях, конференциях и активах. В зависимости от замысла организаторов варьировались формы публичности, количество участников и их состав. Вопрос состоял в том, какие группы населения предполага­лось «встряхнуть», иначе говоря, вырвать из структур повседнев­ности, поставить перед необходимостью обновить модели поведе­ния, разорвать или ослабить институциональные связи, ввергнуть в состояние социального хаоса. Одни политические темы полагалось обсуждать в закрытых собраниях. Другие — в обстановке полной гласности. Функционировал многоступенчатый механизм вовлече­ния населения в политическую кампанию. Предусматривалось до­

¹ Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы. СССР в первые послевоенные годы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 161.

² См.: Там же, С. 163.

³ Синявский А. (Абрам Терц) Путешествие на Черную речку. — М.:Изо-графус, 2002. С. 132.

103

зирование информации в зависимости от социального и политиче­ского статуса участников. Рядовые участники должны были дейст­вовать в соответствии с заданным каноном, озвучивать написанные роли. На практике, однако, политические статисты далеко не всегда действовали в соответствии с режиссерским замыслом; они вносили в кампанию личные, партикулярные моменты: на свой лад перели­цовывали сюжет, придумывали реплики, не обращали внимания на полутона, пропускали сюжетные повороты, огрубляли фабулу, вно­сили изменения в список действующих лиц. Не стала исключением из этого правила и кампания 1947 г.

В закрытом письме ЦК ВКП(б) «О деле профессоров Клюевой и Роскина» все персонажи политической кампании были расставле­ны в надлежащем порядке. Каждый из них символизировал разные проявления осуждаемого зла. Главные персонажи — упомянутые в заголовке ученые — это сомнительные граждане СССР, лишенные патриотического чувства. «Их обвиняли в том, что движимые тще­славием, честолюбием и преклонением перед Западом, они поторо­пились сообщить о своем открытии на весь мир»¹. Только что снятый с должности министр здравоохранения СССР Г. А. Митерев — де­ляга, неспособный защитить государственные интересы². Акаде­

39

мик — секретарь недавно созданной Академии медицинских наук В. В. Парин — американский шпион¹.

Предназначенная В. В. Ларину роль была сугубо служебной. Он должен был олицетворять моральное падение, от которого партия и советская общественность спасали несознательных и амбициозных ученых, которых еще раз призывали к бдительности, напоминали: врагом может оказаться каждый: и член правительства, и академик, и врач. Такова была дань традиции, обязывающей за каждым непра­вильным поступком видеть вражескую руку. Но повторимся, глав­ными фигурантами кампании были совсем иные персонажи: интел­лигенты, забывшие о своем патриотическом долге, однако, не совер­

103

шившие уголовных преступлений. Общественная критика давала им шанс на исправление. Люди на сцене символизировали пороки ин­теллигентной публики в зале. Разоблачение и моральное осуждение признанных специалистов (никто не ставил под сомнение научные заслуги создателей круцина¹), увенчанное странным и непонятным наказанием — общественным выговором, должны были послужить уроком для других ученых-естественников².

С закрытым письмом ЦК ВКП(б) полагалось ознакомить партий­ный актив и коммунистов, работающих и обучающихся в вузах.

Молотовский областной комитет, получивший его 23 июля, спус­тя две недели сообщил в ЦК о состоявшихся в районах пленумах и активах. За единственным исключением, речь о котором пойдет впе­реди, партийные активисты равнодушно отнеслись к новой кампа­нии. По первому впечатлению, она их не слишком касалась: научное открытие, московская профессура, американское посольство — все это было очень далеко от текущих дел: сенокоса, подготовки к по­севной. Чтение письма и сопутствующих ему документов занимало около трех часов³. Районным работникам, собранным по этому по­воду в душных пропыленных и прокуренных помещениях, явно не хотелось в них долго задерживаться⁴. В отчетах, направленных с мест в обком, перечислены вопросы: «Клюева и Раскин(') — члены пар­тии или беспартийные? Как могло случиться, что Клюеву недавно избрали депутатом в Верховный Совет РСФСР? Почему мало дали наказание? Почему суд чести проходил открыто, а письмо ЦК по это-

¹ Противораковый антибиотик. — Прим. ред.

² Читаем в записной книжке А. А. Жданова: «Не единичное дело. Пере­житки среди отдельных слоев интеллигенции еще сохранились. После того, что произошло, после той роли, которую сыграл для человечества и циви­лизации СССР, пресмыкательство порочно». См. Есаков В., Левина Е. Дело КР...., С. 140. «Цель вмешательства Сталина, замечал по этому поводу зару­бежный наблюдатель, — лишить академические круги чувства спокойной уверенности и относительной свободы от контроля со стороны партии». Ша­пиро Л. КПСС. L., 1990. С. 737.

³ См.: Бирюков - обком ВКП(б). Без даты//ГОПАПО.Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 15.

⁴ Со временем высшая инстанция учтет эти обстоятельства и мобилизует мастеров художественного слова для участия в кампании. Драматурги изго­товят соответствующие пьесы: «Закон чести»/А. Штейн/, «Великая сила» / Б. Ромашев/, «Чужая тень» /К. Симонов/. Московские и областные театры включат их в свой репертуар. По пьесе Штейна будет поставлен фильм. Ор-кестрированные и аранжированные таким способом политические идеи ста­нут более доступными рядовым гражданам.

41

му поводу закрытое? С чьего ведома и зачем понадобилось бывше­му министру здравоохранения заключать с американцами договор о передаче открытия за лабораторное оборудование? Разве у нас нет своего оборудования?», там же приведены ответы, часто невразуми­тельные. Районные секретари ничего не знали о партийности про­штрафившихся ученых и уж тем более не могли сказать, что такое суд чести, или на какой срок осужден В. В. Парин¹. В отчетах попадается ремарка: «Вопрос оставлен без ответа». В кратких выступлениях не­многочисленные ораторы призывали к бдительности, напоминали о вражеском окружении («Домработница у директора завода — тоже немка»), бранили трофейную лебедку, по случаю доносили: «о слу­чае восхваления пожилым бухгалтером — бывшим земским служа­щим — пенсионного дела царской России. Я, говорит, теперь бы не работал, а жил бы на пенсию, которой мне хватило бы»².

С вузами вышла неувязка. Московские чиновники, либо не по­смотрели в календарь, либо имели смутное представление о режиме работы учебных заведений. Более того, как выяснилось, профессоры и доценты свой отпуск проводили вне города. Разъехались и студен­ты. Парторгам удавалось собрать по 15 — 30 человек: не собрание и не актив. Докладчики зачитали письмо ЦК, переписали поступившие вопросы и составили соответствующе справки. Секретарь обкома по пропаганде 5 августа отправил первую информацию в ЦК ВКП(б). В послании самокритично указывалось, что «...с письмом ознаком­лена лишь незначительная часть коммунистов вузовских парторга­низаций». В связи с этим Молотовский обком просил разрешения вновь зачитать письмо ЦК на закрытых партийных собраниях в на­чале сентября. Секретарей вузовских парторганизаций специально предупредили о необходимости стопроцентной явки коммунистов³.

103

«Особую остроту обсуждению этого вопроса научными работника­ми гор. Молотова, — указывалось в "Информации", — придает то обстоятельство, что Парин учился в Молотовском государственном университете, окончил его в 1925 г. Здесь же в медицинском инсти­туте он был аспирантом, а затем ассистентом и доцентом кафедры нормальной физиологии до 1931 г. Одновременно он руководил ка­федрой нормальной физиологии в педагогическом институте. В на­стоящее время в Молотовском медицинском институте работает в ка­честве заведующего кафедрой восстановительной хирургии родной брат Ларина, член партии. Работал профессором и главным хирургом госпиталей области его отец, умерший весной текущего года»¹.

Здесь автор письма несколько смягчил ситуацию. В сложной сис­теме иерархических связей, характерных для сложившегося порядка управления, по отношению к Молотовскому медицинскому институ­ту В. В. Парин исполнял роль патрона. Имя Ларина служило руко­водству вуза паролем, открывавшим ему двери в высокие медицин­ские /и не только медицинские/ инстанции. В краткой официальной исторической справке, посвященной юбилею института, в перечне из трех имен его «бывших воспитанников — ныне крупных деятелей в области здравоохранения и медицинской науки» имя профессора В. В. Ларина упоминается со всеми титулами: и академика-секретаря АМН, и даже бывшего зам. наркома здравоохранения СССР². Симво­лическими функциями дело, однако, не ограничивалось. В. В. Парин покровительствовал научным исследованиям в Молотовском ин­ституте, размещал заказы, обеспечивал квалифицированную оценку выполненных работ, по мере возможности оказывал помощь в обес­печении нужным оборудованием, заботился о награждении отличив­шихся ученых. Занимая во время войны должность уполномоченно­го Наркомздрава СССР по борьбе с эпидемиями, Парин не только инициировал работы проф. А. В. Пшеничнова и доц. Б. И. Райхера по разработке простого и доступного способа получения сыпнотифоз­ной вакцины, но и добился его внедрения в массовое производство. Широкое применение вакцины позволило предотвратить эпидемию тифа в действующей армии и в тылу. Создатели вакцины, также не без деятельного участия В. В. Ларина, получили Сталинские премии³.

¹ Лященко - Пегову 5.08.1947//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л.21.

² Материалы о 30-летнем юбилее Молотовского медицинского институ­та. (1916-1946 г.) 24.03.1944-11.01.47//ГАПО. Ф. р.1117. On. 1. Д. 17. С. 12.

³ См.: Очерк деятельности Молотовского медицинского института в пе­риод Великой Отечественной войны (1941 — 1945 г.), составленный ректором

43

Впрочем, надо сказать, что связь была двусторонней. Мединститут также оказывал встречные услуги своему покровителю. В нем обу­чались в аспирантуре дети министерских чиновников и московской профессуры, в том числе дочь г. И. Роскина¹.

Патерналистские практики, реализуемые В. В. Лариным по отно­шению к молотовскому мединституту, вряд ли основывались на сен­тиментальном чувстве бывшего выпускника к покинутой alma mater. Определяющее значение, вероятней всего, имели деловые и семейные связи. Заместитель наркома лично знал многих сотрудников институ­та, с некоторыми из них работал в Свердловске, о других мог выслу­шать нелицеприятное мнение собственного отца — профессора Васи­лия Николаевича Парина. В семейном клане именно он — старик Па­рин — до последних дней жизни исполнял ведущую партию. В преда­ниях сохранился рассказ, как отец настоял на том, чтобы оба его сына защитили докторскую диссертацию в один и тот же день в одном и том же совете. Подчиняясь прихоти главы семейства, В. В. Парин, бывший к тому времени директором Свердловского медицинского института, отложил на время собственную защиту².

В.Н. Парин (1877-947) был хирургом старой школы. Вот его история, восстановленная по личному делу, хранящемуся в архиве Пермской государственной медицинской академии³.

Выходец из самых низов, он только к 30 годам окончил курс ме­дицинского факультета Казанского университета. Учился блестяще. За студенческую работу, тогда называемую сочинением, совет уни­верситета наградил его золотой медалью. При выпуске Ларин-стар­ший получил звание «лекарь с отличием». Был оставлен ординато­ром факультетской хирургической клиники. Летом работал врачом в земской больнице у себя на родине в Малмыжском уезде Вятской губернии. На первые заработки выстроил дом. Через пять лет после завершения университетского курса по защите диссертации удостоен звания «доктор медицины» (в 1935 г. ВАК заново присвоит ему док­торскую степень) и оставлен при университете на два года для подго-

¹ См.:Прасс - Маленкову 27.02.1950//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 16. Д. 154. Л. 27.

² См.: Косицкий Г. И., Марковская Г. И. В. В. Парин. М.: Медицина, 1986. С. 30.

³ Архив ПГМА.: Д. 292. ТТ. 1-2. Материалы дела любезно предоставлены Г. Ф. Станковской.

44

товки к профессорскому званию. Далее последовала годичная коман­дировка в германские клиники, первые печатные труды в немецких медицинских журналах, служба приват-доцентом в Казанском уни­верситете. В начале Великой войны Парин добровольно отдал себя в распоряжение российского общества Красного Креста. В госпиталях VIII армии Юго-Западного фронта он выполнял работу хирурга, со­вмещая ее с разнообразными все более крупными административны­ми обязанностями. Из документов, сохраненных в советских архивах, не ясно, встречался ли В. Н. Парин по служебным обязанностям с А. А. Брусиловым, Л. Г. Корниловым, А. И. Деникиным, попеременно командовавшими этой армией.

В годы гражданской войны доктор Парин живет в Одессе, испол­няя должности в том же обществе Красного Креста. При Советах он заведует госпитальной хирургической клиникой. При белых препо­дает военно-полевую хирургию. Никаким репрессиям не подверга­ется, если, конечно, не считать таковыми перемещения по службе; в отличие от своего литературного двойника — доктора Живаго, в боях не участвует, в боевых формированиях не состоит. В 1920 г. Парин возвращается в Казанский университет профессором по ка­федре факультетской хирургической клиники. В 1921 г. переезжает в Пермь. Спустя год становится деканом медицинского факультета, редактирует «Пермский медицинский журнал», исполняет много­численные общественные обязанности (но только сугубо корпора­тивные, вроде учредителя хирургического студенческого кружка или члена правления Общества хирургов СССР) и, самое главное, учит медиков и делает операции. Время от времени В. Н. Парин идет на уступки духу времени: состоит слушателем на курсах по маркси­стско-ленинскому воспитанию для профессорско-преподаватель­ского состава, соглашается быть депутатом Кагановического райсо­вета. Для истовых партийцев В. Н. Парин — фигура подозритель­ная, чужак, представитель реакционной профессуры¹. Для местной номенклатуры — незаменимый специалист, очень ценный работ­ник. И хирург отменный, и немецкий язык знает: можно отправить в Германию — закупить оборудование — профессору в долг пове­рят, а потом год тянуть с оплатой, обычная волокита. В личное дело

¹ См.: Справка о политических настроениях пермской профессу­ры, составленная Соколовым для Пермского окружкома ВКП(б) 1930 г. (г. Пермь)//ГОПАПО. Ф. 2. Оп. 7. Д.18. С. 16-22. В борьбе с реакционной профессурой поучаствовал и его сын В. В. Парин. См: Обухов Л. «Дело» про­фессоров Клюевой и Роскина и научная интеллигенция Перми//Астафьев-ские чтения. Вып. 2. Пермь, 2004. С. 96.

103

В.Н. Ларина аккуратно вплетено несколько писем 1929, отослан­ных из медицинского бюро д-ра Адельгейма «Микроскопические и хирургические инструменты, бактериологические медикаменты, принадлежности, химикалии» на адрес Пермского университета. Первое (от 15 января 1929 г.) начинается так: «В октябре прошлого года к нам обратился не известный нам, назвавшийся профессором Лариным, и заказал различные хирургические инструменты для хирургической клиники Пермского Университета. Мы выполнили заказ и вручили ему заказанные инструменты на сумму Руб.400 [так в тексте — О.Л.], отнесшись с полным доверием к его ручательст­ву, что деньги будут переведены не позже, чем через две недели по адресу: Киев, Нестеровская 25, Е. Аделъгейм (перевод денег непо­средственно в Берлин слишком затруднен, а в Киев мы ежемесячно посылаем по вышеуказанному адресу пособие, а потому просили на­править деньги прямо туда). С тех пор мы не имеем никаких сведе­ний о профессоре Ларине. На наши многочисленные письма мы не получаем ответа, а потому, естественно, крайне обеспокоены судь­бой вышеуказанной суммы». Последнее (от 2 сентября 1929 г.) по форме напоминает расписку: «28-го августа с.г. мы отправили Вам письмо, которое в настоящее время просим считать недействитель­ным, т.к. сегодня мы получили остальные деньги, причитающиеся от проф. Ларина»¹. Университетское начальство добрым именем своего подчиненного не дорожило, но и в вину конфликт с немцами не поставило.

В 1932 г. торжественно и по-советски отмечается 25-летие науч­но-врачебной, общественной и педагогической деятельности про­фессора Ларина. Горсовет передает ему в бесплатное пожизненное пользование занимаемую им квартиру — деревянный дом по ули­це Ленина; медицинский институт выделяет персональную ставку; пермский горздрав — микроскоп фирмы Лейтца; пермская секция научных работников — почетную грамоту за научную работу. После двухлетней командировки в Ижевск В. Н. Парин вновь возвращается в Пермь депутатом Верховного Совета автономной республики. За­ведует кафедрой факультетской хирургии, руководит клиникой.

В эти годы делает блестящую карьеру в Свердловске его сын Ва­силий. Он становится директором медицинского института. Чудес­ным образом В. В. Парин не только переживает две свирепые чистки уральской партийной номенклатуры, но и укрепляет свое влияние.

¹ См.: Парин В.Н. Личное дело. Т. 1.//Архив ПГМА.: Д. 292. Л. 169-171.

Материалы дела любезно предоставлены Г. Ф. Станковской.

Его недоброжелатели спустя 15 лет вспомнят, что он не толь­ко «... имел большое влияние на Свердловский обком ВКП(б) и НКВД», но и этим влиянием пользовался, спасая от ареста «разо­блаченных рабочими» медиков¹.

В годы войны его отец служит по совместительству главным хи­рургом всех эвакогоспиталей, расположенных на территории Мо­лотовской области. В профессиональной среде обладает прочной и заслуженной репутацией. Для начальства он — хороший админи­стратор, знаменитый ученый и, что немаловажно, отец большого но­менклатурного работника. Его избирают в горсовет, представляют к наградам. Местный художник пишет пафосный портрет врача — ор­деноносца: «косая сажень, твердый взгляд», на лацкане пиджака тщательно выписанный орденский знак, несколько увеличенный в масштабе. Для публики старик Парин — научное светило, хирург-виртуоз, врач-кудесник, старый русский интеллигент. Таким он и запомнился одному из своих пациентов послевоенных лет — моло­денькому лейтенанту, которому спас правую руку: «Невысокого рос­та, плотный, живой по темпераменту человек», не похожий на других докторов хотя бы тем, что называл своего юного собеседника не иначе как «голубчик», приглашал в гости в семейный дом и даже поощрял посещение оперного театра².

В.Н. Парин, производивший впечатление мягкого, обходитель­ного, деликатного человека, обладал и иными личностными свойст­вами. В межклановых битвах, сотрясающих советские учреждения, он был стойким, закаленным бойцом. Фактически вся институтская профессура была так или иначе вовлечена в его старинную тяжбу с профессором М. В. Шацем за кафедру и клинику госпитальной хи­рургии. Как о чем-то само собой разумеющемся бросит реплику на собрании преподаватель истории партии: «Всем известно, что у нас давно ведут борьбу дом Ларина и дом Шаца. Два дома — враги»³.

¹ «Патриоты» — Президиум АМН, Молотовский обком ВКП(б). 29.05.1954//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 18. Д. 206. Л. 200.

² См. Окулов В. А. Слово о достойных людях. Ноябрь 1990 года. Л. 2-6./Из коллекции Г.Ф. Станковской. Смерть В.Н. Ларина, наступившая 9 февраля 1947 г., вновь высветила отношение к нему со стороны городской общественности. «Многие тысячи молотовчан прошли в эти дни мимо гро­ба». Похороны В.Н. Парина//Звезда, 1947 г., 14.02. Траурная процессия растянулась во всю ширину улицы К. Маркса на несколько кварталов. См. Окулов В. Слово..., Л. 5-6.

³ Протокол партийного собрания./Без №/12-13 сентября 1947 Г.//ГО-ПАПО. Ф. 6179. Оп.1. Д. 2. 14.01.1947-12.09.1947. - Л. 96.

46

103

Борьба шла с переменным успехом. Моисей Вольфович Шац был партийцем с 1923 года, учился медицине в Берне, там Ленина несколь­ко раз видел и даже слышал. Может быть, по этой причине в первой половине тридцатых годов ему доверяют лечение номенклатурных работников. Он одновременно руководит хирургической клиникой. В феврале 1937 г. в самом начале новой кампании по развертыванию критики и самокритики с разоблачением антипартийных поступков хирурга Шаца выступил его коллега — профессор кафедры социаль­ной гигиены Ершов. Обвинения были тяжкими: на траурном митинге о Ленине говорил плохо, будто тот в 1915 г. «...намечался вождем миро­вого пролетариата», в медицинском обществе выступал неправильно, «недооценив значение родовспоможения», к молодым специалистам относился пренебрежительно. К Ершову присоединился парторг 1-ой клинической больницы Алфимов: тов. Шац отказывается «... от несе­ния низовой партийной работы». Все закончилось выговором, который хирург попытался снять, обратившись в Ленинский РК ВКП(б): про Ленина говорил совсем другое: «Уже тогда видно было, что в лице т. Ленина мы видим вождя мирового пролетариата». В споре о том, кому передавать новый корпус мединститута — родильному дому или нет, в моих суждениях не было «ничего антисоветского». Сам Ершов яв­ляется «рупором» старой профессуры, «всегда ее поддерживающий и смазывающий ее выступления». Я же все время с этими реакционера­ми — профессорами Париным и Гузиковым борюсь. «Публично им возразить до сих пор нечего было против данной мной критики. Но за них говорит их представитель т. Ершов, за людей, которые ненавидят критику и притом критику правильную и объективную. <...> Мне при­ходится следить за состоянием более 100 больных, жизнь которых вве­рена мне, <...> а со временем моего прихода в клинику смертность сни­жена с 8,8 и 10,1 % до 5,5% в течение трех лет моей работы» и по этой причине «всякого рода необоснованным обвинениям прошу положить конец, ударить по ним как вымышленным и искусственно создан­ным»¹. Тогда еще были в силе высокопоставленные пациенты Шаца, на которых он неоднократно кивает в своем письме, — секретарь гор­кома Голышев, директор завода им. Сталина Побережский, секретарь Ленинского райкома Золотарев.

После того как все Шаца патроны превратились во врагов наро­да, позиции «врача партактива» слабнут. Его «прорабатывают» на партийных собраниях, на него пишут доносы: «Премудров, Голышев,

¹ Шац - в Ленинский РК ВКП(б). 11.03.1937//ГОПАПО. Ф. 78. On 1 Д. 111. Л. 19-23.

48

Розенгольц, Дьячков, отчасти и Кабаков и тому подобная пакость яв­ляются не случайными покровителями Шаца, умело прячущего свои связи с бывшими друзьями...»¹ Ареста доктор избежал, но схватку за институт проиграл. В ней, в конце концов, одержал победу дом Па­рина, явно не без участия старшего сына. Во всяком случае, помощь пришла из Москвы. На Совете по кадрам — было и такое учрежде­ние в системе советского здравоохранения — выступил ответствен­ный работник ЦК ВКП(б) Шаталин (отец знаменитого академика) и привел в качестве отрицательного примера кандидата медицинских наук профессора Шаца «... который 10 лет сидит на кафедре, ничего не делает. Пора с этим делом кончать. Надо комплектовать кафед­ры профессорами, докторами наук. ... Объявлять конкурс на такие кафедры»². После этого участь Шаца в Молотовской мединституте была решена. Затем пришла очередь его сторонников и учеников. На партийном собрании в сентябре 1947 г. В. Н. Бирюков, кажется, пре­подаватель истории ВКП(б), рассказывал товарищам: «И вот такой случай: студентка Радушевская [так в тексте — О.Л.], отличница учебы, закончила медицинский институт и была направлена в орди­натуру, в клинику проф. Шац, проработала у нас два года. Во время Отечественной войны пошла с первых же дней на фронт — рабо­тать на передовой линии, накопила богатый материал. После войны демобилизовалась и пришла в институт. По закону она имеет право вернуться туда, откуда ушла. А на кафедре произошла смена руково­дства. Вместо Шац работает Парин В. Н. Ей отвечают: "Мы учеников Шаца к себе на кафедру не берем". Она обращается к Б. В. Парину, ко­торый заведует другой кафедрой. Тот ей говорит: "Пожалуйста, я вас с удовольствием возьму". А когда она пришла на другой день, он ей говорит: "Я Вас не могу взять". Очевидно, сын посоветовался с отцом и, так как она ученица Шаца, решил ее не брать. Она пошла к дирек­тору института, а он говорит: "С Лариными спорить не приходится ". Радушинская говорит директору, что она на войне накопила матери­ал и теперь может закончить диссертацию, но меня не принимают на кафедру. А т. Сумбаев советует ехать на участок. Разве так правильно относиться к растущим молодым научным работникам? Правда, по­том она устроилась у т. Фенелонова и работает там»³.

¹ Аноним - г. Пермь НКВД. 2.09.1937//ГОПАПО. Ф. 643/1. On. 1. Д. 11996. Т. 3. Л. 105-106.

² Протокол партийного собрания. /Без №/12-13 сентября 1947 г.... Л. 115.

³ Там же, Л. 96.

103

В дом Ларина входил и младший сын — Борис Васильевич Па­рин. Талантливый врач, виртуоз в области восстановительной хи­рургии, в годы войны сделавший 2000 пластических операций, в неполные тридцать лет — доцент кафедры оперативной хирургии, в 34 года — профессор, он был замкнутым, сосредоточенным, пе­дантичным, сухим человеком, с развитым чувством собственного достоинства¹.

Б. В. Парин хорошо усвоил новые правила игры: занимался обще­ственной работой, окончил одним из первых в г. Молотове универ­ситет марксизма-ленинизма, вступил в партию, первым, не скупясь, подписывался на государственный заем. Не забывал он и при каждом удобном случае напомнить «...о ярких, незабываемых впечатлениях от встречи с нашим лучшим и другом и учителем, гениальным вож­дем трудящихся — Иосифом Виссарионовичем Сталиным»². Сло­вом, делал карьеру. Декан, заместитель директора мединститута, ди­ректор стоматологического института, снова заместитель директора медицинского института, а параллельно с этим заведующий кафед­рой, руководитель клиники, депутат горсовета, делегат партийных конференций, орденоносец. С номенклатурным братом-погодком отношения у него не сложились. Тот был человеком совершенно ино­го склада: обаятельным, ярким, общительным³. Кроме того, Василий Васильевич Парин был способен принимать неординарные решения, не ждать приказа, а действовать самостоятельно. В октябре 1941 г. он, тогда еще директор медицинского института, не получив распо­ряжения об эвакуации, самовольно покинул Москву вместе со свои­ми ближайшими сотрудниками¹. Был задержан комендатурой. Даже попал в обзор «О происшествиях по городу Москве и мерах борьбы с правонарушителями за время с 20.10. по 13.12.1941 г.»². Тогда для него это никаких последствий не имело.

Младший же брат был человеком дисциплинированным, к поступ­кам такого рода органически неспособным. Даже во время московских командировок Б. В. Парин останавливался в общежитии, а не в роскош­ных министерских апартаментах «Дома на Набережной». Вот харак­терный штрих. Приехавший в октябре 1946 г. в Москву на XXV съезд хирургов, Б. В. Парин «...проживал не в квартире брата, а в доме для приезжих ученых АН на ул. Горького (быв. гостиница «Якорь»), где занимал очень неудобный номер с разбитым стеклом, где температу­ра была 9 градусов. Я был с женой — ассистентом нашего института, которая имела командировку по выполняемой ею научной работе; мы жили в этом номере, потому что наши семейные взаимоотношения не соответствовали обычным между семьями двух братьев»³.

Совсем на него не походил еще один насельник дома Лариных профессор Алексей Васильевич Пшеничнов — bon vivant в белом халате — с устойчивой репутацией дон Жуана, остроумец, люби­мец студентов, орденоносец и лауреат, брезгливо сторонящийся всякой политики. «Пшеничнов на вопрос — почему он не вступает в члены партии — ответил, что сейчас он — профессор Пшенич­нов, а если вступит в партию, то будет товарищ Пшеничнов»⁴. В дом Ларина были вхожи и иные научные работники. На вершине своего могущества Дом был велик и многолюден.

Собственно говоря, «Дом Лариных» — это иное наименование клана, особой социальной организации, при известных условиях складывающейся внутри официальных публичных институтов. Как известно, клану свойственно переплетение разнородных — родст­

¹ Некому было отдавать приказы.«Шестнадцатого октября здание Сов­наркома опустело, двери кабинетов настежь распахнуты, валяются бумаги, шуршат под ногами, и повсюду звонят телефоны. Косыгин бегом из кабинета в кабинет, брал трубку, алекал. Никто не отзывался». Гранин Д. Запретная глава//Запретная глава. — Пермь: Кн. Изд-во, 1989. С. 455.

² См.: Муранов А. И., Звягинцев В. Е. Досье на маршала. Из истории за­крытых судебных процессов. — М.: Андреевский флаг, 1996. С. 138—139.

³ Протокол партийного собрания./Б №/12-13 сентября 1947 Г.//ГОПА-ПО. Ф.6179. Оп. 1.Д.2.Л. 107.

⁴ Информация «О закрытом партийном собрании парторганизации института эпидемиологии и микробиологии 31 августа 1947»/ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 85.

51

103

венных, профессиональных, дружественных — связей, выстроенных в иерархическом порядке, высокая степень закрытости, использова­ние семейных практик для контроля над деятельностью публичного института, мобилизация дополнительных ресурсов, прежде всего, чувства доверия для решения институциональных задач. Особенно­стью названного клана является двойственность его опорных кон­струкций: авторитет В. Н. Парина дополнялся административным и политическим влиянием Б. В. Парина.

Дом Париных до поры до времени контролировал ситуацию в Молотовском медицинском институте. Директор института Петр Петрович Сумбаев, в недалеком прошлом доцент без степени кафед­ры военно-оборонной работы, по волевым своим свойствам человек несильный и внушаемый — «теленок», по словам одного из недоб­рожелателей,¹ — исполнял сугубо служебную роль. «У нас все про­ходит по-домашнему», — признает он впоследствии на партийном собрании².

Главенство Дома Париных, как уже отмечалось выше, проявля­лось в кадровой политике, отчасти в последовательности распреде­ления скудных средств (помещений, оборудования, материалов для опытов), в значительно большей степени — в престижных преиму­ществах, особенно в представлении к государственным наградам: орденам, званиям и пр. Последнее вызывало наибольшее недоволь­ство в отдаленной от Дома медицинской среде. Реакция обиженной профессуры была настолько сильной, что для ее описания директор института не нашел иных слов, кроме «злоба», «клевета», «подсижи-вани»: «Я помню, когда было проведено награждение научных ра­ботников молотовского медицинского института, возникла зависть, нехорошая зависть, усмешки — посмотрите, кого наградили, а меня или товарища не наградили. Были такие случаи»³. Складывается впе­чатление, что Дом Париных требовал от медицинской публики пре­жде всего символического признания: благодарностей от студентов, соответствующих публикаций в прессе, хвалебных слов в свой адрес на торжественных собраниях, публичных награждений и защиту от критики. О прямых экономических выгодах речь, как явствует из со­хранившихся документов, не шла.

¹ Тов. Прассу. 13.02.1950. Анонимное письмо//ГОПАПО Ф. 105 Оп 16 Д. 219. Л. 3.

² Протоколы и планы работ партбюро и партсобраний мединститута 14.01.1947-12.09.1947// ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 2. Л. 114.

³ Там же. Л. 115.

52

Взамен институт, в особенности, профессура, получил немалые преимущества. Речь идет, во-первых, о неписанной охранной грамо­те, оберегавшей сотрудников учебного заведения от арестов по поли­тическим мотивам во время войны; во-вторых, об упорядочении всей системы отношений в разнородном по своей социальной генеалогии сообществе, вынужденном взаимодействовать в скудной, изменчи­вой, дезорганизованной среде по невнятным правилам. Выпускники императорских университетов и советских вузов, убежденные пар­тийцы и люди религиозных убеждений, бывшие «сидельцы» и «сек­соты» вездесущих органов, высококвалифицированные медики и малообразованные обществоведы (некоторые из них так и не смогли предъявить диплом о высшем образовании) — все вместе составля­ли профессорско-преподавательский состав провинциального меди­цинского вуза. Выстроить их поведение по единому образцу не могли наскоро сконструированные властью социальные институты: пар­тийные, административные, научные и учебные организации. Тре­бования, ими предъявляемыми, не только расходились с интересами вовлеченных в их деятельность людей, но и во много раз превосходи­ли их социальные и индивидуальные возможности.

Клановость одомашнивала нормы, придавала им человеческое из­мерение и выстраивала в соответствии с ними ориентиры социального действия. Дом Париных — и это надо отметить особо — культивиро­вал, естественно, в ослабленном и отредактированном виде традиции старого университетского сообщества: манеры поведения (вспомним «голубчика»), ясные представления о гамбургском счете, по которыму полагается оценивать научные достижения (практическую примени­мость, публикации в международных и авторитетных зарубежных из­даниях, индекс цитирования¹), некоторую дистанцированность от со­ветской действительности, возможность в собственном кругу называть вещи своими именами или слегка иронизировать над пропагандой, зарабатывать деньги своим трудом, в том числе, и частной практикой и даже организовывать семейную жизнь не по-советски². «Возьмем

103

такое преклонение заграницей, преклонение из ряда вон выходящее: некоторые профессора доходили до того, что не отдавали в нашу со­ветскую школу детей. Не отдавали в советскую школу детей, потому что там разлагающая среда. <...> Профессор нанимает дома учителей, не отдавая ребенка в советскую школу, чтобы он там не разложился. Вместо того, чтобы помочь поднять советскую школу до нужного нам уровня, делали попытку учить детей вне ее. Так ведь было дело./Голос с места — О ком вы говорите?/... Это имело место среди некоторой профессуры»¹. Доцент ГДеголев, именно его выступление на партий­ном собрании здесь процитировано, ввернул «преклонение перед за­границей» для красного словца, вернее, для того, чтобы придать своему обвинению политический характер, но имен все-таки не назвал: пусть партийные органы сами разбираются. Он, мол, не доносчик.