В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг.

Оборин А. И.; «Ваши лекции, т. Кертман, хорошо слушаются, но вы позволяете себе вольности. Форма изложения их очень хорошая, но анализ фактов вы даете недостаточный. Цитаты нужно записы­вать, а не полагаться на свою память и способности. В выступлении у Вас чувствуется неискренность. Ошибки надо признать и их испра­вить. Быть более прямым и честным».

Хитров П. И.: «Своей характеристикой состава комиссии т. Керт­ман пытается, по меньшей мере, поставить под сомнение основа­тельность и серьезное значение выводов, сделанных ею, и тем самым замазать грубые ошибки, допущенные им в лекциях, которые про­слушала комиссия (я не говорю уже о том, что такая характеристика членов комиссии — преподавателей — является, по меньшей мере, самовосхвалением зазнавшегося сомнительного человека и стремле­нием определенными грубыми средствами опровергнуть критику, по существу не признавать ее)».

Мочалов К. И: «Тов. Кертман ведет себя неискренне, он крутится и упорно не хочет признать честно своих ошибок. Более того, т. Керт­ман сегодня вводит в заблуждение бюро, заявляя о том, что будто бы бюро ГК ВКП(б) не полностью признало правильной статью т. Дедова в газете «Звезда». Я присутствовал на заседании бюро и за­являю, что оно признало статью т. Дедова правильной, что лекции т. Кертман в вечернем университете марксизма-ленинизма читает на низком идейно-теоретическом уровне, в обобщениях и выводах допускает небрежные формулировки. <...> Мы хотели услышать от Вас искреннее признание имеющихся недостатков, мы хотели бы услышать, что Вы думаете делать для устранения этих недостатков <...> Главное то, что Вы лекции читаете на низком идейно-теоре­тическом уровне, в основу их не берете высказывания классиков марксизма-ленинизма, допускаете небрежные формулировки, не разоблачаете правых социалистов на данном этапе.<...> Кертман

103

зазнался, возомнил себя всезнайкой и не прислушивается к крити­ческим замечаниям товарищей. <...> Надо отбросить эту спесь. <...> Если Вы этого не сделаете в ближайшее время, то окажетесь в худ­шем положении. Мы не потерпим того, чтобы т. Кертман и дальше читал политическую дисциплину на низком идейно-теоретическом уровне. Мы предупреждаем Вас об этом, т. Кертман. Делайте выво­ды сами».

В конце концов, партийное бюро приняло постановление, состоя­щее из двух пунктов:

Выводы комиссии о работе кафедры всеобщей истории утвер­дить.

Предупредить т. Кертман, что в случае, если он не исправит ука­занные недостатки в своей лекционной работе и в работе по руково­дству кафедрой, то он не сможет быть использован на преподаватель­ской работе в университете¹.

К протоколу заседания партийного бюро приложены «Основные выводы комиссии по обследованию работы кафедры всеобщей исто­рии...» Вместе с речами на заседании партийного бюро они позволя­ют понять методы охоты на строптивого историка.

Стенограмма лекции сопоставляется с набором цитат из сталин­ских текстов, имеющих какое-либо, пусть отдаленное, отношение к предмету. Искусство охотника как раз и состоит в том, чтобы набрать таких цитат по максимуму и не ошибиться: не сослаться на что-либо политически устаревшее.

Далее к делу привлекаются свежие, проверенные книги и статьи, либо отмеченные Сталинскими премиями, либо опубликованные в директивных журналах: «Большевик», «Вопросы экономики». Чле­ны комиссии очень гордились собой, поскольку были в состоянии проделать фундаментальную работу: прочесть и проработать главу из «Истории дипломатии» и уязвить лектора: «Авторы «Истории ди­пломатии», удостоенные Сталинской премии, рассуждают иначе, чем т. Кертман»².

Вооружившись новым знанием, они приступают к разбору текста. Здесь техника упрощается. Каждое из положений, услышанных на лекции, проверяется на соответствие найденным цитатам. Если лек­тор толкует о другом: о политике «блистательной изоляции» Велико­британии, например, значит, он игнорирует требования марксистско­

103

ленинской методологии и прямые указания товарища Сталина. Если он предлагает свои формулировки, либо хотя бы авторскую их редак­цию, он, стало быть, методологию извращает и протаскивает контра­бандой какой-нибудь дрянной багаж: буржуазный, оппортунистиче­ский, троцкистский, или космополитический, на выбор. П. И. Хитров обнаружил даже «протаскивание взглядов Покровского, осужденных партией и советской исторической наукой».

У лектора, попавшего в облаву, есть одна возможность: огородить­ся частоколом из цитат, а вовнутрь поместить комментарии из свежих газет. В этом случае также могут обвинить в начетничестве, схоласти­ке и догматизме, но здесь уже открываются возможности для актив­ной обороны. Л. Е. Кертман так защищаться не захотел — и потому его контркритика была слаба и неубедительна. Он упрекнул, было, членов комиссии в «буржуазности», но те сразу же заслонились ста­линской цитатой и легко парировали выпад.

Надо заметить, что техникой облавы загонщики владели блестя­ще. Здесь нужно было либо самому побывать в шкуре дичи, либо иметь особый талант к охоте на человека.

Если не принимать во внимание агрессивности вузовских партий­ных функционеров (они просто отрабатывали свой хлеб), наиболь­шую непримиримость к Л. Е. Кертману проявили его товарищи по историческому цеху Ф. С. Горовой и П. И. Хитров.

Парадоксальность ситуации заключалась в том, что первого обви­нителя в течение нескольких лет изобличали в политических грехах. Уже упоминавшаяся старший преподаватель русской литературы Анна Николаевна Руденко писала в обком партии, затем в ЦК, воз­можно, что и в иные органы, заявления на Ф. С. Горового, которого она заподозрила «... в непартийном образе мыслей» и других полити­ческих преступлениях, вплоть до троцкизма. Одним из поводов стало его замечание на лекции, что Московское вооруженное восстание в 1905 г. началось на день раньше, чем это указано в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Причем, Ф. С. Горовой четыре года подряд на всех партийных совещаниях упорно не соглашался признать свою полити­ческую ошибку. Его наказали, но нестрого. В январе 1952 г. секретарь Молотовского обкома Мельник отказал Горовому в рекомендации в докторантуру, пообещав, что к этому вопросу «... можно будет вер­нуться через некоторое время». Отвечая на запрос из ЦК, тогдашний 1-й секретарь обкома Ф. М. Прасс, как мог, смягчал вину перспектив­ного работника, напоминал о его фронтовом прошлом, перечислял научные заслуги и общественные нагрузки. «Недостатки в его пове­дении, отмеченные выше, являются следствием недостаточной вос­

201

питанности тов. Горового, переоценки им собственных знаний, и он их, несомненно, преодолеет»¹.

В связи с этим грубые нападки, с которыми Горовой набрасывает­ся на Льва Кертмана, выглядят актом психологической самозащиты. Глубоко уязвленный несправедливыми обвинениями, Ф. С. Горовой, быть может, не задумываясь об этом, стремится передвинуть их на другого, более слабого. Здесь на память приходит любопытная гипо­теза Н. Вольского, касающаяся распространения антисемитизма, его индукции: юдофобами обыватели становятся от страха перед погром­щиками: «Значительная часть самых рьяных антисемитов состоит из трусоватых "интеллигентов" русско-еврейского происхождения. <...> Трусость вовсе не предохраняет от жестокости, напротив, очень часто именно она служит подспудным мотивом для экстремизма и безудержной жестокости»². Уберем национальный момент, и мы об­наружим подобную ситуацию. Обвиненный в троцкистской контра­банде Ф. С Горовой, обличает своего коллегу в политических грехах, делая это с большевистской прямотой, неистовостью и страстью. Он больше не отщепенец, он снова в строю, снова громит общего врага. По-солдатски. По-другому он не умеет.

Я не нашел документа, который бы прямо удостоверял, что имен­но Ф. С. Горовой был инициатором расправы. До поры, до времени он вообще держится в стороне. На первые роли выдвигаются фигу­ры помельче: Дедов, Хитров. Только им явно не под силу привести в действие маховик газетной кампании, заставить отступить универ­ситет марксизма-ленинизма, подчинить своему влиянию ученый со­вет. Здесь необходима более крепкая рука. В заседании бюро горкома Ф. С. Горовой уже принимает деятельное участие — и не только по должности заведующего кафедрой истории народов СССР. В уни­верситетских стенах Федор Семенович явно заправляет всем обви­нительным процессом: назначает комиссию, добивается обсуждения, вставляет разящие формулировки в партийные решения.

Наверное, на месте Л. Кертмана мог оказаться кто-то другой, но для Федора Горового именно он стал самой подходящей жертвой.

Ф. Горовой и Л. Кертман — ровесники³. Первый на год старше. Оба южане. Кертман — киевлянин. Горовой родился и вырос под

¹ Прасс - Яковлеву 17.04.1952//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 18. Д. 205. Л. 222-226.

103

Одессой. Фронтовики, вернувшиеся в науку после тяжелых ране­ний. Защитили кандидатские диссертации примерно в одно и то же время по сюжетам, хотя и разным, но относящимся к XIX веку. В городе Молотове — новички. За каждым из них тянется шлейф зловещих слухов, недобрых пересудов, банальных сплетен. Говорят о темном прошлом: о какой-то организации, о подписке, о запрете на проживание в 35 городах. Говорят и даже пишут. Анонимный корреспондент сообщает товарищу Сталину, будто «Горовой явля­ется сыном кулака, что он исключался из Херсонского сельскохо­зяйственного института за меньшевистскую пропаганду в 1933 г. (в 16 лет — О. Л.) и тогда же снимался с должности агронома за контрреволюционную пропаганду, что степень кандидата историче­ских наук он получил мошенническим путем». Анонимку сочиняют где-то в университете. Ее автор (или авторы) хорошо осведомлены о том, «что 18 студентов из числа сдававших экзамены Горовому по­лучили неудовлетворительные оценки». Секретарь обкома, вынуж­денный давать разъяснения по этому поводу, сообщает в Москву: прошлое Федора Семеновича мы обязательно проверим, по поводу «двоек» разберемся, но «обвинение в незаконном получении ученой степени кандидата наук и права преподавания в высшей школе» так же как и «в пропаганде меньшевистских взглядов в университетских лекциях и печатных статьях и меньшевистских взглядов» неверное и необоснованное¹.

И вот этим людям по воле случая пришлось вступить в конку­рентные отношения на образовательном поприще.

Ф. С. Горовой и Л. Е. Кертман заведуют историческими кафедра­ми, работают над докторскими диссертациями, читают курсы на фа­культете и в городском университете марксизма-ленинизма. В этом соревновании Ф. С. Горовой уступает. Конечно, он крепкий адми­нистратор с зычным голосом и отличными хозяйственными навы­ками, но студенты да и слушатели ВУМЛа предпочитают лекции Л. Е. Кертмана. Они на него, во всяком случае, не жалуются. На Горо­вого кто-то из партийных пропагандистов сочинил донос в обком и в ЦК, обвинив лектора в том, что тот неправильно трактует состояние советской исторической науки. Горовой проигрывает и на кафедраль­ном уровне. Сотрудники кафедры всеобщей истории, несмотря на жесткое давление, открыто поддерживают своего шефа, не сдаются. В своих подчиненных Федор Семенович не так уверен.

203

Л. Е. Кертман покушается на самое ценное достояние Ф. С. Горо-вого: на его профессиональный авторитет. Горовой привык смотреть свысока на своего коллегу по историческому цеху: как командир ар­тиллерийского дивизиона на рядового пехотинца, как облеченный доверием коммунист на сомнительного беспартийного, как предста­витель руководящего народа на безродного еврея, наконец, просто как человек физически крупный на интеллигентного хлюпика. «Ос­новным изъяном характера Ф. С. Горового, — повторяет расхожее университетское мнение не близко знавший его В. Семенов, — было гипертрофированное представление о своей личности и о своих воз­можностях»¹.

Есть еще одно обстоятельство. Горовой и Кертман — историки разного профиля. Первый исходит из факта, знает цену архивного ис­точника, ищет детали. Сохранились легенды, иногда страшноватые, про то, как Федор Семенович изымал документы у частных лиц. Для него вопрос, когда именно началось вооруженное восстание в Москве: 8 или 9 декабря 1905 г. — является принципиальным. Горовой твер­до знает, что восстание началось 8-го. И если «Краткий курс истории ВКП(б)» утверждает: баррикады на Пресне появились 9 декабря, то, значит, в нем пропущено важнейшее событие.

Кертман прежде всего дорожит возможностью самостоятельной интерпретации собранных другими людьми исторических фак­тов. Кертман — адепт интеллектуальной истории. Его учитель Е. В. Тарле работал в западных архивах. Лев Ефимович мог чи­тать зарубежные книги в столичных спецхранах. Он пишет книги и статьи по опубликованным источникам, тем же мемуарам. В та­кой ситуации конструирование объяснительных моделей, создание теоретических схем, обращение к истории политической мысли являются доминирующей тенденцией в его научном творчестве. Кертман задает иной масштаб исследования, в котором далеко не всякое событие различимо. Его интересуют тенденции и ситуации, обладающие такой временной протяженностью, в которой вопрос о точной дате конкретного события теряет свое значение. Только в свои последние годы Л. Е. Кертман с видимым удовольствием по­гружается в архивные изыскания. Н. Е. Васильева — его сотрудни­ца по изданию истории Пермского университета вспоминала, как Кертман «требовал все новых подтверждений, заставлял поднимать из небытия усохшие от времени листы многотиражек, "прогонял" по живым очевидцам тех дней, добивался четкого знания "личного

' Семенов В. Л. Размышления о прошлом..., С. 272. 204 дела" крупных ученых, задавал вопросы, казавшиеся ненужными, хотел иметь перед глазами исчерпывающий перечень документов»¹. Все-таки такое бережное отношение к деталям — это только демон­страция исследовательского мастерства историка, больше всего, це­нящего методологические изыскания. С исторической перспективы методологический конфликт 1952 г. приобретает гротескные черты. Люди, называвшие себя в минуту откровенности «ползучими эмпи­риками» (П. И. Хитров), обличают в теоретической слабости исто­рика, тяготеющего к концептуализму.

В конфликте Ф. С. Горовой — Л. Е. Кертман присутствует допол­нительный личный момент. Слишком различались между собой при­нятые ими стратегии поведения. Лев Ефимович — человек компро­мисса, по мнению хорошо знавшего его филолога, «ему была близка модель компромисса, присущая западной культуре и демократии»². Сразу же скажу, что стратегия компромисса была единственно воз­можной профессиональной стратегией для историка, занимающегося методологией. Статья Л. Е. Кертмана «Законы исторических ситуа­ций», предлагающая отличный от марксизма учебников взгляд на исторический процесс, была вся скроена из ленинских цитат. Подоб­ным образом Кертман вел себя и в повседневной жизни: советовал, а не приказывал, уступал в мелочах для того, чтобы достичь цели; не будучи склонным к конфронтациям, знал толк в обходных маневрах. Его недруги задавались вопросом, до каких пределов он может дойти в своем стремлении к соглашению. Чем или кем пожертвует по доро­ге. Ф. С. Горовой шел напролом. «Федор Семенович был человеком не только темпераментным, но и раздражительным, вспыльчивым, крайне невыдержанным, я бы даже сказал — недостаточно интелли­гентным, с волюнтаристским складом характера», — вспоминает о нем сотрудник учебного управления ПГУ³.

Уверенный в своей правоте, Горовой не обращал внимания на препятствующие обстоятельства, с противниками вступал в непри­миримую схватку. Свой последний бой — с Борисом Никандро-вичем Назаровским в конце шестидесятых — начале семидесятых годов Федор Семенович проиграл вовсе не потому, что уступил сво­ему противнику в исторической эрудиции. Они спорили о том, ко­гда основан город Пермь — в 1781 (Ф. С. Горовой) или в 1723 году. (Б. Н. Назаровский). В знании источников профессор превосходил

103

партийного журналиста по всем статьям. Конечно, Б. Н. Назаровский облекал собственные записки для областного партийного начальства в лучшие литературные формы, чем это умел делать историк Ф. С. Го­ровой. Идеологическим оружием Борис Никандрович тоже владел виртуозно, обвинив своего оппонента в том, что тот на старости лет перестал быть марксистом: «Его смелая концепция — плод фанта­зии, которая занесла его далеко в сторону — к Милюкову»¹. Все это было, однако, неважным. Назаровский победил, потому что писал именно то, что хотели прочесть его адресаты: через год — два будет юбилей Перми. Под эту дату можно взять и дополнительные фон­ды, и обеспечить публикации в центральной прессе, в конце концов, получить правительственные награды. Горовой со своими историче­скими выкладками только мешал важному делу, и потому его мнение не было принято во внимание. В университет пришел новый ректор. Кертман держался в стороне, изредка подавая советы. Кому — не знаю. В «записках» Нины Васильевой впечатления о тогдашней ба­талии изложены нарочито неясным языком: «Вспоминаю одну наи­более затянувшуюся и острую коллизию конца 60-х годов, когда обе спорящие стороны, поддавшись власти навязчивой идеи победить во что бы то ни стало, переключились с убеждений на амбиции и обиды. Лев Ефимович, не будучи участником дискуссии, оказался консуль­тантом одной из сторон и весьма терпеливо корректировал ход этой дискуссии, пытаясь доказать, что уязвимые места следует находить в позиции противника, а не в его маневренности, в системе аргументов, а не в способе их подачи, в ошибках стратегического характера, а не в дипломатии "между понедельником и четвергом"»².

По своим личным ориентациям, вкусам, исследовательским ме­тодам, поведенческим стратегиям Федор Семенович Горовой и Лев Ефимович Кертман были антиподами. Это, к слову, не помешало их сотрудничеству в шестидесятые годы, во многом благодаря более гибкой позиции Кертмана.

«Насколько мне известно, — писал о нем историк философии Герасим Сергеевич Григорьев, — он был равнодушен к людям, кото­рых не уважал: не сводил счеты, был свободен от мстительности, не испытывал ненависти даже к тем, кто был к нему несправедлив»³.

103

Они и проживали в одном доме на Комсомольском проспекте, в знаменитом доме ученых, или по-другому — в профессоратнике. Встречались во дворе, иногда даже в шахматы играли¹.

В 1952 г. Федор Семенович вел партию по иным — совсем не шах­матным правилам. Сохранилась рукопись отчетного доклада секрета­ря партийного бюро историко-филологического факультета Ф. С. Го-рового, с которым тот намеревался выступить 27 марта 1952 г.

Докладчик сначала цитирует решение университетского бюро, усилив обвинение в адрес кафедры всеобщей истории («подавляю­щее большинство членов кафедры читает лекции на низком идей­но- теоретическом уровне»), а далее переходит непосредственно к Л. Е. Кертману. В строчках, ему посвященных, сквозит удивление, смешанное с обидой.

«Поражает то обстоятельство, что т. Кертман долгое время, благодаря внешне изящной форме изложения материала, пре­подносил студентам порочные по содержанию лекции. Эта легко воспринимаемая увлекательная форма привела к тому, что среди части студентов сложилось мнение о т. Кертмане как о лучшем лекторе-марксисте. Причем, все выступающие с критическими за­мечаниями по адресу т. Кертмана квалифицировались как пресле­дования [так в тексте — О. Л.] талантливого лектора, а т. Кертман объявлялся в этом случае гонимым мучеником. Ошибка партбюро и деканата состоит в том, что они шли на поводу ложных мнений о т. Кертмане»².

Ф. С. Горовой не может не признать мастерство лектора, но оно ему чуждо и потому опасно. Он не приемлет стиль Л. Е. Кертмана: изящный, ироничный, свободный, но пишет о «порочном содержа­нии», употребляя эту ритуальную формулу для того, чтобы скрыть ревнивое чувство по отношению к более талантливому коллеге. Ф. С. Горовой стремится раз и навсегда избавиться от этого препо­давателя, поскольку боится вновь подпасть под обаяние его лекций, пойти «... на поводу ложных мнений».

Ф. С. Горовой не прощает обид. Вполне возможно, что его раздра­жает также и то обстоятельство, что Л. Е. Кертмана пригласили чи­тать юристы, с которыми он сам находится в застарелом конфликте.

В глазах Ф. С. Горового, тесное сотрудничество с такими неприят­ными людьми могло быть только отягчающим обстоятельством.

¹ См.: Васильева Н. Дом//п«р://рЫ1о1о&р5ри.ги/уа8Шеуа_аот.5кт1.

² Протокол № 3 отчетно-выборного партийного собрания историко-фи­лологического факультета/ДОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 106. Л. 28.

207

Иначе говоря, у Ф. С. Горового были причины недолюбливать Л. Е. Кертмана. Ситуация складывалась таким образом, что можно было выразить свои чувства на языке партийных инвектив. Добавим сюда общественный темперамент вкупе с превосходным знанием сталинского политического стиля и в итоге получим ту неподдель­ную ярость, с которой доцент Ф. С. Горовой ополчился на доцента Л. Е. Кертмана. Он со страстью вживается в роль хранителя партий­ной и научной этики, обличителя нравственных уродств и политиче­ских уклонов, воплощенных в фигуре обвиняемого. Его не останав­ливает мысль о том, что своими действиями он обрекает человека на безработицу, готовит ему запрет на профессию. Горовой не был на­ивным человеком и знал, что идейные разоблачения подсказывают соответствующим службам МГБ, кого следует брать в активную раз­работку. Это его не остановило. Положение обязывало.

Когда спустя несколько лет изменятся внешние обстоятельства, ректор университета профессор Ф. С. Горовой будет вполне лоялен по отношению к профессору Л. Е. Кертману. Новые времена — но­вые песни, но читать курс на историческом факультете тот в конце концов прекратит.

Павел Иванович Хитров был человеком иного калибра. Его фрон­товая специальность — старший писарь. Командиры учли педагоги­ческое образование молодого красноармейца. Он заканчивает войну заведующим секретным делопроизводством в артиллерийском пол­ку, дислоцированном в Северо-Кавказском военном округе.

Записной оратор на всех партийных собраниях, постоянный член всех проверочных комиссий, он в промежутках успевает доносить на студентов, которые «...ходят в библиотеки города, где берут доре­волюционную литературу и притом реакционную. Это отравление юношеского недомыслия»¹. Сам же Хитров библиотек не любил, в университетскую даже не был записан².

П. И. Хитров кипятится, суетится, шумит, рассыпается мелкой дробью, спешит отметиться в каждой идеологической кампании и все время перебарщивает. Ему не хватает основательности. Он постоян­но сбивается с тона, ерничает.

В деле Л. Е. Кертмана он хлопочет и о собственном интересе. После закрытия кафедры всеобщей истории на отделении останется только

¹ Протокол общего собрания партийной организации [Молотовского Госуниверситета]. 15.10.1953//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. ПО. Л. 52.

² См: Отчет о работе Фундаментальной библиотеки Молотовского Гос­университета им. A.M. Горького за 1950-1951 гг.//ГАПО. Ф. р180. Оп. 12. Д. 303. Л. 140.

103

одна кафедра «истории народов СССР». Заведующим назначат, есте­ственно, Ф. С. Горового, тут же взявшего отпуск для работы над док­торской диссертацией. Исполнять обязанности заведующего станет П. И. Хитров. Ждать ему невмоготу. В мае 1953 г., когда уже подписан приказ об увольнении Л. Е. Кертмана, но тот еще работает, Хитров поднимается на трибуну партийного собрания, чтобы напомнить:

«...В прошлом учебном году обследовалась работа кафедры все­общей истории. Было принято соответствующее решение Горкома КПСС. Партбюро было дано ряд указаний, они не были выполнены»¹.

Из протоколов обсуждения видно, что П. И. Хитров чувствует себя лично задетым репликой Л. Е. Кертмана о некомпетентности. Он всеми силами стремится доказать обратное, но его исторической эрудиции хватает только на обильное цитирование одной страницы из «Истории дипломатии». Он раздражается, усиливает обвинения, переходит на личности, невнятно намекает на политическую подоп­леку «теоретических» ошибок. Топит, одним словом. На сентябрьском партийном собрании в 1953 г. именно П. И. Хитров назовет выступ­ление в поддержку уволенного Л. Е. Кертмана «антипартийным»².

Вернемся к истории увольнения. 27 марта секретарь парторгани­зации историко-филологического факультета Ф. С. Горовой офици­ально обвинил Л. Е. Кертмана в двурушничестве, тут же заклеймив его как «зазнавшегося и зарвавшегося руководителя»³. Спустя месяц, уже на университетском отчетном собрании уходящий с должности секретарь партбюро К. Мочалов назвал поведение Л. Е. Кертмана «недостойным преподавателя»:

«Вместо того чтобы признать справедливую критику в его адрес и принять меры к устранению недостатков, он стал на неправиль­ный путь, считая себя непогрешимым». После чего вновь пригрозил увольнением:

«Если он коренным образом не улучшит содержания читаемых лекций, то он будет отстранен от работы в университете»⁴.

209

Потом наступило затишье. Больше кафедру никто не проверял. На лекции Л. Е. Кертмана комиссии не ходили. Партбюро не требо­вало стенограмм. На первый взгляд, кажется, что вся подготовитель­ная работа по увольнению доцента Кертмана по профессиональной и политической непригодности завершена. В официальных доку­ментах многократно зафиксировано, что он, во-первых, негодный преподаватель (все лекции читает на низком идейно-методологиче­ском уровне), никчемный руководитель (по его личной вине целая кафедра работает неудовлетворительно), чужой, подозрительный человек с низкими моральными качествами. Тем не менее, в сентяб­ре 1952 г. доцент Л. Е. Кертман вновь приступает к работе в преж­ней должности. Кто остановил университетские власти? Можно с большой долей уверенности предположить, что это сделал горком ВКП(б), выдавший Льву Ефимовичу своего рода охранную грамо­ту, пусть условную и временную: предупредить, но преподавателем ВУМЛ оставить. Партийные чиновники руководствовались дело­выми соображениями. Слушатели университета марксизма-лени­низма — публика требовательная и капризная — к лекциям Керт­мана настроена благожелательно: не уходит, не жалуется, даже хва­лит. Это явно не нравится другим преподавателям. Они обижаются, склочничают, стучат, даже статью в «Звезде» организовали. Надо и этим товарищам бросить кость, иначе дойдут со своими кляузами до ЦК, но Кертмана на преподавательской работе сохранить. Пози­цию горкома штурмом не взять. Ректорат университета переходит к осадным действиям. Цель остается прежней — Кертмана уволить, желательно с волчьим билетом. Не получится — по сокращению штатов. Чтобы их сократить, можно даже закрыть кафедру, а для этого требуется согласие министерства.

В «Отчете Молотовского университета» за 1952 г. Л. Е. Кертману был посвящен целый абзац. В нем повторялись обвинения в «низком идейно — теоретическом уровне лекций», в «небрежности и неточ­ности формулировок», в «политических ошибках» и добавлялись новые: «слабый показ всемирно-исторического значения русского революционного движения: партии большевиков, великой октябрь­ской социалистической революции»¹. В дальнейшем недоброхоты действовали за кулисами, документов не оставляли. Ждали подходя­щего момента, который и случился в начале 1953 г. В разгар «дела врачей» в университете разворачивался свой собственный конфликт,

103

в который были вовлечены партийная организация, кафедры обще­ственных наук и преподаватели вместе со студентами — выпускни­ками юридического факультета. «Завязался такой узел, — сообщал первому секретарю обкома один из его подчиненных, — разбором которого партийная организация университета занимается в течение всей зимы и который требует своего разрешения»¹.

К февралю ситуация сложилась таким образом, что главные оппо­ненты Ф. С. Горового И. С. Ной и В. В. Пугачев были вынуждены за­нять оборонительные позиции и не могли противодействовать каким бы то ни было кадровым решениям университетской администрации. 24 февраля 1953 г. газета «Молодая гвардия» опубликовала два мате­риала. Фельетон «Халтурщики» клеймил И. С. Ноя. В обзоре печати «Настойчиво воспитывать политическую бдительность» сообщалось о том, что «в Одесском госуниверситете орудовала подлая группка еврейских буржуазных националистов — сионистов»². Это упоми­нание одного из украинских университетов в местной прессе было сигналом. Что Киев, что Одесса. Человека, заподозренного по части космополитизма, пора было увольнять. Инициатива исходила из уни­верситета. Горком не вмешался. Из обкома зимой 1953 г. поступали устные указания, как избавляться от нежелательных элементов. Го­товить к увольнению — искать замену и после окончания учебного года выставлять за дверь. На дворе уже была весна, но в университете решили воспользоваться старой подсказкой, правда, учли изменив­шуюся обстановку. Основанием для увольнения сделали сокраще­ние штатов, а не политические ошибки. Ректор подписал приказ об увольнении в апреле — заранее, за пару месяцев до окончания учеб­ного года, с нарушением всех правовых норм. Было не до них.

В октябре 1953 г. Л. Е. Кертман вернулся в университет доцен­том на кафедру истории народов СССР. Когда спустя два года была восстановлена кафедра всеобщей истории, заведующим назначили доцента Л. Н. Чирикина, переведенного на эту должность из педа­гогического института. О нем известно очень немного. Немолодой человек, ветеран гражданской войны, он не забывал напоминать о том, что служил в бригаде Григория Котовского. Злые языки уверя­ли, что кашеваром. Историк — дилетант Л. Н. Чирикин все свобод­ное время в глубокой тайне сочинял трактат о производительности труда, который собирался переправить прямо в ЦК, минуя проме-

¹ Справка о работе кафедр общественных наук Молотовского госунивер­ситета им. А.М. Горького. Май 1953// ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 95. Л. 17.

² Молодая гвардия. 24.02.1953.

211

жуточные инстанции. На лекциях шутил, иногда рискованно (на партийном бюро у него все допытывались: правда ли, что он сказал с иронией «Великая Албания имеет столько-то километров желез­ных дорог»), мог отвлечься от темы и вслух поразмышлять о диа­лектическом противоречии между мужчиной и женщиной. В конце концов, партийное бюро университета в своем решении от 28 марта 1957 г. рекомендовало «...ректорату объявить конкурс на замещение должности заведующего кафедрой всеобщей истории»¹. В мае того же года конкурсная комиссия представила Л. Е. Кертмана к избра­нию на должность заведующего кафедрой всеобщей истории. Заме­тим, что в заключении комиссии можно найти отголосок той давней истории. При характеристике преподавательской деятельности ука­зано, что «...тов. Кертман Л. Е. читает лекции на идейно-теоретиче­ском уровне»². Был опущен один из обязательных эпитетов: «высо­кий» или «достаточный».

В должности заведующего кафедрой Л. Е. Кертман проработает до конца жизни. По вечерам, выходя на прогулку, он будет раскла­ниваться с Кузьмой Ивановичем Мочаловым — деканом химиче­ского факультета. Тот «гулял всегда один. Шел он всегда бочком, слегка крадучись, в глазах вопросительно-виноватых угадывался порыв «прощупать» собеседника на предмет, не знает ли он о нем чего-нибудь такого-этакого. Для беседы никогда не останавливался, стараясь побыстрее скрыться из виду»³. В коридорах историческо­го факультета он будет встречаться с доцентом кафедры истории СССР П. И. Хитровым.

Тот остался верен себе, менял свои взгляды в соответствии с по­литической конъюнктурой, но делал это поспешно и неуклюже, не всегда попадая в такт⁴. Тогда наступала реакция: Павел Иванович слушал Би-би-си, перечитывал газету «Новая жизнь» за 1917 год и на ответственном партсобрании обвинял Президиум ЦК в разложе­нии. Потом трусил, униженно признавал свои ошибки («я не вилял

' Протокол заседания партийного бюро Молотовского государственно­го университеты им. A.M. Горького. 28.03.1957//ГОПАПО. Ф.717. On. 1. Д. 123. Л. 65-69.

² Характеристика доцента Кертмана Л. Е. Май 1957//ГАПО. Ф. р180. Оп. 12. Д. 2588. Л. 67.

³ Васильева Н. Дом//http://philolog.pspu.ru/vasilieva dom.shtml.

⁴ См. Бушмаков А. «Не нужно выпячивать имен Тамары и Давида Строи­теля во избежание культа личности» Молотовский госуниверситет//1956: незамеченный термидор. Пермь: изд-во ПГТУ, 2007. С. 166—179.

103

хвостом»)¹, давал обещания, много пил. «Этот человек имел опреде­ленную, несколько скандальную известность на факультете. <...> Его не любили», — пишет о П. И. Хитрове хорошо знавший его и, более того, расположенный к нему В. Л. Семенов².

Восстановив внешнюю фабулу конфликта, попытаемся понять его источники. Можно предположить, что отторжение доцента Кертмана местными обществоведами происходило прежде всего вследствие ко­ренной разницы в стиле публичных выступлений. Нужно согласиться с мнением П. Ю. Рахшмира: «Даже в выдержанных в духе тогдашней ортодоксии статьях и лекциях Кертмана прорывалась его неординар­ность: они отличались своеобразием построения, подачи материала, яркостью речи»³. Его манера общения со слушателями не совпада­ла с партийным каноном. Л. Е. Кертман не читал лекций с листа, не пользовался конспектом, не умел быть патетичным. При всем своем увлечении методологией он знал, что история интересна деталями и наполнял лекции разнообразнейшими историческими сюжетами. Богатый и очень гибкий язык, изящное построение фразы, иронич­ное отношение к предмету открыто противоречили официальному стилю. В моностилистической культуре, для которой свойственно исключение «чуждых» культурных элементов»⁴, такое публичное по­ведение не может быть принятым.

Более того, Л. Е. Кертман обладал незаурядной способностью проблематизировать предмет изложения, разворачивать его перед слушателями все новыми и новыми гранями, находить в самых три­виальных сюжетах тему для рефлексии. «Культурные эксперты» в «сталинках» или в бостоновых костюмах, напротив, требовали про­стоты, в которой усматривали мерило нравственности и общества, и отдельного человека. Сталин был прост. В одном из рифмованных текстов «бесконечно прост»⁵. Кертман — нет, и не скрывал этого.

Он был профессионалом, глубоко верующим в то, что ремесло ис­торика позволяет выразить личностное отношение к миру. Выступая на ученом совете университета в декабре 1952 г., Л. Е. Кертман резко возражает против принудительного обновления тематики научных исследований:

213

«Нельзя заставить аспиранта или ассистента сменить тему рабо­ты. Это превращает его в школяра, не имеющего своей точки зрения, что всегда дает отрицательный результат»¹.

Л. Е. Кертман не жаловал дилетантов, поучающих специалистов. В культурной ситуации, в которой общедоступность считалась глав­ным достоинством научной работы, это выглядело снобизмом.

Л. Е. Кертман был одним из тех людей, кто создавал особый стиль преподавания и изучения всеобщей истории: более свободный в вы­боре исторических сюжетов и персонажей, академический по тону, предъявляющий повышенные требования к исследователям по части знания иностранных языков и общей эрудиции, в конечном счете, ме­нее идеологический.

Таким образом, в культурной ситуации, сложившейся в Молотов­ской госуниверситете в начале 1950-х гг., конфликт между общест­воведами, с одной стороны, и Л. Е. Кертманом, с другой, был неиз­бежен и неустраним. В его основе лежали стилевые различия, более глубокие и непримиримые, нежели разногласия по историческим и даже политическим вопросам. Восстановление на преподавательской работе нельзя считать окончанием конфликта, но лишь завершением его наиболее драматического этапа. Пройдут годы, прежде чем уни­верситетская общественность признает за Л. Е. Кертманом право на собственный стиль. Правда, органично он будет чувствовать себя в иной среде: «...при любой возможности ученый вырывался в Москву, Ленинград, Томск и другие университетские и академические центры. Там наука вулканировала в формальных и еще более в неформальных дискуссиях, можно было пообщаться на равных с корифеями вроде М.В. Нечкиной, А. И. Некрича, А. 3. Манфреда, И. Д. Ковальченко и многих других»².

С ними Лев Кертман мог и умел говорить на равных.

¹ Протоколы заседания ученого совета Молотовского госуниверситета имени A.M. Горького. Декабрь 1952//ГАПО. Фр.180. Оп. 12. Д. 296. Л. 164.

² Лаптева М. П. Лев Кертман: провинциал столичного масштаба//штр:// www.csu.ru/files/history/503.rtf

НОЙ И ДРУГИЕ Юридические споры в 1953 г.

Первое послевоенное десятилетие — тяжкое время в истории оте­чественного гуманитарного знания. Власть передала науку в руки не­вежественных функционеров, сделавших карьеру на верноподданни­ческих комментариях, ура-патриотической риторике, разоблачениях и доносах. Следующие одна за другой идеологические кампании ис­требляли остатки вольномыслия в академических и университетских кругах. Хулиганские фельетоны в прессе, проработки на собраниях, изъятие из библиотек научных трудов, увольнения по политическим или этническим основаниям, наконец, аресты определяют мрачный колорит эпохи. Власть не только лишает гуманитариев научной сво­боды, она запрещает профессиональный язык, требует простоты и доступности от любого текста. Б. М. Эйхенбаум 9 декабря 1949 г. за­пишет в свой дневник: «Думаю, что пока надо оставить мысль о науч­ной книге. Этого языка нет — и ничего не сделаешь»¹.

«Последниемогикане»русскойгуманитарнойтрадиции(Е.В. Тар-ле, Ю. О. Оксман, Б. М. Эйхенбаум) задыхаются в атмосфере доносов, склок, проверок, бесстыдного плагиата и казенного патриотизма. На кафедрах, в научных советах, в редакциях господствуют люди другой культуры, в которой нет места ни человеческой порядочности, ни бес­корыстной любви к науке, ни настоящего образования. Именно они образуют круг новой советской гуманитарной интеллигенции.

«Пять лет в Саратове, — признается Ю. Г. Оксман в письме к сво­ему старому товарищу, — были более суровой школой для духа, чем десять лет Колымы»².

Опальный профессор Саратовского университета, подозреваемый во вехе грехах и органами безопасности, и партийными инстанция­ми, изгой в среде советской научной общественности Ю. Г. Оксман был любимцем студентов: («Серьезным удовлетворением является

103

215

и признание этой [преподавательской работы — О. Л.] — прежде всего молодой студенческой аудиторией, которая так иногда горячо выражает свои чувства, что мне становится даже страшновато»)¹. Из учеников и друзей постепенно складывался новый круг людей, разде­лявших — с поправкой на время — склад его убеждений и манеры поведения. Университетское начальство смотрело на них косо и при малейшей возможности старалось избавиться. Так историк Владимир Владимирович Пугачев в 1948 г. после защиты в Ленинграде канди­датской диссертации был распределен в Молотовский университет. Уехал он туда со своим товарищем — юристом по образованию Иль­ей Соломоновичем Ноем.

Они были сверстниками. Оба родились в 1923 году, приятельст­вовали с детских лет, учились в Саратовском университете. Илья Ной успел прослыть знаменитостью в местной университетской среде. Он окончил юридический институт за два года, обучаясь по­переменно то на дневном, то на заочном отделении². Одновременно он проходил срочную воинскую службу делопроизводителем в во­енно-санитарном поезде № 85³. В. В. Пугачев в годы войны мирно учился в Саратовском госуниверситете. Судя по почерку, он был крайне близорук.

К двадцати пяти годам оба защитили кандидатские диссерта­ции. И. С. Ной — по юриспруденции, В. В. Пугачев — по русской истории: «Подготовка России к Отечественной войне 1812 года». Первоначально диссертация называлась иначе: «Барклай де Толли в 1812 г.». В ней саратовский историк искал ответ на вопрос: «Может ли наша территория поглотить врага. <...> Из этого желания понять силу русского пространства и вырос мой пожизненный интерес к 1812 году»⁴. И проблематика, и выбор главного персонажа, и техника исполнения (В. В. Пугачев обильно цитировал «вражеские источни­ки») — все выглядело крайне несвоевременно, едва ли не крамольно. В журнале «Большевик» Сталин опубликовал свой знаменитый «От­вет товарищу Разину», в котором авторитетно разъяснил: «Энгельс говорил как-то, что из русских полководцев периода 1812 года гене­рал Барклай де Толли является единственным полководцем, заслу­

103

живающим внимания. Энгельс, конечно, ошибался, ибо Кутузов как полководец был, бесспорно, двумя головами выше Барклая де Толли. А ведь могут найтись в наше время люди, которые с пеною у рта будут отстаивать это ошибочное высказывание Энгельса»¹. В. В. Пугачев и был одним из таких странных людей.

В 1948 г. он опубликует в Ученых записках Молотовского госуни­верситета несколько разделов своей диссертации и замолкнет на дол­гие пять лет². Так же поступит И. С. Ной. Впоследствии, вернувшись в Саратов, он сделает себе имя в отечественной криминологии. Яркий полемист, сторонник неортодоксальных подходов И. С. Ной предло­жит искать корни преступного поведения в биологической структу­ре личности, едва ли не на генном уровне³. Автор многочисленных монографий и учебников И. С. Ной, не скрываясь под псевдонимом, сочиняет также памфлеты, расходившиеся в рукописях в среде сто­личной интеллигенции. Но все это будет позднее и в другую эпоху. В г. Молотове В. В. Пугачев и И. С. Ной пишут тексты совсем иного жанра: заявления, докладные записки, объяснительные.

Работу им предоставили на вновь образованном юридическом факультете, где к 1953 г. обучалось 407 студентов: «дневников» и экстернов⁴. Отделения отличались по составу. Экстернат был от­крыт специально для ответственных работников областного управ­ления МГБ, прокуратуры и суда. Учились в нем недолго: два-три года. После получали дипломы о высшем образовании. Для поступ­ления, однако, необходимо было, кроме разного рода рекомендаций предъявить аттестат зрелости. Чиновные абитуриенты выправляли себе их всеми правдами и неправдами. Недоброжелатели сигнали­зировали в партийные органы. Обком производил проверку, уста­навливал: да, факты подтвердились: заместитель прокурора области по спецделам никогда в средней школе для взрослых в г. Ленингра­де не учился, «удостоверение об окончании среднего образования является подложным, законченное общее образование имеет всего

' Сталин И. В. Ответ товарищу Разину. 23 февраля 1946 года//Больше-вик, 1947. № 3. http://www.petrograd.biz/stalin/16-32.html.

² См.: Библиографический указатель печатных работ В. В. Пугачева// Освободительное движение. Вып. 16. //http://old.sgu.ru/users/project/16_ dvizheniejugachev2.html

³ См.: Ной И. С. Методологические проблемы советской криминоло­гии. — Саратов: изд-во СГУ, 1975.

⁴ Справка о состоянии учебно-воспитательной и научной работы на юридическом факультете Молотовского госуниверситета на 15 марта 1953 г.// ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 112. Л. 15.

217

7 классов»¹. На прокурора наложили партийное взыскание, но в университете оставили. В 1953 г. ему был выдан диплом по специ­альности «юридические науки»².

Преподавателей, распределенных между двумя кафедрами: тео­рии и истории государства и права и советского уголовного права и процесса, на факультете было всего четырнадцать. Первой заведовал Владимир Владимирович Пугачев, второй — Илья Соломонович Ной. Между собой эти молодые люди, в то время не обремененные семейными узами, были близки. Сохраняли дистанцию от коллег по факультету. Среди них большинство составляли бывшие практиче­ские работники — прокуроры, судейские чиновники и адвокаты. Деканом некоторое время был Никиенко — до войны помощник прокурора города в Перми, спасшийся от ареста благодаря бюро­кратической щепетильности московских работников карательного ведомства. В протоколе допросе его бывшего шефа следователь пе­репутал даты, что вызвало у сотрудников Секретариата Особого со­вещания при НКВД СССР вопрос, на который местные головотяпы так и не смогли вразумительно ответить: «Спрашивается, мог ли Вол-нушкин завербовать Никиенко, не являясь сам участником органи­зации, следствием это противоречие не уточнено...»³ В годы войны Никиенко служил военным прокурором. «Уровень образования у него был значительно выше, чем у наших следователей, — случай­но наткнулся я на упоминание о Никиенко в записках гулаговского "сидельца", — но методы ведения следствия были те же: от "откро­венной беседы" до запугивания и угроз, разъяснений, что только чис­тосердечное признание может облегчить нашу участь»⁴.

С людьми такого калибра и такого жизненного опыта саратовские выпускники близко не сходились.

Исключение делали для молодого историка Льва Ефимовича Кертмана, изгнанного в 1949 г. из Киевского университета за космо­политизм. В. В. Пугачев поручил ему читать для юристов курс «Исто­рия политических учений». Друзья открыли для себя круг общения за университетскими стенами, среди молотовских адвокатов. В спи­

103

сках юридической коллегии были и старые знакомые по Саратову. В их числе Евгений Александрович Старкмет. Здесь позволительно сделать некоторое отступление.

В начале пятидесятых этот тридцатилетний выпускник Саратов­ского госуниверситета занимал видное место в молотовской город­ской адвокатской среде. Он был выгодно женат на дочери одного из местных нотаблей, имел прочную репутацию среди судейских работ­ников и — что немаловажно — среди клиентов. Зарабатывал он не­мало. Надо заметить, что к своей профессии Е. А. Старкмет относил­ся серьезно, более того, трепетно: «Адвокаты — особая каста», а вот своих коллег по работе откровенно не любил и нисколько не уважал. Кого-то считал чужаками, пришедшими из прокуратуры за легкими заработками. Кого-то людьми никчемными и бестолковыми. Кого-то карьеристами. Видимо, своим пребыванием среди них он тяготился и потому неустанно шутил. Шутки эти были особого свойства: злые и личные. Один из адвокатов вдруг получает письмо из школы ко­неводства, в котором перечислены условия приема в нее. Другой по телефонному звонку выходит морозным вечером с собакой на улицу и битый час в темноте спрашивает прохожих, не они ли хотели ку­пить у него эту собаку. Третий, находящийся в преклонном возрасте, получает на дом извещение из кожно-венерологического диспансера с требованием незамедлительно пройти соответствующее обследо­вание. К пожилой адвокатессе в консультацию приходит нетрезвый гражданин и предъявляет рекомендательное письмо от Старкмета с любезным предложением взять этого гражданина в мужья. Е. А Стар­кмет был мизантропом: людей он не любил, в особенности стариков. Как-то позвонил матери своего сослуживца и сообщил, что ее сын но­чевать не вернется, «так как взят органами МГБ».

Со временем шутки становились все злее, все оскорбительнее. Их мишенью становятся исключительно члены президиума областной коллегии, по преимуществу сверстники Старкмета. В его розыгры­шах явно ощущался привкус провокации, вроде бы еще не политиче­ской, но уже угрожающей. Любовные записочки, оставленные в кар­мане пиджака; намеки на внебрачные связи. То, что в иной ситуации оставалось бы банальной сплетней дурного пошиба, в советской ат­мосфере начала пятидесятых годов приобретало иной смысл — мо­ральной и профессиональной дискредитации. В перечне партийных проступков супружеская измена (или как тогда писали в протоко­лах, сожительство с посторонней женщиной) считалось одним из самых тяжких, в отличие, например, от злоупотребления спиртны­ми напитками. Получив информацию о внебрачной связи кого-то

219

из сотрудников, партийные органы немедленно начинали следствие: «проверялись факты его измены жене». Кого-то ловили, кого-то нет. Наказывали разоблаченных любовников строго: снятием с работы, исключением из партии, публичными разбирательствами на собра­ниях. Задетые сплетней коллеги искали случая свести счеты. Однаж­ды он предоставился. За обедом в кафе «Кама» 6 декабря 1952 г. Ев­гений Александрович объясняет одному из сотрапезников — своему удачливому сопернику по коллегии, что тому не быть в аспирантуре: «Евреев не берут». Тот возражает: «У тебя старорежимные взгляды. После Октябрьской революции все поменялось». Старкмет срывает­ся: «Таким, как ты Октябрьская революция все дала. Мне она не дала ничего». Напуганная компания немедленно покидает кафе. Собесед­ник Старкмета делает официальное заявление в президиум коллегии. Ровно через месяц (6 января 1953 г.) после злополучного обеда пре­зидиум исключает Е. А. Старкмета из коллегии адвокатов. Старкмет пытается сопротивляться, пишет во все инстанции пространные за­явления, обличает обидчиков, оправдывается, нападает, но все тщет­но. Он сумеет причинить неприятности своим гонителям, но себя не реабилитирует.

Приятельские отношения с таким человеком ни И.С.Ною, ни В. В. Пугачеву симпатий в университетской среде не добавляли.

«Молотовский университет, — по строгому замечанию А. Буш-макова, — практически утратил традиции дореволюционного уни­верситета, характерные для него еще в двадцатые годы»¹. Это было рядовое советское учреждение с правильно подобранными кадрами: не такое ответственное, как городской партийный комитет, но и не такое выморочное, как областная коллегия адвокатов. Сравнение университета с юридической коллегией не случайно. В соответствии со сходными статусами в сталинской государственной машине они были сборными пунктами для людей, хотя и обладавших некоторым образованием (в коллегию могли быть приняты, однако, и люди с семилеткой за плечами), но недостаточно пригодных для работы на более ответственных участках — или по инвалидности, или по ан­кетным данным, или по неполному политическому доверию.

Люди, в университете служившие, вели себя, как полагается чи­новникам средней руки в областном городе: исправно приходили на кафедру, выполняли непомерную преподавательскую нагрузку, часа­ми сидели на партийных собраниях, писали многочисленные отчеты

103

и справки. В свободное время выстаивали в очередях за продуктами, добывали мануфактуру, потом возвращались домой в тесные комнаты в коммунальных квартирах, в покосившихся деревянных домиках до­революционной постройки, в бараках и общежитиях. Много и часто пили. Быт был скудным и нечистым. Партийное бюро университета на своих регулярных заседаниях вновь и вновь выясняло обстоятель­ства коммунальных склок, семейных неурядиц, пьяных скандалов и внебрачных связей. Уличенные в неблаговидном поведении препода­ватели с партийными билетами признавали свои ошибки. Их сурово и принципиально осуждали. Те давали заверения, впредь такого не допускать — все возвращалось на круги своя. Делалось все пример­но так. Признание: «Близкие отношения с т. 3-м продолжались все лето. Я совершенно не имела мысли разбить семью т. 3-на. В пьяном виде я, действительно, появлялась в общежитии работников универ­ситета». Осуждение." «Она неправильно утверждает, что якобы стала жертвой неправильного поведения т. 3-на. Тов. С. забыла, по-види­мому, что она является работником идеологического фронта». Заве­рение: «Близких отношений с т. 3-м больше не будет. Однако она не гарантирует возможность столкновения с женой 3-на, ибо это зави­сит не только от меня, но и от т. 3-ой. Если бюро считает необходи­мым возобновить обсуждение этого вопроса, то необходимо вызвать меня и т. 3-на». Наказание: «Указать т. С. на неправильное поведение в быту и предупредить ее о недопущении впредь такого поведения»¹.

Любовники — оба они служили заведующими кафедрами — рас­стались. И через несколько месяцев партийное бюро снова обсуж­дало поведение в быту члена КПСС с 1943 г. тов. С. Пожаловалась свекровь: «Тяжелые отношения в семье сложились в результате того, что тов. С. стала вести себя неправильно как мать и как женщина». Тов. С. оправдывалась: «Любой разговор между нами переводился на тему о мужчинах. <...> Последнее время наши отношения перешли в ненависть между нами. Факт драки со свекровью я, действительно, не помню. С ее стороны началась прямо слежка, связанная с отношения­ми с 3-ным и вот, по-видимому, это привело к тому, что я, не помня себя, нанесла ей удары и укусы». Партбюро решило: «За неправиль­ное поведение в быту, крупные недостатки в воспитании детей, из­биение и оскорбление свекрови тов. С. Т. П. объявить строгий выго­вор с занесением в учетную карточку. Просить собрание утвердить

• Протоколы заседаний партийного бюро Молотовского Госуниверси­тета им. А.М. Горького. Сентябрь 1953//ГОПАПО. Ф.717. On. 1. Д. 111. Л. 138-139.

221

данное решение. Просить ректора рассмотреть вопрос о возможности оставления тов. С. руководителем кафедры»¹.

У саратовских выпускников были основание брезгливо смотреть на своих новых коллег. Те платили им открытой неприязнью.

Тридцатилетние преподаватели, вернувшиеся с фронта, также от­носились к саратовским мальчикам неодобрительно. Те же не упус­кали случая напомнить об особом статусе, который, по их мнению, занимала юриспруденция в отечественном гуманитарном знании. В тогдашней науке, как, впрочем, и в иных частях государственной машины действовал сугубо иерархический принцип. На публике каждую научную отрасль представлял один большой ученый, увен­чанный общественным признанием: депутатством, академическим титулом, лауреатством. Внутри круга светил науки также существо­вала своя собственная иерархия. Самыми признанными учеными, пользующимися милостями «корифея всех наук», в описываемое время были двое: академики Т. Д. Лысенко и А. Я. Вышинский. По­следний, несмотря на свои дипломатические должности, а, может быть, и благодаря им, оставался патроном советской юриспруден­ции. В. В. Пугачев в 1950 г. обратился к секретарю партбюро уни­верситета Ф. С. Горовому с просьбой разрешить студенческую кон­ференцию на тему: «Вышинский — великий корифей науки». Тот отказал: «Мы изучаем биографии даже не всех членов Политбюро, а, во-вторых, незачем копаться в биографических данных тов. Вы­шинского и этим самым наталкивать их узнавать о меньшевистском прошлом тов. Вышинского»². Юристы обиделись и обвинили бес­тактного партийного секретаря в «дискредитации тов. Вышинско­го». Памятливый Ф. С. Горовой потом долго объяснялся в началь­ственных кабинетах, но взыскания не получил и при должности на некоторое время остался³.

¹ Протоколы заседаний партийного бюро Молотовского Госуниверситета им. A.M. Горького. 25.11.1953//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. ИГЛ. 160-162.

² Прасс - Яковлеву. 17.04.1952//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 18. Д. 205. Л. 224.

³ За 12 лет до этих событий весной 1938 Г. М. Алданов в парижской газе­те «Последние новости» писал: «Вот ведь и г. Вышинскому до поры до вре­мени не напоминают о его отнюдь не большевистском прошлом. Однако и он, верно, понимает, что на Лубянке добрые люди все, все помнят. Может быть, потихоньку, на всякий случай составляют и "досье"?» Алданов М. Очерки. М.: изд-во АПН, 1995. С. 249-250. Помнили, не только на Лубянке, но и на Заимке, где в те годы, как, впрочем, и сейчас, находился Молотовский госу­дарственный университет.

103

И. С. Ной и В. В. Пугачев являлись блестящими лекторами. Один из его бывших студентов на добрый десяток лет запомнил, как Пуга­чев читал лекции:

«Многое можно вообразить себе, но только не Пугачева, смотря­щего в конспект. Негромкий, но хорошо поставленный голос с легкой хрипотцой с первых же минут завораживал аудиторию. <...> Говорит лаконично и просто. Главное для него — это живая мысль, летящая в аудиторию»¹.

«Нынешний V курс расхваливал тов. Ноя в свое время на все ла­ды», — напомнил при обсуждении его персонального дела студент Булдаков². Правда, были семестры, когда И. С. Ною приходилось читать едва ли не дюжину разных предметов. В 1949—1950 учебном году он, во всяком случае, вынужден был принимать экзамены у сту­дентов-экстернов по шестнадцати дисциплинам ³.

Естественно, далеко не все получалось одинаково хорошо. И. С. Ноя хватило, однако, на то, чтобы в том же 1950 г. поработать по совместительству адвокатом. Правда, на этом поприще он особых лавров не стяжал. Заработав за год около 2500 рублей, что было мень­ше месячного доцентского оклада, из коллегии ушел⁴.

Университетская молва разнесла, тем не менее, весть о его высоких заработках. За спиной И. С. Ноя было произнесено: «халтурщик».

Это обидное слово на советском новоязе было очень емким. Оно подразумевало и работу на стороне, и недобросовестность в испол­нении трудовых обязанностей, и незаслуженно высокую зарплату, и рвачество, недостойное советского человека. В анонимном доносе на имя заместителя прокурора области по спецделам И. И. Буканова, да­тированном июлем 1952 г., в той же самой халтуре заодно обвинили И. С. Ноя. В письме же, отправленном М. Ф. Шкирятову, секретарь Молотовского обкома удостоверял, что Илья Соломонович, напро­тив, — добросовестный преподаватель:

«По отзывам ректора Госуниверситета и партийной организации, лекции читает квалифицированно, учебным материалом владеет»⁵.

223

И. С. Ной вступил в партию в 1946 году, В. В. Пугачев был принят кандидатом в 1950 г.

Будучи по природе своей людьми темпераментными и задири­стыми, они избрали для себя в университете выигрышную позицию неистовых ревнителей идеологической чистоты и страстных борцов против всех и всяческих отклонений от генеральной линии. Что их на это подвигло: инстинкт самосохранения, азарт игроков, стремя­щихся, во что бы то ни стало выиграть на чужом поле, интеллек­туальное высокомерие, не изжитая вовремя подростковая агрессив­ность? Иногда складывается ощущение, что они просто ребячились, походя переступая все и всяческие моральные запреты, скорее всего, попросту их не замечая. Может быть, В. В. Пугачев хотел продемон­стрировать своему учителю, как его ничтожных гонителей можно уничтожать их же оружием. Во всяком случае, к большинству своих коллег по факультету они относились так же, как Ю. Оксман к фи­лологам последнего призыва: презрительно и зло и вовсе не скрыва­ли этого¹. Преподаватель кафедры истории народов СССР Хитров публично жаловался на партийном собрании, что де Ной ему ска­зал: «А Вы знаете, Павел Иванович, что о Вас ходит молва, что Вы порядочная сволочь»².

Их кредо демонстративно сформулировал И. С. Ной:

«Да, мы лихорадим университет в том смысле, что на протяжении пяти лет нашей работы в университете смело критикуем, невзирая на лица, всех тех, кто в своих лекциях допускает ошибки, отступает от марксизма- ленинизма»³.

Вели они себя дерзко, партийным слэнгом владели в совершен­стве, назубок знали канонические тексты, университетских зуб­ров нисколько не боялись. С мнением ректора позволяли себе не соглашаться. Новоназначенного декана юридического факультета И. М. Кислицина третировали. В. В. Пугачев как-то предложил уво­лить его из университета по профессиональной непригодности. Кис-лицин остался, но права вмешиваться в работу кафедр не получил.

103

Заведующие сохранили за собой на некоторое время привилегию самостоятельно подбирать кадры. Делали они это не лучшим обра­зом. Илья Соломонович устроил перевод в Молотовский универси­тет из Саратова молодого криминалиста инвалида войны Василия Федотовича Зудина. Тот был отличный фотограф, недурной эксперт, хороший организатор, к тому же активист, умеющий с нужным на­пором выступать на партийных собраниях. Преподаватель он был никакой, на лекциях мямлил нечто невразумительное, к месту и не к месту цитировал классиков. Иной раз случался конфуз. Слушатели его высказывания коллекционировали. В. Ф. Зудина мучили страш­ные головные боли — последствия фронтовой контузии. И. С. Ной относился к нему хоть и несколько снисходительно, но вполне добро­желательно. Было за что. Криминалистическую лабораторию Зудин создал. Василий Федотович платил Ною искренней преданностью. В личном общении он был приятным и обаятельным молодым че­ловеком, пел, аккомпанировал на гитаре, непринужденно болтал со студентами. Отличался непосредственностью манер: мог после за­нятий, накинув на плечи пальто, сесть на стол и продолжить беседу. Впрочем, и другие сотрудники юридического факультета держать себя в рамках, как подобает советским доцентам, еще не научились. В официальной справке «О деятельности юридического факультета Молотовского госуниверситета» от 15 марта 1953 г. по этому поводу имеется соответствующая запись: «На заседаниях совета многие на­учные работники ведут себя недисциплинированно: разговаривают, переписываются, перебрасываются репликами, остротами»¹.

И. С. Ной был близко знаком с сотрудниками МГБ. Он им читал лекции и принимал экзамены. На служебной машине его отвозили в общежитие. Полезными знакомствами явно бравировал. На партийном собрании ставил себе в заслугу разоблачение студента Шашмурина, который «вел открытую антисоветскую пропаганду. Я, будучи членом партийного бюро факультета, много раз обращался в партбюро и лично к т. Кузнецову. <...> Однако, ни партбюро, ни т. Кузнецов не реагиро­вали. А Кузнецов лишь смехом встречал мои возмущения. После всего этого я вынужден был обратиться в соответствующие органы. Как из­вестно, студента Шашмурина не стало в университете» ². Отмечу, что доносить на студентов отнюдь не считалось чем-то зазорным. В. П. Шах­

¹ Справка «О деятельности юридического факультета Молотовского гос­университета» 15.03.1953//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 112. Л. 48.

² Протокол партийного собрания Молотовского Госуниверситета им. А. М. Горького. 12.02.1953//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 109. Л. 15.

225

матов — один из самых горячих противников И. С. Ноя сообщал как-то партийным товарищам: партбюро не знает всех вопиющих фактов. Студенты юридического факультета в общежитии на Громовском ку­пили библию, читали литературу террориста Савинкова. Я поставил в известность декана, но на это мне было сказано, что не нужно "выно­сить сор из избы"»¹. Правда, в протоколе собрания имена студентов не значатся, а декан тут же ответил: «Упомянутые книги принадлежали студентам филологам — дипломникам, над которыми они работали», а его критик поступает «... как непорядочный товарищ»².

Не надо обладать большой проницательностью, чтобы понять, как к этим двум сорвиголовам относились их коллеги. До поры до времени их в университете терпели. Было некем заменить. Начальст­во не хотело или опасалось связываться. Принципиальных юристов поддерживал обком: то ли потому, что они вовремя выносили сор из избы, то ли потому, что кое-кто из высокопоставленных партийцев получал у них экстерном ускоренное образование, то ли по обеим причинам сразу. Но всему приходит конец.

Осенью 1952 года в университет прибыли два новых сотрудника, молодые кандидаты наук: уже упомянутый В. П. Шахматов — два­дцати восьми лет и несколькими годами старший В. А. Павлович. Первый поступил на кафедру В. В. Пугачева. Второй возглавил ка­федру политической экономии. В фонде университета сохранилась копия письма, отправленного в ноябре того же года В. А. Павловичем некому Семину, по- видимому, министерскому чиновнику:

«Коротко сообщаю обстановку. Квартиру дадут через два года?! Живу в общежитии. Учебная нагрузка 1,5 ставки доцента. Зарплата доцента даже без 20 % надбавки. <...> Обещали много, но ничего не сделано. Обстановка на кафедре. Заслуженно пользуюсь авторите­том у студенчества и в городе. Преподаватель молодой, растущий, дружный коллектив. Работать лучше, чем в технических вузах, но я сел на чужое место... Я человек новый и подводных камней не знаю. Это очень важно. Прошу срочного вызова. Я не возражаю против Томска. Павлович»³.

Если согласиться с расхожим мнением, что стиль — это человек, то автопортрет здесь получается достаточно выразительный. Рубленые

¹ Протоколы заседаний партийного бюро Молотовского Госуниверсите­та им. А.М. Горького. 14.10.1954//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 116. Л. 59.

² Там же. Л. 61.

³ Павлович - Семину. Копия. 14.11.1952.//ГАПО. Ф.р180. Оп. 12. Д. 2579. Л. 64.

103

фразы. Рваное сознание. Смесь наивного хвастовства и неподдельной обиды, Стремление поскорее покинуть негостеприимный Молотов.

Владимир Пантелеймонович Шахматов был человеком иного скла­да. Несколько месяцев находился на фронте, затем три года (с августа 1942 г. по октябрь 1945 г.) учился в Военно-воздушной академии, ко­торую, видимо, так и не закончил, отбыв из нее механиком по оборудо­ванию авиационной эскадрильи в г. Беломорск в октябре 1945 года. На следующий год благополучно демобилизовался из армии и устроился работать секретарем-машинистом в Свердловскую областную проку­ратуру. Получив диплом о высшем юридическом образовании, стажи­ровался в областной коллегии адвокатов. Через год он уже аспирант юридического института, затем старший преподаватель университета в Одессе. В 1952 г. ему пришлось оттуда уволиться¹. В Молотовский госуниверситет В. П. Шахматова пригласил доцент М.Г. Гуревич. Представление на конкурсную комиссию («имеет все основания быть избранным на вакантную должность доцента по кафедре теории и ис­тории государства и права») подписал В. В. Пугачев².

Новый преподаватель имел две распространенных слабости: пил горькую и не любил евреев³.

Вскоре по приезде в г. Молотов Шахматов пришел в гости к сво­ему новому шефу В. В. Пугачеву. Позднее на партийном собрании он рассказал о состоявшемся разговоре:

«Я спросил доцента Пугачева:

«Владимир Владимирович! Вы русский человек. Вам присущи воля и характер, но мне непонятно, как Вы можете держать в руках эту грязную компанию, то есть Гуревича, Зудина и Ноя?»⁴

227

Секретарь собрания был человеком грамотным, знал, что на со­брании говорить можно, что нельзя, и опустил эпитет «грязная», применительно к компании. Шахматов ошибся в своем собеседнике. В. В. Пугачев на дух не переносил антисемитов. Он что-то невразу­мительное ответил, вроде того, что держит с трудом, но справляется, разговор прервал, а затем сообщил своему другу, кого к ним из Одес­сы привез М. Г. Гуревич¹. Кадровую ошибку надо было исправлять.

В самом начале учебного года В. В. Пугачев назначил новому пре­подавателю открытую лекцию и пришел на нее вместе с тем же М. Г. Гуревичем. На заседании кафедры заведующий настоял на том, что­бы признать лекцию непартийной, аполитичной и непрофессиональ­ной — «на уровне юридической школы». Кроме того, по мнению В. В. Пугачева, лектор, сообщив студентам, что Совет министров СССР забраковал проект гражданского кодекса, либо раскрыл государст­венную тайну, либо безответственно болтал. В общем, если сравнить «Краткий курс истории ВКП(б)» с текстом лекции молотовского до­цента, то текст безусловно проигрывает: «Можно ли представить, что в "Кратком курсе" могли быть места немарксистские, аполитичные? Конечно, нельзя, а в лекции тов. Шахматова такие места есть (напри­мер, начало лекции)»².

В. П. Шахматов, несмотря на молодость, был человеком закален­ным. Он тут же опротестовал решение кафедры, отправил соответ­ствующее заявление ректору В. Ф. Тиунову, приложив к нему текст лекции, и попросил направить его на рецензию в министерство³.

Ректор с министерством связываться не стал, передал заявление своему заместителю Н.П. Игнатьеву — геологу по специальности. Тот, как и полагается настоящему технарю, между общественны­ми науками оттенков не различал и переправил многострадальный текст В. А. Павловичу, который в письме Семину отрапортовал: «Эта группка обвинила тов. Шахматова в непартийности и аполитичности лекции. Эту лекцию дали мне на отзыв. Я снял эти обвинения. Это было реально. Теперь хотят этого сделать его левой?!?!»⁴

Что значит последнее предложение, расшифровать не берусь, но волнение автора текст письма передает адекватно.

¹ Ной И.С.//ГОПАПО. Ф. 106. Оп. 23. Д. 2510. Л. 8.

103

В декабре настала очередь В. А. Павловича. По плану, утвержден­ному ректором, к нему на лекцию пришли два заведующих кафедра­ми: философ Букановский и юрист Ной.

Павлович увлекся. Труды классиков марксизма-ленинизма он знал нетвердо. Лекции читал за двоих, проверяющих не боялся и потому наговорил много лишнего. Сообщил, что у нас экономика первенствует над политикой, назвал иную дату завершения реконст­руктивного периода, нежели в «Кратком курсе истории ВКП (б)» да еще вспомнил, что во время оно был лозунг: «Учиться у Форда». По меркам 1952 г. это была настоящая крамола, о чем тт. Ной и Буканов­ский написали соответствующее заявление в партбюро. Возмущен­ный И. С. Ной добавил:

«Политические ошибки т. Павлович могут быть расценены как грубое извращение марксистско-ленинской теории и в связи с этим заслуживают наказания по статье 58 уголовного кодекса»¹.

После закрытых частных совещаний с участием ответственных министерских и обкомовских функционеров 13 декабря 1952 г. пар­тийное бюро Молотовского Госуниверситета обсуждало лекцию В. А. Павловича. Заседание длилось семь часов. Закончилось оно поздней ночью. Обвиняемый яростно сопротивлялся, обличал сво­их критиков в ревизии марксизма, а также в организованной травле честного коммуниста, при этом не удержался в рамках и походя за­метил, что и Сталин может ошибаться, и в « Кратком курсе» могут быть неточности. Надо сказать, что члены партийного бюро сочувст­вовали скорее В. А. Павловичу, нежели его обвинителям. Ни секре­тарю (им был тогда В. В. Кузнецов), ни ректору политический скан­дал был совсем не нужен. Требовал довести дела до решительного конца только один В. Ф. Зудин, да и тот, сморенный усталостью, в конце концов, проголосовал за то, чтобы «.. указать тов. Павлович на допущенные им ошибки». Иначе говоря, простить. Через несколько дней Зудин опомнился и направил письмо в адрес секретаря обкома т. Мельника, где назвал это решение партбюро «беспринципным и политически вредным обманом партии», поскольку В. А. Павлович своих ошибок не признал («все, что я говорил, и впредь буду го­ворить»). Василий Федотович обвинил В. В. Кузнецова в том, что тот «всячески замораживал разбор данного дела в коллективном органе партбюро», более того «выгораживал и защищал его [Пав­ловича — О. Л.] как "прекрасного лектора" и нападал на тов. Ноя

229

за то, что тем «...испорчена "спокойная" (слова Оборина) жизнь в университете»¹.

Неделей раньше В. Ф. Зудин послал в управление МГБ заявление на трех листах:

«20 ноября 1952 г. в ректорате Молотовского госуниверситета, где присутствовало 15 человек — ректор университета тов. Тиу­нов В. Ф., секретарь партийной организации тов. Кузнецов В. В., зав. отделом вузов обкома КПСС тов. Мадонов, зав. лекторской группой обкома тов. Соседов, зав. кафедрой основ марксизма-ленинизма Во­лин, Черемных, представитель министерства ВО [высшего образова­ния — О. Л.] т. Соловьев, член кафедры политэкономии т. Прано-вич, я и др. — проводилось обсуждение допущенных в лекциях по­литических ошибок зав. кафедрой политической экономии доцента Павлович.

В ответ на критические замечания рецензентов зав. кафедрой философии доцента тов. Букановского и зав. кафедрой уголовно­го права и процесса доцента тов. Ной, доцент Павлович высказал компрометирующие суждения в отношении гениальной работы Ве­ликого Сталина Краткого курса истории партии. Раскрывая период индустриализации, он высказал недоверие, ревизуя имеющуюся пе­риодизацию, данной [!] товарищем Сталиным, заявив, что якобы по имеющимся у него данным "в кратком курсе могут быть неточности". Этим заявлением, я считаю, он дискредитирует гениальное творчест­во Великого Сталина. Не ограничиваясь этим, в дальнейшем "рассу­ждении " на этом же совещании он также заявил, что мы "учились в Америке у Форда". Эти же измышления он повторил на партийном собрании, на котором присутствовал секретарь Молотовского обкома КПСС тов. Прасс. Это было 29 ноября 1952 года. На этом собрании дали указание партийному бюро университета разобраться в данном вопросе о Павловиче. <...> Секретарь партийного бюро тов. Кузнецов стал защищать Павловича в вопросе об Америке и пытается предста­вить факты вышестоящим партийным органам о наличии какой-то беспринципной шумихи вокруг "невинного" Павловича. Более того, как сообщил мне зав. кафедрой теории и истории государства и права коммунист Пугачев В. В., в разговоре с ним до партийного собрания секретарь парторганизации тов. Кузнецов и член бюро тов. Оборин защищали Павловича, "доказывали" о каких-то "ошибках" товарища Сталина. Считаю своим гражданским долгом обратить ваше внима­ние на то, что в период напряженной [так в тексте. — О. Л.] борьбы на идеологическом фронте с англо-американским империализмом руководитель ведущей кафедры унта (так в тексте. — О. Л.) в сту­денческой среде доцент Павлович проводит объективно антипартий­ную агитацию. А секретарь партбюро тов. Кузнецов и член партбюро Оборин защищают всеми средствами эту разнузданную агитацию.

Также считаю необходимым сообщить, что Павлович ранее ис­ключался из рядов нашей партии»¹.

Простыми доходчивыми словами В. Ф. Зудин сообщал в МГБ, что в университете орудует враг, находящийся под покровительством сек­ретаря партбюро. Врага следует немедленно обезвредить. Его покро­вителя — примерно наказать. Мотивы автора доноса прозрачны. Не в них дело. Куда интересней позиция секретаря партбюро В. В. Кузне­цова — химика по специальности. Он, действительно, не торопится дать ход партийному разбирательству, медлит, ищет и находит смяг­чающие обстоятельства, берет на себя защитные функции.

Конечно, на первом месте здесь интересы дела. Новый преподава­тель — человек работящий и активный, с фронтовым прошлым, на данный момент, скорее всего, трудно заменимый.

Он, правда, крамольничает на лекциях, небрежно относится к главному каноническому тексту эпохи «Краткому курсу истории ВКП(б)». Более того, на обсуждении Павлович оправдывается: в любой книге, в том числе и в такой важной, могут быть неточности. Все члены партийного бюро обучались в системе политического про­свещения и, надо думать, биографию Сталина штудировали. В ней «Краткий курс» назван могучим орудием большевизма, настоящей энциклопедией основных знаний в области марксизма-ленинизма. Более того, прямо указано, что его авторство принадлежит Сталину². И что же? Университетские партийцы вовсе не спешат уничтожить святотатца. Они его, конечно, корят, но без особого убеждения, ско­рее машинально, подчиняясь раз и навсегда выработанному ритуалу. Говорить так, конечно, нельзя, особенно студентам, но и наказывать не за что. Такую позицию не объяснить только привходящими об­стоятельствами: деловыми соображениями руководства и житейской проницательностью партийных активистов. Конечно, все это имеет место. Ректор всеми силами пытался избежать политического скан­дала, угрожавшего его репутации. Он хотел представить дело как

¹ Зудин - УМГБ по Молотовской области. 10.12.1952//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 18. Д. 206. Л. 226-227.

103

беспринципную склоку. Дело неприятное, но вполне обычное. Члены партийного бюро были достаточно опытны для того, чтобы понять, из каких побуждений Василий Федотович надел на себя латы неис­тового борца за чистоту марксизма-ленинизма, кто вручил ему меч и копье. Спустя два месяца В. В. Пугачев выйдет из тени и задаст гроз­ный вопрос партийному собранию: «Когда у нас в университете пре­кратятся безобразия с выискиванием ошибок у товарища Сталина»¹? И никого не напугает, только разозлит.

Складывается впечатление, что в декабре 1952 г. в университет­ской партийной среде увеличилась дистанция между повседневными практиками и политической риторикой. Появилось некоторое чувст­во критичности по отношению к священным советским текстам. Пар­тийные активисты на самом деле согласны с тем, что и у товарища Сталина бывают ошибки. Некоторые говорят об этом вслух, убеждая несговорчивых оппонентов — того же В. В. Пугачева. Другие молча соглашаются.

Возможно, что к такой позиции молотовских вузовских препода­вателей подтолкнул сам Сталин. В 1946 — 1951 гг. выходят из печа­ти тринадцать томов его сочинений, в которых после поверхностной редактуры опубликовано множество ранних работ, в том числе и тех, которые Сталин позднее признал ошибочными: об отношении к вре­менному правительству в марте 1917, например. «До сих пор удив­ляюсь, зачем он ее там напечатал», — спустя долгие десятилетия говорил В. М. Молотов². Кроме того, Сталин вновь предал огласке явно несвоевременные мысли, в том числе о необходимости учиться у американцев, бороться против русификации и даже брать под защи­ту оклеветанных чеченцев и ингушей. «Перед нами совершенно уни­кальный случай, когда корпус сакральных писаний заведомо вклю­чает в себя жесточайше табуированные фрагменты», — справедливо замечает по этому поводу литературовед М. Вайскопф³.

Какими бы мотивами не руководствовался автор, но для внима­тельных читателей литературное творчество вождя лишалось кано­ничности. Однако для того, чтобы эту внимательность проявить, не­обходимо было проделать большую внутреннюю работу — избыть в себе религиозное чувство и по отношению к текстам Сталина, и по отношению к нему самому. Здесь следует оговориться: если таковое

¹ Протокол партийного собрания Молотовского Госуниверситета им. A.M. Горького. 15.02.1953//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 109. Л. 12.

² Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 158.

³ Вайскопф М. Писатель Сталин. М.: НЛО, 2001. С. 14.

103

чувство на самом деле имело место, а не являлось готовой ритуальной формой, в которую облекались совсем иные переживания и настрое­ния или маскировалось их полное отсутствие. Рационально мысля­щим вузовским партийцам было ясно: кое-что в сталинском насле­дии устарело, может быть, и «Краткий курс» тоже. Все послевоенные идеологические кампании, так или иначе затрагивавшие советскую интеллигенцию, тематически и сюжетно выходили за рамки, этой книгой предложенные. В них ставились и решались на обновленном языке совсем иные вопросы. Тематика «Краткого курса» стремитель­но утрачивала свою актуальность. Его сюжеты относились к древней партийной истории. По всей видимости, так, или почти так считали и в областных инстанциях.

Из МГБ письмо В. Ф. Зудина было переправлено в обком партии: мол, дело по вашей части, вы сначала и разбирайтесь¹.

Там оно пролежало несколько месяцев без движения, пока не было снято с контроля 19 мая 1953 г. В «Справке», подписанной Ма-доновым, решение мотивировалось тем, что «бюро обкома КПСС об­судило вопрос "О работе кафедр общественных наук Молотовского государственного университета". В постановлении отмечено, что т. Павлович в некоторых своих лекциях допускает неряшливые форму­лировки и даже ошибочное толкование отдельных важных вопросов марксистско-ленинской теории. Бюро обкома партии указало т. Пав­ловичу на это, а также на неправильное, непартийное с его стороны реагирование на критику своих недостатков. Бюро потребовало от т. Павловича коренного улучшения работы и руководства кафедрой политэкономии. <...> Таким образом, вопросы, поставленные в пись­ме т. Зудина, следует считать исчерпанными»². В январе было не до него. Начиналась новая политическая кампания — дело врачей.

В январе 1953 г. организационный отдел ЦК в течение недели по­сле опубликования Сообщения ТАСС ежедневно запрашивал Моло-товский обком о реакции населения на «арест группы врачей-вреди­телей».

Согласно «Информации», подписанной секретарем обкома И. Мельником, вечером 13 января и в течение всего дня 14 янва­ря у газетных витрин и киосок [так в тексте — О. Л] собираются большие группы трудящихся. <...> Повсюду: в магазинах, на ули­цах слышны возгласы возмущения, население города Молотова по-

233

трясено подлостью врачей-профессоров. В цехах заводов, учебных заведениях, учреждениях проводятся коллективные читки газет и беседы». Судя по черновому варианту «Информации», местные пропагандисты нетвердо представляли себе темы бесед и содержа­ние комментариев. Молотовское начальство было застигнуто собы­тиями врасплох. В обкоме не знали, как следует относиться к пря­мым антисемитским высказываниям и заявлениям. В первоначаль­ном тексте «Информации» сообщалось, что «в отдельных случаях» проявляется «неправильное отношение к еврейской нации в целом» и приводились соответствующие примеры. Безымянная работница шлюза сказала: «Зачем только евреев держат в Советском Союзе, они еще во время войны зарекомендовали себя плохо». Партийные организации борются с такими высказываниями и «принимают меры к разъяснению рабочим, что поведение отдельных предста­вителей наций не означает, что в этом повинна вся нация». В кон­це концов, все эти замечания были вычеркнуты и в официальный текст не вошли. Спустя сутки начальство разобралось в ситуации и больше таких неосторожных заявлений не делало, ограничиваясь в спорных случаях применением стандартной формулы: «Организо­вали разъяснение этих документов через газеты, агитаторов, лекто­ров и докладчиков среди широких масс трудящихся».

Из сводок, стекавшихся в областной комитет партии, было ясно, какие ноты преобладают в этих разъяснениях. Слушатели реагиро­вали на них соответственно: «Снять всех евреев с руководящей ра­боты», «дать им в руки лопаты», «предложить органам безопасности заняться деятельностью еврейских общин», «проверить, насколько глубоко сионизм проник в среду евреев в нашей стране»¹.

Проверить было легко. Еврейская религиозная община в г. Мо-лотове была невелика: по данным МГБ, не больше пятисот человек, оставшихся к тому же без раввина. Старый умер, а нового в город не пустили².

Интеллигентные люди вроде адвоката Евгения Александрови­ча Старкмета предлагали проводить не коллективные, а личные

¹ Информация в ЦК КПСС о высказываниях трудящихся Молотовской области в связи с передовой газеты «Правда» «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров — вредителей» и сообщения ТАСС «Об аресте группы врачей-вредителей»//Лейбович О. Россия. 1941—1991. - Пермь, 1993. С. 69-70.

² См.: Информационный отчет Уполномоченного Совета по делам ре­лигиозных культов при Молотовском облисполкоме за 1 квартал 1953 года. 11.04.1953. // ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 129. Л. 165.

103

обследования. В обращении к секретарю обкома Ф. М. Прассу Старкмет писал:

«Из его отдельных намеков и высказываний у меня сложилось убеждение, что своему сыну Льву Трегубов и Малкина [молотовские адвокаты — О. Л. ] сделали в свое время обрезание (еврейский ре­лигиозный ритуал). Но насколько это верно, я утверждать не берусь. Во всяком случае, это нетрудно проверить. Мальчик учится в 11-ой средней мужской школе. А проверить необходимо, ибо, если членов партии русских по национальности исключают из рядов КПСС, то почему должно быть оказано снисхождение члену партии еврею, придерживающемуся религиозных обрядов»¹.

И проверили, но все-таки не визуальным, но бюрократическим способом. Запросили мать, которая сообщила, что все это ложь и потребовала «подвергнуть освидетельствованию» своего сына.² Удивляться такой просьбе не следует. В еврейские семьи пришел великий страх, а с ним и самые зловещие слухи. «Когда был отпе­чатан материал о группировке врачей убийц отравителей, — писа­ла в областную прокуратуру В. С. Хейнман из поселка Углеураль-ского, — пришли мои знакомые с шахты «Сталина» — рабочий с женой Нагорные — проведать меня, что, мол, он на шахте слышал, что всех евреев будут снимать и сажать в тюрьму». Хотя Валенти­на Семеновна утверждала, что не верит, «чтобы когда-нибудь наша партия вела нацистскую политику», весь тон ее письма свидетель­ствует об обратном³.

Для многих жителей области антисемитские цели кампании не были секретом, хотя власти, не получив ясных и однозначных указа­ний, старались их не слишком афишировать. В официальных доку­ментах этноним «евреи» был прикрыт другими терминами: «семей­ка», «компания», «нечестные люди», «еврейские буржуазные нацио­налисты», «безродные космополиты» и т. п.

Людей образованных и опытных эта игра словами не обманыва­ла. Из университета сообщали в обком: «Было обращено внимание на тот факт, что большинство участников группы врачей-вредите-

235

лей евреи по национальности»¹. Приличия, однако, соблюдались. Идеологическую кампанию сопровождали учетно-регистрацион-ные акции, направленные на диссимиляцию еврейского населения. В паспортах восстанавливали этнические имена, вместо русских. «Петр» меняли на «Пинхус»². Учились у нацистов, которые также применяли эту процедуру, предшествующую окончательному реше­нию еврейского вопроса³.

У местных властей возникли новые заботы: как присоединиться к неожиданной и рискованной кампании и не потерять головы от усер­дия или от его недостатка. Первый секретарь обкома Ф. М. Прасс от­правляется то ли на лечение, то ли в отпуск, оставляя «на хозяйстве» И. Мельника. Тот вместе с коллегой М. Пономаревым подписывают документы, уходящие в центр. Как-то получилось, что и вместо обла­стного прокурора М. В. Яковлева его обязанности исполняет млад­ший советник юстиции Малыпаков. Большие начальники устраня­ются от непосредственного участия в кампании, подозревая что-то недоброе. Их подчиненные также ищут простой выход и находят его. Как не уверенные в своих силах шахматисты они повторяют ходы, сделанные центральной властью. В Москве — дело врачей-вреди­телей. В Молотове также надо «тряхнуть медиков», начать с област­ной клинической больницы. Заведующий Молотовским Облздравом Милосердое, совсем недавний партийный выдвиженец, попытался ограничиться сугубо ритуальными мероприятиями. В «Информа­ции об обсуждении материалов газеты "Правда" о врачах- вредите­лях» он сообщал в обком о чистках среди медицинских работников, о количестве собраний, проведенных по этому поводу; употребил все необходимые выражения, вроде «с чувством возмущения», «усилить бдительность», «покончить с ротозейством», «применить к преступ­ной банде убийц высшую меру наказания» и др. Председатель обкома профсоюза медицинских работников, в свою очередь, привел коли­чественные показатели: собрания и митинги состоялись в 147 орга­низациях, в них участвовали 4409 человек, выступили 362 медика.

¹ ЛучниковЕ. - Мадонову Г.Ф.3.02.1953 г.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 129. С.1.

² См.: Протоколы заседаний партийного бюро. 10.02.1953 г.//ГОПАПО. Ф.717. On. 1. Д. 106. Л. 35.

³ По закону от 5 января 1938 года всем евреям — подданным III рей­ха вменялось в обязанность принять традиционные имена из реестра, утвер­жденного Министерством внутренних дел, либо добавить к христианскому имени второе: «Израэль» для мужчин и «Сарра» для женщин. См.: Juden un-tern Hakenkreuz. [Ost] Berlin, 1973. S. 157-158.

103

Получается так, что по 2-3 оратора на каждом собрании. Не больше. Ученый совет медицинского института поставил задачу: «добивать­ся, чтобы ошибки не перерастали в преступные дела»¹.

В обкоме решили, что дело буксует. Заведующая административ­ным отделом 3. Семенова (она курировала и медицину, и правоохра­нительные органы) накладывает резолюцию на официальную бумагу, поступившую из облздравотдела: «Ничего такая информация не дает. Никаких мероприятий по улучшению работы и повышению бдитель­ности», — и принимается за дело сама². Она готовит «Справку о крупных недостатках в областной клинической больнице», в которой скрупулезно подбирает факты неудачных операций, неверно постав­ленных диагнозов, перечисляет еврейские фамилии виновников и формулирует выводы:

«Вся эта семейка помогает создавать обстановку восхваления "осо­бых дарований" т. Кац [главврача областной клинической больни­цы — О. Л.], работающего по принципу "не выносить сора из избы", за что пользуется особым вниманием и заботой со стороны главно­го врача. Административный отдел обкома партии просит обсудить на бюро обкома вопрос о серьезных недостатках в работе областной больницы и облздравотдела»³.

Просьбу приняли во внимание. 5 февраля 1953 г. Л. В. Кац был ис­ключен из партии⁴. Его восстановят решением Комитета партийного контроля при ЦК КПСС ровно через полгода⁵. Милосердова сняли с работы, объявив ему строгий выговор с предупреждением.

Закончив с медиками, обком занялся кадрами. Официального ре­шения, предписывающего увольнять евреев с руководящих постов, обнаружить не удалось. Возможно, его и не было. Что касается уст­ных указаний, выраженных с полной прямотой или намеком, то их следы обнаруживаются в разных документах. Та же В. С. Хейнман рассказывает, что после того как ее мужа — начальника шахты ос­вободили от должности, к ним на квартиру по поручению секретаря горкома пришел его друг доктор Кузовлев — объясниться:

237

«Товарища Губанова [партийного секретаря — О. Л.] недавно слушали на бюро обкома за кадры, где ему крепко попало, причем он получил установку от Молотовского обкома под любым пред­логом снять с руководящей работы всех евреев, так как партия питает политическое недоверие к еврейскому народу, мол, они все шпионы и т. д. 1953 год, — продолжает Кузовлев, — будет годом изгнания всех евреев с руководящей работы, поэтому не отчаивай­тесь, тов. Губанов здесь неповинен, такой поворот сейчас в нацио­нальной политике»¹.

В архиве сохранились не датированные «Заметки к выступле­нию» инструктора обкома Стариковой, в которых директору сель­скохозяйственного института Николаю Константиновичу Масал-кину ставилось в вину, что он не исполняет устного распоряжения обкома об увольнении двух заведующих кафедрами 3. М. Шапиро и М. П. Рабиновича:

«Товарищу Масалкину было сказано, чтобы он освободил инсти­тут от этих нечестных людей. Сразу этого было сделать нельзя (не было замены), и мы согласились с тем, чтобы они пока работали в институте, но при условии замены их в ближайшее время. Это обязы­вало т. Масалкина вести себя с ними так, чтобы можно было исполь­зовать любой случай, чтобы освободить этих людей. Тов. Масалкин такой линии не вел. <...> Тов. Масалкин хвалит Рабиновича на ка­ждом шагу как лучшего лектора по вопросам организации сельхоз­предприятий, и линии на подготовку его освобождения из института не видно»². За Н. К. Масалкина взялась «Молодая гвардия», в кото­рой был опубликован фельетон, обвиняющий директора в покрови­тельстве «пойманных с поличным дельцов», но тот стоял на своем³.

Николай Константинович директором института был назначен совсем недавно, в 1951 году; до этого десять лет был на партийной работе, откуда ушел после унизительной проверки, выяснявшей, не были ли его родителя «крупными кустарями», не столовались ли у них колчаковские офицеры, не владела ли его дальняя родственница публичным домом. Хотя доказать ничего не удалось, на всякий слу­чай заведующего отделом обкома передвинули в институт⁴.

Такой была обстановка в городе, когда партийная организация университета вновь вернулась к обсуждению лекции В. А. Павлови­ча, а заодно с ней и поведения И. С. Ноя, В. В. Пугачева и В. Ф. Зу­дина. Те поначалу опасности не заметили и вели себя по-прежнему В отличие от начальников цехов завода им. Калинина, к несчастью своему оказавшихся евреями, которые просто не пошли на собрания, посвященные разоблачению англо-американских шпионов, И. С. Ной не только на такое собрание пришел, но и выступил, проведя прямую линию между преступлениями «врачей-убийц» и «идеологическими ошибками т.т. Шахматова и Кислицина»¹. Отвести удар, однако, не получилось.

Противники Ноя и Пугачева нашли ситуацию подходящей, чтобы свести с ними окончательные счеты. Тем более, что подоспела замена. На заседании ученого совета декан юридического факультета Кисли­цин вспоминает, что В. В. Пугачев является историком по специаль­ности и уже поэтому «...не может руководить научной работой кафед­ры истории государства и права»².

В конце ноября В. А. Павлович пишет заявление в ученый совет университета, забыв указать адресата в заголовке. Он сообщал в нем, что на юридическом факультете действует «семейно-приятельская группа», возглавляемая т. Ной, «который использует свое служебное положение в своих интересах. Поэтому эта группа (есть основание предполагать, что в нее входят представители других кафедр) наме­рена прибывающего научного работника включать в систему "семей-но-приятельских отношений" или, при удобном случае, осуществить расправу, если, конечно, этот работник не имеет отношения к ним. (т. Шахматов, Павлович, возможно, и другие)». Далее он потребовал от партбюро и ректората принять необходимые меры и пожаловался на то, «что т. Ной возводит на меня ложную политическую клевету, обвиняя в идейном отходе от марксизма»³.

Ученый совет заявление принял, но с решением торопить­ся не стал. Дело партийное, пусть бюро занимается. По заявлению В. А. Павловича, пригрозившего написать товарищу Сталину, в ян­варе 1953 г. партийным бюро была создана комиссия для проверки

¹ Протокол партийного собрания Молотовского Госуниверситета им. А. М. Горького. 12.02.1953 г.//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 109. Л. 11.

² См.: Протоколы Ученого Совета Молотовского Госуниверситета им. A.M. Горького. 27.11.1951-3.07.1953//ГАПО. Ф. р180. Оп. 12. Д. 296. Л. 108.

³ Протоколы Ученого Совета Молотовского Госуниверситета им. А. М. Горь­кого. 27.11.1951-3.07.1953//ГАПО. Ф. р!80. Оп. 12. Д. 2579. Л. 73-74.

103

238

работы юридического факультета¹. Работала она рука об руку с ко­миссией ученого совета. В соответствии с доброй университетской традицией партийная комиссия действовала без спешки, основатель­но: просматривала документы, читала научные отчеты и публикации, беседовала со студентами. В ее распоряжение были предоставлены новейшие технические средства — магнитофон. Как только начался Н-й семестр, члены комиссии совета отправились на лекции. Пока комиссии собирала материалы, В. Ф. Зудина лишили путевки на ку­рорт. Когда же он пошел в местком выяснить причины, В. П. Шах­матов, ставший к тому времени полноправным членом этого органа, публично оскорбил его².

На февральском партийном собрании В. Ф. Зудин был выведен из состава университетского бюро. В. П. Шахматов гремел:

«На факультете имеется группа лиц, которые тормозят и мешают работе факультета. В эту группу входят т.т. Пугачев, Ной, Гуревич и Зудин. [Это] организованная группа клеветников. <...> С целью рас­правы над неугодными им работниками организованно выступают с обвинениями в политических ошибках»³.

Преподаватель военной кафедры С. И. Капцугович публично на­помнил И. С. Ною, что у того — в отличие от оратора — и родины-то нет.

В наиболее ударных местах аудитория аплодировала. Не вся, ко­нечно. Кое-кто морщился. Начальник университетских мастерских С. Чусовитин позднее подаст реплику: «Приехал к нам тов. Шахма­тов. Тов. Пугачев пригласил его в гости. А Шахматов высмеял это гос­теприимство здесь на собрании»⁴. Большинство, однако, придержи­валось других взглядов. В решении собрания И. С. Пугачев, В. Ф. Зу­дин и И.С.Ной были названы «семейно-приятельской группой», деятельность которой нужно всесторонне проверить.

Через несколько дней после собрания И. С. Ной пришел в каби­нет проректора по учебной работе Н. А. Игнатьева и изложил ему свое видение проблемы. Из записи, сделанной Игнатьевым по горя­чим следам и переданным им в комиссию по проверке юридического факультета, следует, что его собеседник не сложил оружие и каяться

¹ См.: Протоколы заседаний партийного бюро Молотовского Госунивер­ситета им. A.M. Горького. 2.1.1953//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 111. Л. 1.

103

не собирается. Он назвал доклад В. В. Кузнецова «тенденциозным, создавшим атмосферу нетерпимости в отношении тт. Ной, Пугачева и Зудина». Их не слушали и не хотели правильно понять их выска­зывания:

«Мы пишем заявления тов. Прасс, будем просить тов. Прасс лично принять нас для объяснения положения, создавшегося в университе­те. Тов. Пугачев ведет переговоры с корреспондентом газеты «Прав­да». На последнем партийном собрании в университете в выступле­ниях т. Шахматова и т. Капцугович были высказаны антисемитские взгляды, что политически неверно, а присутствующие на собрании не поправили этих товарищей, следовательно, согласились с ними. Мы (Ной и Пугачев) на протяжении работы в университете всегда боролись против низкого качества лекций отдельных преподавате­лей (Никиенко, Кислицин, Гилев и др.), ставили вопрос всегда остро, за что нас сейчас подвергают неправильной критике, прежде всего, со стороны т.Кузнецова В. В. Мы (Ной и Пугачев) боролись против ревизии трудов тов. И. В. Сталина со стороны Капцуговича и Павло­вича». В конце разговора И. С. Ной сообщил, что в Москве беседовал с дочерью тов. Вышинского, которая сказала: "Что же у Вас там, ду­раки, что ли сидят?"»

К Н. П. Игнатьеву зашел и Зудин, сказал, что он не еврей, и скоро все об этом узнают, и ушел¹.

На угрозы следовало отвечать. И противная сторона нанесла упре­ждающий удар, применив старое проверенное оружие — советскую печать. 24 февраля 1953 г. в газете «Молодая гвардия» за подписями студента-юриста В. Богданова и корреспондента И. Фукаловой поя­вился фельетон «Халтурщики», посвященный И. С. Ною и В.Ф. Зу­дину. Среди прочего в нем говорилось о том, что, «доцент Иосиф Со­ломонович Ной немало потрудился, чтобы перевести своего прияте­ля Зудина из Саратова». Оба преподавателя аттестовались «халтур­щиками и нечестными людьми». Авторы фельетона заступались за декана, от которого указанные приятели «...грубо требовали не вме­шиваться в "чужие" дела», любопытствовали, почему столь откровен­ная халтура в преподавании никого не возмущает, кроме студентов. Статья заканчивалась утверждением, что Ной и Зудин «не похожи на советских научных работников — воспитателей. Благодаря их ста­

241

раниям на факультете царит затхлая атмосфера группировок, отнюдь не способствующая развитию критики»¹.

В соответствии с советским политическим ритуалом критическая статья в прессе являлась необходимым основанием для служебного и партийного расследования и последующего наказания виновных. В. В. Кузнецов, зная, что этих людей голыми руками не возьмешь, ре­шил серьезно проработать вопрос. Если верить заинтересованным ли­цам, речь шла о подготовке исключении И. С. Ноя и В. Ф. Зудина из партии².

В марте закончила работу комиссия. В итоговой «Справке», дати­рованной 15 марта 1953 г., указывалось на неправильное использова­ние и извращение критики со стороны заведующих кафедрами т.т. Ной и Пугачева, которые по-настоящему не желают руководить работой кафедр, а также «...не осуществляют достаточного контроля и помощи в деле улучшения идейно-теоретического уровня лекций каждого пре­подавателя. <...> Т.т. Ной, Пугачев, Зудин, будучи связанными личны­ми приятельскими отношениями, переносят эти отношения на дело­вую почву. <...> Они не критикуют друг друга и не вскрывают до конца причины и следствия ошибок тех товарищей, которые не критикуют их самих по принципиальным политическим вопросам. <...> Они не скупятся приклеивать своим критикам ярлыки "неспособный", "ака­демик" и другие, приклеивают ярлыки: "политически вредная лекция", "разглашение государственной тайны", "политическая ошибка"»³.

Проверяющие посетили восемнадцать лекций и четыре семинар­ских занятия. Они нашли, что лекции т. Зудина страдают схематич­ностью, недостаточной аргументированностью, бездоказательностью, сдержанно похвалили лекции тт. Шахматова, Кислицина.

«Что касается лекций т. Ноя, то яркого представления о характере и качестве составить не удалось, так как членами комиссии была по­сещена лишь одна лекция. Общее впечатление от прослушанной лек­ции положительное, но имеются и недостатки»⁴. Иначе говоря, уни­

103

верситетская комиссия подтвердила все без исключения обвинения Павловича и Шахматова, тем самым создав основания для принятия решительных организационных мер: исключения из партии и снятия с работы. Дальше в дело могли вступать иные инстанции. Противники И. С. Ноя и В. В. Пугачева были готовы отплатить им той же монетой.

И. С. Ной, как и обещал, отправил письмо на имя секретаря обко­ма, в котором обвинял В. В. Кузнецова в зажиме критике, а также в слабости к идеологическим уклонам.

В обкоме не спешили. Политическая ситуация после смерти И. В. Сталина оставалась неопределенной. Вплоть до 4 апреля не было ясно, как повернется дело врачей. Занимать какую-либо сторо­ну в университетском споре казалось небезопасным. Заступиться за И. С. Ноя, а он еврей. Принять сторону партбюро, а оно примиренче­ски относится к идейным ошибкам. Лучше ждать.

23 апреля партийное бюро университета в расширенном составе приступило к обсуждению статьи «Халтурщики». Вместо 10-12 че­ловек — в таком составе обычно заседало партийное бюро, — со­брали втрое больше: членов комиссии, студентов-пятикурсников, сотрудников факультета. В самом начале заседания П. И. Хитров поинтересовался, почему оно проходит так поздно — через два ме­сяца после публикации. В. В. Кузнецов ответил, что проверяли фак­ты; не могли разыскать тов. Ноя. Потом выступали проверяющие, которые вновь указывали В. Ф. Зудину на методические недостатки его лекций, но отмечали и положительные стороны. Н. П. Игнатьев пояснил, как Зудин появился в университете. Спорили, являются ли лекции В. Ф. Зудина неудовлетворительными с методической точки зрения, «так как студенты не уловили содержания лекции», или все-таки удовлетворительными, хотя и с оговорками: «Первые вопросы освещал не по плану, прыгал с одного вопроса на другой». Пеняли на то, что Зудин экзамены принимает либерально: «Нельзя ставить отлично, если студент не отвечает на все вопросы билета». Об И. С. Ное позабыли. В общем, шло рутинное обсуждение без особого накала, пока не выступил студент-выпускник юридического факуль­тета Владимир Трефилов. Перед тремя дюжинами преподавателей и студентов он произнес заранее заготовленную речь, написанную по всем правилам советского ораторского искусства. В протокольной записи она занимает более шести машинописных страниц. Текст речи заслуживает того, чтобы быть опубликованным, хотя бы с некоторы­ми пропусками. Преамбулу приведу полностью:

«Товарищи! У коммуниста нет другого места для исповеди, кроме собрания членов партии. У коммуниста не может быть двух

243

душ — одна напоказ, а другая про запас, у него должна быть одна, честная и прямая партийная душа. Замечательной особенностью принятого XIX съездом устава партии является то, что он с особой силой подчеркивает необходимость для члена партии быть искрен­ним и правдивым перед партией. Согласно уставу, член партии не имеет права скрывать неблагополучное положение дел, проходить мимо неправильных действий, наносящих ущерб интересам партии и государства. Именно с этих позиций мы обязаны обсудить сегодня статью «Халтурщики» и дать партийную, политическую оценку из­ложенным в ней фактам, поскольку, разумеется, они будут признаны подтвердившимися. Мне хотелось бы предпослать своему выступле­нию слова А. Фадеева из его последней статьи по вопросам советской литературы, так как их смысл, на наш взгляд, подсказывает правиль­ный путь, по которому должно идти обсуждение т.т. Зудина и Ноя, то есть главных виновников сегодняшнего заседания:

"Да, человека надо показывать всесторонне, в положительном и в недостатках. Да, мы знаем, что совершаются более или менее плохие поступки и хорошими людьми. Но важно видеть в человеке главное, важно правильно видеть стимулы поведения человека и как человек реагирует на свои поступки, и вообще смотреть на него с лица, а не сзади".

Подходя вот с этой меркой, я не могу отнести ни т. Зудина, ни т. Ноя к категории хороших людей. Само собой напрашивается вот та­кой вопрос: почему т. Зудин и т. Ной лишились всякого морального авторитета в глазах коммунистов университета, в глазах студентов юридического факультета? А то, что они не имеют этого авторитета, является несомненным фактом для тех, кто умышленно не затыкает себе уши и не закрывает глаза. Если сказать коротко, то тов. Зудин начал лишаться этого авторитета, благодаря плохому чтению своих лекций, а тов. Ной — благодаря тому, что он зазнался, возомнил себя слишком ученым человеком, стал очень много говорить и мало ра­ботать. Но с этого началась только потеря авторитета. А дальше тов. Зудин и т. Ной повели себя совершенно неправильно, окончательно потеряли к себе всякое доверие и уважение и как научные работники, и, что еще хуже, как коммунисты. Они, видимо, забыли, что патрио­тизм — понятие более широкое, чем готовность к самопожертво­ванию в прямой схватке с врагом, что патриотизм включает в себя еще честное, самоотверженное отношение к труду на благо общества, что патриотизм проверяется не только на патриотических речах, но прежде всего на патриотических делах в повседневной, будничной, черновой работе. И вот потому, что они забыли об этом, или пренеб­

103

режительно к этому отнеслись, т.т. Ной и Зудин лишились автори­тета в глазах окружающих, оказались в состоянии моральной изо­ляции и даже морального бойкота. Все это произошло значительно раньше, чем тов. Зудина вывели из состава бюро, все это произошло значительно раньше, чем появилась статья «Халтурщики». Эти фак­ты — вывод т. Зудина из партбюро и выход в свет статьи «Халтур­щики» явились лишь внешними выражениями тех глубинных про­цессов, которые происходили в среде партийной организации уни­верситета и в студенческой среде.

Теперь вернемся к существу самой статьи. Я считаю, что обсуж­даемая статья является правильной от начала до конца. Если чего-то не достает этой статье, так это того, чтобы она называлась не просто «Халтурщики», а «Двоедушные халтурщики». Во-первых — тов. Зудин — не лектор с точки зрения методической. Если студентов что-нибудь заинтересовывает в лекциях т. Зудина, то это его беспо­мощность. Очень экспансивный в обыденной жизни, в бытовых от­ношениях, тов. Зудин являет собой пример вялости, ограниченно­сти и полного неумения владеть аудиторией, когда он оказывается в положении лектора. (...) Во-вторых, было бы еще полбеды, если бы все дело заключалось в методических пороках. Вся беда в том, что лекции т. Зудина страдают политической тупостью (...) Известно, что если работник перестает расти политически, то он теряет перспекти­ву и превращается в делягу — крохобора. Тов. Зудин стоит уже на этом опасном пути. В-третьих: беда была бы не столь опасна, если бы у тов. Зудина была бы хоть капля принципиальности и критического восприятия своих грехов; если бы тов. Ной честно и по-партийному относился к своим обязанностям зав. кафедрой, если бы на кафедре культивировалась научная критика, невзирая на лица, критика, про­никнутая стремлением улучшить работу. Но ведь ничего подобного нет. Т. Зудина и т. Ноя связывает круговая порука во всех сферах их деятельности (...) Т. Зудин с усердием, достойным лучшего приме­нения, оправдал надежды тов. Ноя. Он явился слепым, но к несча­стью для тов. Ноя, не тонким орудием в его руках. (...) Тов. Зудин под собственный аккомпанемент на аккордеоне исполнял, кажется, уже вышедшую из употребления даже в уголовном мире «знаменитую» «Мурку». Вот политическое и моральное лицо т. Зудина (...) Перей­дем к тов. Ной.

Во-первых, не вызывает никаких сомнений тот факт, что тов. Зудин попал в университет по инициативе т. Ноя. (...) Во-вторых, тов. Ной не может не видеть, а если все-таки не видит, то тем хуже для него, что тов. Зудин уж если не совсем — даже с точки зрения тов. Ноя — не

245

пригоден для преподавания в вузе, то грешит, по крайней мере, пло­хим качеством своих лекций. Но где, кто и когда слышал, чтобы тов. Ной критиковал тов. Зудина, хотя бы не с такой страстью, с какой тов. Ной критикует других, но хотя бы даже по шерсти, а не против шерсти? Нигде, никто и никогда в партийной организации этого не слышал. Наоборот, тов. Ной всячески выгораживает и защищает т. Зудина, применяя, как правило, активную оборону. (...) Это, товари­щи, гипноз общественного мнения. Это нечестный прием. Но у нас есть противогипнозный иммунитет, называется он политической бдительностью, и Вам, тов. Ной, бросающему в реку массу мелких щеп, не скрыть от окружающих плывущее большое бревно. В-треть­их, если раньше, в начале существования юридического факультета тов. Ной был скромнее и трудолюбивее, то со временем он зазнал­ся и возомнил, что он безгрешен, как в научном отношении, так и в партийном отношении(...) Партия и государство дали возможность тов. Ною получить высшее образование, закончить аспирантуру, по­лучить ученую степень кандидата наук. Чем воздает т. Ной за эту за­боту? Первое — погоней за длинным рублем (...) Вспомните, как Вы (...) терроризировали студентов на экзамене по уголовному процессу, мучая и пытая их по нескольку часов, придираясь к малейшим оговор­кам и оплошностям, искусственно создавая атмосферу нервозности и паники среди студентов. Делать из мухи слона, что касается других, и превращать слона в муху, что касается себя, — вот ваша тактическая линия, тов. Ной. Это ли не позорное лицемерие, это ли не отврати­тельное двуличие, спрашиваю я вас, тов. Ной? (...) Я считаю, что на юридическом факультете образовалась злокачественная опухоль (...) Необходимо (...) принять в отношении т. т. Ной и Зудина решение о проведении неотложной хирургической операции с применением самых современных инструментов партийной дисциплины».

Я встречал В. А. Трефилова на излете его партийной карьеры. Он тогда заведовал кафедрой политической экономии в Пермском по­литехническом институте. В памяти сохранилось немногое: серое с зеленоватым отливом пиджачное сукно, неяркий галстук, плотно сдвинутые губы, придававшие мясистому лицу всегда брюзгливое выражение, равнодушный взгляд из-под очков, аккуратно зачесан­ные назад поредевшие и посеревшие волосы. Лекции свои он читал, не отрываясь от конспекта. Этот образ исполнительного чиновника никак не соотносится с фигурой пламенного оратора, увлеченно ци­тирующего художественные тексты. Впрочем, время меняет людей.

Сам доклад заслуживает отдельного разговора. Он весь выдер­жан в сталинском стиле. Автор (или авторы) сначала предложил

103

систему координат. По одной оси расположил полярные значения: «хороший человек» — «плохой человек». По другой оси, перпенди­кулярной к ней: «честный человек» — «бесчестный человек». Соз­дал поле. Нашел в нем точки для размещения главных персонажей доклада — мишеней для критики — в верхнем правом углу. Ной и Зудин — одновременно и дурные, и бесчестные люди. После этого к ним добавляются новые негативные определения: беспринципные, ограниченные, тупые, двуличные, лицемерные. Под готовые значения подвёрстываются эмоционально окрашенные повторяемые аргумен­ты. Вне контекста они слабы. «Мурку» пел или студентов на экзамене гонял. Однако внутри очерченного поля они приобретают зловещий смысл. Докладчик использует фольклорный прием кумулятивности: ничтожный факт становится звеном в цепи событий, влекущих за со­бой моральную катастрофу. Повторы следуют за повторами, что рез­ко усиливает эмоциональное воздействие речи на слушателей. По­вторюсь и я. Это сталинский стиль: «всего пять или десять процентов истины тождественны целостной картине, чуть приметная, третье­степенная тенденция, прослеженная в ее гипотетическом развитии, "целиком и полностью" вытесняет вроде бы куда более массивные, весомые факторы, обреченные, однако, на регресс и уничтожение, а потому наделенные уже сейчас крайне зыбким онтологическим ста­тусом»¹.