В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг.

Для местных властей доминирование Дома Парина в молотовском медицинском мире было вполне приемлемым. Клановость — явле­ние, хоть официально и не одобряемое, даже порочное, тем не менее, широко распространенное и потому не замечаемое. К. М. Хмелев­ский — тогдашний руководитель обкома — профессоров уважал, наряду с директорами заводов рассылал им приветственные теле­граммы, представлял к наградам, приглашал на торжественные ме­роприятия. Тот факт, что медицинский институт находился под па­тронатом деятельного и влиятельного академика-секретаря («Парин завладел Ак. Наук. На откупе у Парина» — Из записной книжки А. А. Жданова²), только приносил дополнительные дивиденды об­ласти. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что внут­ренние институтские конфликты — после изгнания Шаца — редко выходили наружу, как правило, они гасились тут же на месте.

И потому падение дома Париных, вызванное арестом большого шефа и смертью патриарха, стало для руководства области неожи­данным и неприятным событием. Разрушившее механизм управле­ния медицинского сообщества, оно таило в себе угрозу стабильности всего социального порядка. Именно поэтому руководители области стремились, во-первых, взять под личный контроль разоблачитель­ную кампанию в медицинском институте, не дать ей разрастись до всеобщего погрома связанных с домом Парина медицинских и ад­министративных кадров, сберечь то, что можно сберечь; во-вторых,

общих собраний парторганизации ВКП(б) Молотовского государственного медицинского института за 1949 г.//ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 5. Л 26

¹ Протоколы...//ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 2. Л. 82.

² Есаков В. Д. Левина Е. Дело КР.... С. 123.

продемонстрировать центру свою ревнительность и принципиаль­ность по части борьбы с буржуазной идеологией, доказав одновре­менно отсутствие каких бы то ни было вражеских гнезд на террито­рии вверенной им области¹.

Здесь представляется уместным нарушить логику изложения, чтобы осветить один интересный сюжет, касающийся механизма распространения информации в закрытом обществе. Протоколы пар­тийных собраний позволяют установить цепочки, по которым совер­шенно секретные сведения становились достоянием посторонних, но крайне заинтересованных в них лиц. На эту тему советские граждане предпочитали не высказываться, но в ситуации культурного шока, испытанного, как минимум, некоторыми партийцами, эти люди от­ступили от принятых правил и рассказали больше, чем полагалось. Известие о падении В. В. Парина, содержащееся в письме ЦК, вовсе не было неожиданностью для многих представителей местного меди­цинского мира.

Одним из источников информации являлись высокопоставлен­ные чиновники московских ведомств, сохранившие родственные и деловые связи в городе. Министр здравоохранения РСФСР Г. П. Бе­лецкий, приехавший в г. Молотов, по всей видимости, в первых чис­лах февраля, что-то сказал студентам, после чего по городу поползли слухи о том, что у В. В. Парина крупные неприятности. Заметим, что в эти дни академик-секретарь, только что вернувшийся из США, бе­седует с А. А. Ждановым и К. Е. Ворошиловым, пишет первые объяс­нительные записки. А спустя неделю-другую после его ареста сотруд­ник облздрава, только что вернувшийся из Москвы, уже сообщил об этом факте руководству мединститута ².

Второй источник — частная информация, передаваемая по род­ственным каналам. Дадим слово Б. В. Парину: «Вначале отец жены моего бывшего брата профессор Марко получил открытку, которая создавала неопределенное впечатление о каком-то крупном тяжелом событии в семье. А через день, когда профессор Марко мне позво­

¹ Может быть поэтому, тек,ст выступления К. М. Хмелевского на пар­тийном собрании в медицинском институте оказался в папке с материалами, отобранными в обкоме для доклада ЦК о деятельности областной организа­ции. См.: Отчет о работе обкома ВКП(б) Центральному Комитету партии о деятельности областной парторганизации и материалы к отчету. Доклад «Ру­ководство областной парторганизации хозяйственной деятельностью про­мышленности, транспорта культурного строительства». 1949.//ГОПАПО Ф. 105. Оп. 15. Д. 126.

² См: Протоколы//ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 2. Л. ЮО-ЮО(а), 103.

55

103

нил, пришла и мне открытка от жены моего бывшего брата, в которой было написано: Вася заболел, лежит в больнице. Положение не ясно. С этой открыткой я пришел в наш институт к директору тов. Сумбае-ву и секретарю нашей парторганизации тов. Баранову, изложил свои подозрения по этому поводу, поскольку слухи к этому моменту были довольно настойчивые»¹.

В его словах примечательно все: и наименование В. В. Пари­на — «бывший брат»², и текст открытки, немедленно декодирован­ный адресатом, заметим, медиком, и последовавшее обращение в пар­тийные инстанции.

Третий источник — разговоры со знакомыми сотрудника МТБ, некогда учившегося в мединституте³.

А вот четвертый источник значительно интереснее. Речь идет о наблюдениях со стороны знатоков физики власти над публичным поведением официальных лиц. Прощание с В. Н. Лариным было ор­ганизовано властями торжественно и пафосно, по-государственному. Цитирую «Звезду»: «Венки от обкома ВКП(б) и облисполкома, гор­кома ВКП(б) и горисполкома, коллективов молотовских вузов, мо-лотовских больниц. <...> Встали у гроба депутаты Верховного Совета РСФСР — секретари обкома ВКП(6) тов. Хмелевский и тов. Анто­нов и председатель горисполкома т. Михайлин». Говорили прочувст­венные речи и коллеги по мединституту и гости, специально прибыв­шие из Свердловска. «Доцент тов. Панов зачитывает телеграммы от Министерства здравоохранения СССР, Министерства высшего обра­зования СССР, Министерства медицинской промышленности СССР, От Совета Министров Удмуртской автономной ССР, от академика Сперанского»⁴.

На похоронах отца В. В. Парин постоянно соприкасался с К. М. Хмелевским и другими руководителями области. Те выражали соболезнование родным и близким покойного. Что-то в контактах больших людей насторожило внимательных зрителей: может быть, пространственная дистанция, может быть, стремительность и меха­нистичность рукопожатий или отказ К. М. Хмелевского (вместо него говорил председатель горисполкома Михайлин) выступить на тра­урном митинге вместе с В. В. Лариным, может быть, какие-то иные

56

приметы. В отчете газеты «Звезда» о похоронах В. Н. Парина выступ­ление его сына на траурном митинге вовсе не упоминалось¹. Но после похорон слухи о грядущей опале академика-секретаря усилились

По всей вероятности, Белецкий не только со студентами поделил­ся своими предположениями о незавидной участи академика Лари­на². Вряд ли К. М. Хмелевский мог получить информацию непосред­ственно из ждановской канцелярии, тем более, что судьба В. В. Па­рина была решена позже, после заседания политбюро ЦК ВКП(б) с участием Сталина — 17 февраля 1947 г., хотя и такого поворота со- ^ бытии исключить нельзя. Могли доброхоты первого секретаря посо­ветовать ему быть осторожней³.

Известие об аресте В. В. Парина вызвало смешанные чувства: недо­умение, сожаление, страх у одних, живейший интерес у других, а вот что будет с братом, не посадят ли его, или, на худой конец, не выселят ли из города?⁴. Выселять профессора Б. В. Парина не стали. Но уже в апреле 1947 г. директор мединститута сместил его с должности своего заместителя под предлогом, что такой должности вообще нет в штат­ном расписании. Третьи же обнаруживали нескрываемую радость от внезапного падения своего врага и, стремясь воспользоваться подвер­нувшимся счастливым случаем, немедленно приступили к сведению счетов с поверженными соперниками, которых теперь можно было обвинить в политической нелояльности. Благо был и повод подходя­щий, и условия благоприятные: собрания по обсуждению письма ЦК. Для диффамации в ход шло все: и слова, некогда мимоходом сказан­ные: у немцев де была хорошая организация медицинской службы,

¹ Похороны В.Н. Парина//3везда 14.02.1947.

² В реплике на партийном собрании в мединституте К. М. Хмелевский обмолвился о каком-то своем разговоре с Белецким. Из контекста следовало, что собеседники встречались не так давно. Возможно, что и в начале февраля 1947 г. См.: ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 2. Л. 116.

³ Осторожность в духе времени проявили и местные власти. На просьбу директора мединститута Сумбаева, адресованную председателю Молотовско-го горисполкома, снабдить вдову покойного В.Н. Парина дополнительным лимитным питанием, последовал отказ. См.: Личное дело В. Н. Парина//Ар­хив ПГМА.Д. 292. Т. 2. Л. 330-330(об)-331. (Из коллекции Г. Ф. Станков-ской)

⁴ «Вчера меня встретил ассистент Алфимов и спрашивает, правда ли, что Парину Борису — брату Парина Василия — запрещено жить в универ­ситетских городах и что его выселяют из г. Молотова. Я сказал, что ничего не знаю. Спрашиваю, откуда он узнал; он говорит, что у нас многие об этом говорят», докладывал в обком зам. парторга Мединститута Бирюков. Бирю­ков - обком ВКП(б). Без даты//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 17.

103

и критические замечания в адрес отечественной медицинской тех­ники, и даже нюансы мимики. «Наблюдаются казусы, например, на теоретическом собеседовании при обсуждении вопроса о построении коммунизма в нашей стране заведующий кафедрой тов. Мейсахович улыбался, а затем оделся и ушел с собеседования. Такое поведение заслуживает подумать, над чем работает этот человек»¹.

Здесь необходимо сделать оговорку: в нападках со стороны леча­щих врачей и лаборантов против медицинской профессуры нельзя видеть лишь ревностное исполнение партийного долга или дисцип­линированное следование руководящим указаниям. Конечно, все это имело место, но в жесткой и зачастую несправедливой критике ясно слышится социальный протест разнорабочих от науки, тяготящихся своим униженным и полуголодным состоянием и не желающих ми­риться с привилегиями профессорской верхушки. Социальные мо­тивы такого рода являются непременным спутником всех политиче­ских кампаний сталинской эпохи; именно они обеспечивали репрес­сивным акциям массовую поддержку. Правда, выгоды от кампаний получали или хотя бы пытались получить совсем другие люди.

Роль главного обличителя Дома Париных выбрала для себя ди­ректор института эпидемиологии и микробиологии А. М. Глебова. На совещании в Сталинском райкоме партии она заявила, что вся семья Париных не внушает политического доверия, в особенности же брат американского шпиона Б. В. Парин. Обком должен разобраться в его работе. И, чтобы помочь партийным товарищам, Глебова тут же пере­дала заранее подготовленную докладную записку².

Анна Михайловна Глебова была человеком незаурядным, с явной предпринимательской жилкой. Возглавившая институт после ареста его прежнего директора Г. П. Розенгольца, она железной рукой пра­вила им в течение последующего десятилетия³. Завела подсобное хо-

¹ Протокол № 9 Закрытого совещания членов и кандидатов ВКП(б) парторганизации Молотовского Стоматологического института, состоявше­гося 2 августа 1947 года//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 15.

² ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 28; Есаков В. Д., Левина Е. С. Дело КР.С. 268.

³ Нельзя сказать, что именно А. М. Глебова посадила профессора Розен­гольца. Тот был обречен в силу родственных отношений с одним из подсуди­мых на показательном процессе в марте 1938 г. Наркомвнешторгом СССР А. П. Розенгольцем. Однако, показания против него она дала. На заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР Г. П. Розенгольц заявил: «В от­ношении Глебовой я могу сказать только то, что она сводит со мной личные счеты». ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 10045. Т. 2. Л. 228. В июле 1947 г. про­фессор Б. В. Парин оказался в аналогичной ситуации.

зяйство, которым «...распоряжалась как своим личным», устроила на работу консультантом мужа — профессора мединститута М. А. Козу (патологоанатома!), затем сына; на средства института выстроила себе гараж для купленной по случаю легковой автомашины; подкарм­ливала с институтского огорода местных партийных начальников, оставлявших без внимания и милицейские рапорты, и прокурорские представления, а также многочисленные жалобы трудящихся, назы­вавших своего шефа попросту «Салтычихой»¹.

Спустя три года новый начальник Управления МВД Козлов рас­сказывал на пленуме обкома: «В 1949 г. органами МВД по письмам рабочих были вскрыты факты крупнейших злоупотреблений в Мо­лотовском бактериологическом институте со стороны директора это­го института Глебовой. Следствием было установлено, что Глебова разбазарила свыше 500 литров спирта на сумму 65 тыс. рублей. За 10 литров спирта в 12 стройтресте купили полвагона цемента, из кото­рого построили Глебовой во дворе ее квартиры гараж для купленно­го ей лично «Москвича». Подсобным хозяйством института Глебова распоряжалась, как своим личным. Без санкции министерства орга­низовала в нем дом отдыха для сотрудников института. Стоимость путевки установила 30 рублей в месяц, или 1 рубль с человека в день. Своего мужа устроила консультантом института, которому незакон­но выплатила до 10 тыс. государственных средств.

Когда мной был поставлен вопрос о привлечении Глебовой к от­ветственности, ко мне вместе с Глебовой приезжает секретарь Ста­линского райкома т. Гаряев в качестве адвоката. Нельзя ли, мол, что-нибудь сделать полегче. Вы очень серьезно завернули. Вызывают и допрашивают секретаря п/о института, тогда как она сама вместе с Глебовой раздавала спирт. Городской комитет партии, идя на пово­ду у Глебовой, это дело смазал. Принципиального решения с точки зрения охраны государственной собственности, не принял. ...Точно так же либерально подошло бюро обкома, ограничившись выгово­ром Глебовой. На бюро обкома я выступал и требовал исключения Глебовой из партии и привлечения к уголовной ответственности, но тов. Лошкарев встал в позу защитника, заявляя: "Мы это дело разби­рали, Глебовой объявили выговор, она прочувствовала, надо посмот­реть" — и так это дело смазал (в зале — смех)»².

103

58

Молотовский бакинститут был учреждением, подведомствен­ным Минздраву РСФСР. И свои отношения директор выстраивала не с В. В. Лариным, представлявшим союзные органы, но с Г. Н. Бе­лецким — еще одним выходцем из Перми, возглавлявшим рес­публиканское министерство. В деле налаживания полезных связей А. М. Глебова проявила себя настоящей мастерицей. В выстроенной ею объемной социальной сети, сложной по конфигурации, участ­вовало множество людей: ее подчиненные и непосредственные на­чальники; партийные чиновники и хозяйственные руководители; московские шефы и сотрудники органов. Вся эта сеть опиралась на прочный экономический фундамент. Продовольственные посылки, спирт, льготные путевки в дом отдыха, созданный самочинно при подсобном хозяйстве¹. В обмен династия Глебовой — Коза получала соответствующие услуги, также вполне материального характера, не усматривая в таком обмене ничего дурного².

В конфликте Парина — Шаца А. М. Глебова всегда поддерживала последнего. Особой неприязнью эта женщина дарила А. В. Пшенич-нова, аттестуя того не иначе, как «вшивым лауреатом»³.

Летом 1947 г. ей показалось, что настал момент полной и оконча­тельной расправы с конкурентами. Запиской в обком Глебова не ог­раничилась. На партийном собрании в институте эпидемиологии и микробиологии она выступила с большой и обстоятельной речью, адресованной в первую очередь все тому же обкому. Прослушавший выступление директора обкомовский работник тут же сообщил о его содержании по начальству: «Вся семья Париных — фашистская се­мья». В подтверждении этой мысли она говорит, что старик Парин был членом черносотенного союза Михаила Архангела. Его старший сын, так далеко поднявшийся по служебному положению, оказался подлецом — шпионом. Младший — Парин Борис Васильевич, рабо­тающий в настоящее время профессором Молотовского медицинского института, напечатал в фашистской Германии в журнале (называется журнал, но я не запомнил его названия) статью, в которой говорится,

¹ См.: Куляпин - Хмелевскому 15.03.949//ГОПАПО. Ф. 105 Оп. 15. Д. 131. Л. 56-62.

² Выступая на партийном собрании, посвященном закрытому письму ЦК профессор Коза искренне недоумевал, как можно кому-то что-то отдавать бесплатно: «Роскин и Клюева американцам дают совершенно даром способы борьбы с раком. Не говоря уже о политическом значении, это просто глупость в общечеловеческой здравой среде». ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 2. Л. 64

³ Тов. Прассу Анонимное письмо.13.02.1950.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 16. Д. 219. Л. 3.

60

что биология подтверждает научность расовой теории фашизма, что людей по расам разделяют различные группы крови. Тов. Глебова вы­ражает сомнение в естественной смерти старика Парина. Она выска­зала предположение, что он отравился, узнав о провале своего сына. Продолжая, она говорит, что Ларины, опираясь на высокое положение старшего сына, чинили произвол и командовали в Молотовском Мед­институте. По их настоянию совершенно неправильно ученый совет мединститута отстранил от руководства клиникой профессора Шац, который 13 лет руководил этой клиникой. Профессор Шац — пре­восходный хирург, член партии с 1924 г., во время войны не отходил от операционного стола, работал до полного изнеможения, спас много жизней бойцов. И вот такого человека, только по формальным данным, что он не защитил докторскую диссертацию, отстранили от руково­дства клиникой. Диссертацию же он пишет и скоро закончит. Клинику передали старику Ларину, который и до нее имел свою клинику.

Опираясь на авторитет старшего брата и при его помощи, Борис Парин очень быстро и легко стал доктором медицинских наук. Есть основания думать, что в своей диссертации он использовал труд асси­стента своего отца — врача Шилова.

По заявлению т. Глебовой, Парины создали нездоровую атмосфе­ру в Мединституте. Она продолжается и сейчас, т. к. Борис Парин является там заместителем директора по научной части. Обком пар­тии — говорит т. Глебова — хорошо относится к ученым, но к неко­торым из них излишне доверчив. Ведь вот профессора Пшеничнов и Райхер получили сталинских лауреатов по представлению Парина, который работал в академии наук. А сейчас препарат, изобретенный Пшеничновым и Райхером, с производства снят.

Тов. Глебова заключает свое выступление мыслью о том, что в ме­дицинском институте, «где царствовала династия Париных», следует обстановку оздоровить и особенно — восстановить профессора Шац в правах руководителя клиники.

После того как участники собрания разошлись, т. Глебова обрати­лась ко мне с вопросом: не следует ли ей обо всем, о чем она тут го­ворила, написать в ЦК. Я спросил ее: почему же в ЦК? Она ответила, что здесь ведь все об этом знают, но ничего не предпринимают. Я по­советовал ей написать в обком партии и сказал, что в обкоме партии ни одного серьезного заявления без рассмотрения не оставляют. Тов. Глебова сказала, что напишет свое заявление в обком ВКП(б)»¹.

¹ Мадонов - Лященко 1.09.1947.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 84-86.

103

Все выступление директора было выдержано в духе незабываемо­го 1937 года: донос, обращенный в прошлое, зловещие подозрения, прямые указания на связь с контрреволюцией и фашистскими цен­трами, домыслы и передержки¹. В нем содержалась явная угроза и в адрес местных властей, проглядевших существование шпионского гнезда в двух кварталах от здания обкома партии. Незадолго до Гле­бовой один из сотрудников стоматологического института уже выра­зил сомнение в кадровой политике молотовских партийных властей: «Американский шпион Парин в прошлом был воспитанником Моло­товского университета, выдвинулся на наших глазах. Плохо то, что мы забыли, что выдвигать надо из рабочих и крестьян. Вероятно, если бы вместо Парина был выдвинут рабочий или крестьянин, то одним шпионом было бы меньше. При продвижении наших молодых кадров мы не учитываем, выходцами из какой социальной среды являются эти люди. Нередко даем хорошие характеристики лицам по происхо­ждению чуждым, в частности, не так давно выдали хорошую харак­теристику Симановской для защиты диссертации». Заведующий от­делом пропаганды обкома Мадонов, присутствовавший на собрании, немедленно откликнулся: «Выступление т. Баранова по вопросу о выдвижении научных работников следует отметить как неправиль­ную ориентацию. К людям следует подходить не с точки зрения их социального происхождения, а с точки зрения их политических и де­ловых качеств»².

От Глебовой, угрожавшей, напомню, письмом в ЦК, так легко нельзя было отделаться. И потому партийные власти избрали дру­гой путь. Они, во-первых, переадресовали ее заявление в Минздрав РСФСР, попросив помочь обкому и «...выслать сюда компетентную комиссию», которая и должна была разобраться, создана ли в инсти­туте нездоровая обстановка, и в какой степени вся семья Париных

62

не заслуживает политического доверия. «Вместе с обкомом ВКП(б) она расследует конкретные факты работы профессоров-хирургов В. Н. и Б. В. Париных»¹. Молотовское начальство рассчитало верно. Ведомственные интересы Минздрава были залогом того, что реви­зоры ничего серьезного не обнаружат. Об унтер-офицерской вдове, которая сама себя высекла, они могли прочесть не только у Гоголя, но и у Сталина. Попадать в ее положение было и неприятно, и не­безопасно.

Компетентная комиссия спустя некоторое время известила вла­сти, что в хирургической работе Б. В. Парина никакого криминала нет: «В ранних работах профессора Б. В. Парина, выполненных им еще в студенческие годы и первый год после окончания вуза на ка­федре микробиологии Пермского университета, в результате аполи­тичности и некритического отношения тогда автора, были допущены ошибки идеологического порядка. В своей последующей 20-ти лет­ней врачебно-научной деятельности в области хирургии Б. В. Па­рин, как отмечает комиссия, ни в одной из своих 75 хирургических работ не приводил идеи расизма, антидарвинизма, антимичуринско­го направления, виталистических, схоластических, метафизических взглядов»².

На партийное собрание в медицинский институт пришли члены бюро обкома, возглавляемые К. М. Хмелевским. В президиуме собра­ния, продолжавшегося два дня, сидели три человека: секретари обко­ма и директор института.

Собрание готовилось тщательно: подбирали выступающих, рас­ставляли их в надлежащем порядке, предостерегали от опрометчивых слов. М. А. Коза публично жаловался: «Я записался четвертым, пере­до мной должен был выступать Парин, а директор Сумбаев предос­тавил мне слово третьим»³. Вопрос о том, кому, когда и за кем высту­пать, считался одним из важнейших в технологии партийной работы. Образцовым мастером в предварительной организации публичных собраний являлся Я. М. Свердлов. «Властность его как председате­ля состояла в том, что он всегда знал, к чему, к какому практическо­му решению нужно привести собрание: понимал, кто, почему и как будет говорить; знал хорошо закулисную сторону дела, — а всякое большое и сложное дело имеет свои кулисы, — умел своевременно

¹ Лященко - Пегову. 26.08.1947 г.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 79-80.

² Протокол № 1 заседаний Ученого Совета. 5.01.1949 Г.//ГАПОФ. р1117. On. 1. Д. 157. Л. 6.

³ Протоколы...//ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 2. Л. 65.

103

выдвинуть тех ораторов, которые были нужны; умел вовремя поста­вить на голосование предложение; знал, чего можно добиться, и умел добиваться, чего хотел»¹. Вряд ли сотрудники К.М. Хмелевского чи­тали этот забытый и запрещенный некролог, но действовали по опи­санной схеме.

Как полагалось, в начале собрания — с 5 до 8 вечера — зачиты­валось письмо ЦК ВКП(б). Сразу же после этого на трибуну под­нялись подготовленные ораторы, выразившие полную поддержку позиции партийного руководства, повторившие основные рито­рические обороты, содержавшиеся в директивном тексте, осудив­шие — в очень осторожных выражениях — неназванных людей, сочувствовавших В. В. Парину: «Те разговоры, которые были здесь, что он пал жертвой, должны быть прекращены». Один из ораторов подверг критике и Б. В. Парина: «Он беззастенчиво рекламирует свои работы в форме, не приемлемой для ученого». И только по­сле этого слово было предоставлено М. А. Козе, на высокой ноте разоблачавшему кумиров вчерашнего дня: «Существовал культ Па­риных в институте. Возьмите Париных — отец, сын и второй сын, который оказался шпионом. По мере возвышения Париных у нас создавался своеобразный культ Париных; о них говорили по радио, в газете, и сами они себя рекламировали. В нашем медицинском ин­ституте дирекция весьма сочувственно относилась ко всему этому. <...> Надо сказать, Ларины разделывались с теми, кто осмеливался справедливо их критиковать. Возьмите случаи с Шац, с Налимо-вой, с Шиповым. Об этом все знают. Мне кажется, что на этот культ Париных, я бы сказал, паринизм в нашем институте, должны были обратить внимание дирекция, партийные и советские организации. Ведь это ведет к весьма тяжелым общественным последствиям, ко­торые отражаются на воспитании молодежи, на молодых врачах. Нам нужно быть очень бдительными и, наконец, в отношении дел, нам нужно ликвидировать все отрицательные моменты, которые связаны с паринизмом».

Следующим оратором был Б. В. Парин, который в ясных и силь­ных выражениях отмежевался от брата: «На нашу фамилию, фами­лию, которую я ношу, брошено темное позорное пятно преступными деяниями моего брата. Я считаю своим долгом здесь на партийном собрании заявить, что у меня больше нет брата, т. к. я не могу счи­тать своим братом человека, который, встав на путь низкопоклонства

¹ Троцкий Л. Памяти Свердлова//Луначарский и др. Силуэты: полити­ческие портреты. М., 1990. С. 334.

64

и раболепства перед американцами, оказался предателем советского народа». После него выступили еще двое ораторов. Затем ввиду позд­него времени председательствующий собрание прервал, назначив его продолжение на следующий день.

Профессор Б. В. Соколов говорил о необходимости повышения бдительности. Профессор П. А. Гузиков, присутствовавший в Москве на суде чести, рассказывал о своих впечатлениях от процесса, несколь­ко отредактировав их в соответствии с требованиями момента. Далее он говорил о причинах, «которые способствуют человеку скатиться, предать родину», но не назвал ни одного имени, несмотря на призывы секретаря обкома и реплики из зала: «тов. Ершов — боитесь назвать фамилию? Тов. Гузиков — Вы этой болезнью, тов. Ершов, не стра­даете? Тов. Лященко — Вы обиделись? Тов. Гузиков — Нет, я не обиделся». Опять же не называя имен, профессор Гузиков вступил в полемику с М. А. Козой: «Здесь люди выступали и говорили о засилии профессора Парина, что он все захватил в свои руки, что П. П. Сум-баев все это поощряет. Это мы сейчас говорим, а почему в течение ряда лет мы об этом молчали, не говорили. Почему мы мало крити­ковали действия Парина и других?». И только после них слово пре­доставили доценту Щеголеву назвавшему выступление Б. В. Парина неискренним и обвинившим его — вкупе с профессором Б. М. Со­коловым — в низкопоклонстве перед Западом. Далее он сообщил о том, что дети профессуры пользуются в институте неоправданными привилегиями: «Правительство запрещает работать при непосредст­венном подчинении мужу и жене и близким родственникам. У нас же формирование кафедр часто такое: где папаша — там и сын. Поехал ли хоть один сын научного работника, или сын профессора порабо­тать на периферию в наше здравоохранение? Нет, не поехал! Все они остаются тут. Что это? Исключительный букет каких-то талантов? Нет, так в действительности не бывает». После него, чтобы сгладить впечатление от речи Щеголева, на трибуну пригласили несколько профессоров и историка партии, а затем снова предоставили слово Б. В. Парину. Ему пришлось в подробностях рассказать о последних разговорах с братом, сознаться в том, что он сначала не верил в его виновность, вновь — в еще более резких выражениях — от него от­межеваться; под градом враждебных реплик защитить свое право за­ботиться о племянниках («Я считаю, что ничего особенного нет, что я помогаю несовершеннолетним детям».), напомнить о сталинской максиме: «Сын за отца не отвечает», отклонить все упреки в низко­поклонстве перед Западом и высказать свое недоумение запоздалой и необъективной критикой в свой адрес: «Я не хочу сказать, что была

103

дана какая-то установка партийному собранию, но просто создалась легкая возможность к любой критике в мой адрес. Когда нужно было оратору привести какой-нибудь пример, многие указывали только профессора Парина В. В. И все недостатки, частью не заслуженные, относились ко мне. А я сейчас переживаю крайне тяжелое моральное состояние. Сейчас здесь я принимаю критические замечания с благо­дарностью, но жалею, что они сделаны так поздно. Почему я не слы­шал их раньше? За это заседание, за эти два вечера, я в 10 раз больше получил замечаний, нежели за все прошедшие 10 лет работы в Моло-тове»¹. Затем сразу же был объявлен перерыв, после которого гово­рили только директор института и секретарь обкома. Лейтмотивом выступления Сумбаева являлся тезис, что он всегда был человеком независимым, к дому Париных отнюдь не принадлежал, в конфликте Парина — Шаца сохранял позицию над схваткой и всегда подмечал недостатки в работе Б. В. Парина.

Значительно большего внимания заслуживает речь К. М. Хме-левского. На собрании он вел себя активно, по-сталински: переби­вал ораторов репликами и вопросами («Вы до конца расскажите, как Вы виляли. Сколько Вас запрашивал обком партии по этому во­просу?»), вносил поправки, требовал уточнений, ужесточал форму­лировки. По тону реплик было ясно, что секретарь обкома всецело с теми, кто хочет до основания разрушить дом Париных, свести счеты с родственниками, а также с вольными и невольными «пособниками разоблаченного американского шпиона». И свое заключительное выступление на собрании К. М. Хмелевский также начал с желчных бутад² в адрес медицинской профессуры, зараженной духом низко­поклонства и буржуазного гуманизма: «Даже такой заслуженный профессор, каким является М. П. Чистяков, человек, который всю жизнь отдал служению русской и советской науки, не свободен от этой болезни. В частной беседе профессор Чистяков говорит, что медицина должна стоять выше человеческих и политических дрязг. Для врачей нет врагов. <...> В науке не может быть изоляционизма». Подверг критике профессора А. В. Пшеничнова, который «...догово­рился до того, что стал преклоняться перед капиталистическими ла­бораториями, которые, якобы, являются или стоят выше наших ла­бораторий»*. Однако, чем дальше, тем сильнее в его речи зазвучал

¹ Протоколы...//ГОПАПО. Ф. 6179. On. 1. Д. 2. С. 58. Л. 58-108.

² Бутада (фр. boutade) — фраза, сказанная в раздражении, выход­ка. — Прим. ред.

* Перестраиваться на ходу приходилось и партийным работникам. Год назад о технической отсталости научных лабораторий спокойно по-делово-

совсем иной обертон. Секретарь обкома мимоходом напомнил, что Сталинской премией А. В. Пшеничнов обязан не лицам, но Совет­скому правительству. Призвав к бдительности собравшихся комму­нистов, Хмелевский без обиняков заявил, что «коллектив медицин­ского института <...> не несет ответственности за этого изменника [В. В. Парина — О. Л.]». Он взял под защиту честное имя В. Н. Па­рина: «Я не согласен с тем, что можно старика Парина причислить к врагам нашего советского государства. Старик Парин, профессор заслуженно пользовался уважением медицинского института и на­шей общественности. Нельзя же на самом деле отрицать тот факт, что он создал целую школу замечательных хирургов, которые сей­час работают в различных городах Советского Союза. Было бы не­правильно отрицать его большую научную и практическую работу в Молотовской области». Сурово раскритиковав Б. В. Парина за спесь, злопамятство, бледное выступление и иные грехи, секретарь обкома заявил: «Было бы неправильным на этом основании считать Б. В. Парина каким-то соучастником своего брата. У нас нет основа­ний предъявлять такое обвинение»¹.

В общем, К. М. Хмелевский сделал все возможное, чтобы дело Клюевой — Роскина не переросло в дело молотовского медицин­ского института, к чему вольно или невольно стремились рьяные ра­зоблачители из круга А. М. Глебовой — М. А. Козы. Но разрушение дома Париных нельзя было предотвратить. Задача областного пар­тийного руководства заключалась в том, чтобы под его обломками не погибла медицинская профессура, в том числе — входившая в клан или находившаяся в зоне его притяжения. Уровень конфликтности в медицинской среде был настолько велик, что ослабление державших ее неформальных скреп, грозило разрывом корпоративной социаль­ной ткани: борьбой на уничтожение между мельчайшими группиров­

му говорилось на партийных пленумах: «Наши лаборатории, наши кабинеты должны быть вооружены современной аппаратурой — и нет, чтобы сделали аппаратуру и на 5 лет замолчали, у нас потребность все время в новых инст­рументах, в новых приборах. Создание министерства для нашей потребности разрешит эту задачу, но это будет не раньше, чем через год, а народ просит сейчас. Ник. Ив., я думаю, что наши заводы могут помочь университету, что­бы вооружить нас необходимыми приборами, не дожидаясь заказа приборо­строения», — просил помощи у обкома ректор университета. Стенограмма 20-го объединенного пленума обкома и пермского горкома ВКП(б). 18 апре­ля 1946 г.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 7. Л. 42.

¹ Выступление К. М. Хмелевского. 13.09.1947//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 15.

103

66

ками и отдельными лицами, сопровождающейся взаимными доноса­ми, склоками, потерей необходимых области специалистов¹.

Нельзя сбрасывать со счетов и житейские соображения. Для сохранения собственного здоровья хороший хирург был полезнее самого выдающегося патологоанатома. Однако для Б. В. Парина настали трудные времена. И кафедру, и клинику за ним до поры до времени сохранили, но на собраниях продолжали критиковать. Бюро обкома ВКП(б) в своем решении от 27 июля 1948 г. предписа­ло изъять из обращения только что изданную им брошюру «Очерк научной деятельности кафедры общей хирургии Молотовского ме­дицинского института за годы Великой Отечественной войны» под предлогом якобы содержащейся в ней саморекламы ². Через два года Б. В. Парину объявили строгий выговор по институту: «за неудов­летворительную постановку организационной работы в клинике», «зажим критики и самокритики», «культивирование подхалимства, группировок и склок»³. В общем, новый начальник мединститута всячески старался выжить члена запятнанной фамилии из г. Моло­това, в чем в конце концов и преуспел. Правда, это случилось уже при новом секретаре обкома в январе 1950 г. Приказом министра здравоохранения РСФСР Б. В. Парин «...был освобожден от заведо­вания хирургической клиники Молотовского медицинского инсти­тута как не обеспечивший работу коллектива»⁴. Тогда же покинул город и К. М. Хмелевский.

А в 1947 г. Москву ушел тщательно подготовленный отчет о прове­денных мероприятиях. Павел Никифорович Лященко — секретарь по идеологии Молотовского обкома — был опытным аппаратным бойцом, два года подряд заведующим отделом пропаганды и агита-

¹ Такая ситуация была характерна и для гуманитарной академической среды. В те годы «среди философов МГУ шла непрерывная идейная борьба доносов и амбиций не на жизнь. <...> И кремлевскому дракону, еще не издох­шему, приходилось урезонивать и мирить своих граждан-философов через аппарат ЦК». Махлин В. Тоже разговор//Вопросы литературы. Май-июнь 2004. С. 16.

² Протоколы 19-20 заседаний бюро обкома ВКП(б) 27 июля 1948 //ГО­ПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 59. Л. 13.

³ См.: Дополнение к характеристике на члена ВКП(б) Парина Б. В. И.10.1951//Архив ПГМА.Д. 292. Т. 2. Л. 154. (Из коллекции Г. Ф. Станков­ской).

⁴ Характеристика на бывшего завед. кафедрой факультетской хирургии Молотовского медицинского института доктора медицинских наук, профес­сора Парина Бориса Васильевича//Архив ПГМА. Д. 292. Т. 2. Л. 155. (Из коллекции Г. Ф. Станковской)

68

ции ЦК ВКП(б)¹. Он знал, что и как следует докладывать: собрание в мединституте провели. Секретари обкома участвовали. Партийцы гневно осудили: «Выражая общее мнение партсобрания по этому во­просу, профессор Сангайло А. К. сказал: "Глубокое чувство возмуще­ния вызывают антигосударственный поступок Клюевой и Роскина, возмущение и презрение вызывает гнусное поведение шпиона Пари­на, продавшего свою Родину американцам". Факты низкопоклонства перед Западом выявили и разоблачили. Б. В. Парину не полностью поверили. Партийную организацию укрепили: «обком ВКП(б) реко­мендовал секретарем парторганизации заместителя заведующего ор-гинструкторским отделом Обкома ВКП(б) тов. Милосердова. Пар­тийное собрание избрало его секретарем своей парторганизации»². Дело закрыли. Кампанию закончили. Через два года по другому по­воду призвали к порядку Глебову А. М. 24 декабря 1949 г. ее уволили с должности директора института. «Настоящим прошу Вашей защи­ты от чудовищных нападений на меня вновь назначенного директора Бакинститута тов. Кобыльского А. Г.», — писала А. М. Глебова но­вому секретарю обкома Ф. М. Прассу. Новый директор, только что приступивший к работе, на партийном собрании «...просто называл меня гражданкой Глебовой и призывал партийное собрание унич­тожить в институте династию Глебовой и Коза, чтобы и духу их не было на Институтской земле — и много, много других оскорблений было брошено мне тов. Кобыльским. <...> Все его действия являются несправедливой расправой со мной, поэтому я ему сказала, что сда­вать дела сейчас не буду, а пойду в обком партии, и пошла к Вам, тов. Прасс, просить защиты»³. Тщетно. На заявление А. М. Глебовой на­ложена резолюция:

«В дело. По существу заявления т. Глебовой 20/IT50 г. мною до­ложено лично тов. Прасс о невозможности ее дальнейшего оставле­ния на работе в институте, т.к. она скомпрометировала себя, создала в институте нетерпимую обстановку семейственности, подхалимажа, угодничества и зажима критики, а с прибытием нового директора т. Кобыльского всячески пыталась тормозить в его работе.

Все это подтвердилось на партийном собрании парторганизации Института 10/11-50 г. при обсуждении итогов VI пленума обкома

103

ВКП(б). В своем постановлении партсобрание высказало единодуш­ное мнение о том, что пребывание т. Глебовой в Институте на любой работе дальше невозможно. Тов. Прасс в итоге беседы по этому во­просу дал согласие новому директору Института т. Кобыльскому об отчислении т. Глебовой из института. Об этом сообщено т. Глебовой при беседе в адмотделе обкома ВКП(б) 22/11-50 г. и одновременно дано разъяснение о том, как ей нужно поступить по вопросу о снятии партийного взыскания и устройства на работу по специальности»¹.

Недоброжелатели А. В. Пшеничнова в медицинском мире долго помнили о том, что в ходе кампании его имя неоднократно упоми­налось в связи с семьей Париных. Мелкие люди в белых халатах, скрывшиеся под именем «патриотов» сочиняли на него доносы и в 1952 году: он де делал карьеру «... при активном содействии амери­канского шпиона Парина»².

В политической кампании, инициированной делом Н. Г. Клюе­вой — Г. И. Роскина, выявились специфические черты социальной организации советских научных учреждений в позднюю сталинскую эпоху. В них доминировали клановые формы профессиональной жизни. Происходила непрерывная борьба за ресурсы и символиче­ское признание между отдельными подразделениями и лицами; сло­жилась специфическая культура участия в публичной жизни, пред­полагающая использование властных ресурсов для отстаивания част­ных и местных интересов. Особенностью клановой системы являлось тесное переплетение разнородных институциональных образований: публичных и приватных, основанных на взаимном родстве, земля­ческих связях и общности биографий. Клановые отношения имели сугубо иерархический характер, повторяя в своих узловых моментах строение государственных и партийных институтов, в симбиозе с ко­торыми они существовали. В отношениях между кланами также пре­обладали отношения господства и подчинения.

Политические кампании, время от времени инициируемые и ор­ганизуемые верховной властью, усиливали социальную напряжен­ность во внутриклановых и межклановых отношениях. Прямое и, как правило, внезапное обращение к партийным и (или) беспартийным массам со стороны Кремля, а именно в этом и состояла характерная особенность сталинских политических кампаний, нарушало сложив­шийся порядок управления на местах. Будучи по своим функциям

¹ Резолюция Работкина. 24.02.1950//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 16. Д. 219. Л. 4.

² «Патриоты» — Президиум АМН СССР, Молотовский обком ВКП(б) //ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 18. Д. 206. Л. 200.

прежде всего исполнителем решений верховной власти, ее переда­точным механизмом, региональная номенклатура была вынуждена, однако, искать компромисс между требованиями партийного и госу­дарственного центра и текущими хозяйственными задачами, брать на себя функции амортизатора, ослабляющего по возможности разру­шительные последствия политических кампаний.

В ситуации открытого противоборства, нарушающего естествен­ный ход событий, местные партийные органы выступали в роли по­средника между конфликтующими сторонами. Сохранить контроль над ситуацией, не повторить эксцессов 1937 г. — таковой была стра­тегическая цель, которой следовали местные партийные руководите­ли вопреки спонтанным проявлениям социального протеста снизу, давлению сверху и воздействию клановых группировок изнутри.

103

ГЕНЕРАЛЬСКИЕ ДЕНЬГИ Денежная реформа 14 декабря 1947 г. в г. Молотове

Стоит задать себе вопрос, какое знание может найти историк, по­груженный в изучение быта номенклатурных работников сталинской эпохи. Что дают для науки перечни окружающих их вещей, сведения о рутинных поступках, реконструкция норм домашнего и служеб­ного общежития? На память приходит суждение о том, что люди в «сталинках» не придавали особенного значения этой стороне жизни. И выглядели, и были аскетами, бескорыстно отдававшимися службе, проводящими дни и ночи в скудно обставленных, плохо отапливае­мых, прокуренных кабинетах. Из всех радостей жизни им, мол, было доступно только обильное питание, сопровождаемое неумеренным потреблением алкоголя за плотно закрытыми дверьми, втайне от со­служивцев, соседей и просто бдительных прохожих.

Не является ли этот интерес досужим любопытством историка, жаждущего заглянуть за кулисы бюрократического мира, подсмот­реть изнанку вещей, вторгнуться в частную жизнь публичных деяте­лей прежней эпохи? Не поручусь за авторов бестселлеров, сочиняю­щих толстые тома про кремлевских жен, детей и любовниц. Вполне возможно, что их пером движут именно эти мотивы, дополненные коммерческими соображениями. Замечу только, что книги эти к ис­торической литературе не принадлежат, хотя бы потому, что их авто­ры или не знакомы с методами исторического исследования, или не считают нужным их применять.

Для историка (а стало быть, и для истории) изучение повседнев­ных структур социальной жизни в их индивидуальном или корпора­тивном воплощении представляется делом иного рода: необходимым и неотложным. Нельзя понять поведение социальных групп или от­дельных их представителей, абстрагируясь от действительных усло­вий их существования, от малых социальных практик, от низовых проявлений их социальной природы. Участники исторических собы­тий могут проводить границу между своими публичными и частны­ми поступками, могут верить также, что такая граница существует и

72

убеждать себя и других в том, что домашняя жизнь — это нечто не­важное, внимания не заслуживающее. Для историков эти верования являются лишь малым фрагментом общей картины, менее значимым, нежели реальные социальные практики.

Дело не только в том, что знание повседневности помогает «...раз­рушать официальный обман, гипнотизировавший ряд поколений». По мнению М. Н. Покровского, высказанному в начале прошлого века, такая процедура была бы небесполезной «с точки зрения ма­териалистического понимания истории¹. Таковой она остается и се­годня, вне зависимости от того, каких методологических принципов придерживается исследователь. Иначе так и будем считать, напере­кор фактам, что сталинские чиновники были образцом бескорыстия.

Более важной задачей представляется реконструкция социальной среды, в которой формировалась сталинская номенклатура. Ее при­вычки, поведенческие стереотипы, материальные интересы, окру­жающие предметы, способы и формы потребления — все то, что об­нимается понятием повседневность, что на самом деле являлось под­линной лабораторией номенклатурной политической активности, в том числе и лабораторией политической мысли. И если историки не знают о том, как функционировала эта лаборатория, их представле­ния о советском прошлом остаются приблизительными, неполными, даже искаженными.

Повседневный быт провинциальной сталинской номенклатуры до сего времени, однако, известен мало. Только в воспоминаниях «крем­левских детей» можно встретить некоторые детали домашней жизни. «Пока я не женился, я жил в доме отца, — рассказывал журналисту Степан Микоян. — Еда там была бесплатной. По-моему, до 1948 года за питание семья не платила вообще. Получали все, что заказывали. Продукты привозили не только домой, но и на дачу, где жили мы, наши родственники, и всегда бывало много друзей. Дачей, едой, при­слугой мы пользовались бесплатно»². Другие члены семьи Микояна высказываются более обстоятельно. Одна из его невесток пишет об особом кремлевском комфорте, который «проявлялся в аккуратной уборке, в чистом белье, для всего было свое место — газетный сто­лик, столик для телефонов, шкафчик для обуви и прочего. Книги в так называемых «шведских» шкафах, хорошо пригнанные белые две­ри комнат, в ванных комнатах мыло всегда свежее, но наше советское,

¹ Покровский М.Н. Избранные произведения. Книга 2. М., 1965. С. 37 (примечание).

² Жирнов Е. «Дачей, едой, прислугой мы пользовались бесплатно» // Ком­мерсант-власть. 2002. № 47. С. 75.

103

без душистого аромата. В кухне вытяжка в форточке. Ничего не радо­вало глаз особой красотой или подчеркнутым уютом. Только порядок. Строго, чисто. Каждый день одинаково. В 50-х годах в кремлевской квартире еще топили дровами печи, и утром рано приносили девушки мелко напиленные аккуратные полена дров и разжигали в коридоре большие белые кафельные печи с медными дверцами и задвижками. Этого тепла хватало на сутки. Печи так и остались, когда установили паровое отопление»¹. Что-то вспоминала Светлана Аллилуева, о чем-то проговаривался Н. С. Хрущев. Живые зарисовки быта на Большой Никитской оставил Серго Берия².

Сыновья обкомовских секретарей, как правило, мемуаров о сво­их родителях не пишут и о домашнем быте их, стало быть, ничего не сообщают. Книжка В. Гусарова «Мой отец убил Михоэлса» не в счет. Это чистой воды беллетристика, написанная человеком, стремящим­ся вытеснить из сознания детские переживания, провести раздели­тельную черту между собственным миром и миром родителей. Образ отца — секретаря Молотовского обкома в годы войны, — выстроен­ный по лекалам, выработанным обличительной литературой, лишен каких бы то ни было человеческих черт. Это схематичное, одномер­ное изображение бюрократа по готовым образцам, заимствованным из советских фельетонов. Бытовые детали автору не интересны³.

Когда молчат сыновья, вместо них говорят казенные бумаги. В феврале 1948 г. инспектор ЦК ВКП(б) Н. И. Гусаров сдавал в Мо­скве дачу и квартиру перед отъездом в Минск, куда был отобран для работы первым секретарем ЦК КПБ. Были составлены многочислен­ные описи и списки имущества и инвентаря на квартире и на даче. Все делилось по категориям: имущество во временном пользовании, мебель и малоценный инвентарь, «отпускаемый за наличный расчет с рассрочкой на 8 месяцев», «список инвентаря, исключенного за амортизационное начисление», «список имущества на квартире тов. Гусарова Н. И.» и «список инвентаря, находящегося на даче тов. Гуса­рова Н. И.». Вот дачная опись:

«Буфет — 1 по цене 2140 рублей; буфет дубовый с зеркалом — 1 по цене 1896 руб. 95 коп.; полубуфет с отделкой черной — 1 — 1582 руб. 80 коп., столы простые — 2 — 70 руб.; кровати с нике­

¹ Микоян Н. С Любовью и печалью (Воспоминания). М., 1998. С. 111.

² Аллилуева С. Двадцать писем к другу. - М., 1991. Хрущев Н.С. Вос­поминания. Избранные фрагменты. М., 1997. Берия С. Мой отец - Лаврен­тий Берия. М., 1994.

³ См.: Гусаров В. Н. Мой отец убил Михоэлса. М., 1994.

лированными спинками (1/2 спальные) — 3 — 1053 руб.; кровати никелированные — 2 — 1400 руб.; кровать деревянная двуспаль­ная — 1 — 847 руб., в общем, всего 68 предметов, среди которых сейф, пианино, бильярд с чехлом и принадлежностями, портреты: Ленин — Сталин, письменный прибор мраморный с фигурами, што­ры крепмюре, картина художественная (в скобках помечено — нет), ковры и чемодан кожаный».

В квартире помещались три простых стола, шесть круглых поли­рованных столов, один письменный — двухтумбовый и даже один стол раздвижной, пять кроватей, восемь книжных шкафов, двадцать мягких кресел, двое салонных стоячих часов и прочее, прочее, прочее, среди которого нашлось место и пылесосу «Омега»¹.

Это все только вещи. Сведения об образе жизни можно найти в справках, инструкциях, циркулярах, объяснительных записках, протоколах, отчетах, рапортах и докладах, во внутриведомственной переписке. И в них, однако, интересующих нас сведений о повсе­дневной стороне жизни номенклатурных работников явно недоста­точно. Дело здесь не только в режиме секретности, ограждающем советскую бюрократию от контроля со стороны подведомственного ей населения. Немаловажное значение имеют и особенности куль­турного стиля, сложившегося к началу пятидесятых годов. Стиль этот, по верному замечанию А. Д. Синявского, тяготел к класси­цизму: «Многие слова стали писаться с большой буквы, аллего­рические фигуры, олицетворенные абстракции сошли в литерату­ру, и мы заговорили с медлительной важностью и величественной жестикуляцией»². Синявский ведет речь о художественной прозе, создававшей образцы «правильного» мироощущения и мировос­приятия, распространявшиеся (директивно или спонтанно) на все отрасли публичной риторики. Новый стиль не допускал открыто­го обсуждения низменных житейских тем, личных переживаний и бытовых неурядиц, что было бы не только политически неверно, но попросту неприлично. Пристойным стал взгляд на мир с птичьего полета, взгляд, от которого ускользали непрезентабельные детали повседневности. Да, и сама повседневность тоже. И потому быто­вые сюжеты возникают в партийных документах, даже оснащенных

103

74

различными грифами секретности, крайне редко, только в случае индивидуальных и групповых отступлений от писанных и неписан-ных норм, в неожиданных эксцессах. Рассмотренная под таким уг­лом история быта номенклатуры превращается в скандальную исто­рию. Для исследователя крайне важно обнаружить за множеством уголовных преступлений, злоупотреблений по службе, бытовых конфликтов устойчивые социальные основания: принятые модели поведения и мыслительные стереотипы, жизненные ориентации и представления. Внутренние механизмы социального действия вы­ходят на свет, как правило, в неожиданных ситуациях, в исключи­тельных обстоятельствах.

К таковым обстоятельствам, без всякого сомнения, относится де­нежная реформа 14 декабря 1947 г.

Вкратце напомним фабулу событий¹. На зимнее воскресенье высшая власть запланировала ударную финансовую операцию, пре­дусматривающую одновременные обмен денежных знаков, отмену карточной системы и повышение государственных цен на основные товары и услуги. В ее организации просматривается знакомый ста­линский почерк: секретность, внезапность, безоглядность.

Официальное решение «Об отмене карточной системы и денеж­ной реформе» было принято политбюро ЦК ВКП(б) только накану­не, в субботу 13 декабря, хотя все подготовительные меры соответст­вующие инстанции совершили заранее: фабрики Гознака напечатали новые банкноты; в Москве провели соответствующий инструктаж руководителей финансовых органов, в местные отделения МГБ ра­зослали запечатанные секретные пакеты, подлежащие выдаче адре­сатам по особому сигналу.

Реформа имела ярко выраженный фискальный характер. Она предусматривала не только всеобъемлющую проверку денежного состояния всех советских граждан, но и конфискацию у них «из­лишков» денежных средств. Излишки, по мнению организаторов ре­формы (в комиссию от политбюро входили Жданов, Вознесенский, Поскребышев), — это деньги, оставшиеся у советских граждан за день-два до аванса: все равно, хранимые ли дома, или на сберегатель­

76

ных вкладах свыше 3000 рублей, или в облигациях государственных займов¹. Первые полагалось обменивать на новые банкноты в соот­ношении 10:1. Вторые уже делились по разрядам: до 10 000 рублей и свыше. Для нижнего разряда устанавливалась норма обмена 3:2, для высшего — 2:1. Облигации сберегательного займа переоценивались в пропорции 5:1. Было сделано, однако, одно исключение, касающее­ся сберегательных вкладов до 3000 рублей. Их полагалось пересчи­тывать на новые деньги без изъятия. Один к одному. Фискальные, конфискационные черты реформы, таким образом, получали пропа­гандистское прикрытие, хотя и не слишком надежное. В официаль­ных партийных документах, во всяком случае, говорилось о необхо­димости «некоторых жертв» со стороны населения «при проведении денежной реформы»².

Готовились и правоохранительные органы. Прокурор СССР в телеграмме, помеченной грифом: «высшая правительственная», требовал от своих подчиненных: «...Связи проведением денежной реформы отменой карточек действия виновных сокрытия остатков товаров также неправильном выведении их балансе квалифицируй­те соответствующим статьям указа 4 июня об уголовной ответст­венности хищение государственного и общественного имущества Горшенин»³. Спустя две недели его заместитель Сафонов подпи­шет новую телеграфную «совершенно секретную» и «весьма сроч­ную» директиву. На местах ее получат уже после Нового года. В ней предписывалось, кроме иных мер: «виновных в обмане государства, расхищении государственных денежных средств привлекать к уго­ловной ответственности по указу от 4 июня 1947 г., принимая меры

¹ Напомним, что в государственных предприятиях и учреждениях зарпла­та выдавалась в конце сороковых годов дважды в месяц: 2-3 числа — оконча­тельная, 16 — аванс. Случались и задержки. В г. Молотове в начале декабре 1947 всю задолженность за прошлые месяцы погасили одной выдачей. Ра­бочие по этому поводу интересовались у партийных пропагандистов: «Чем объясняется выдача заработной платы по всем предприятиям за старые меся­цы?». Информация «О задаваемых вопросах трудящимися Кагановического района г. Молотов за период с 4 ноября по 4 декабря 1947 г.//ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 18.

² См.: Постановление бюро Молотовского горкома ВКП(б) от 14 янва­ря 1948 Г.//ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Материалы о работе прокуратуры г. Молотовапо проверке выполнения постановления СМ СССР и ЦК ВКП(б) от 14.12.1947 г. «О проведении денежной реформы и отмене карточек на про­довольственные и промышленные товары». 10.07.1947—20.01.1948 г. Л. 49.

³ 2119. Высшая. Правительственная. Молотов. Горпрокурору. 18.12.1947// ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2 Д. 166. Л. 1.

103

к возмещению причиненному государству ущерба»¹. Иначе гово­ря, граждан, уличенных в «противозаконных» попытках сохранить свои сбережения, полагалось предавать суду как расхитителей го­сударственной собственности. Напомним, что таковых надлежало лишать свободы на срок до 10 лет.

Для того чтобы свести на нет риски, сигнал о денежной рефор­ме поступил в воскресенье, когда и магазины, торгующие промыш­ленными товарами, и сберкассы были закрыты. На следующий день были запрещены все финансовые операции. В областные центры днем 14 декабря отправили следующую телеграмму:

«Схема 231. Вручить министерствам финансов республик крае­вым областным продлена финотделам республиканским краевым областным конторам районным отделениям госбанка связи вызовом 15 декабря налоговых агентов райфо для наличности и отчета этот день т. е. пятнадцатого декабря не производится прием налоговых страховых платежей, взносов займу, других платежей населения. Так же связи переучетом не производится прием квартплаты, погашение ссуд ломбардом, продаже абонентов организациям городского транс­порта, сезонных билетов железного и водного транспорта, театрами, других зрелищных мероприятий.

Ознакомьте спецбанк и сберкассы.

Hp 969 Зверев. Обеспечьте немедленное — 100 вручение теле­граммы адресатам. Министр связи Сергейчук»²

Реформу ждали. О ней было заранее публично объявлено в ди­рективах VI пятилетнего плана. Первоначально речь шла о 1946 годе. Продовольственная катастрофа отодвинула сроки. На декабрьском пленуме Молотовского обкома ВКП(б) об этом говорили вполне от­крыто: «Потребовалось перенесение отмены карточной системы на 1947 год»³. Год заканчивался, карточная система сохранялась, при­чем в ужесточенном виде. В сельской местности продовольственные карточки отняли у совхозных рабочих и служащих, их жен и детей. В городах и рабочих поселках — у неработающих матерей с детьми старше 4 лет. На упомянутом пленуме произошел по этому поводу характерный обмен репликами между секретарем Соликамского гор­кома ВКП(б) Подгородовым и секретарем обкома Антоновым: «Под­

¹ 2119. Высшая. Правительственная. Молотов. Горпрокурору. 18.12.1947// ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2 Д. 166. Л. 26.

² Там же Л. 5-5(об).

³ Стенограмма 22-го пленума обкома ВКП(б). 23-25 декабря 1946 г Т. 2.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 16. Л. 56.

78

городов — до скольки (так в тексте документа — О.Л.) лет матери, имеющие детей, могут получать карточки. Мы выдаем до 4 лет, а дру­гие города выдают до 8 лет — и по положению, кажется, до 8 лет. Тов. Антонов — по положению полагается до 8 лет, а лимит, который нам дают — мы не укладываемся и до 4 лет. Подгородов — Значит, это надо делать одинаково по всей области»¹.

Для рабочих промышленных предприятий тогда же были анну­лированы все виды дополнительного питания. «Трудящиеся снаб­жаются только по основным карточкам, и было бы полбеды, если бы торгующие организации своевременно отоваривали установленные нормы по карточкам, но беда заключается в том, что выделяемые централизованные фонды для города по ряду продуктов завозятся несвоевременно, что вызывает перебои в торговле. <...> Положение со снабжением трудящихся основных заводов у нас очень напряжен­ное», — говорил на том же пленуме секретарь Молотовского горко­ма Клепиков².

Хозяйственные руководители также включились в борьбу за эко­номию. Директор завода № 10 им. Дзержинского Далингер едва ли не вдвое сократил выдачу самых больших — килограммовых — хлеб­ных карточек: с 1200 до 700. По мнению партийного руководства, это было правильным решением. Начальство Усольлага поступило про­ще: уволило вольнонаемных работников с малыми детьми, чтобы кар­точки на них не расходовать. «Антонов — они не имеют право этого делать. Подгородов: — Однако такие факты есть. Усольлаг — это такая организация, которая местную власть не всегда признает»³. Наряду с сокращением продовольственных карточек были повыше­ны цены на пайковые продукты. У рабочих, получающих маленькую зарплату, появилась новая забота: где взять деньги, чтобы оплатить паек: «Когда увеличат зарплату, так как таковой не хватает выкупить продукты питания?»⁴

Есть надо было сегодня. «Хлебной добавки» к зарплате не хвата­ло, к тому же и выдавать ее стали с некоторым опозданием. На ме­стных рынках появилась новая операция: хлеб — деньги — хлеб, переворачивающая знаменитую формулу Смита — Маркса. «Мало-

¹ Стенограмма 22-го пленума обкома ВКП(б). 23—25 декабря 1946 г. Т. 2//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 16. Л. 91.

² Там же, Л. 71.

³ Там же Л. 71,91.

⁴ Информация «О настроении масс Орджоникидзевского района г. Мо­лотова» 18.07.1947//ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 13.

103

оплачиваемая работница мельницы тов. Поспеева говорит, что для того, чтобы выкупить мне на два дня 500 гр. хлеба, я 200 гр. должна этого хлеба продать на рынке и на вырученные 5—6 рублей выкупить свою норму, но эта же самая т. Поспеева высказывает, что как-нибудь до свежего урожая доживем, а там уже будет лучше», — сообщал по начальству партийный агитатор¹. Некоторые продавали хлеб, дру­гие — карточки. Обеспеченные граждане карточки скупали.

Милиции была поставлена новая невыполнимая задача: покон­чить с нелегальным оборотом продовольственных карточек. Для этой цели «...были организованы специальные оперативные груп­пы для систематической проверки и задержания на рынках горо­дов области лиц, продающих и покупающих карточки». Началь­ник ОБХСС Молотовского областного управления докладывал в обком: «Этими оперативными группами за период с 1 по 20 ок­тября с/г была проведена следующая работа: Задержано на рынках за куплю — продажу карточек — 469 чел; из них предупрежде­но — 379 чел.; привлечено — 90 чел.; арестовано — 65 чел.». Кро­ме обычных граждан, карточками приторговывали и должностные лица из учреждений, занятых их учетом и распределением: «Наибо­лее пораженные преступностью являются объекты: а) Контрольно-учетные и карточные бюро; б) типографии; в) торги и ОРСы про­мышленных предприятий; г) общественное питание». У скупщиков карточек милиция производила обыски, находя иной раз небольшие продовольственные склады. У врача Камского речного пароходства было «...изъято — муки — 44 кг; сахара — 8 кг и консервов раз­ных — 19 банок»². Начальники роптали. Прокурор области писал протесты в ЦК:

«В 1947 г. ОУМ (Областное управление милиции — О. Л.) и це­лый ряд этих органов на местах стали прибегать к массовым обыскам у граждан, в т.ч. и у ответственных номенклатурных работников Об­кома ВКП(б), не имея на них в производстве возбужденных дел, и при том к таким обыскам, целью которых преследовалось что-нибудь да вообще обнаружить (вещи, продукты), а затем уже в зависимости от результатов обыска и начать следствие. Такие обыски обычно про­водятся в ночное время и, тем самым, работники милиции создают

¹ Информация «О настроениях трудящихся Орджоникидзевского рай­она г. Молотов и заданных вопросах на лекциях и докладах» 17.06.1947// ГО­ПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 12

² Справка «О проведенной работе органами милиции Молотовской об­ласти по борьбе с злоупотреблениями в карточной системе « 23.10.47//ГО-ПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 149. Л. 243-249.

80

чувство страха не только у обыскиваемых, но и среди окружающего населения, иначе говоря, в то время работники милиции стали как бы охотиться за людьми»¹.

ЦК отмалчивался, обыски продолжались, торговля карточками не прекращалась.

Весь 1947 год рабочие настойчиво допытываются у партийных агитаторов: «Когда будут отоварены карточки за ноябрь, декабрь ме­сяцы 1946 г. рабочим завода им. Молотова, т.к. карточки за указанные месяцы по заводу не отоварены? Почему нет мыла и спичек по пром­товарным карточкам, а в коммерческих магазинах, как-то в Особтор-ге, есть? Почему нет коммерческого хлеба в 1947 г.? Когда будет от­менена карточная система?»². Иногда спрашивали прямо: «Будут ли отменены хлебные и продуктовые карточки в 1947 г.?»³.

Рабочие не только задавали вопросы, но и высказывались, иной раз вполне категорически: «Слесарь цеха № 25 Леонов [завода №19 имени Сталина] по окончании беседы о решениях февральского пле­нума ЦК ВКП(б) по вопросу подъема сельского хозяйства сказал: «Только пишут много, а толку от этого мало, лучше бы карточки ско­рей отменили»⁴.

Впрочем, были и сомневающиеся: карточки отменят, вообще хле­ба не будет. Все спекулянты скупят. «Некоторая часть рабочих заво­да [завод № 172 имени Молотова] и предприятий местной промыш­ленности считают, что отменять карточки на хлеб и другие продукты пока что необходимо воздержаться, а только увеличить норму на де­тей — 500 гр., иждивенцев — 500 гр., служащих — 500 гр. и на ра­бочих 900 гр. до 1200 гр. одновременно организовать в достаточном количестве торговлю коммерческими продуктами питания, что даст возможность сохранения государственных запасов и предупредить утечку хлеба в сельскую местность»⁵.

¹ Докладная записка Д. Куляпина в ЦК ВКП(б) 7.02.1948//ГОПАПО Ф. 105. Оп. 14. Д. 136. Т. 1. Л. 108-109.

² Информация «О настроениях трудящихся Молотовского района и о за­даваемых вопросах» 24.02.1947//ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 2.

³ Информация «О характерных вопросах, задаваемых на собраниях, лек­циях, беседах по Ленинскому району г. Молотова»// ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 10.

⁴ Задаваемые вопросы и отдельные высказывания при проведении докла­дов «О текущем моменте», «Решения февральского пленума ЦК ВКП(б)»// ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 8.

⁵ Информация «О характерных вопросах, задаваемых трудящимися [Молотовского] района». 19.06.1947//ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. И.

103

Большинство же горожан с нетерпением ждали, когда, наконец, отменят карточную систему.

Молотовская номенклатура также тяготилась карточными огра­ничениями, литерными обедами, лимитами, сухими пайками, норма­ми отпуска промышленных товаров, роптала на изменения в системе денежного довольствия.

Секретарь обкома К. М. Хмелевский в ноябре 1947 г. упрекал пра­вительственные органы в невнимании к нуждам руководящих работ­ников Молотовской области и просил изменить порядок снабжения:

«За последние годы партийно-советский актив, работники науки, литературы и искусства Молотовской области не имели возможно­сти получать качественных шерстяных тканей и обуви по той при­чине, что Министерства текстильной и легкой промышленности за­возят текстильные товары и обувь в узком ассортименте и низкого качества.

В 1947 г. на базу текстильсбыта почти не поступало коверкотов, метро, люкс, высококачественных драпов, набивных шелков и мо­дельной обуви». В письме, напоминающем по стилю коммерческую заявку, секретарь от имени обкома просил заместителя председателя Совета Министров СССР «... дать указание Министрам текстиль­ной и легкой промышленности отгрузить в счет плана четвертого квартала: коверкота — 500 метров; бостона — 1000 метров, мет­ро — 500 метров, люкс — 500 метров; драпа-1000 метров, мужской модельной обуви-1000 пар; дамской модельной обуви — 1500 пар; трикотажных изделий на 2000 рублей»¹. Здесь важны объемы зака­за. Хмелевский не скрывал того, что он намеревается приодеть но­менклатурных работников, испытывавших дополнительные немалые трудности в связи с неожиданной отменой льгот и привилегий, обре­тенных ими в военные годы.

В июне 1947 г. Совет Министров РСФСР принял постановление № 448-11с «О расходах на социально-бытовое обслуживание руко­водящих партийных и советских работников областей, краев, авто­номных республик, городов и национальных округов». В нем речь шла об упорядочении, а в действительности о сокращении лимитов на пользование услугами сапожных и пошивочных мастерских для руководящих лиц.

«Это постановление Совета Министров РСФСР содержит в себе серьезный недостаток, так как оно правильно решает вопрос

82

об улучшении социально-бытового обслуживания советских работ­ников, но в то же время сильно ухудшает материальное положение значительной группы руководящих работников партийного аппара­та, — писал секретарю ЦК А.А. Жданову К.М. Хмелевский. — По­становление несправедливо обходит ту часть работников партий­ного аппарата, которая до сих пор охватывалась социально-быто­вым обслуживанием». Далее, как полагалось в документах такого рода, он приводил конкретные примеры. «В итоге получается, что Уполномоченный Совета по делам религиозных культов, один со­стоящий в штате этого аппарата в облисполкоме, получает лимит в 400 рублей, а заместитель заведующего оргинструкторским отделом обкома ВКП(б) тов. Меккель, например, человек с высшим образо­ванием, имеющий большой опыт партийной и инженерной работы и контролирующий работу ряда отделов облисполкома, оказалась совершенно лишена какого бы то ни было социально-бытового об­служивания». В конце письма, и так мало напоминающего по сти­лю тривиальную жалобу, Хмелевский перешел на язык требований: «Молотовский обком ВКП(б) считает постановление Совета Ми­нистров РСФСР до конца не доработанным и просит Ваших ука­заний Председателю Совета Министров тов. Родионову о разреше­нии Молотовскому облисполкому и горисполкому внести в число подлежащий социально-бытовому обслуживанию 9 заместителей заведующих отделами и помощника 1-го секретаря Молотовского обкома ВКП(б), 5 заместителей секретаря и 4 заведующих отдела­ми Молотовского горкома партии, а также 6 секретарей райкомов ВКП(б) гор. Молотова и 1-го Секретаря ГК ВЛКСМ»¹. В письме от­четливо слышен ропот рассерженных и разобиженных партийных аппаратчиков, отодвинутых от кормушки.

Заметим, что даже сокращенные лимиты партийных чиновников были выше, чем только что предоставленные льготы и привилегии для академической и профессорской части интеллигенции. Никто из них не получил никаких лимитов на социально-культурное об­служивание².

Пока секретарь обкома тщетно пытался здравыми аргументами переубедить московские власти, его подопечные не теряли времени даром. За годы войны они научились обходить все и всяческие огра­

¹ Хмелевский - Жданову. 22.07.1947 г.//ГАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 141. Л. 5-7.

² См.: Приказ по наркомату просвещения РСФСР № 293 от 19 марта 1946 Г.//ГАПО. Фр. 420. On. 1. Д. 260. С. 9-14.

103

ничения, установив взаимовыгодные отношения с хозяйственными руководителями. Те, кто занимал высокие посты, брали себе все, в чем нуждались. Зам. председателя облисполкома Гительман «...сверх установленного ему продовольственного лимита взял в январе 1947 г. в хозяйстве областной комплексной опытной станции мяса 7 кг.; в 1946 г. в швейной мастерской обллегпрома при лимите в 2000 рублей сшил для себя и своей семьи 22 вещи на сумму 4353 рубля»¹. Хотя платил, естественно, не по коммерческим ценам. Секретарь горкома Попов «...постоянно на всем протяжении работы, от меня [завхоза горкома] получал папиросы и за них не рассчитывался»². Начальники поменьше обкладывали данью колхозы. «Едет инструктор, секретарь райкома в колхоз и обязательно что-нибудь возьмет. Берет и скры­вает от другого, а потом весь район об этом говорит. Как это было в П-Сергинском районе», — рассказывал на пленуме обкома все тот же К. М. Хмелевский:

«Колхозы, которые рассчитались с государством, могут что-ни­будь продать и в райком, и в райисполком. Но это нужно делать орга­низованно, через соответствующие торговые организации, потребсо­юз и выдать открыто. Деньги платить за это. Мы имеем много таких случаев, когда районные работники, беря таким путем продукты, даже не рассчитываются за них. Надо против этого повести решительную борьбу. Таких людей, которые и в дальнейшем будут такими делами заниматься, надо снимать с постов и исключать из партии. Потому что они позорят партию. Беспартийные по этим людям начинают оценивать всю партию»³.

Партийные работники, наверное, кивали головами и продолжали привычные практики.

Рабочие сердились на другое: «Почему руководители предпри­ятий и района живут во много раз лучше, чем мы?»⁴. Ответа на этот вопрос они не получали.

Не следует думать, однако, что московские власти пытались уменьшить экономическое неравенство между номенклатурой и рядовыми гражданами, многократно усилившееся во время войны.

¹ Цепенников - Шкирятову 17.04.47//ГОПАПО. Ф. 2080. On. 1. Д. 12. Л. 56.

² Рубцов - Зайцеву 12.12.1946//ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 159. Л. 190.

³ Стенограмма 21-го пленума обкома ВКП(б). Т. 1. 15 июля 1946 Г.//ГО-ПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 9. Л. 127-128.

⁴ Информация «О настроении масс Орджоникидзевского района г. Мо­лотова 18.07.1947».//ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 13

Умная и наблюдательная современница событий записывает тогда же в свой дневник: «Новая иерархия вовсе еще не совершившийся факт, а еще процесс, в достаточной мере противоречивый и ощу­тимый. В закреплении новой позиции существенны два момента военного времени. Они резко протолкнули давно намечавшиеся изменения. Первое — это военная иерархия, которая сразу все про­яснила. То, что вне ее было подхалимством, в ее пределах стало чи­нопочитанием. Содержание получило форму, красивую, правиль­ную, молодцеватую, совместимую с честью и доблестью. Иерархия проецировалась в гражданский быт, где выглядит, конечно, иначе. Второй определяющий момент — это иерархия снабжения. Ею все сказано en toutes lettres*. Откровенно, напрямик. Она ежеминутно ощутима в быту, ее нельзя забыть. Наконец, она гораздо иерархич-нее имущественного неравенства, и по психологической своей сущ­ности — ближе к неравенству сословному, кастовому и именно для него создает предпосылки»¹.

Власти не ставили перед собой задачи свести разошедшиеся на опасное расстояние друг от друга полюса экономических статусов разных групп населения, а тем более, разрушить кастовую организа­цию общества². Они просто разверстывали государево тягло по всем категориям подданных, наводили в хозяйстве порядок. «Тов. Сталин прямо сказал, что материальная зависимость, поборы, подачки — это самое позорное и самое нетерпимое явление в партии. Сейчас руко­водство ЦК объявило этому самую беспощадную борьбу. Сейчас во­просам самостоятельности партийных органов, их независимости и авторитету придается исключительное значение. Каждый присутст­вующий здесь должен понять и довести до сознания всех первичных парторганизаций, что нельзя связывать себе руки, отдаваться в зави­симость хозяйственникам, ибо это лишает возможности партработ­ников затем спрашивать с хозяйственников, по-большевистски их

Буквально с фр.: прописью; целиком, без сокращений. — Прим. ред.

¹ Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Новое собрание. М.: Захаров, 1999. С. 282.

84

103

поправлять», — объяснял новую партийную линию К. М. Хмелев­ский¹.

Никто секретарю не возразил. Люди в этой комнате сидели дис­циплинированные, тертые, не одну компанию пережившие. Знали, когда аплодировать, когда поддерживать, когда молчать.

Как они действительно относились к запретам на поборы, видно из чудом сохранившегося письма партийного работника секретарю обкома. Обычно бумаги такого рода — блокнотный листок, наспех записанный дрянным пером, в дела не подшивались. Сотрудник обкома получил премию от большого хозяйственного руководите­ля — золотые часы. Товарищи по партии сочли, что подарок не по чину и доложили секретарю обкома. Тот распорядился часы вернуть. Раздосадованный аппаратчик приказание выполнил, но обиделся и написал шефу:

«Николай Иванович!

Ваше поручение выполнено. По Вашей просьбе высылаю Вам справку комбината «Молотовуголь» о сдаче часов.

Только, Н. И., я забыл вам сказать, что одна из причин, толкнув­шая меня на этот неправильный путь, это получение золотых часов тов. Швецовым [председатель облисполкома] — тоже как премия (по разрешению замнаркома тов. Горшкова). Поэтому я, очевидно, впав в ошибку, посчитал возможным взять часы по приказу т. Кротенко [ди­ректор треста «Молотовуголь»] как младший товарищ т. Швецова.

Вообще, Николай Иванович, я, видно, неудачник. Живу я скром­но. Стараюсь всегда подражать вам как скромному ленинцу-боль­шевику. Спасибо за учебу. Но, право, Николай Иванович, за 6 лет в обкоме ВКП(б) получилось, что меня во многом забывали, и вышло "Кому пироги, да пышки, а мне все синяки, да шишки".

С приветом»²

Рабочие, у которых отняли дополнительные хлебные пайки, стал­кивались с другими трудностями, нежели их начальство. Они про­сто голодали. Руководители Чусовского металлургического завода в июне 1947 г. просили о помощи обком партии: «В настоящее время завод никаких видов дополнительного питания не имеет. Рабочие за­вода, одиночки, многосемейные и рабочие на трудоемких работах, и особенно инвалиды войны и труда и семьи погибших, не имея ника­ких видов дополнительного питания, получаемые ими нормирован­ные продукты по карточкам расходуют в первые десять дней месяца, а остальное время находятся в весьма тяжелом продовольственном состоянии. В связи с создавшимся тяжелым продовольственным по­ложением падает производительность труда, увеличивается заболе­ваемость, и все это вместе взятое не может не отразиться на выполне­нии плана завода»¹.

Из Соликамска писали в Москву: «Рабочие не обеспечиваются промышленными товарами. Многие рабочие совершенно раздеты и разуты. <...> Из-за отсутствия мыла белье не простирывается. Рабо­чие, не имея смены белья, спят в верхней грязной одежде»².

Местное начальство просит от властей — все равно, областных или центральных — товаров по коммерческим ценам, иначе гово­ря, расширения зоны свободной торговли. Зимой 1947 г. Хмелев­ский отправляет телеграмму Косыгину: «В связи с отменой хлеба холодным завтракам, второму горячему питанию, хлеба, крупы (так в тексте — О. Л.) Молотовский облкомпарт просит Вас улучшения питания шахтеров, грузчиков угля особенно сейчас в период силь­ных холодов обязать министерство мясомолочной промышленности немедленно открыть в городах Кизеле, Рубахе, Половинке, поселках Коспаша и Гремячьем пирожковые цеха для продажи горячих пи­рожков по коммерческим ценам, а также выделить для этой цели фонды сырья»³.

Москва, как правило, отвечала отказом: фондов нет. Мобилизуйте местные резервы. На поиск хлеба была двинута милиция. Начальник областного управления Н. Скрипник рапортовал о достигнутых ус­пехах:

«В результате проверки на складах Заготзерно обнаружено в ста­дии порчи 780 тонн зерна, которое принятыми мерами через партий­но — хозяйственные местные органы было полностью восстановле­но. <...> В целях борьбы с т. н. "мелкими" хищениями хлебопродуктов и др. продовольственных товаров, начальникам 8 горотделов МВД и Начальнику милиции гор. Молотова было предложено провести единовременную гласную проверку рабочих и служащих, идущих со

¹ Попов А. Забалуев - Антонову//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 169. Л. 59.

² Кузнецов - Горемыкину. Февраль 1947 г.//ГОПАПО. Ф. 1845. Оп. 7. Д. 242. Л. 38.

³ Хмелевский - Косыгину. 26.01.1947 Г.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 169. С. 1.

103

86

смены после окончания работы с мельзаводов, пекарен, складов, баз Заготзерно и крупных магазинов.

В результате организованной и проведенной 14 12 -46 г. операции за мелкие хищения из указанных объектов было задержано 107 чело­век. У задержанных было обнаружено и изъято:

Муки

96 кгр

Зерна

43 кгр

Хлеба

126 кгр

Сухарей

36 кгр

Мешкотары

16 штук

Масла сливочного

2 кгр

Др. продуктов

10 кгр

Основными методами мелких хищений являются:

1. Вынос муки, зерна и др. продуктов в ведрах и бидонах под при­крытием картофельными и другими очистками. Или наливом сверху пищи, кваса и других жидких продуктов, в специально сшитых ме­шочках, которые подвязываются к животу, на спину, в рукава одежды и брюки.

2. Буханки печеного хлеба разрезаются пополам, а потом вклады­ваются в голенища сапог, в рукава одежды, брюки, или подвязывают­ся к животу, спине, а потом выносятся. <...>

Из числа задержанных 48 человек на второй же день в порядке ст. 364 были осуждены по ст. 162 п. «е» УК к 1 году тюремного заклю­чения каждый.

По опыту этой проведенной операции всем начальникам ГО и РО МВД предложено проводить такие операции не менее 2 раз в ме­сяц. <...> В декабре за хищение, разбазаривание и порчу хлебопро­дуктов органами МВД и милиции области возбуждено 255 уголовных дел. По ним привлечен 461 человек. Из них арестовано 198 человек. В числе привлеченных:

Председателей колхозов

11 чел.

Директоров заготпунктов и элеваторов

2 чел.

Материально-ответственных лиц

132 чел.

Работников охраны

36 чел.

Рабочих, служащих и колхозников

280 чел.

Привлеченными по уголовным делам расхищено: Хлебопродуктов -52803 кг Разбазарено: 17850 кг.

103

Из этого количества найдено и изъято хлебопродуктов 63088 кг.

Выявлено оперативным путем скрытого от учета и подготовлен­ного для хищения и разбазаривания зернопродуктов по колхозам и Заготзерно — 116216кг»¹.

Не успокоившись на этом, милиционеры пошли по квартирам торговых работников, если находили в там излишки продовольствия, то изымали. Хозяев, невзирая на партийность и должность, вызы­вали на ночные допросы. Возбуждались дела, которые через неко­торое время закрывались. Прокурор области докладывал в Москву: «В 1947 г. органы милиции Молотовской области возбудили неосно­вательно 640 уголовных дел, которые прекращены производством. Если же принять во внимание, что по каждому делу было допрошено только по 5 человек, то подверглись напрасному вызову на допросы более 3000 граждан. Необходимо при этом отметить, что в областном управления милиции допросы, как правило, происходят в ночное время, куда люди вызываются еще днем и находятся в ожидании по несколько (так в тексте — О. Л.) часов, тем самым люди в больших размерах теряют рабочее время»².

Упомянутые в записке люди — в большинстве своем номенк­латурные работники нижнего и среднего звена, которых областной комитет и сотрудничавшая с ним прокуратура в обиду не давала. Ра­бочих можно было зимой раздевать на улице, обыскивать, отбирать полбуханки хлеба, передавать дело в суд и выносить обвинительные приговоры. Начальники получали правовую защиту Так рождалась иллюзия, что и центральная власть их не обидит: денег, во всяком случае, не отберет.

Неожиданностью для номенклатурных работников стала кон­фискация денежных средств. И вот здесь возникает первый вопрос: отчего так случилось. Указание на государственную тайну ничего не объясняет. Информацию о денежной реформе властям утаить не удалось. Работники Гознака видели новые ассигнации с годом вы­пуска — 1947-м. В соответствующих отделах готовили проекты новых цен. Все это неоднократно согласовывалось, переделывалось, перепроверялось. О грядущих конфискациях московские чиновни-

¹ Скрипник — Швецову. Докладная записка «О результатах выполне­ния постановления СМ Союза ССР и ЦК ВКП(б) от 25.10.1946 г. № 1362 "Об обеспечении сохранности государственного хлеба" органами МВД по Молотовской области». 17.01.947//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 149. Л. 1-4.

² Куляпин — в ЦК ВКП(б). «Докладная записка "О незаконных дей­ствиях органов милиции Молотовской области"». 7.02.1948//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 136. Л. 110.

89

ки сообщали своим близким, те — дальним. Шла цепная реакция. Уже задним числом в начале 1948 г. МВД СССР сообщило в ЦК, что утечка информации произошла в Ленинграде¹. Паника, одна­ко, началась в Москве, бывшей, помимо всего прочего, средоточием коммерческих магазинов и ресторанов². За три недели до реформы население брало штурмом торговые учреждения, скупая в них все до последнего гвоздя.

В городе Молотове происходили подобные сцены. Правда, ме­стные обыватели выглядят в этой ситуации более осведомленными и рационально мыслящими. Они несут деньги в сберкассы, заводят новые вклады, разукрупняют старые. Агитаторам за две недели до отмены карточной системы задают вопросы: «Предполагается ли де­нежная реформа?»³.

На оперативном совещании в городской прокуратуре 16 декабря 1947 г. его участники высказывают предположение о том, «что, ве­роятно, финработники разгласили государственную тайну, и поэто­му отдельные лица вкладывали свои деньги в последние дни перед реформой на несколько книжек, мелкими вкладами до 3000 рублей». Тут же упоминают о взятках, которые «последние дни перед рефор­мой брали с клиентов в сберегательных кассах за внеочередные ус­луги»⁴. Слова о взятках, по всей видимости, — повторение в офици­альной обстановке городских слухов. Последующие расследования этого обвинения не подтверждают.

Спустя некоторое время был обнаружен и один из источников ин­формации. Начальник Александровского райотдела МВД «...вскрыл

¹ См.: Жирнов Е. «Во вражеской группе подготовлялся перенос столицы в Ленинград» //Коммерсант-власть. 2000. № 38. С. 55.

² В последние дни в городе Москве распространились слухи, что в бли­жайшие дни будет произведен обмен существующих денег на новые де­нежные знаки из расчета 10—12 копеек за рубль и что одновременно будут повышены цены на промышленные товары, отпускаемые по плановым це­нам. — информировало МВД СССР ЦК ВКП(б) 30 ноября 1947 г. В свя­зи с этим в Москве имел место массовый наплыв покупателей в магазины, торгующие промышленными товарами». Скупали меха и шубы, живописные полотна и золотые кольца, охотничьи ружья и мотоциклы. См. Жирнов Е. «Полностью скуплены меха, пианино, часы, мотоциклы...»//Коммерсант-власть. 2002. № 48. С. 74-75.

³ Информация «О задаваемых вопросах трудящимися Кагановическо-го района г. Молотов за период с 4 ноября по 4декабря 1947 г».//ГОПАПО. Ф. 1. Оп. 45. Д. 335. Л. 18-18(об).

⁴ Протокол № 18 Оперативного совещания, состоявшегося при прокуро­ре г. Молотова. 16.12.1947 г.//Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Л. 19.

90

пакет с инструкциями один раньше установленного срока и 14.12.1947 г. вручил их руководителям финансовых и других органов района... в не опечатанном виде». Удовлетворив свое любопытство, он тут же присту­пил к практическим мерам: 13 декабря его супруга оформила вклад на имя мужа в сумме 2035 руб., посоветовав своей приятельнице «...сдать свои сбережения пока не поздно в сберкассу, так как ей доподлинно из­вестно со слов мужа, что вклады до 3000 тысяч рублей будут переоце­ниваться рубль за рубль». Стоит ли удивляться, что в районную сбер­кассу в субботу «был большой наплыв вкладчиков» — 47 человек¹.

И, тем не менее, множество лиц, имеющих на руках значительные денежные суммы, оказались застигнутыми врасплох. Можно только догадываться, почему ответственные сотрудники того же МГБ или финансовых органов, директора заводов и партийные секретари про­шли мимо упорных слухов о грядущей реформе. Пребывали ли они в состоянии «идеологического фантазма», при котором люди «...пре­красно осознают действительное положение дел, но продолжают действовать так, как если бы они не отдавали себе в этом отчета»²? Эти люди за годы войны привыкли к собственной значимости. Они поверили, что возврата к практикам 1937 г. больше не будет и были настолько уверены в завтрашнем дне, что не могли допустить мысли о том, что государство поведет себя по отношению к ним столь безжа­лостно и неблагодарно: не предупредит заранее о грядущих измене­ниях, не предоставит им особых возможностей.

Те же из них, кто по роду службы и опыту был лучше информиро­ван, по всей вероятности, растерялись в разноголосице противоречи­вых слухов и сведений, поступающих из различных московских ин­станций по поводу будущей реформы. Справка, составленная началь­ником особой инспекции МГБ в феврале 1948 г., глухо упоминает о том, что «...еще до выхода в свет данного закона некоторые работники УМГБ Молотовской области оказались не на высоте своего положе­ния, видя, что на горизонте вырисовывается "неясность" исхода с де­нежной реформой, начали шарахаться в крайности. Появилась расте­рянность, оказались в плену обывательщины»³. Вероятно, в сходную ситуацию попали и руководители городских финансовых органов. Во всяком случае, люди, наиболее защищенные по своему служебному

103

и общественному положению, встретили сообщение по радио об об­мене денег совершенно неподготовленными. И в последующие дни они совершали множество хаотических, иррациональных поступков в надежде сохранить и свои сбережения, и свою идентичность.

Но сначала несколько слов о других — неноменклатурных — ли­цах, пытавшихся в эти декабрьские дни спасти и приумножить свои сбережения. Речь идет о работниках торговли и снабжения, прочих гражданах, состоящих при распределении продуктов и промтоварах. Это был их час. Обмен денег и рост государственных цен открывали широчайшие возможности для быстрого обогащения и последовав­шего за ним разоблачения. Некоторые попадались сразу, другие через месяц, третьи ушли от наказания. Уже в январе 1948 г. прокурор горо­да Симонов докладывал начальству об окончании девяти дел такого характера. Заведующая магазином № 55 ликеро-водочного завода «... 15 декабря 47 г. сдала 31 тысячу рублей старого образца собственных денег инкассатору Госбанка под видом выручки и скрыла от учета 328 литров водки». 15 лет лишения свободы. «Зав. базой ОРСа теле­фонного завода <...> 15 декабря внес личных денег старого образца под предлогом выручки за продажу водки 12 тысяч 100 рублей, а вод­ку от учета скрыл». 12 лет лишения свободы. «Приговор суда опубли­кован в областной газете «Звезда»¹.

Нельзя сказать, чтобы эти драконовские меры были эффективны­ми. Спустя некоторое время в партийные органы, в редакции газет, в милицию посыпались заявления от рассерженных горожан. Одно из них переправил секретарю обкома П. Ф. Пигалеву редактор «Звез­ды» Б. Назаровский: «Старший мастер завода № 19 имени Сталина Вечинкин пишет: «У проходной завода совершенно нет порядка. Здесь свили гнездо спекулянты и продают разного рода снедь. В то же время палатка ОРСа завода бывает закрытой. В буфетах и рабо­чих столовых, находящихся в заводе, почему-то не продают папирос. Рабочие вынуждены покупать папиросы у спекулянтов»². Наиболее оборотистые граждане устремились в Москву, где уже по новым це­нам и на новые деньги скупали товары первой необходимости для перепродажи. В докладной записке городского прокурора на имя прокурора генерального скрупулезно перечисляются трикотажные изделия, головные платки, отрезы материи, дамские юбки, а также

¹ Симонов - Горшенину. 16.01.1948//ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2. Д 166 Л. 42.

² Назаровский - Пигалеву. 22.12.1947//ГОПАПО Ф. 105. Оп. 13 Д. 169. Л. 97.

галоши и тетради, конфискованные у спекулянтов¹. В основном все-таки торгуют водкой, вином и папиросами, полученным для реализа­ции от торговых работников. И то, и другое куплено за старые деньги и потому иной раз продается по ценам ниже государственных².

Врачи, имеющие частную практику (легальную или полулегаль­ную), хорошо зарабатывающие артисты театра оперы и балета посту­пали иначе. Профоргтеатраопераибалетаоптомскупил профсоюзные марки, дабы позднее продать их за новые дензнаки. Дантист — заве­дующий зубопротезным отделением вместе с начальником медсанча­сти закрытой поликлиники завода им. Молотова «...15 декабря сдали в госбанк на свой расчетный счет под видом выручки свои личные деньги — 11 ООО рублей с тем, чтобы получить эту сумму обратно деньгами нового образца»³. Так же поступали и иные лица. Сейчас уже не установить, как медики намеревались вернуть свои деньги из государственной казны, но из прокурорской переписки явствует, что такая возможность наличествовала. Заметим, что руководство Молотовского управления Госбанка телеграфного распоряжения о запрете приема денежных средств, за исключением выручки хлебных магазинов, не выполнило. «В силу такой бесконтрольности отдель­ные организации (Госбанка — О. Л.) принимали денежные средства от населения по всем видам платежей вперед — в погашение займа, ссуд, квартплаты и т.п., а отдельные должностные лица собственные деньги перечисляли на расчетный счет учреждений, чтобы сохранить их в новой, 100-процентной стоимости»⁴. Обратим внимание и на то, что деньги принимались только от «избранных», иначе не объяснить появление краткосрочного черного рынка, на котором происходил обмен старыми дензнаками по особым ценам⁵.

Большинство людей, не имевших свободных средств, столкну­лись с другими трудностями. Отмены карточной системы ждали. На

¹ См.: Симонов — Горшенину. Докладная записка. 31.12.1947 Г.//ГАПО Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Л. 33-34.

² Там же, С. 34.

³ Симонов - Хмелевскому 13.01.1948//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 138. С. 50.

⁴ Симонов — Хмелевскому /без даты/. Черновик Докладной записки// ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Л. 46.

³ Ряд руководящих работников хозяйственных организаций имели ссу­ды на индивидуальное строительство. Пользуясь проведением реформы, эти люди занялись скупкой денег и скупленными деньгами погашали ссу­ды». Из выступления прокурора С. И. Симонова на оперативном совещании 16.12.1947 г./ДАПО. Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Л. 19.

103

92

нее надеялись. Ее готовили. Специалисты Госплана разрабатывали схемы снабжения населения продуктами и товарами первой необ­ходимости. Нормы продажи товаров «в одни руки» регулировались специальным постановлением: хлеб печеный — 2 кг; крупа, макаро­ны — 1 кг, мясо и мясопродукты — 1 кг; колбасные изделия и коп­чености — 500 г; сметана — 500 г; молоко — 1 л; сахар — 500 г; хлопчатобумажные ткани — 6 м; нитки на катушках — 1 шт.; чул­ки-носки — 2 пары; обувь кожаная, текстильная, резиновая — по одной паре каждой, мыло хозяйственное — 1 кусок; мыло туалет­ное — 1 кусок; спички — 2 коробки; керосин — 2 л¹.

Заранее накапливали продовольственные запасы. Готовили вагон­ный парк. Ремонтировали помещения под новые торговые точки. Ко­гда же прозвучал сигнал, выяснилось, что дело организовано из рук вон плохо.

Контролер Министерства государственного контроля СССР 24 декабря 1947 г. сообщал секретарю Молотовского обкома: «Поста­новление Совета министров Союза ССР № 3129-1020 от 2 сентября ...в части расширения торговой сети в связи с переходом на бескар­точную торговлю продовольственными и промышленными товарами облисполкомом полностью не выполнены. <...> Сельских магазинов следовало открыть 20, фактически открыто 6; хлебных магазинов не­обходимо было открыть 35, открыто — 24». И в старых, и в новых магазинах, оказывается, нечем было торговать. Склады и базы были забиты продовольствием, которое почему-то не отгружалось по тор­говым точкам. «При потребности в главнейших промышленных го­родах области на один месяц 10 438 тонн муки на хлебозаводах, мель­ницах и на складах Заготзерно имеется 15 462 тонны, что обеспечи­вается полуторамесячным запасом муки. Из выделенного фонда по 15 промышленным городам области на 15 дней — 4204 тонны крупы, в наличии ее имеется на местах 1936 тонн, что составляет 48,4% к по­требности. Причем, по отдельным промышленным городам области крупы совершенно нет, либо она имеется в крайне ограниченных раз­мерах. По городу Молотову из 2537 тонн полученного фонда имеется 213 тонн, что составляет обеспеченность всего лишь — 8%».

В первые дни после реформы многие магазины не работали. Ра­ботники торговли не успели произвести инвентаризацию и переоцен­ку товаров. Хлебозаводы не справились с увеличением производства и гнали брак. В магазин № 9 Молотовского облторга «от хлебозавода

¹ См.: Завадская Э., Царевская Т. Денежная реформа 1947 года: реакция населения.//Отечественная история. 1995. № 6. С. 134 -135.

94

№ 2 поступило 4572 кгр, из которого 749 кгр оказалось сплошного брака; хлеб не промешан, сырой, с пережженными верхними и ниж­ними корками»¹.

Трудящиеся роптали. Заместитель редактора газеты «Звезда» со­ставил для секретаря обкома обзор писем с мест: «По тракту между Кудымкаром и Белоевым ежедневно можно видеть толпы белоевцев, идущих за хлебом в Кудымкар. В самом Белоево положение очень плохое. С утра население устремляется в районный центр, где с полу­ночи стоит в очередях, чтобы взглянуть на магазины. Утро. Открыва­ются магазины. Вся очередь устремляется в двери. Происходит крик, давка, летят разбитые стекла. Немного погодя, продав десяток буха­нок хлеба и килограмма 4 сахара, продавец объявляет, что лимит весь вышел, и разочарованная публика расходится, нелестно отзываясь о порядках»².

Нужно заметить, что к торговле без карточек номенклатурные ра­ботники приспособились быстро. В этом же обзоре Гуревич, ссылаясь на письма трудящихся, сообщает: «Карточки в Белоево отменили, но ввели списки. Причем, введено два списка. В первый включены сек­ретарь райкома другие ответственные работники, а во второй — про­чие. В особых ларьках люди первого списка получают всего вволю, а для свободной торговли выбрасывается то, что уже никто не берет». В другом селе «заведующий головным магазином ежесуточно в ноч­ное время развозит товар по квартирам ответственным работникам. Жаловаться об этом нарушении торговли в районе некому, так как районное начальство значится в списках»³.

Особыми услугами торговли номенклатурные работники пользо­ваться умели. В чрезвычайных ситуациях им нужно было установить связи с работниками учреждений финансовых на основе общего ин­тереса: сохранения и приумножения личных денежных запасов. Со­циальные сети выстраивались с двух концов: от высокопоставленных чиновников партийного, советского, хозяйственного и карательного аппаратов к служащим финансовых учреждений — и в обратном на­правлении. Причем в эти цепочки вовлекались на основе доверитель­ных отношений третьи лица, являющиеся посредниками между дого­варивающимися сторонами, или замещающие, а в некоторых случаях

¹ Ильин - Хмелевскому. 29.12.1947 Г.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 169. Л. 111-119.

² Гуревич - Пигалеву 30.12.1947//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 169. Л. 108.

³ Там же, Л. 106-109.

103

прикрывающие во время противозаконных операций высокопостав­ленных чиновников разных серьезных ведомств.

Основные события развернулись в сберегательных кассах. Но­менклатурные работники и служащие финансовых учреждений увидели в трехтысячных вкладах реальную возможность спасти денежные накопления от конфискации. Нужно было только, зару­чившись согласием руководства сберкасс, внести на счета деньги задним числом. И такое согласие было получено. Начальник Моло­товского управления сберкасс Панынина даже проявила собствен­ную инициативу, оповестив многочисленных чиновных знакомых о такой возможности. Позднее ее сделали козлом отпущения, обви­нили в том, что именно она сбила с истинного пути заслуженных и солидных мужчин, заставила их совершать антигосударственные действия. Секретарь обкома Кузьма Хмелевский на заседании бюро найдет соответствующую формулировку: «Паныпина — заведую­щая госсберкассой не только сама сделала крупное преступление, но провоцировала целый ряд руководящих работников, ей это было выгодно»¹.

Партийный секретарь, естественно, лицемерил. Стремясь выгоро­дить собственных подчиненных, он представил их несмышлеными и наивными подростками, поддавшимися на уговоры матерой обман­щицы. Может быть, хотел так нейтрализовать воздействие устрашаю­щей прокурорской политической риторики, явно позаимствованной из языка партийных дискуссий двадцатых годов. В «Справке», со­ставленной в городской прокуратуре для обкома ВКП(б) в феврале 1948 г., в адрес нарушителей звучали грозные ноты: «Выражая на­строения наиболее отсталых слоев населения, в сознании которых еще сильны пережитки капитализма, эти лица показали свою поли­тическую неустойчивость, своими действиями подрывали денежную реформу и тем самым наносили ущерб государству»².

В деталях, однако, К. Хмелевский был прав. Действительно, у Паньшиной, кроме сугубо статусных, были материальные основа­ния принимать задним числом вклады от важных лиц и взять в со­

¹ Протокол 2 от 9.04.1948 г. заседания бюро обкома ВКП(б)// ГОПАПО Ф. 105. Оп. 14. Д. 36. Протоколы NN 1-2 заседаний бюро обкома ВКП(б). 6 апреля 1948 г. - 9 апреля 1948 г. - С. 118.

² Справка о фактах грубого нарушения постановления Совета Минист­ров Союза ССР и ЦК ВКП(б) от 14 декабря 1947 г. «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные това­ры» учреждениями, предприятиями, организациями и должностными лица­ми» 17.02.1948//ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Л. 102.

участники высокопоставленных сотрудников МГБ — чтобы обезо­пасить себя в случае расследования. Она и свои деньги принялась спасать после объявления о реформе. «Панынина по Центральной сберегательной кассе оформила на свое имя и на имя сына вклад на сумму 8000 рублей. Она же оформила четыре вклада на себя и сво­его сына в сумме 20 000 рублей по сберкассе № 081 завода «Крас­ный Октябрь»¹.

На позднейших допросах в городской прокуратуре работники центральной сберкассы рассказали, что делалось в операционном зале Центральной сберегательной кассы № 22 г. Молотова поздним вечером 14 декабря. Процитируем показания главного бухгалтера Дмитрия Федоровича Быкова, молодого человека 25 лет с восьми­классным образованием:

«14.12.1947 г. по заранее данному распоряжению Паньшиной ... приблизительно в 6 часов вечера, я прибыл на совещание, которое было намечено, но повестка дня должна была быть объявлена на совещании. Приблизительно около 8 часов вечера мы были пригла­шены на совещание, где прорабатывались инструкции министерства финансов. <...> Совещание закончилось приблизительно в 10-30 ве­чера. После совещания я спустился в операционную часть, где прием вкладов уже заканчивался. Так как после нашего совещания я должен был провести оперативное совещание с работниками сберкассы, то я обратился к <...> Паньшиной, чтобы заканчивать операционный день или не заканчивать, ввиду того, что операции за день были боль­шие, и сразу же после работы я проводил инструктаж по переоценке вкладов. Паныпина ответила, чтобы мы не заключались и оставили один операционный дневник не законченным. Кроме того, Паныпи­на предупредила меня, чтобы я оставил один билет на предъявителя для директора одного завода. <...> Когда я проводил инструктаж, то зав. опер, частью Кропачева А. П. находилась в операционной части и выполняла прием вкладов, как я позднее узнал, по распоряжению Паньшиной.

15 декабря 47 г. <...> мне ответили, что Кропачева находится в фондовом отделе и принимает вклады. <...> Кропачева мне заявила, что ее завалили деньгами, в большинстве случаев — работники Гор-управления по распоряжению Паньшиной. <...>

103

96

Я лично, видя, что все начальство вкладывает, внес 2180 рублей на предъявительский вклад, о чем поставил в известность Кучину»¹.

Среди упоминаемого начальства был и «человек с ружьем». «В от­ношении приема денег от сотрудника — не знаю, или МГБ, или МВД, погонов не видел, — дополняет свои показания Быков.- Был одет в штатское пальто с пистолетом. То же самое, с согласия заве­дующей. Сотрудник назвал себя следователем; фамилии я не знаю; и вклад был оформлен на предъявительское лицо»².

Всего в сберегательной кассе № 22 было принято таким образом 83 вкладов на сумму 203 ООО рублей³.

В сберкассе № 6983 Сталинского района все началось на день позднее — в понедельник 15 декабря. «После приезда Паныпиной с группой актеров театра оперы и балета (6 чел.) и с работником МГБ Владимировым, которым по указанию Паныпиной были оформ­лены вклады задним числом, сотрудники этой райсберкассы стали оформлять вклады в большом количестве себе и своим родным и знакомым»⁴. В итоге приняли 81 вклад на сумму 187 тысяч рублей⁵. Замечу, что актерское прикрытие было не случайным. В номенкла­турной среде г. Молотова были хорошо осведомлены о пристрастии хозяина — так называли между собой Кузьму Михайловича Хмелев-ского — к людям театра: он обеспечивал их квартирами вне всякой очереди, заботился о присвоении почетных званий, приветственные телеграммы посылал⁶.

Владимиров или его шеф, разработавший всю операцию, надея­лись на то, что по поводу актеров никто шум поднимать не будет. И все уладится.

В других районах действовали прямолинейней. Обойденные вни­манием Паныпиной партийные секретари проявляли собственную инициативу. Одни из них, как секретарь Кагановического райкома Хрущев, отдавали письменные распоряжения на официальных блан­

¹ Протокол допроса свидетеля Быкова 8.01.1948.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 138. Л. 52-52/об/

² Там же. Л. 53.

³ Симонов — Хмелевскому. Докладная записка.//ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Л. 46.

^л Протокол допроса свидетеля Быкова 8.01.1948.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 138. Л. 49.

⁵ Симонов — Хмелевскому. Докладная записка.//ГАПО. Ф. р1365. Оп. 2. Д. 166. Л. 46.

⁶ См.: Стенограмма 6-го пленума обкома ВКП(б). 13.01.1950— 14.01.1950.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 16. Д. 2. - Л. 10, 63-64,143.

ках, иные просто приносили деньги. Все оформляли задним числом: «Нигде ведь не указано о том, что мы принимали вклады 15-го декаб­ря. Потому не может быть разговора о пятнадцатом числе», — инст­руктировала своих подчиненных Паныпина¹.

В сельской местности было проще. Там не церемонились. В дале­ком Юго-Осокинском районе работники сберкассы принимали вкла­ды прямо «...на улице и на другие вымышленные фамилии»².

В марте следующего года министр финансов РСФСР Софронов перешлет в Молотовский обком далеко не полный список должно­стных лиц, оформивших вклады задним числом. В нем — директор завода им. Калинина (в списке ошибочно указан завод им. Сталина) и заведующий хозяйственно-финансовым сектором облисполкома, заместитель начальника областного управления связи, секретари райкомов, комсорг ЦК ВЛКСМ на заводе им. Молотова и начальник областного управления МГБ СССР³.

Дело генерала Зачепы, а именно он был тогда начальником об­ластного управления государственной безопасности, стало самым громким событием денежной реформы в Молотовской области и даже вошло в местный фольклор. Спустя десятилетия о нем напом­нит В. Астафьев. В повести «Так хочется жить» возникает зловещая фигура генерала — «наполовину татарина, наполовину хохла. Через несколько лет этот деятель будет избран депутатом Верховного Со­вета как железный чекист и истинный коммунист, а еще через года три во время денежной реформы нагреет он родное государство на несколько миллионов и, будучи помещен в закамскую психушку, бы­стренько кончит там свои дни, потому что орал на всю округу, мол,

103

99

есть воры и повыше него, и он всех выведет на чистую воду, исчезнет беззвучно и бесследно с испоганенной и ограбленной земли»¹. В дей­ствительности все было проще и прозаичней. Иван Иванович Зачепа, прослуживший в карательном ведомстве на десять лет больше своего тогдашнего министра В. С. Абакумова, пережил того едва ли не на четверть века. Он скончался в г. Киеве в 1976 году.

После увольнения с должности И. И. Зачепа побыл некоторое вре­мя безработным; через три года вернул себе партбилет, уехал на Ук­раину, где мирно трудился на комбинате «Украинуглестрой» — сна­чала начальником отдела кадров, а затем начальником охраны. По­нижение по службе, по всей видимости, вызвано было недостатком образования. Человеком был Иван Иванович не слишком грамот­ным. Учился в приходской школе и только в 1947 г. экстерном окон­чил среднюю школу при Молотовском пединституте. Писал генерал с грамматическими ошибками, запятых не признавал вовсе. В 1955 г. Иван Иванович вышел на пенсию².

Ему повезло много больше, чем соседу по области и товарищу по должности. Начальником управления МГБ по Свердловской об­ласти был тогда генерал-лейтенант Тимофей Михайлович Борщев, человек заслуженный, одно время бывший заместителем наркома внутренних дел Азербайджана, затем наркомом того же ведомства в Туркмении, а в 1941 г. переброшенный в Свердловск. «Тимофей Михайлович раньше времени (утром 14 декабря 1947 г.) вскрыл пакет с секретной инструкцией о проведении денежной реформы в стране. Узнав таким образом о предстоящей реформе и поняв, что по ее результатам он потеряет значительную сумму, Борщев спешно дал ряд распоряжений своим сотрудникам. Работники секретариата УМГБ, получив от Борщева деньги, обязаны были незамедлитель­но внести их на сберегательные книжки своего начальника. <...> В то же время родственники начальника УМГБ области сумели раз­ложить крупные суммы денег, лежащие на сберкнижках, на более мелкие вклады, чем также спасли свои сбережения от надвигаю­щейся денежной реформы»³. Спасли ненадолго. Было расследова­ние, признание, а затем отстранение от должности по ходатайству

103

Свердловского обкома. Уволенный со службы генерал вернулся в Азербайджан. Дальше информация из справочника: «Работал за­местителем председателя Бакинского горисполкома, помощником секретаря ЦК ВКП(б) Азербайджана и заместителем заведующего отделом административных органов ЦК АКП(б). В апреле — июле 1953 г. начальник управления охраны МВД Азербайджанской же­лезной дороги, снят с поста (С. 132) и уволен из органов МВД после ареста Берии. Лишен звания генерал-лейтенанта 23 ноября 1954 г. Постановлением Совета Министров СССР "как дискредитировав­ший себя за время работы в органах [имелись в виду вовсе не зло­употребления по службе в 1947 году, но азартное исполнение прика­зов НКВД СССР и ЦК КПА в 1937-1938 гг. - О. Л.] и недостой­ный в связи с этим высокого звания генерала". Арестован в январе 1955 г. и в апреле 1956 г. выездной сессией ВКВС СССР приговорен к расстрелу. Расстрелян 16 мая 1956 года»¹.

Генерал-майор Зачепа колебался дольше, не зная, как спасти свои деньги. 15 декабря он, наконец, решился. При помощи все той же вез­десущей Паньшиной изъял из сберкассы старыми банкнотами семей­ные вклады на сумму 34 000 рублей, добавил к ним карманные день­ги и разместил 50 000 рублей мелкими вкладами на несколько имен в сберкассе Сталинского района. Все эти операции он проделывал чужими руками. Деньги снимал со счетов и заново на другие счета зачислял начальник его секретариата Владимиров². Примеру гене­рала последовали подчиненные. Секретарь парторганизации УМГБ «...сдал в коммунальный банк 31 058 рублей, будто бы собранных с жильцов дома работников УМГБ на топливо», с тем, чтобы позд­нее вернуть их без изъятия новыми банкнотами. «На самом деле эти деньги с жильцов не собирались»³.

Молотов — город маленький. Слухи о генеральских деньгах дош­ли до секретаря обкома Кузьмы Михайловича Хмелевского, который немедленно вызвал члена бюро обкома Зачепу для разговора.

Генерал был в городе человеком новым. В должности начальни­ка областного управления состоял с декабря 1943 г. До войны 20 лет служил на Украине: руководил районными отделами НКВД, эконо­мическим отделом в областном управлении, год прослужил началь­ником особого отдела кавалерийской дивизии. Пережил Балицко-

¹ Абрамов В. Евреи в КГБ. М.: Яуза - Эксмо, 2005, С. 132-133.

² См.: Справка Начальника особой инспекции МГБ Союза ССР полков­ника Балябина. 2.02.1948.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 138. Л. 22-23.

³ Справка Начальника особой инспекции МГБ Союза ССР полковника Балябина. 2.02.1948.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 138. Л. 21.