В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг.

Вот только имя Сталина упоминается в речи всего однажды, да и то в странном контексте. Хотел де Зудин связать тему графической экспертизы с трудом «Марксизм и языкознание», да только студен­тов рассмешил. Автор текста внимательно следил за газетами и при­метил, что имя Сталина из них за месяц куда-то пропало. К слову, и других партийных имен нет. Есть ссылка на последний съезд, вернее, на устав, принятый по докладу Н. С. Хрущева. Но и его имя отсутст­вует. Всех классиков марксизма-ленинизма заменяет писатель Алек­сандр Фадеев. С его авторитетного высказывания и начинается речь. Текст аккуратно очищен от всех пропагандистских клише зимней кампании: «семейка», «семейно-приятельская группа», «безродные космополиты».

Поверить в то, что Владимир Трефилов так виртуозно владел ста­линским стилем, столь же трудно, как и в его глубокое знание полити­ческой конъюнктуры. Так что остается тайной, кто писал этот текст, или хотя бы правил его. Для Павловича слишком гладко. Для Шах­матова — чересчур литературно. Возможно, был кто-то третий — и

Вайскопф М. Писатель Сталин...,С106.

247

не обязательно из г. Молотова. Текст был тщательнейшим образом выверен, для создания таких конструкций нужно время. Может быть, именно по этой причине В. В. Кузнецов затянул обсуждение статьи.

Бесспорно, речь Владимира Трефилова была домашней заготов­кой секретаря партийного бюро. Долгое обстоятельное выступление студента входило в сценарий. На заседаниях бюро не было обыкно­вения произносить долгие речи. Это было деловое собрание. В про­токолах после фамилии ораторов обычно впечатаны две-три фразы. Не больше. И если бы Трефилов самостоятельно решил нарушить обычай, его прервали бы на первой же цитате. Этого, однако, не слу­чилось. Получасовой доклад утомленные преподаватели выслушали до конца. Секретарь партийного бюро университета В. В. Кузнецов поддержал мнение студента:

«Партийная организация и ректорат давно должны были поста­вить т. т. Ноя и Зудина на свое место, но, к сожалению, не сделали этого. Мне кажется, что тов. Трефилов дал правильную политиче­скую оценку фактам, изложенным в статье, и поведению т. т. Зудина и Ноя».

Ободренный похвалой В. Трефилов предложил исключить из пар­тии т. т. Ной и Зудина за непартийное отношение к делу и неискрен­нее поведение на партийном бюро.

Затем предоставили слово приглашенным пятикурсникам и кол­легам по факультету. Декан Кислицин поддержал мнение студента:

«Факты в статье изложены правильно. Я был на лекции тов. Зу­дина. Здесь Зудин сказал, что я якобы обвинил его в том, что лекция слишком политична. Это может сказать только дурак. <...> Лекцию по криминалистике нельзя превращать в примитивное изложение ос­нов марксизма-ленинизма. <...> Факты в статье правильные».

Так же выступал и бывший декан Никиенко:

«Отдельная часть преподавателей юрфака зазналась, считая свои высказывания абсолютно истинными, мстя за деловую критику дру­гим методом заушательской критики. Ной и Пугачев до сего дня считают себя непогрешимыми. <...> Я считаю статью "Халтурщики" правильной, а объяснения Ноя и Зудина неправильными, непартий­ными и не заслуживающими внимания».

Студенты были не так единодушны. Если одни из них — Зеленин, Коренченко, Овеснов поддержали тезисы основного доклада или даже развили их: «Тов. Ной занимается словесной эквилибристикой в духе буржуазных адвокатов. <...> У т. т. Ноя и Зудина крепка вот эта мел­кобуржуазная сущность», то другие — Тарасов, Кудрин, Лумельский находили смягчающие обстоятельства: «Зудин может исправить свои

103

ошибки. <...> Зудин — молодой преподаватель. Он стремится читать хорошо, часто спрашивал у студентов о своих лекциях. Но если ему сказать о недостатках, то он очень болезненно реагирует на критику. <...> Богданов не всегда пишет приемлемые фельетоны. Студенчество осуждает часто его фельетоны. <...> Но т. Зудин старается».

От комиссии, проверявшей юридический факультет, выступил П. И. Хитров, повторивший основный тезисы мартовской справки:

«Могу сказать, что группа преподавателей, связанных приятель­скими отношениями, на юрфаке существует (Ной, Зудин, Пугачев и Гуревич). Взаимоотношения этих товарищей носят земляческий характер. Эти отношения отрицательно сказываются на работе и в университете, и в факультете. <...> Ной принимал экзамены по 15-16 предметам. Пугачев также принимал по 15-16 экзаменов. Я считаю, что статья "Халтурщики" правильна и по существу, и по на­званию. Руководить в первый год 15-ю дипломниками и, как говорит Ной, без всяких затруднений, может вундеркинд».

Другие преподаватели были значительно более сдержанными в своих оценках.

Голованова: «Я считаю, что Ной и Зудин осознают всю критику в их адрес и сделают правильные выводы. <...> Выступлением тов. Тре­филова я сегодня впервые недовольна. У тов. Трефилова правильные мысли изложены не в корректной форме. Надо учиться корректно из­лагать свои мысли. <...> Но почему раньше никто из студентов-ком­мунистов не говорил о недостатках тов. Зудина?»

Лясс: «Я не могу согласиться с речью тов. Трефилова по тем же мотивам, что и Голованова. <...> Но заглавие заметки неправильно, хотя суть заметки верна. Злостной халтуры нет».

Ректор университета статью не одобрил: «По таким вопросам га­зете следовало бы выступать глубже. <...> Зудин не работает над по­вышением своей деловой квалификации. Ной и Зудин имеют между собой приятельские отношения, между ними нет принципиальной критики. Это тоже подтверждается. Это вопросы главные. В какой момент Зудин приехал и т. д. — это мелочи неважные. Если товари­щи не поймут, не будут по-партийному относиться к делу, то будут приняты самые решительные меры. Это покажут ближайшие дни. Нельзя терпеть такое положение в университете».

Затем, по-моему, уже за полночь, предоставили слово Зудину и Ною. Первый оправдывался: «Я никогда не допускал мысли, что у меня есть такие недостатки, которые сегодня были высказаны сту­дентами. В течение 15 лет пребывания в партии я не получал таких замечаний». Ной нападал:

249

«Кто дал право тов. Трефилову облить меня грязной клеветой? Остальные выступавшие принесли мне пользу. Меня даже мало кри­тиковали. Видимо, я как-то отдалился от студенческой среды. Но это не от зазнайства. Этого я за собой не замечал, и мои товарищи тоже. Видимо, мне надо исправлять недостатки. Зудина можно было кри­тиковать еще больше. Но я слаб в криминалистике. У Зудина стра­дает методика, и у Зудина неправильные отношения со студентами. Он называет студентов: Ваня, Петя и т. д. Это панибратство. Я с удо­вольствием принимаю справедливую критику. Я не халтурю. В отно­шения выступления тов. Трефилова. Он смешал меня и Зудина с гря­зью. Какое право, тов. Трефилов, Вы имели сказать, что я гонюсь за длинным рублем. Из студентов Вы один, тов. Трефилов, читали плат­ные лекции по линии лекционного бюро. Вы, тов. Трефилов, не едете на Сахалин, а остаетесь заведующим учебной частью в университете. На каком основании Вы говорите, что меня выгнали из адвокатуры? Я выдвигал в партбюро тов. Зудина, тов. Виноградова и Вас, тов. Тре­филов. Я еще раз повторяю, что я не халтурю. <...> Я узнал в редак­ции газеты "Звезда", что Шахматов написал на меня и других кле­ветническую статью. И только бдительность редакции "Звезда" поме­шала выходу в свет этой статьи. <...> Поэтому я с Пугачевым подал заявление о приеме нас секретарем обкома КПСС тов. Мельником, который сказал, что примет нас ближе к бюро обкома КПСС. Я со­бираюсь подать в суд на авторов статьи за клевету. Я считаю статью клеветнической, но критику здесь на бюро признаю, кроме двух-трех

злобных выпадов».

После выступил В. В. Кузнецов: «Правильно здесь критиковали коммунисты т. т. Ной и Зудина за то, что они нередко, страстно кри­тикуя других, сами совершенно не воспринимают критику, обычно называя ее клеветой. Т. т. Ной и Зудин зазнались, перестали добросо­вестно, по-партийному относиться к делу, перестали прислушиваться к мнению коммунистов, и результаты не замедлили сказаться. <...> Т. т. Ной и Зудину ничего не оставалось в интересах дела и в лич­ных интересах т. т. Зудина и Ноя сегодня сделать, как по-серьезному раскритиковать свои недостатки, признать их и дать партийной орга­низации обещание трудиться над исправлением своих недостатков. Т. т. Ной и Зудин избрали другой, неправильный путь. А т. Ной даже встал на путь угроз. Это недопустимо. <...> Товарищам Ной и Зудину мешает во многом распущенность в дисциплине. Партийная органи­зация и ректорат давно должны были поставить тов. Ноя и Зудина на свое место, но, к сожалению, не сделали этого. Мне кажется, что тов. Трефилов дал правильную политическую оценку фактам, изложен­

103

ным в статье, и поведению т. Ноя и Зудина. Т. т. Ной и Зудин за свое неправильное поведение и отношение к делу заслуживают серьезного предупреждения, а т. Ной еще и наказания <...> Нужно разобраться с юридическим факультетом и навести там порядок». Ной ответил: «Я подал заявление в обком КПСС, где обвиняю в серьезных недос­татках Кузнецова. Больше я говорить ничего не буду. Добавлю, что с тов. Кузнецовым у нас за последнее время отношения натянутые». Потом заседание прервали из-за позднего времени, чтобы вновь вер­нуться к обсуждению через день. В кратком постановлении записали: «партийное бюро считает, что критика в статье "Халтурщики" круп­ных недостатков в работе тов. Ноя и Зудина правильна» ¹.

Новое заседание бюро началось спустя двое суток также в вечер­ние часы. Днем ректор подписал приказ, которым объявлял И. С. Ною выговор за неявку на работу в университет. Заседание было кратким и деловым. Никаких приглашенных, никаких долгих речей. Объясне­ния И. С. Ноя («я признаю обвинение меня в том, что я недостаточно контролировал работу Зудина»), объяснения В. Ф. Зудина («кри­тика, которая была дана на бюро — это действительная критика»), настойчивые вопросы главным обвиняемым: признают ли И. С. Ной и В. Ф. Зудин статью правильной, или нет. Члены бюро умело рас­ставляли ловушки. Не согласиться — значит, не признать критики, не подчиниться только что принятому постановлению, то есть совер­шить серьезное преступление против партийного устава. Согласить­ся — значит, признать себя халтурщиком, нечестным человеком. Такому не место в партии. Обвиняемые маневрировали, как могли: с критикой согласны, а со статьей — и особенно с ее названием — нет. Члены партбюро также колебались: «Нет фактов, подтверждающих халтурное отношение т. Зудина к своим лекциям». Спорили, сейчас ли освобождать И. С. Ноя от обязанностей заведующего кафедрой («когда Ной был рядовым работником, он к работе относился значи­тельно лучше»), или повременить. В. Ф. Тиунов предложил «поста­вить на обсуждение вопрос о работе т. Ноя в качестве зав. кафедрой отдельно». Проголосовали. Приняли предложение ректора большин­ством в один голос.

Требование В. Трефилова исключить халтурщиков из партии так­же было отклонено по инициативе ректора: «т. т. Ной и Зудин многие свои ошибки признали, и у нас нет оснований для строгого взыска­ния». В принятом постановлении указывалось, что статья неглубокая

251

и поверхностная, но недостатки в работе т. т. Зудина и Ной критикует правильно, «партийное бюро предлагает тов. Зудину устранить отме­ченные недостатки в работе и предупреждает, что при повторении их оно будет вынуждено поставить вопрос об освобождении тов. Зудина от работы в университете». Другой обвиняемый — тов. Ной «непар­тийно относится к критическим замечаниям, оторвался от коллек­тива, не уделяет внимания воспитательной работе среди студентов». В решении бюро не было ни слова о семейно-приятельской группе, или организованной группе клеветников. Только на бюро оба товари­ща вели себя неправильно¹.

Процедура партийного расследования весьма любопытна и с точ­ки зрения культуролога, настолько она многослойна и многозначна. Вот верхний уровень. Члены корпорации получили из прессы ин­формацию о девиантных поступках своих сотоварищей, верифи­цировали сведения, обсудили в открытом дискуссионном режиме, насколько эти поступки противны признанным корпоративным ценностям и нормам. Установили готовность оступившихся товари­щей исправить свое поведение и вынесли решение о санкциях, при­званных восстановить корпоративное единство. Все совершенные коллективные действия соответствуют параметрам рациональной культуры: они целесообразны, формализованы, открыты для крити­ки. Каждый акт документируется. Суждения соотносятся с норма­тивными документами. Однако под этими рационализированными практиками обнаруживается иной культурный слой. Начнем с того, что газетная информация не являлась новой. Те факты, о которых она сообщала, могли быть извлечены из непосредственного опы­та — студенческого и преподавательского. О чем сообщала газета? О том, что некий старший преподаватель плохо читает лекции, а его непосредственный начальник мирится с этим положением. Для того чтобы узнать это, ни студентам, ни преподавателям не нужно было ждать фельетона. Тем не менее, только публикация в прессе придала повседневному знанию новый статус. Мы имеем дело с ситуацией, в которой печатное слово обладает абсолютным преимуществом по отношению к слову высказанному. Такое возможно, если за набран­ным типографским способом текстом скрывается некий трансцен­дентный авторитет, не подлежащий критическому рассмотрению. Иначе говоря, газетная строка есть не что иное, как цитация из священного писания или, точнее, продолжение некоего сакрально­

103

го текста. Само расследование выстроено по канону средневековой мистерии. Участники скрыты под масками праведников и грешни­ков. Первые — суть воплощение благодати. Они очищены от всех земных забот и привязанностей. Вторые олицетворяют пороки. Одни наделены правом обличать. Другим следует каяться. Поступ­ки и тех, и других в равной степени подчинены ритуалу. Здесь нет места профанным рассуждениям, житейской прозе. На любое про­явление чувств наложено табу. Илья Соломонович не мог сказать, что он просто пожалел израненного и изувеченного Василия Федо­товича. Это было бы кощунственно. И еще. Действительные моти­вы участников тщательно скрыты под покровом ритуальных фраз и жестов. Никто не сказал Ною, что ты нам просто надоел своими вечными придирками, обвинениями и походами по начальству. Да и сам Ной не скажет правду, для чего он без устали охотится на своих коллег. Может быть, и сам не отдает себе в этом отчета. Что в этом действе от современности, так это его театральность. Когда нужно усилить напряжение, на сцену выходит хор. Когда нужно добавить зловещей таинственности, хор исчезает. Все свершается за закры­тыми дверями. Представляется, что именно традиционалистские практики обеспечивают действительный смысл всем этим бесчис­ленным заседаниям. Партийные товарищи, как и их несознательные , пращуры, изгоняют беса, тем самым, стараясь себя очистить от гре-

хов и тем самым спастись, однако, не от адского огня, а от преследо­ваний жестокого безжалостного начальства.

Руководство университета (В. Ф. Тиунов, Н. П. Игнатьев, В. В. Куз­нецов) надеялось на то, что напуганный И. С. Ной угомонится и пре­кратит разоблачительную кампанию. Партийное бюро и было призва­но приструнить бузотера, не более того. Такое предположение может объяснить бросающийся в глаза диссонанс между грозными обличи­тельными речами, исполненными прямых и скрытых угроз (Владимир Трефилов старался на славу), и сугубо мягким примирительным по­становлением, не содержащим никаких партийных взысканий, только 1 укоризны.

Схожую позицию занял и заведующий отделом школ и вузов Мо­лотовского обкома партии Мадонов. Он сдал в секретариат Справку, вполне заслуживающую эпитета «каучуковая».

«Завязался такой узел, разбором которого партийная организация университета занимается в течение всей зимы и который требует сво­его разрешения».

С одной стороны, И. С. Ной, В. В. Пугачев, В. Ф. Зудин правы, ко­гда критикуют ошибки В. А. Павловича.

253

С другой стороны, В. А. Павлович — кандидат наук, тянущий на­грузку за двух доцентов. «Спрашивается, почему нужно обязательно «разгромить» т. Павловича, исключить его из партии?»

С одной стороны, И. Ной со товарищи занимают принципиаль­ную позицию по отношению ко всяческим безобразиям, творящимся в университете.

С другой стороны, во-первых, они сами далеко не без греха и в некоторых случаях бывают неправыми, во-вторых, «почему-то пре­небрегают мнением партбюро, парторганизации», в-третьих, совсем недипломатичны, настаивая на хирургических мерах там, где можно ограничиться воспитательными, в-четвертых, «часто противоречат мнению подавляющего большинства коммунистов университета». Их обвинения В. В. Кузнецова в том, что он является главарем всех ан­типартийных элементов в университете, несостоятельны. «Тов. Ной поднимает в своем письме старые вопросы, давно решенные парт­организацией, об ошибках тов. Никиенко, Капцугович, Горового, но рисует их тоже далеко не точно и неизвестно почему приписывает их влиянию тов. Кузнецова, который в те времена был только членом партбюро». Еврейская тема, вновь ставшая неприличной, не затраги­валась вовсе. Вывод из Справки напрашивался сам собой: партийное бюро университета поступило правильно. Нужно мириться¹.

8 мая 1953 г. состоялось еще одно совещание, в котором вместе с университетскими работниками участвовали секретари обкома.

Здесь нужно заметить, что в это время областные комитеты пар­тии исполняли весьма специфические властные функции. Они веда­ли кадрами и отвечали за политическое воспитание населения. Эти обязанности, к тому же поставленные под сомнение реформаторски­ми проектами Л. П. Берии, позволяли секретарям проводить рабочее время в совещаниях подобного рода, выяснять, кто прав, кто виноват в толковании партийных текстов, копаться в служебных и семейных дрязгах, разбирать заявления многочисленных разгребателей грязи.

Когда же Н. С. Хрущев приказал партийным органам непосредст­венно руководить народным хозяйством («партийной работы в чис­том виде не бывает.. Нам надо добиться такого положения, чтобы все наши партийные работники хорошо знали конкретные вопросы про­изводства»), одними из первых пострадали молотовские руководите­ли. Никита Сергеевич им устроил экзамен на знание агротехники и

103

уволил, обставив это все соответствующими процедурами, за то, что не получил от них вразумительного ответа, что же такое квадратно-гнездовой метод¹.

Протокол совещания не сохранился. Из иных документов видно, что И. С. Ной и В. В. Пугачев потребовали строго наказать руково­дство партбюро за примиренческое отношение к антипартийной дея­тельности все того же В. А. Павловича, за потворство антисемитизму и травлю честных коммунистов. В свою очередь В. В. Кузнецов все эти обвинения отверг как беспочвенные и указал своим оппонентам на групповщину, нелояльное отношение к товарищам и недобросове­стное отношение к работе, сославшись и на мнение партийного бюро, и на статью в областной газете.

Секретарь обкома И. Мельник открыто солидаризовался с воин­ствующими юристами, заявив, что они «ведут в университете прин­ципиальную партийную линию, борясь с извращениями марксизма и недопустимыми высказываниями среди отдельных преподавателей, и обком партии в этом вопросе их полностью и безоговорочно под­держивает»².

Компромисс не состоялся. Возможно, В. В. Кузнецов почувст­вовал себя лично уязвленным тем, что его протянутую для прими­рения руку бесцеремонно оттолкнули. Может быть, просто рассер­дился, услышав, в чем его обвиняют. Так или иначе, но он решился на действия, идущие вразрез с ожиданиями областного партийного начальства. Бюро внесло в повестку дня очередного майского пар­тийного собрания обсуждение статьи «Халтурщики», хотя ни по ус­таву, ни по традиции не обязано было этого делать. В. В. Пугачев, видимо, ободренный долгожданной поддержкой обкома, подал за­явление о приеме в члены партии из кандидатов. Партийное бюро под присмотром областных и городских функционеров обсуждало его заявление 14 мая. Среди участников были секретарь горкома и заведующий отделом обкома. В. В. Пугачева вежливо спрашивали: есть ли коалиции на юридическом факультете, в каких отношениях он состоит с т. Ноем, правильно ли его критиковали в газете. Он же, ссылаясь на мнение секретаря обкома И. Мельника, твердил одно: групп и коалиций нет; мы не являемся «халтурщиками», «на критику мы иногда реагируем болезненно, это верно». Выступил

¹ См.: Протоколы пленума Обкома. Январь 1954 Г.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 21. Д. 10. Л. 47-48.

255

рекомендующий: «Лекции тов. Пугачев читает хорошо. Почти за­кончил докторскую диссертацию. Общественные поручения выпол­няет добросовестно». Ему возразил Владимиров, бывший секретарь бывшего начальника Молотовского УМГБ, пострадавший вместе с шефом за неуклюжие махинации с обменом денег в декабре 1947 г. и не так давно восстановленный в партии: «на кафедре нет никакой документации. Это неверно и недопустимо. У тов. Пугачева непра­вильное отношение к критике. Я считаю, что есть приятельские от­ношения на факультете между определенной группой лиц». Трефи­лов держался прежней линии: «Я считаю, что тов. Пугачев — хо­роший лектор. Но он еще не созрел для того, чтобы быть приня­тым в члены КПСС. Я предлагаю исключить его из членов [так в протоколе — О. Л.] КПСС». Ректор, как и в прошлый раз, занял примирительную позицию: «У тов. Пугачева есть крупные недос­татки, но ведь исключают за преступления. А тов. Пугачев престу­плений перед партией не совершил. Поэтому я предлагаю принять его в члены КПСС». Секретарь партбюро с ректором не согласился: «На сегодня тов. Пугачев не созрел для того, чтобы быть принятым в члены КПСС. Я не за исключение, но я думаю, что тов. Пугачеву надо дать время подумать. Я предлагаю продлить тов. Пугачеву на один год кандидатский стаж». Стали голосовать. За прием подня­ли руки трое; за исключение — двое, за продление стажа на один год — четверо»¹. По уставу решение бюро должно было быть ут­верждено собранием, тем самым, на котором коммунисты должны были обсуждать статью «Халтурщики».

В. В. Кузнецов не ошибся в своих расчетах. Он знал, как большин­ство партийцев относится к возмутителям спокойствия в универси­тете, тем более к ревнителям марксистского благочестия. Партийное собрание поправило бюро. Оно примерно наказало т. Ноя, переведя его из членов партии в кандидаты. В иерархии взысканий следующим было исключение из партии. Собрание также отклонило заявление т. Пугачева и оставило его в кандидатах.

В. Трефилов характеризовал интеллектуальные возможности об­виняемых: «Тов. Ной — крикливый халтурщик. Это страшный бол­тун. Это человек средних способностей, раза в два способнее т. Зудина и раз в 10 менее способный, чем т. Пугачев», — и предложил исклю­чить из партии и Ноя, и Пугачева. Владимира Владимировича — за дружбу с Ноем, «...который является нехорошим человеком». Мадо­

256

нову стоило большого труда уговорить собрание оставить в партии И. С. Ноя и не выносить взыскание В. Ф. Зудину *.

В июне персональными делами И. С. Ноя и В. В. Пугачева за­нялась вышестоящая партийная инстанция: Кагановический рай­ком КПСС. Партбюро университета представило на них короткие однотипные характеристики, подписанные В. В. Кузнецовым. Об И. С. Ное сочли уместным сообщить следующее: «Будучи и. о. зав. кафедрой уголовного права, тов. Ной не обеспечивает надлежащего руководства работой кафедры, не уделяет внимания учебной и вос­питательной работе студентов, непартийно относится к критическим замечаниям, оторвался от коллектива»². О В. В. Пугачеве сказано несколько больше: «За время работы в Молотовском университете т. Пугачев читал курс лекций — история государства и права СССР, история государства и права, история гражданского права в России, осуществлял руководство дипломными работами студентов, читал курс истории СССР и спецкурсы. Тов. Пугачев В. В. систематически ведет научно исследовательскую работу. Однако тов. Пугачев имеет крупные недостатки по руководству работой кафедры; он не уделяет должного внимания развертыванию научно-исследовательской ра­боты на кафедре, как среди научных сотрудников, так и студентов; на кафедре слабо развертывается критика и самокритика учебной и научной работы. Сам тов. Пугачев неправильно относится к критике. На что партийная организация неоднократно указывала ему. Тов. Пу­гачев принимает участие в общественной работе университета. Он являлся консультантом группы научных работников, самостоятель­но изучающих материалы XIX съезда КПСС и труда И. В. Сталина "Экономические проблемы социализма в СССР". К выполнению по­ручений относится без должной инициативы»³.

И. С. Ной представил в свое оправдание очень толковые «Объяс­нения по поводу предъявленных мне обвинений», в которых пункт за пунктом все их отверг. Побочные заработки: «За последние два года я не прочел ни одной платной лекции». Прием экзаменов по 16 разным предметам. Это было в 1949-1950 учебном году, «...когда на факуль­тете было лишь четыре преподавателя, в числе которых лишь один

¹ Протоколы партийного собрания Молотовского Госуниверситета им. A.M. Горького. 21.05.1953.//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 109. Л. 102-132.

103

кандидат юридических наук. <...> Никакой корыстной заинтересо­ванности в приеме экзаменов у меня не могло быть, так как эта рабо­та не оплачивалась». Недостаточная научная активность. «Я защитил кандидатскую диссертацию лишь в ноябре 1949 года. <...> Я еще не дорос до докторской» — и далее в том же духе. Высказал предполо­жение, что с ними сводят счеты за принципиальную критику, к месту процитировав соответствующие слова секретаря обкома, заявил, что имела место интрига. «Секретарь парторганизации тов. Кузнецов на закрытом заседании партбюро сказал: "Мы их, то есть меня и Зудина, исключим из партии. Вышестоящие партийные органы их все равно восстановят, но зато Ной и Зудин прочувствуют". И. С. Ной оснастил свое оправдание рефреном: «Студент Трефилов, видимо, этого не по­нимает». Одновременно И. С. Ной самокритично признал, что ему не удалось перестроить работу кафедры и свою собственную в соответ­ствии с требованиями XIX съезда КПСС, и в конце «Объяснений» попросил бюро райкома о своей «полной реабилитации»¹.

В. В. Пугачев представил более краткую объяснительную записку, к тому же совершенно неразборчивую, несмотря на крупный почерк. Он скорее нападал, нежели защищался, ошибки не признавал, ни в чем не раскаивался, в общем, нарушал, как умел, неписаные нормы партийной этики. Райком утвердил решение партийного собрания и продлил кандидатский стаж В. В. Пугачеву на год «в связи с серьез­ными недостатками в руководстве кафедрой и неправильным отно­шением к критике по работе»².

К И. С. Ною бюро Кагановического райкома отнеслось много мягче: «За допущение элементов бахвальства, слабое восприятие критических замечаний тов. Ной Иосифа Соломоновича преду­предить» ³.

На газетные публикации полагалось отвечать. В июле 1953 г. В. В. Кузнецов писал редактору «Молодой гвардии»:

«За недобросовестное отношение к работе, непартийное отноше­ние к критике своих недостатков и неискренне поведение перед пар­тийной организацией решением собрания тов. Ной переведен канди­датом в члены КПСС. <...> Кагановический райком КПСС <...> счел возможным ограничиться в отношении его указанием на недостатки,

258

но не разъяснил парторганизации мотивы изменения решения пар­тийного собрания в отношении тов. Ной»¹.

На октябрьском партсобрании по этому поводу высказался и Ф. С. Горовой, назвавший «безобразием» отмену решения по делу И. С. Ноя вследствие вмешательства секретаря обкома И. Мельника. С ним у Федора Семеновича были свои счеты.²

Ученый Совет университета формально обкому не подчинялся и потому вынес собственную резолюцию:

«Ректору университета рассмотреть вопрос о работе доц. Павловича В. А., доц. Ной И. С, старшего преподавателя Зудина В. Ф. и других».³

Это и было исполнено. В августе «по собственной просьбе» были уволены В. В. Пугачев и В. А. Павлович. Последний с дополнитель­ной формулировкой: «В преподавательской работе допускал ошибки. Научно-исследовательской работы не вел и квалификацию не повы­шал»⁴. И. С. Ной потерял кафедру, а В. Ф. Зудин был переведен из старших преподавателей в лаборанты⁵.

И. С. Ной скоро уехал в Саратов. Через некоторое время был вы­нужден покинуть университет и В. П. Шахматов. Все было забыто, и только неугомонный В. Ф. Зудин, вернувший себе преподаватель­ский статус, попытался реабилитировать своих товарищей:

«В нашей парторганизации были большие ошибки, и парторга­низация находилась в заблуждении (в зале шум). Когда возглавлял парторганизацию тов. Кузнецов В. В., в течение двух лет занималась ненужным делом. Почему Кузнецов не сказал о своих недостатках до сих пор?» (В зале шум, крики: «Кончай»)⁶.

¹ Кузнецов - Гребенщикову. 17.07.1953//ГОПАПО. Ф.717. On. 1. Д. 112. Л. 91.

² Протокол партийного собрания Молотовского Госуниверситета им. А.М. Горького. 15.10.1953//ГОПАПО. Ф. 717. On. 1. Д. 110. Л. 51.

³ Протоколы ученого совета университета. 3.07.1953.//ГАПО. Ф. р180. Оп. 12. Д. 296. Л. 21.

103

И. С. Ной продолжил исследовательскую и преподавательскую работу через десять лет защитил докторскую диссертацию. В конце семидесятых годов был бит партийной печатью за антимарксист­ские взгляды.

В. В. Пугачев вернулся к исследованиям российской истории XVIII—XIX столетий в Саратовском, а позднее в Горьковском уни­верситете. Он продолжал дружить с Ю. Г. Оксманом, которому во время его последней опалы помог устроиться профессором в Горь-ковский университет.¹ В. В. Пугачев разделял не только этические, но и мировоззренческие позиции своего учителя, и потому его печатали мало и неохотно, как правило, в малотиражных изданиях. В некроло­ге, подписанном его учениками, В. В. Пугачева назвали «чудаковатым Палладином чести и свободы в век холопства и лжи. Он был верен только истине, когда требовалась только верность партии»². В перм­ских библиотеках нет ни одной монографии В. В. Пугачева.

На сайте ПГУ помещена историческая справка о становлении и развитии юридического образования в университете. Первым годам юридического факультета посвящен следующий абзац: «В то время на факультете работал дружный коллектив преподавателей: И. М. Кис­лицин, Е. А. Голованова, А. А. Ушаков, А. В. Рыбин, Е. И. Коваленко, В. А. Похмелкин, а также известные ученые доктора юридических наук Д. Н. Бахрах (выпускник факультета), В. В. Пугачев, А. Н. Тала-лаев, В. П. Шахматов, И. С. Ной, В. Д. Дорохов».

Сюжет завершен, и все-таки остается вопрос, что подвигло всех этих молодых людей к войне на уничтожение в, казалось бы, мирной университетской среде. Только ли неуемная страсть к самоутвержде­нию, помноженная на неутоленное честолюбие? Тогда почему же в конфликт втягивались без заметного внутреннего сопротивления все новые и новые люди — и не только в г. Молотове. Один из послед­них ифлийцев Лев Адлер вспоминал недавно, что и в МГУ в 1949 г. шла ожесточенная борьба клик. В партийной организации истори­ческого факультета «различались две конкурирующие группы — ус­ловно говоря, радикалы и либералы. (...) При этом обе группы самым жестоким образом копали друг под друга — и прямо разоблачали «вра­жеских» профессоров, и через их студентов.(...) Такая вот двухпартий-ность или, точнее, двухфракционность внутри одной ВКП(б)»³.

Модели конфликтного взаимодействия задавались господствующей политической культурой, в которой борьба на уничтожение являлась нормой, закрепленной опытом политических кампаний и авторитет­ными текстами: трудами Ленина-Сталина, тем же «Кратким курсом», литературными афоризмами вроде горьковского: «Если враг не сдается, его уничтожают». В советской мифологии классовый враг мог приобре­тать любое обличие, появляться из каких угодно мест, говорить какие угодно речи. Без него мир был не полон и не объясним. И потому власть в согласии с мнением народным создавала все новых и новых врагов, с которыми вела беспощадную борьбу: вредителей, космополитов, дву­рушников и, в конце концов, просто нехороших, нечестных людей.

Гуманитарии, по роду своей службы постоянно соприкасающиеся с соответствующими текстами (а среди них, конечно же, и читатели А. Я. Вышинского), были восприимчивей многих других к пропаганде ненависти. У них не было возможности тиражировать ее в профессио­нальных текстах. В начале пятидесятых годов юристы, как филологи или историки, публикуются редко и неохотно, разве что в газетах. Тео­ретизировать не полагается. Комментировать рискованно — можно и ошибиться: выпасть из тележки на крутом повороте истории, ненаро­ком впасть в идеологическую скверну. Они и не печатаются. И тогда мы можем наблюдать своеобразный трансфер. Технологии, выработанные для политической борьбы, переносятся в мир профессиональных или административных конфликтов. Другого языка просто нет в обиходе. И приходится решать деловые споры, прибегая к формулам классовой или внутрипартийной борьбы.

Вся жизнь молотовских научных работников была публичной. Они проживали в общежитиях рядом друг с другом. Быт, личные свя­зи, праздники и будни, домашние ссоры и любовные игры — все было открыто для внешнего контроля. В такой ситуации молодые люди, не связанные узами брака, должны были испытывать сильнейшее напря­жение, толкающее их на безрассудные поступки. Одни пили, другие проявляли агрессивность, облекая ее в приемлемые общественные формы, а именно: в принципиальную борьбу против всех и всяческих политических ошибок и извращений.

В обращении к четким и недвусмысленным идеологическим формулам гуманитарии могли находить и некоторую компенсацию убожеству быта, хаосу и неопределенности повседневного сущест­вования: очередям, общим кухням, коммунальным склокам, трам­вайной тесноте.

Вузовские преподаватели, назначенные министерством, утвер­жденные обкомом, или горкомом КПСС, не представляли собой

261

103

единой корпорации ни по своей профессиональной подготовке, ни по культурным ориентирам, ни по языковым формам. Они были людьми, чуждыми друг другу. Новые традиции, поддерживаемые партийным контролем, препятствовали и формированию личных отношений, за исключением отношений недоброжелательства и вза­имных претензий. Профессиональная самореализация гуманитари­ев в позднюю сталинскую эпоху была жестко ограничена готовыми формулами, едиными для всех учебниками, партийным языком и административными препонами. Не было условий для нормальной научной конкуренции: по публикациям, по конструктивным идеям, по ученикам. И конкурентная борьба на кафедрах перетекала в иную сферу — взаимных обвинений, разоблачений и банальных склок с участием партийных инстанций и карательных ведомств.

Молотовские юристы, избравшие своей миссией «будоражить университет», прекрасно уловили дух времени, но не приняли во внимание ни сил противодействия, ни того, что эпоха, детьми кото­рой они являлись, уже уходила в прошлое.

КЛИМУ ВОРОШИЛОВУ письмо Я НАПИСАЛ...

18 апреля 1953 г. в Молотовский обком КПСС из секретариа­та Верховного Совета СССР было доставлено специальной почтой письмо следующего содержания:

«Уважаемый Климент Ефремович!

Мы решили обратиться к Вам по следующему вопросу. Дело в том, что в г. Молотове за последний год и особенно в настоящее время появился ужасный бандитизм, нельзя пройти по улицам позже 10 ча­сов вечера, не говоря уже о ночном времени. Каждую ночь раздевают, убивают, режут, насилуют, бьют стекла в квартирах и т. д. Известен случай, что даже в 6 часов вечера у себя в квартире на лестнице на­чали душить женщину с целью ограбления. И всеми этими делами занимаются подростки в возрасте от 15—20 и молодые люди от 20 до 35 лет, т. е., иначе говоря, молодежь. Более того, ученики 10 класса одной из школ г. Молотова изнасиловали девушку и привязали ее на кладбище к кресту, которая получила повреждение и отморожение и вскоре скончалась. Имеется много и таких случаев, когда людей про­сто убивают или калечат без всяких видимых к этому причин. В гор. Молотове есть так называемый Шпальный поселок, который банди­ты проиграли в карты и начали жечь в нем дома, затем они проиграли в карты 300 девушек, и начались убийства абсолютно повсюду, даже и около милиции, и рядом с тюрьмой. Жители гор. Молотова глу­боко возмущены этими действиями. После амнистии выпущенные хулиганы до 18-летнего возраста занялись опять своим прежним де­лом — воровством и убийствами. Как указывают работники скорой помощи, в первое воскресенье после вступления в силу амнистии бу­квально происходила резня и побои в трамваях, поездах, на базарах, в магазинах и т. д., что скорая помощь не успевала выезжать на вызовы. Милиция, по-видимому, не в состоянии справиться с хулиганами, об этом говорит хотя бы тот факт, что в кинотеатре у двух милиционеров при публике срезали наганы. Раньше разъезжали по улицам конные

103

патрули, а теперь, когда в них крайняя необходимость, их почему-то нет, непонятно, то ли милиция с ними не может справиться, то ли не принимают должных мер, а население из-за этого страдает.

Климент Ефремович, если бы это был пустяк, мы бы к Вам не об­ратились, но когда уже дело доходит до крайности, то мы просим Вас как председателя Высшего органа государственной власти в стране вмешаться в это дело и принять меры к устранению подобных яв­лений. Очень жаль, что в нашей стране нет для бандитов расстрела, который бы очень помог в этом деле, несомненно, привел снижение бандитизма, ибо этих людей ничто не исправляет и уже не исправит, ибо они, вышедши из тюрьмы, продолжают заниматься тем же. Этих бандитов надо рассматривать как классовых врагов, мешающих нам строить коммунистическое общество, нарушающих нашу деятель­ность и быт, буквально погрязших в пьянку, потерявших чувство че­ловечности и совести. Мы надеемся, Климент Ефремович, что наше письмо дойдет до Вас, и вы примете все надлежащие меры для устра­нения бандитизма.

Жители города Молотова

Всего 85 чел.»¹.

Адресатом анонимного письма был Клим Ворошилов, ставший в марте 1953 г. председателем Президиума Верховного Совета Союза ССР. Вопреки сталинским обычаям московская комиссия для про­верки создана не была. Письмо вернули по принадлежности — ме­стному партийному начальству: у вас безобразия — вы и разбирай­тесь. Руководители Молотовского обкома КПСС на этот раз прояви­ли не свойственную им оперативность, тут же поставили вопрос на бюро. На документе, хранящемся в Государственном общественно-политическом архиве Пермской области, есть пометка карандашом: «1) Принято пост. Бюро обкома КПСС от 27/IV—53 г.». «Пост» оз­начает «Постановление», копия которого содержится на следующих страницах дела. Из документа, наспех принятого, видно, что местные партийные начальники были очень встревожены вестью из столицы.

Сталин умер вчера. Что будут делать его преемники — закручи­вать гайки, или стравливать пар, или то и другое вместе, было совсем непонятно. Хозяин области Филипп Прасс четыре года назад работал в ЦК на маленькой должности, но нрав Г. М. Маленкова — первого человека в новом руководстве (я видел документ, где Георгия Макси­милиановича уже называли «вождем партии») — он знал и по этой

103

причине очень торопился. В первом абзаце постановления, в констати­рующей его части, как было положено, члены бюро признали допущен­ные ошибки: «...в гор. Молотове имеют место многочисленные факты хулиганства, хищений социалистической и личной собственности гра­ждан, грабежей и других грубых нарушений общественного порядка. Только в первом квартале текущего года зарегистрировано свыше 340 случаев разбоя с целью ограбления и раздевания граждан, хулиганст­ва, бандитизма, краж и других преступлений. Вместе с тем, борьба с этими фактами ведется крайне неудовлетворительно». Такое положе­ние дел необходимо немедленно исправить, для чего найти виновных и объявить им взыскания. Члены бюро раздали выговоры начальнику областного управления милиции и первым городским руководителям. Дальше было подробно расписано — кому и что делать.

Наказанным милицейским командирам «...принять безотлага­тельные и исчерпывающие меры, чтобы в кратчайший срок навести строжайший общественный порядок в городе, пресечь и разгромить все преступные элементы. В этих целях обеспечить значительное повышение боеспособности личного состава органов милиции и правильную расстановку милицейских сил на важнейших участках города. О принятых мерах по наведению общественного порядка в г. Молотове доложить обкому КПСС к 1 июня 1953 г.».

Председателю горисполкома Зайцеву под личную ответствен­ность «...провести мероприятия по освещению трамвайных линий и улиц города».

Начальнику гарнизона «...и командирам всех войсковых частей и соединений, дислоцированных в г. Молотове и его окрестностях, принять срочные меры к значительному усилению патруля в городе и улучшении организации его работы, оказывать повседневную по­мощь органам милиции в обеспечении общественного порядка, упо­рядочить отпуск военнослужащих из расположения частей и строго пресекать факты их недостойного поведения» ^х.

Не дожидаясь отчетов об исполнении, Ф. М. Прасс отправляет в Президиум Верховного Совета СССР пространную докладную за­писку — ответ на анонимку:

«Проверкой письма, адресованного на Ваше имя, о преступности в городе Молотове, установлено, что преступность, действительно, имеет большое распространение, однако такого угрожающего поло­жения, как указано в письме, фактически в городе нет.

' Постановление Бюро Молотовского обкома КПСС от 27 апреля 1953 г. «О фактах преступности в гор. Молотове и мерах усиления борьбы с ни-ми»//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 177. Л. 183 -185.

265

Изложенный в письме факт, что в 6 часов вечера у себя в квартире, на лестнице начали душить женщину с целью ограбления, проверкой не подтвердился. Не было также указанного в письме случая изнаси­лования учащимися 10 класса девушки, которую, как сообщается в письме, привязали на кладбище к кресту и она, получив повреждения и обморожение, скончалась. Вымышленным оказался факт о том [так в тесте — О. Л.], что бандиты проиграли в карты 300 девушек.

В ноябре — декабре 1952 г. в поселке Шпальном было 7 пожаров в частновладельческих домах. Эти пожары послужили поводом к рас­пространению провокационных слухов о том, что будто бы заключен­ными проигран в карты поселок Шпальный — и его намечено сжечь. Однако фактов проигрыша поселка в карты и подготовки его поджога не установлено. За период с декабря 1952 по апрель 1953 года в горо­де обнаружено 8 анонимных записок с угрозами о поджогах. Авторы этих записок сознались в распространении ложных слухов, над тремя из них состоялся товарищеский суд. Работа по выяснению истинных причин пожаров в поселке Шпальный продолжается.

Не соответствует действительности изложенный в письме факт о том, что после амнистии выпущенные хулиганы до 18-летнего воз­раста занялись опять воровством и убийствами. Как установлено проверкой, амнистированными в городе Молотове совершено 10 пре­ступлений, за которые привлечено к ответственности 11 человек, из них только 1 человек до 18-летнего возраста.

Не подтвердилось проверкой также и то, что в первое воскресенье после опубликования Указа Президиума Верховного Совета СССР об амнистии, происходила резня и побои в трамваях, поездах, на ба­зарах, в магазинах и т. д., что скорая помощь не успевала выезжать на вызовы. В действительности, в воскресенье 29 марта было зарегист­рировано 5 случаев побоев и порезов, которые к амнистированным никакого отношения не имеют.

В письме правильно сообщаются факты о похищении оружия у двух милиционеров. Первый факт имел место 21 декабря 1952 г., пре­ступник был найден, и оружие у него изъято. Второй факт совершил­ся 23 марта 1953 г., розыск преступника и оружия производится.

В работе органов милиции города Молотова по борьбе с преступ­ностью имеются серьезные недостатки. Особенно слабо организова­на наружная служба милиции. Из-за некомплекта сержантского и рядового состава милицейских постов в городе выставляется мало. Высылаемые 9 пар конных патрулей, по существу, незаметны.

Бюро Молотовского обкома КПСС 27 апреля 1953 года специаль­но рассмотрело вопрос о фактах преступности в городе Молотове и

103

мерах усиления борьбы с ними. За неудовлетворительную работу, не­принятие должных мер по улучшению деятельности работы милиции в борьбе с преступностью начальнику областного управления мили­ции тов. Ушахину объявлен строгий выговор с занесением в учетную карточку. За проявленную бездеятельность в организации работы по борьбе с преступностью в городе и безучастное, формально-бюрокра­тическое отношение к этому важнейшему делу секретарю Молотов­ского горкома КПСС тов. Боброву и председателю горисполкома тов. Зайцеву объявлен выговор. Секретарю обкома ВЛКСМ тов. Мель-кову и секретарю Молотовского горкома ВЛКСМ тов. Хорошутину указано на их безответственное отношение к выполнению указаний обкома КПСС об улучшении воспитательной работы среди молоде­жи. Обращено внимание начальника областного управления МВД тов. Цикляева на крайне неудовлетворительное руководство работой милиции как в городе Молотове, так и в области.

Бюро обкома КПСС наметило ряд мер по наведению порядка в го­роде, повышению боеспособности личного состава органов милиции, усилению политико-воспитательной и культурно-массовой работы среди трудящихся города, особенно среди молодежи и обеспечению строгого порядка и организованности при отправке амнистирован­ных е месту жительства. Проведение в жизнь намеченных мероприя­тий обкомом партии взято под контроль»¹.

Вот, собственно, и вся история, укладывающаяся в простую фор­мулу: жалоба — заседание — отписка по начальству. Естественно, с бюрократическим продолжением. В обком все лето поступали справ­ки из разных мест о принятых мерах. Так горисполком рапортовал, что он, мобилизовав «внутренние резервы», произвел «...усиление уличного освещения», но «кабельных изделий» все равно не хватает и потому он «...вошел 17 июня 1953 с ходатайством в Совет Минист­ров СССР о выделении для г. Молотова необходимых материалов». Получен благоприятный ответ, и появляется возможность «...обору­довать освещение основных магистралей города и закончить освеще­ние трамвайных линий», а пока оборудование не пришло, гориспол­ком занят важным делом: активизирует работу административных комиссий при райисполкомах².

267

Управление милиции, в свою очередь, также докладывало о при­нятых мерах по усилению общественного порядка: обезврежена бан­дитская группа, задержаны участники разбойных нападений и пр.

Отписывался об усилении воспитательной работы среди молоде­жи обком комсомола.

В конце концов, постановление бюро обкома от 27 апреля было «...снято с контроля» как выполненное.

На первый взгляд, здесь все обыкновенно. Типичный случай функ­ционирования советской бюрократической машины. Анонимный гра­жданин жалуется большому начальству на отдельные недостатки и недоработки начальства малого. Москва требует разъяснений от своих местных агентов, те признают свои ошибки, обещают их исправить, выносят взыскания, сочиняют постановления, собирают справки и доклады, которые затем с течением времени списываются в архив. С точки зрения формальной, все операции с «письмом Климу Вороши­лову» укладываются в эту схему. А вот что касается содержания, скры­того за казенными оборотами, то оно не столь просто и однозначно.

Начнем с письма. Автор его, взявший в качестве псевдонима, числительное — «85 человек», был, скорее всего, мужчиной вполне зрелого возраста, политически подкованным и грамотным, хотя и не слишком образованным. Правда, в деле сохранилась только копия, переписанная в секретариате Верховного Совета на машинке, так что ошибки могли и устранить, хотя, как правило, этого не делали. Стиль же не меняли никогда. Судя по нему, письмо сочинил человек, под­наторевший в чтении официальных бумаг, скорее всего, маленький служащий, может быть, отставник НКВД-МГБ, или прокуратуры, на крутых поворотах карьеры потерявший и чин, и партбилет. По этой причине и пишет наш автор не в ЦК КПСС, а в Верховный Совет.

Впрочем, молотовские органы сочинителя не искали. В политике анонимный автор разбирается, знает хорошо не только новую долж­ность Клима Ворошилова, но и ее конституционный статус. Офици­альной риторикой владеет превосходно: идея — признать уголовных преступников врагами народа и на этом основании расстрелять — сви­детельствует о глубоком знании большевистской логики, а возможно, и практики образца 1937 года. Только в одном он расходится с партий­ной линией: явным образом не любит молодежь, не противопоставляет кучке хулиганов и бандитов сплоченные ряды юных строителей ком­мунизма, оказывается не в состоянии пересилить личную неприязнь и страх по отношению к дерзким и бесшабашным подросткам.

Итак, можно предположить, что автор письма — человек немо­лодой, грамотный, далеко отстоящий от властных учреждений, явно

103

не фронтовик — о войне в письме ни строчки. Он жадно ловит все слухи и охотно им верит. На местное начальство не надеется. Правда есть только в Кремле. Его письмо к Ворошилову — отчаянный крик о помощи, но не только. Житель Молотова призывает Правительство изменить закон — вернуть смертную казнь за уголовные преступле­ния. В 1954 г. вернули.

Письмо очень точно передает атмосферу страха и неуверенности, порожденную нахлынувшими событиями — смертью вождя и боль­шой амнистией.

Едва ли не все истории, о которых оно рассказывает, это страшные городские сказки. Не распинали злые хулиганы нагую деву на кре­сте, не проигрывали в карты 300 юниц, не палили из озорства посе­лок Шпальный. Не мчались по воскресным улицам кареты «Скорой помощи», увозя изрезанных, изрубленных людей. Постового, правда, разоружили, ну так это случалось и раньше.

Самое главное, не злодействовали на улицах города амнистирован­ные преступники. Их 4 апреля в областном центре просто не было. Ам­нистия 27 марта 1953 г. была актом политическим, а поэтому неожи­данным и технически не подготовленным. Из лагерей предписывалось немедленно освободить тысячи людей, выдать им документы, деньги, проездные билеты по месту жительства и, в конце концов, трудоустро­ить. Самое легкое — это было прочесть на утреннем разводе указ об амнистии, подписанный все тем же Климом Ворошиловым, выкрик­нуть здравицу родному Правительству, а дальше решать навалившиеся неожиданно проблемы. Нужно было создать комиссию, пересмотреть, а затем рассортировать всю лагерную картотеку по статьям и срокам, отобрать отпускников, найти где-то деньги, одежду, раньше времени за­крыть наряды за март, договориться с железной дорогой, в общем, для лагерной администрации дел было невпроворот. По приказам на всю подготовку отводилось десять дней. В реальности, процедура освобо­ждения затягивалась до четырех — десяти недель: Амнистированных отпускали на волю без гроша в кармане, зачастую без сапог, в рваных телогрейках последнего срока. Сносную одежду отбирали.

«Действительно, первый день освобождения [15 апреля 1953 г. — О. Л.] был не совсем организован, — сообщал в Молотовский обком начальник областного управления лагерей и колоний, — освобождаю­щимся не была выдана зарплата за март месяц, ввиду не закрытия наря­дов хозорганом. Но последним разъяснено, что [так в тексте — О. Л] они по приезду к месту жительства сообщили свой адрес, и причитаю­щаяся им зарплата за март месяц будет выслана почтой. Отсутствовал автотранспорт для перевозки на вокзал.

269

В последующие дни недоработки первого дня были устранены, и всех освобождающихся обеспечивали билетами к избранному ими, согласно опроса [так в тексте — О. Л], места жительства, деньгами взамен продуктов питания на путь следования и зарплатой»¹.

В первые дни апреля жители г. Молотова «...выпущенных хули­ганов до 18-летнего возраста» видеть не могли. И потому рассказ о совершенных ими грабежах и убийствах, это не свидетельство оче­видца, а, скорее, предвосхищение будущего.

Сотни людей, одетых в арестантские телогрейки и бушлаты, будут на станциях в Соликамске, в Чусовом, в Красновишерске, в Губахе ждать поездов, брать на крик железнодорожное начальство, бродить по улицам, пить, задираться с местными жителями, приставать к женщинам, тащить, что плохо лежит, раздевать прохожих, случалось, и браться за ножи. Власти спохватились только в самом конце мая, предписав постановлением Совета Министров СССР «...прекратить торговлю спиртными напитками на вокзалах и привокзальных пло­щадях во время стояния эшелонов с амнистированными»².

Не знаю, как этот запрет соблюдался, но в мае торговля водкой на станциях и пристанях шла бойко.

«Преступность в г. Соликамске с 4 мая 1953 г. резко возросла в свя­зи с освобождением по указу от 27.Ш.53 г. амнистированных, — со­общал по начальству городской прокурор. — Подрезано ножами и другими предметами в г. Соликамске и р-не всего 8 человек, из них 2 человека умерли — один вольный из Соликамского района Бело­русов — солдатами воинской части. Второй ТЕЛЯКОВ [так в тек­сте — О. Л] амнистированный, изрезан неизвестно кем в г. Соли­камске. Подрезан работник Соликамской тюрьмы № 2 г. Соликамска Шорин Николай Васильевич тоже неизвестно кем. <...> В г. Соли­камск с Ныроба пригнали 3 баржи и пароход, но и не смогли обеспе­чить своевременной их отправки. 750—800 человек находилось осво­божденных 4—5—6 мая в г. Соликамске. Освободившиеся с разных ОЛПов, между ними началась ссора и поножовщина. <...> Освобож­денные продолжают ежедневно прибывать и бродят по г. Соликамску группами в 3-5 человек.

Гражданам г. Соликамска надлежащего покоя нет, и нам нормаль­но работать не дают, приходят и требуют их отправки.

Показывают набранные ножи и другие боеприпасы: заточенные скобы, гвозди, финки — вот в такой обстановке мы работаем в на­

¹ Дикой - Семеновой 3. П. 30.04.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 179. Л. 189.

² Приказ генерального прокурора СССР. 8.06.1953//ГАПО. Ф.р1366. Оп. 1.Д. 240. Л. 95.

103

стоящее время, и это нам обещают еще на продолжительное время. Просим оказать нам соответствующую практическую помощь»¹.

В те дни быстрее пассажирских поездов бежала молва о страш­ных бандитах, отпетых убийцах, берущих штурмом поселки, станции и города. И еще раньше, чем в г. Молотове появились первые амни­стированные, местное население уже знало: пришли лихие времена. Надеяться не на кого, прятаться некуда, бежать нельзя.

В городах появились сотни бывших лагерников, легко узнаваемых по стриженным головам, по серым потертым ватникам и по блатным повадкам. Милиция сообщала:

«По имеющимся данным по гор. Молотову и районам области на 1 октября 1953 г. из числа амнистированных по указу ПВС СССР от 27 марта 1953 г. В Молотове прописано: 5991 человек; трудоустроено 4818 чел., выбыло 233 чел. <...> По Городам и Районам области про-писано:15794; трудоустроено: 15068; арестовано 728 человек; выбыло 2649 чел.»².

Устроиться на работу бывшим заключенным было трудно. До июня 1953 г. в полном объеме действовали старые инструкции, за­прещающие или ограничивающие прием на оборонные предприятия лиц, имеющих судимости. Только 30 мая Совет Министров СССР принял совершенно секретное постановление «Об устранении недос­татков в трудоустройстве освобожденных по амнистии граждан», в котором среди прочих указаний руководителям предприятий пред­писывалось «...не бояться ответственности за "засоренность кадров"» и брать на работу амнистированных³.

Те, впрочем, в большинстве своем не торопились возвращаться к размеренной и скудной жизни сознательных советских граждан и ку­ролесили вовсю. Вот зарисовка с натуры:

«31.12.53 г. хулиганы Аков, Юлушев и Якшнев, будучи пьяными, пришли в Усть-Гаревский клуб, где проводился новогодний бал-мас­карад. Перечисленные выше лица учинили в клубе хулиганские дей­ствия, выражались нецензурными словами, разогнали участников бала, в окнах выбили стекла, сломали диван, досками от которого из­бивали граждан, сломали кувшин, графин, сбили два портрета. Выбе­

271

жав из клуба на улицу, они продолжали хулиганить, избили палками гр-на Шицина, с головы которого сорвали шапку и унесли ее»¹.

Паника охватывала не только мирных обывателей, но и людей ка­зенных: Из тихого села в адрес областного прокурора пришла пани­ческая телеграмма: «По сообщению начальника Осинского РО МВД майора т. Демченко, оперативный состав прокуратуры проигран в карты вышедшими недавно из заключения лицами. <...> Прошу о даче нам разрешения на право ношения огнестрельного оружия и вы­дачи нам такового»².

И на самом деле, амнистия 27 марта 1953 года отозвалась на тер­ритории области ростом уличной — самой заметной и для мирного обывателя самой опасной — преступности. Лагерная культура, при­витая в большом объеме культуре уличной и барачной, стала фер­ментом, усилившим и интенсифицировавшим процессы криминали­зации быта. В общественной жизни области можно было наблюдать явление интерференции: сошлись в один момент времени две волны: подъем молодежной преступности и послелагерный разгул, спрово­цированный неожиданным и неподготовленным возвратом к воль­ной жизни вчерашних заключенных³.

В сентябре 1953 г. местные власти подвели первые итоги: разбой­ных нападений по области за первое полугодие — 138, а за второе полугодие прошлого, 1952 года — 112; разбойных нападений с убий­ствами — 8; в прошлом году — 10; изнасилований зафиксировано 19 — против прошлогодних 20 и т.д. ⁴.

Годовой баланс был более впечатляющим:

«Состояние преступности по Молотовской области за весь 1953 год характеризуется следующими данными:

103

За бандитизм привлечены к уголовной ответственности 144 чело­века по 47 делам, против 63 человек по 30 делам в 1952 году.

За умышленное убийство привлечено 181 человек по 169 делам, против 142 человек по 33 делам в 1952 г.

Из числа привлеченных лиц за умышленное убийство в 1953 г. было несовершеннолетних 6 человек, из них 2 человека до 16 лет и 4 человека от 16 до 18 лет.

За хищение государственного и общественного имущества при­влечено в 1953 г. 2665 человек по 1896 делам, против 3868 чел. по 2653 делам в 1952 г., в т.ч. 29 подростков до 16 лет и 98 чел. от 16 до 18 лет.

За кражу личной собственности граждан привлечено 2306 чел по 1775 делам, в том числе несовершеннолетних до 16 лет — 42 челове­ка и от 16 до 18 лет — 177 человек.

За хулиганство в 1953 г. привлечено 4276 человек по 3454 делам, против 3356 человек по 452 делам в 1952 г. Из них несовершеннолет­них до 16 лет 3 человека и от 16 до 18 лет — 96 человек.

За изнасилование привлечено 152 человека по 119 делам, против 132 человек по 104 делам в 1952 г.

Всего за уголовные преступления в 1953 г. привлечено органами следствия 555 несовершеннолетних, из них до 16 лет 93 человека и от 16 до 18 лет 462 человека.

Из числа привлеченных несовершеннолетних членов ВЛКСМ было 365 человек»¹.

Среди задержанных в г. Молотове преступников s были ново­бранцами уголовного мира². Правда, у них были хорошие учителя. В январе 1954 г. сотрудниками городской милиции была раскрыта и арестована преступная группа, совершавшая дерзкие нападения на прохожих: отбирали шапки, снимали часы, охотились за портсигара­ми. Во главе группы стоял 18-летний грузчик, проведший в лагерях около года. С ним разбойничали юные фрезеровщики, слесари, тока­ри и ученик сапожника, все прежде не судимые³.

¹ Яковлев - Струеву 23 01 1954//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 160. Л. 52-53.

¹ См.: Доклад и отчет о работе прокуратуры г. Молотова по выполнению приказа Генерального Прокурора СССР 225с от 31 авг. 1953 г. и постановле­ния Совета Министров СССР от 27 авг. 1953 г. «О мерах по усилению охра­ны общественного порядка и борьбы с уголовной преступностью» в 1953 г. 18.01.1954// ГАПО. Ф. р1366. On. 1. Д. 500. Л. 4.

³ Кудряшов - Новикову 30.01.1954//ГАПО. Ф. р1366. On. 1. Д. 586. Л. 109.

273

Милицейские сводки все чаще сообщали о преступлениях, со­вершаемых подростками и молодыми людьми, ряженными под матерых рецидивистов. Если слово «амнистированный» внушало мистический ужас, грех было местным озорникам этим не восполь­зоваться.

Осенью 1953 г. в обком поступило новое анонимное письмо. Ав­тор, спрятавшийся под псевдонимом «рабочие», доносил начальству: «В последнее время участились случаи, когда грабители нападают на граждан, раздевают, отнимают ценности — часы, серьги отбира­ют. Эти звери в образе людей так обнаглели, что орудуют открыто днем и тем больше в ночное время. Днем подходят и прямо предлага­ют снять с рук часы и угрожают ножами. Таких случаев очень много. Видно, потому что борьбы с этим злом, с проклятым прошлым орга­ны милиции не ведут на руку ворам и грабителям. У этих людей нет никаких убеждений, ни человечной морали, ни человеческого отно­шения. Их девиз — грабеж, разбой и убийство, что невместно [так в тексте — О. Л.] в нашем социалистическом обществе.

В городе население запугано, помощь друг другу оказать боятся, хотя раздевают рядом»¹.

Упомянутые в письме «органы милиции» регулярно поставляли табличные отчеты, в которых скрупулезно, до единицы были подсчи­таны все преступные акты, разнесенные по статьям уголовного кодек­са. Правда, милицейской статистике ни в обкоме, ни в прокуратуре не верили. Помощник прокурора области И. И. Буканов, оставив всякую дипломатию, говорил на официальном совещании в январе 1952 года:

«Преступность в области растет с каждым месяцем, раскрываемость преступлений еще очень низкая. Цифры, приведенные тов. Миловым [заместителем начальника областного управления милиции — О. Л.], далеки от истины и не соответствуют действительности, так как мно­гие преступления в органах милиции не регистрируются»².

Прошло полтора года, и вновь на межведомственном совещании прокурор области М.В. Яковлев повторил все тот же упрек: «Многие преступные проявления не учитываются органами милиции»³.

103

Числа, даже точно подсчитанные, — это только числа — запол­ненные графы в таблицах. 17977 человек, осужденных за 1952 год в Молотовской области¹, это много, мало или в пределах неписанной нормы? Эмоциональное воздействие статистики на читателя, при­выкшего к сводкам, невелико. Руководители прокуратуры об этом наверняка знали и потому обильно оснащали справки фактическим материалом, явно стремясь пробудить интерес партийных начальни­ков к проблеме преступности. Процитируем фрагмент официального доклада, изменив имена фигурантов:

«В городе Молотове 13 декабря 1953 года Кротов А. А., 1939 года рождения, ученик 7 класса, встретив своего товарища Трофимова В. Г., 1938 г. рождения, ученика 7 класса, пригласил его распить пол-литра водки, которая у него была спрятана в снегу. После распития водки Кротов пригласил Трофимова пойти к его знакомой девочке Перми-новой Любе, ученице 7 класса с целью склонить ее к совершению по­лового акта с ними обоими, если она откажется, то убить ее. Вызвав Перминову из дома, Кротов познакомил ее с Трофимовым, и все трое пошли гулять. Кротов и Трофимов стали склонять Перминову к совер­шению полового акта с ними обоими, а когда она отказалась, то он стал угрожать ей имеющимся у него финским ножом. Когда Перминова на последнее предупреждение и угрозу Кротова ответила отказом, то Кротов ударил Перминову ножом в шею, а затем нанес несколько уда­ров ножом в голову. Перминова умерла. Кротов и Трофимов засыпали труп Перминовой снегом и разошлись по домам»².

Возникает вопрос, зачем прокуроры и милиционеры так стара­тельно пытались потрясти воображение партийных начальников шокирующими подробностями? Ждали от них каких-то чрезвы­чайных мер? Но все то, что предлагали руководители правоохра­нительных учреждений, сводилось к повторению маловразуми­тельных заклинаний о необходимости «усилить воспитательную работу», «повысить роль комсомольских организаций», «обратить внимание хозяйственных руководителей», «нацелить на решитель­ную борьбу» и пр. Или, может быть, надеялись, что секретарь обко­ма в состоянии повлиять на центральные инстанции, побудить их

¹ См.: Яковлев — Прассу Ф. М. 18.02.1953. О неудовлетворительном выполнении Постановления Совета Министров Союза ССР от 8 апреля 1952 г. «О мерах ликвидации детской беспризорности в РСФСР»//ГОПА­ПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 129. Л. 79-90.

² Яковлев — Струеву 23.01.1954 «О состоянии преступности по Мо­лотовской области (преступления, совершаемые молодежью)»//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 160. Л. 56.

275

внести изменения в карательную политику (но об этом в докладах ни строчки, ни слова). Вряд ли чиновники в коричневых и синих мундирах были настолько наивны, чтобы верить в существование какой-то магической партийной палочки, взмахом которой можно было остановить волну преступности. А может, все было проще, и побуждая партийное руководство к действию, они стремились пере­ложить ответственность на чужие плечи: мы предупреждали, но нас не слушали; или: мы строго следовали полученным директивам; кто их давал — с тех и спрос.

В конце концов, общими усилиями они добились своего. Партий­ное начальство признало существование проблемы и даже постави­ло о ней в известность московские власти в отчете 1953 года перед высшей партийной инстанцией — большом 50-страничном докладе, адресованном первому секретарю ЦК партии Н. С. Хрущеву.

Руководителям области в декабре предстояло держать ответ на секретариате ЦК КПСС о результатах работы за последние четыре года. Столько времени прошло с того дня, когда по решению высшей партийной инстанции сотрудник центрального аппарата Ф. М. Прасс заменил К. М. Хмелевского на должности первого секретаря Моло­товского обкома. Четыре года — срок небольшой, но за это время успела смениться эпоха. В сталинском кабинете сидели уже другие люди. С ними входил в силу новый стиль партийной речи. Бравур­ный пафос прежних лет, уже заклейменный как «политическая трес­котня», был оставлен для пропагандистских статей. Кадровая тема из центральной становилась периферийной. Хозяйственные вопросы в аппаратной партийной среде полагалось теперь обсуждать по-дело­вому, самокритично, профессионально. Люди Прасса, готовившие отчет, очень старались попасть в тон, но не слишком в этом преус­пели. В качестве образца они взяли докладную записку 1950 года, подшитую в ту же самую папку, что и копия нового отчета. Тогда все было предельно ясным. Ф. М. Прасс рапортовал Г. М. Маленкову: кадровая чистка команды Хмелевского успешно осуществлена. Пар­тийные массы приветствуют увольнение прежних руководителей и подсказывают, кого еще нужно прогнать: «По просьбам собраний ак­тива освобождены также от работы секретари Половинковского гор­кома ВКП(б) Блиновских и Шушков — за злоупотребления, пьянку и недостойное поведение, председатель Молотовского горисполкома Михайлин и его заместитель Герасимов — за бюрократизм в рабо­те и безответственное отношение к порученному делу. <...> Из 420 работников основной номенклатуры обкома ВКП(б), сменившихся в первом полугодии 1950 г., освобождены как не справившиеся с рабо­

276

той, как скомпрометировавшие себя, за нарушение директив выше­стоящих органов 176 человек»¹.

Ф. М. Прасс знал, о чем и как докладывать Г. М. Маленкову. Фи­гура Н. С. Хрущева, председательствующего в новом секретариате, оставалась для него загадочной. Образ недалекого провинциала, за­искивающего перед сильными мира сего, на глазах приобретал новые необъяснимые черты². Хрущев не только выступал от имени партии, но и все больше прибирал к рукам партийный аппарат. С Никитой Сергеевичем приходилось считаться, его требования предугадывать.

По старым прописям делать отчет было нельзя. О новых в г. Мо­лотове имели смутное представление. И потому отчет 1953 года по качеству исполнения значительно уступал докладу трехлетней дав­ности.

В конце концов, получилась развернутая и маловразумительная объяснительная записка. Мы де очень старались, да мало смогли, поскольку увлеклись «... заседательской стороной дела, в ущерб жи­вой организаторской работе по проведению в жизнь директив Пар­тии и Правительства». Иногда авторы не выдерживали тон, и тогда униженная самокритика вдруг перебивалась звонкими рапортами о славных победах. Но вообще-то составители доклада сильных слов в свой адрес не щадили и недостатков не скрывали.

В заключительном разделе доклада неожиданно возникла тема преступности:

«В области имеется много фактов нарушения общественного по­рядка, пьянства, хулиганства, нарушения трудовой дисциплины и не­сознательного отношения к социалистической собственности. Адми­нистративные органы и хозяйственные руководители слабо борются с этим злом, но главной причиной такого позорного положения яв­

103

ляется запущенность воспитательной работы среди некоторой части населения»¹.

Партийный язык тех лет нуждается в переводе. «Позорное поло­жение» означало непрерывный рост уголовных преступлений на про­тяжении всех четырех лет; «некоторой частью населения» называлась молодежь, поставлявшая большую часть криминальных элементов.

Правда, руководители обкома тут же переложили ответственность за рост преступности на правоохранительные органы, в основном, ко­нечно же, на милицию. И здесь каждое лыко аккуратно ложилось в строку. Почему хулиганы распоясались? Да потому что в городе мало конных патрулей — всего 9 пар; некоторые рядовые милиционеры несут постовую службу в нетрезвом состоянии; их командиры само­вольно сокращают себе рабочий день, а на службе точат лясы:

«Проведенной по вашему указанию специальной проверкой ре­жима работы в Управлении милиции г. Молотова и во всех двенадца­ти подчиненных ему городских отделениях милиции установлено:

Существующий в управлении милиции распорядок служебног! работы: до 12 часов ночи — всему оперативно-начальствующему со­ставу и до 2 часов ночи руководящему составу (от начальника отдела и выше) выдерживается только формально, — докладывал секрета­рю обкома начальник областного управления МГБ. — Сотрудники систематически опаздывают на работу или, если и являются аккурат­но, то непроизводительно тратят время на бесцельное хождение по кабинетам, неделовые разговоры между собой»².

Если попытаться из пространных рассуждений на криминальные темы в официальных партийных бумагах 1953 года сделать более или менее вразумительное умозаключение, то его можно сформулировать так: причиной роста преступности является неудовлетворительная работа милиции. Не могу с точностью утверждать, что на самом деле думали секретари обкома, но писали и говорили они именно это.

Взглянуть на проблему иначе партийные работники сталинской школы не умели и, видимо, не могли. Обдумывать ситуацию в соци­альных терминах не полагалось: и соответствующий язык был ут­рачен, и идеологическая традиция запрещала. Советское общество нужно было видеть и описывать единым, здоровым, оптимистиче­ски настроенным, счастливым, бодрым и устремленным в будущее трудовым коллективом. В нем, если и встречались отдельные недос­

¹ Ф.М. Прасс - тов. Хрущеву Н.С. 12.12.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 123. Л. 215.

² Кремлев - Прассу. 24.01.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 156. Л. 41-42.

103

татки, то они подлежали быстрому и решительному искоренению под руководством партийных организаций. Да и сами недостатки появлялись только потому, что отдельные недобросовестные на­чальники плохо справлялись со своими обязанностями, или вре­дили враждебные элементы. Социальной основы для преступности при социализме нет. Этот тезис советская юридическая наука защи­щала до середины 80-х годов. В начале 50-х гг. в ходу было сужде­ние, согласно которому некоторые отсталые слои населения ведут себя ненадлежащим образом, потому что несут в себе родимые пят­на старого мира. Так уполномоченный Совета по делам РПЦ при Совете Министров СССР по Молотовской области, донося по на­чальству о состоянии религиозности сельского населения, в заклю­чении сделал соответствующую приписку: «Все еще сказываются отрыжки и пережитки капитализма, оставшиеся в сознании еще у отдельной части населения, с которым необходимо вести упорную массово-разъяснительную и политико-воспитательную работу, что­бы помочь им освободиться от всяких суеверий прошлого»¹.

В данном случае такое объяснение не подходило. Преступность пятидесятых зарождалась в иной возрастной среде, выросшей при советской власти. Она была молодежной.

Надо заметить, что и милиция, и прокуратура очень точно указы­вала на группу риска — подростков и юношей в возрасте от 14 до 25 лет, учащихся в школах и ремесленных училищах и работающих на предприятиях:

«Кто у нас хулиганит — не бродяги какие-нибудь, а рабочие про­мышленности и транспорта, преимущественно молодежь», — кон­статировал ситуацию в Кизеле работник прокуратуры².

«В общежитиях молодежи творятся безобразия, — соглашались с ним сотрудники районного отделения милиции в областном цен­тре, — молодежь играет в азартные игры, пропивает деньги. <...> В школе продают спиртные напитки, с безнадзорностью дело обстоит плохо. <...> Хулиганство нас одолевает»³.

Молодежь — это передовая часть общества, она выросла при со­циализме, воспитывалась в советской школе, это юноши и девушки,

279

преданные товарищу Сталину и коммунистической партии, полные энтузиазма. «Счастьем советского человека является работа на благо нашей любимой Родины, работа на удовлетворение постоянно расту­щих потребностей наших людей — строителей коммунизма», — так полагалось говорить и писать о молодежи даже в деловых партийных документах¹.

Некоторые молодые люди своему официальному портрету никак не соответствовали. О таких «выродках» за два месяца до амнистии начальник областного управления МГБ отзывался совсем иначе:

«За последнее время участились случаи совершения особо опас­ных преступлений учащимися школ, ремесленных училищ и молоде­жью, работающей на предприятиях города»².

Правда эта информация никак не укладывалась в принятые ве­домственные нормативы. В отчетных документах о состоянии пре­ступности, подаваемых по инстанции органами милиции, суда и про­куратуры, не было строки «учащиеся»:

«Указать точное число привлеченных к уголовной ответственно­сти в 1952 г. и за 1 квартал т/года лиц указанной категории не пред­ставляется возможным, — докладывал секретарю обкома прокурор области, — т. к. специальной статистической отчетностью о совер­шенных преступлениях и осуждения за них лиц, это состояние не предусмотрено»³.

Поведение молодых рабочих и школьников не соответствовало ни газетным передовицам, ни произведениям социалистического реализ­ма. Они безобразничали, хулиганили, буянили, сотнями дезертирова­ли со строек коммунизма, даже совершали уголовные преступления.

Более того, выяснялось, что молодые люди злодействовали по собственному почину: «Более старших по возрасту лиц, которые бы подстрекали, втягивали или организовывали группу на указанное преступление, а также связей группы с другими преступными эле­ментами следствием не установлено», — информировал прокурор города о расследовании по горячим следам зверского убийства мо­лоденькой девушки бандой юнцов летним днем на берегу мотовили-хинского пруда⁴.

103

Очаги преступности были известны.

Прежде всего это рабочие общежития, до отказа набитые подро­стками. Слово «общежитие» не должно вводить в заблуждение. Мо­лодых рабочих размещали в бараках, брошенных деревянных домах, бывших складах и иных помещениях, по официальной оценке «...не пригодных для жилья»¹. Да и заводские помещения мало напоми­нали просторные, ярко освещенные цеха промышленных гигантов, которые можно было тогда увидеть в советской кинохронике. «За­воды № 260 и № 344 размещены в каркасно-засыпных помещениях, которые в настоящее время находятся в аварийном состоянии, боль­шое количество рабочих в условиях уральской зимы вынуждено ра­ботать на открытых площадках, — докладывал секретарь обкома в ЦК. — Заводские поселки этих предприятий не благоустроены и со­стоят наполовину из пришедших в ветхость зданий барачного типа. Но министерства не принимают должных мер»².

Долгий рабочий день, низкие зарплаты, дурное питание, начальст­венный произвол — все это вместе взятое порождало атмосферу без­надежности, разрываемую дикими загулами. «Как правило, хулиган­ство совершаются в обычные будничные дни в нетрезвом состоянии молодежью в возрасте 20—25 лет, работающими на производстве, в основном в тресте «Пашийцемстрой», Владимирская экспедиция и в леспромхозах, частично на других предприятиях города», — инфор­мировал областное начальство прокурор города Чусового³.

Прокурор г. Березники писал со знанием дела: «...большей частью эти хулиганские действия совершаются в женских общежитиях». Эти слова не следует понимать так, будто юные работницы, вернувшись с завода, избивали друг друга, воровали мыло и носильные вещи или устраивали оргии. Все было проще. В женских общежитиях резвились «в нетрезвом состоянии» юноши призывного возраста: комсомольцы наравне с преступными элементами, «...вооруженными ножами, са­модельными кинжалами и свинчатками». Вот пьяный член ВЛКСМ Г в три часа ночи «...пытался изнасиловать спящую девушку Г-ну, а так как она оказала ему сопротивление, то он перешел на кровать к другой девушке М-ой и пытался еще изнасиловать, в результате М-ва в течение 4 дней говорила, заикаясь, так как сильно испугалась, когда

¹ Справка о проверке неопубликованной статьи собственного корреспон­дента Комсомольской правды т. Новоплянского «Это мешает строительству жилья» 9.10.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 131. Л. 145.

² Прасс Ф. М. - тов. Хрущеву Н.С. 12.12.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 123. Л. 197.

³ Лыкасов - Яковлеву. Июнь 1953.//ГАПО. Ф. р1366. On. 1. Д. 277. Л. 38.

281

на нее сонную напал Г»./96/Вот безымянные «пьяные хулиганы», врываясь в женские общежития, приводят туда собак, заставляют «...девушек поить этих собак из кружки, а после этого пить воду, не­допитую собакой» и т. д. и т. п. Перечислив множество фактов такого рода, прокурор высказывает, наконец, свое к ним отношение «Мно­гочисленные факты хулиганских проявлений молодежи, особенно в женских общежитиях, вызывают тревогу»¹.

Кроме заводских бараков, рассадниками подростковой преступ­ности были детские дома, в которых на территории области содер­жалось более 13 ООО мальчиков и девочек². «Многие воспитанники [детских домов] не соблюдают гигиены. Имеют место факты сожи­тельства работников детских домов с воспитанницами», — сообщал в обком прокурор области, перечисляя факты нарушения законности в этих учреждениях³. Голодные и битые бесшабашные детдомовцы были пугалом для жителей близлежащих улиц. На языке улице сло­ва «детдомовец» и «преступник» были синонимами. Даже тогдашние адвокаты, прося о снисхождении к своим подзащитным, ссылались на их детдомовское воспитание: что с них в таком случае возьмешь?⁴

Колонии и исправительно-трудовые лагеря были настоящей шко­лой преступности. В 1953 г. прокурор Кизеллага Козлов отправил об­ластное управление юстиции «Представление о нарушениях социа­листической законности» в лагере. В нем были подобраны «...факты систематического произвола, избиений заключенных администраци­ей [Кизеловского] лагеря, умышленные расстрелы заключенных как при их конвоированию к месту работы, так и при задержании бежав­ших заключенных из лагеря».

Описание лагерных нравов выглядело шокирующим: «заключен­ный Прохоров был избит надзирателем лагпункта № 2 «Вильва», <...> Избитый Прохоров был раздет до белья, облит холодной водой и в наручниках брошен в нетопленную камеру, где в течение 5 суток лежал без пищи и воды. Кроме того, оперуполномоченный Алексеев при допросе бил Прохорова по лицу». Тот же Алексеев дал прика­

103

зание самоохраннику Ерошенкову: «живых в зону беглецов не при­водить, а расстреливать при любых обстоятельствах». Такие ж пре­ступные указания Алексеев давал и солдату ВСО лагеря Коныпину. <...> «13 февраля 1953 г. при доставке на автомашинах заключенных к месту работы солдат Гасюков, без каких-либо к этому причин, вы­стрелом в упор, сзади в голову застрелил заключенного Онорина» и т. д. и т. п. Правда, выяснилось, что начальники не только стреляют в заключенных, но и мирно сотрудничают с ними в предприниматель­ской деятельности: «При Косьвинской лесобирже незаконно была организована мастерская для изготовления мебели/столы, диваны, шифоньеры, буфеты и т.д. /. Изготовление мебели скрывалось адми­нистрацией 8-го л/о путем выписывания фиктивных нарядов заклю­ченным на другие лагерные работы. Изготовленная мебель забира­лась руководством без оплаты ее стоимости.

Технорук Косьвенской лесобиржы Савельев систематически изго­товлял мебель и продавал ее частным лицам пос. Створ, вырученные деньги присваивал»¹.

За пять лет до этого прокурор области Д. Н. Куляпин напоминал сотрудникам МВД, что «...политико-воспитательная работа во всех исправительно-трудовых учреждениях не может сопровождаться ни причинением заключенным физических страданий, ни унижением их человеческого достоинства» и требовал сделать «условия содер­жания заключенных»². С тех пор минуло пять лет, но все осталось по-прежнему.

Наконец, следует назвать еще один очаг преступности — рас­квартированные в области воинские части, подведомственные Ми­нистерствам обороны и внутренних дел. Дисциплина в них совсем не отличалась строгостью. Солдаты бегали в самоволки, напива­лись, буянили.

«За последнее время участились случаи бесчинств со стороны во­еннослужащих 14 стрелковой бригады, дислоцируемой в Бершетских лагерях, — сообщается в официальном документе. — Установлен ряд фактов, когда военнослужащие указанного соединения устраи­вали нападения на отдельных жителей поселка Юг Верхне-Муллин-ского района и других прилегающих к лагерям населенных пунктов, врывались со взломом окон и дверей в квартиры местного населения

¹ Козлов - Вавилову 5.06.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 158. Л. 5-16.

² Стенограмма доклада областного прокурора т. Куляпина на объеди­ненном совещании работников прокуратуры и МВД. 20.10.1948 Г.//ГАПО. Ф.р1366. On. 1. Д. 17. Л. 3.

283

и похищали их имущество. При попытке жителей к задержанию ма­родеров, последними применялось огнестрельное оружие»¹.

Бойцы воинской части МВД, дислоцированной в Левшино, по но­чам, подобно березниковским комсомольцам, резвились в женских общежитиях. Задержанного патрулем дебошира «...группа солдат, вооруженная кинжалами, шпагами и одним обрезом», отбила от кон­воиров и «...скрылась на территории склада»². Больше всех неприят­ностей доставляла лагерная охрана. Вооруженные автоматами пья­ные вохровцы терроризировали соседние деревни, иногда, увлекшись, заходили и на чужую территорию. Д. Н. Куляпин упоминал о случае, когда «...пять человек из работников лагеря во главе со старшиной Брагиным направились на машине для розыска Киселева. Прибыли в [нрзб]район Свердловской области, напились там пьяными, откры­ли стрельбу, убили одну гражданку и произвели целый ряд других дискредитирующих действий. Возмутительный факт! Вооруженные люди, имея на себе форму, погоны, облеченные доверием, врывают­ся в деревню, открывают стрельбу, убивают людей. Это более чем страшно!»³. Судя по докладу прокурора Козлова, ситуация в 1953 г. совсем не изменилась: «15 мая 1953 г. солдаты того же 11 дивизиона Востриков и Крючковой, прибыв в пос. Створ на учебные сборы про­водников собак и пользуясь бесконтрольностью командования ВСО, не сдали имевшееся у них оружие системы "наган", ушли в поселок. В пос. Створ купили вино, пригласили двух женщин, ушли с ними в лес, использовали их и там же расстреляли обоих»⁴.

Новый прокурор области М. В. Яковлев считал, что существу­ет еще один очаг преступности — начальные, неполные и средние школы, в которых «...не принимают должных мер к улучшению обучения и воспитания детей, имеют место грубое администриро­вание и извращения. Допускают многие случаи вызова в школы работников милиции для задержания учащихся и доставления их в детские комнаты за малозначительные проступки. В сентябре 1952 г. только в одном г. Краснокамске таким образом были дос­тавлены в детскую комнату при горотделении милиции 12 человек учащихся из 6 и 8 школы (директора школ т. т. Конюхина и Вепри­

¹ Семенов — Тесля. О бесчинствах, чинимых в пос. Юг Верхне-Мул-линского района военнослужащими 14 отдельной стрелковой бригады 15.06.1946//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 12. Д. 161. Л. 22-23.

² Семенов -Китаеву. 18.02.49//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 15. Д. 131. Л. 50.

^,! Стенограмма доклада областного прокурора т. Куляпина на объеди­ненном совещании работников прокуратуры и МВД. 20.10.1948 г.//ГАПО. Ф.р1366,Оп. 1.Д. 17.Л.9.

103

на), из них: Мосейкин, Шкляев, Каун, Лаптев, Гуляев, Ширинкин и др. за то, что они во время перемены ссорились с девочками, сры­вали цветы в садике школы, нарушали своим поведением школь­ную дисциплину. Многие учащиеся задерживаются в школах и доставляются в детские комнаты "за подозрения" в мелких кражах и хищениях, в то время как в органы милиции заявления о кражах или хищениях ни от кого не поступало»¹.

Почва для преступности была хорошо унавожена: в переполнен­ных бараках, в обстановке ужасающей нищеты и бесправия вырастало поколение людей, не знавших отцовского ремня и материнской ласки, людей ожесточенных, злых и нервных, очень часто пьяных. Появление амнистированных на улицах городов можно сравнить с детонатором, приведшим в действие уже готовый взрывчатый материал.

Очаги молодежной преступности были известны прокуратуре. Во­прос заключался в другом, как их погасить, если они спаяны воедино с основными звеньями социалистического порядка — с промышленно­стью, школой и армией. И что побуждает подростков и молодых людей нарушать закон? Уже первое суждение было крамольным. Ответ на второй полагалось искать в недостатках воспитательной работы.

На самом деле разговоры на тему воспитания были пустой бол­товней, прикрывающей нежелание, неумение и боязнь разобраться в подлинных причинах молодежной преступности: нищета подавляю­щего большинства населения, особенно тяжко переносимая в атмо­сфере официальной лжи о счастливой жизни советского народа. Ни­щета тоже имеет свои градации.

Прокурор области процитировал Справку, выданную сельсове­том: «Дана учащемуся Михалеву Ивану Александровичу, 10 лет, сыну колхозницы колхоза им. Калинина Михалевой Н. В. в том, что тако­вой едет в г. Молотов за сбором милостыни, ввиду отсутствия средств существования у их семьи. Что и удостоверяю»².

Подростки, выросшие в бараках, могли видеть приметы полагаю­щегося им благосостояния в быте одетых в драповые пальто и шляпы благополучных граждан, ужинающих в центральных ресторанах и кафе, курящих на улице папиросы «Казбек», проживающих в камен­ных домах. Если с исторической дистанции все эти имущественные различия кажутся ничтожными, то для современников они представ­лялись весомыми и значимыми. Они были маркерами, указываю­щими на высокий общественный статус их владельцев. В кожаных

285

пальто или наручных часах их владельцы — чиновники областных учреждений, инженеры-конструкторы, рабочие-стахановцы, адвока­ты, доценты местных вузов, фронтовики, вернувшиеся домой с тро­феями — видели признание государством своих заслуг¹.

Для полуголодных выпускников ремесленных училищ все эти предметы роскоши казались зримым воплощением общественной несправедливости, нарушением социалистического нравственного закона, но также и вожделенной добычей, стирающей — пусть на время — границы между общественными классами.

Украсть, чтобы прикоснуться к завидной жизни, — часто встре­чающийся преступный мотив. Вот рабочие-подростки ночью взло­мали подсобку городского кафе, что-то съели и выпили там, остатки унесли домой, где и были взяты под арест милицейским нарядом. «Произведенным обыском в указанной квартире было обнаружено 8 бутылок наливки, 6 килограмм шоколада, 3 килограмма шоколадных конфет и 25 пачек папирос»².

Кража — дело постыдное, но вот насильственное изъятие — это увлекательное приключение. Молодые люди не шарят по карманам в трамваях. Они грабят при помощи оружия. Сопротивляющихся могут и застрелить. Так ученики 21-ой мужской школы, «...органи­зовавшись в разбойную группу в период с августа 1952 г. по февраль 1953 г., вооружившись холодным и огнестрельным оружием, боевым пистолетом «Бавард», систематически занимались в вечернее и ноч­ное время в центре г. Молотова ограблением граждан, отбирали часы, деньги, снимали одежду, обувь и в 2 часа ночи 1 января 1953 г., встре­тив на ул. Коммунистическая против дома № 37 гр. Чиркова, на почве ограбления убили его выстрелом из пистолета. Всего ими совершено около 30 ограблений граждан»³.

Насилие было разлито по всем ячейкам общественной организации. Семейным орудием воспитания считался ремень. Драки были распро­страненным и признанным методом разрешения домашних и комму­нальных споров. Жены ответственных работников кулаками учили домработниц: «Она кинулась бить меня по голове кулаком и валенком. Потом меня стала выталкивать из комнаты раздетую и без вещей. Я не

¹ «У интеллигенции, по логике сталинизма, не могло быть никакой вины за полученные награды и посты, как не могло быть и зависти со стороны менее обласканных властью». Вихавайнен Т. Внутренний враг: борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции. СПб.: Коло, 2004. С. 320.

² Кремлев - Прасс 15.01.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 156. Л. 21.

³ Яковлев — Мельник Справка «О преступлениях учащихся школ старших классов в 1952 году и 1 квартале 1953 г. по Молотовской области» 4.04.1953. ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 157. Л. 80.

103

стала выходить раздетая и без вещей. Тогда она пальто и платок голов­ной кинула на улицу, а меня схватила за волосы и вытащила в сени. В сенях топтала и таскала за волосы. Я стала кричать. Тут увидели соседи и меня отобрали. Она вынесла мне вещи и книги, я оделась и ушла»¹. Школьные педагоги не стеснялись в средствах поддержания порядка. Самые яркие случаи сохранялись в хрониках прокуратуры:

«В Чермозском районе, ученик 3-го класса Стариков Володя 28 апреля с. г., идя в школу, по дороге запачкал руки. В школе был вскоре вызван учительницей Поповой А. М. к доске. Увидя загряз­ненные руки у Старикова, Попова приказала трем учащимся класса немедленно вывести его из школы на двор и бросить в помойную яму, что ученики и исполнили. Затем Стариков этими учениками был вы­тащен из ямы и сидел в классе мокрый и грязный на виду у всех уче­ников класса. Придя домой, от испуга заболел и длительное время не посещал школу»².

Озверение нравов, присущее послевоенным эпохам, за семь лет не было излечено³. Военные практики внедрились в быт. Обычные стычки молодых людей на танцплощадках приобретали характер боевых операций, растиражированных кинематографом: с засадами, внезапными нападениями и карательными экспедициями и взятием заложников⁴.

Преступления, совершенные юнцами, вообще отличались какой-то тупой жестокостью, полным безразличием к чужой, да и к своей жизни. Подростки повторяли на свой лад не раз наблюдаемые ими акты насилия, или разыгрывали сцены по рассказам, подслушанным у подвыпивших фронтовиков.

Милиционеры, каждодневно сталкивающиеся с буянящими под­ростками, винили во всем водку. Молодежь куролесит, потому что

287

пьет: «Нужно потребовать от торгующих организаций прекратить продажу спиртных напитков в разлив из киосков, столовых»¹.

Пили в то время, действительно, много. Их отрывочных сведе­ний, сохранившихся в документах, складывается картина всеобще­го тяжелого, постоянного пьянства. Пьют все: водку, самогон, брагу. Пьют все. Учителя (правда, только мужчины) и заводские рабочие. Колхозники и члены союза художников. Прокуроры и школьники. Милиционеры и писатели. Офицеры и генералы местного гарнизона. Вот картинка с натуры: «В день открытия лагерей группа генералов и офицеров, коим положено быть на трибуне, после торжественной части так нализалась и валялась недалеко от трибуны, отсюда и пьют солдаты и офицеры, а что, им скажешь — не пей, он ответит, а вы по­чему пьете»². Не отставали от них партийные секретари и настоятели храмов. Надзирающий за священнослужителями уполномоченный и тот удивлялся: люди преклонного возраста «...65—70 и более лет», а так злоупотребляют³.

«Взять Молотовскую область, я нигде не видал такого массового пьянства мужчин и женщин, что в рабочий день валяются по горо­ду не десятки, а сотни пьяных мужчин и женщин, подчас в трамвае валяется пьяный, милиционер спокойно перешагивает через него, в результате массовое нищенство в городе, забываются отцовские и ма­теринские обязанности, развита проституция открытая, усиливается влияние поповщины», — писал в ЦК ВКП(б) в 1952 г. офицер Мо­лотовского гарнизона⁴.

В трамваях и на улицах лежали пьяные. Обком партии требовал от органов милиции интенсивней проводить их уборку⁵.

Пили тупо, пили с выдумкой. По городу Гремячинску после окон­чания смены с песнями под гармошку от пивной к пивной, от сто­ловой к столовой шествовали молодые шахтеры. «Пьянствуют, как бы отметку делают — в каждой столовой по 100 грамм, а после чего получается хулиганство, невыход на работу и т. д. »⁶.

¹ Протокол междуведомственного совещания при Молотовском обкоме КПСС. 3.10.53//ГАПО. Ф. р1366. On. 1. Д. 274. Л. 39.

² Армейская дисциплина в офицерском письме Некрасов — Маленкову. 1952. года, http://archive.svoboda.org/programs/hd/2003/hd.030703.asp

³ См.: Горбунов - Карпову 28.10.1953//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 131. Л. 178.

103

Водка была самым доступным продуктом. Власти не делали ни­чего, чтобы как-то ограничить ее продажу навынос и распивочно, хотя бы возле заводских проходных. Профсоюзный активист заво­да имени Молотова Колпаков годами пытался объяснить высоким партийным руководителям, что так делать не следует, письмо на 18 листах под заголовком «Поклонники бога вина Бахаса»(!) отпра­вил на имя Ф.М. Прасса. Все тщетно: «...некоторые руководящие работники просто мне говорили, что я не понимаю политики пар­тии и правительства, что я подрываю этим самым экономику нашей страны»¹.

Здесь не место выяснять причины всеобщей алкоголизации муж­ского населения в послевоенных городах и селах. Отмечу только, что повальное пьянство добавляло новые штрихи в общую картину повсеместного одичания, вызванного войной и отчаянной нищетой. Молодежь, усваивающая свои первые жизненные уроки в этой среде, жадно впитывала в себя атмосферу повседневного насилия и пьяного разгула, не стесняемого твердыми нравственными устоями.

Вот характерный случай, относящийся все к тому же 1953 году. В селе Гамово в Великую субботу 4 апреля отключили электричество. Молодежь, собравшаяся было в клуб — в кино и на танцы, отпра­вилась в местный храм. Во время службы пьяные юнцы резвились, как могли: в паперти играли на гармошке, сквернословили, курили, орали священнику: «А ну-ка, батька, спой еще что-нибудь получше, а мы послушаем». Во время крестового хода в церковной ограде под свист и гогот началась драка, закончившаяся смертоубийством. На приеме у уполномоченного по делам русской православной церкви настоятель Гамовского храма сказал: «Я не знаю, кто был организато­ром этих неприятностей, молящиеся были весьма огорчены»².

Основания огорчаться были и у жителей областного центра. Тем­ными вечерами в центре г. Молотова орудовала вооруженная бан­да. Один за другим следовали нападения на прохожих. «В течение декабря 1952 и начала января 1953 г. в г. Молотове ими совершено 7 разбоев и 5 попыток ограбления». Под угрозой пистолета у обыва­телей отнимали часы, портсигары, если удавалось и деньги, если нет, раздевали. Как-то раз у старушки отобрали пуховую шаль и забрали туфли. Сопротивляющихся избивали. Случались и неудачи. 3 января

Д. 158. Л. 243.

289

1953 года в час ночи на ул. Луначарского около авиатехникума на­летчики напали на работниц фабрики «Пермодежда», пытались их ограбить, обыскали и отпустили, ничего ценного не найдя. Порвали на одной из женщин пальто, но, уходя, проявили галантность: кто-то из налетчиков поцеловал ей руку.

Потерпевшие не запомнили лиц. Улицы областного центра пло­хо освещались. В памяти остались белые шарфы, завязанные поверх пальто — отличительный знак банды.

Мне неизвестно, как милиция вышла на след преступников, ско­рее всего, через известного ей скупщика краденого, которому налет­чики сбывали изъятые у прохожих вещи. Так или иначе, но уже в январе 1953 г. начальник управления МГБ по Молотовской области (в его ведении в те времена находилась милиция) докладывал секре­тарю обкома Ф. М. Прассу: «Управлением милиции только за 14 дней января этого года ликвидировано 3 грабительско-воровских группы, задержано и арестовано — 16 человек». Среди арестованных были и «белые шарфы». После перечисления совершенных ими разбойных нападений — откуда и заимствованы изложенные чуть раньше фак­ты — в докладе приводились сведения о составе банды:

«Осипов Ю. А., 1936 года рождения, учащийся 10 класса школы №11, судимый за кражу к 8 годам условно.

Его мать — Осипова Т. А., член КПСС, работает народным судь­ей 3-го участка Ленинского района.

Попов В. Н., 1935 года рождения, бывший учащийся школы №11, не работал около 5 месяцев, ранее не судимый.

Отец — Попов Н.С., член КПСС, главный механик цеха пате­фонного завода».

Всего 12 человек: старшеклассников, выпускников, как правило, выходцев из благополучных и по меркам того времени обеспеченных семей. Среди них оказался даже один студент университета: «Бала­шов А. Н., 1934 года рождения, член ВЛКСМ, профорг группы, ранее не судимый»¹. Были среди них и молодые рабочие.

Спустя три месяца прокурор области М. В. Яковлев сообщал сек­ретарю по идеологии Молотовского обкома, что следствие по делу вооруженной группы завершено. Доказано, что ими совершено три­дцать разбойных нападений на граждан «...с применением угроз и указанного оружия»: ножа, стартового и боевого пистолета марки «маузер»².

103

Уголовное дело по обвинению членов преступной группы было передано в областной суд. В течение шести дней — с 13 по 18 апреля 1953 года — под председательством члена областного суда Пили-киной продолжалось слушание дела. В итоге был вынесен приговор, вызвавший шок у московских блюстителей правопорядка. Местная публика, за исключением ряда высокопоставленных лиц, по всей ве­роятности, ничему не удивившихся, естественно, ничего о приговоре не знала. Самого приговора я обнаружить не смог, зато нашел письмо заместителя министра юстиции РСФСР, отправленное в адрес пер­вого секретаря Молотовского обкома КПСС. Вот его текст с некото­рыми сокращениями:

«В министерство юстиции РСФСР поступило частное опреде­ление Верховного Суда РСФСР, в котором указывается, что Моло-товский областной суд, рассматривая в судебном заседании с 13 по 18 апреля 1953 года под председательством члена суда тов. Пили-киной уголовное дело по обвинению Санникова, Попова и других в числе 10 человек, преданных суду по ст. 59 — 3 УК РСФСР и по ст. 2 части 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об усилении охраны личной собственности граждан», вынес в отношении большинства привлеченных лиц неправильный и чрез­мерно мягкий приговор.

Верховный суд считает установленным, что привлеченные по делу лица, сорганизовавшись в бандитскую группу, возглавляемую Сан-никовым и Поповым, с лета 1952 года по январь 1953 г. совершили в г. Молотове более 20 бандитских и разбойных нападений на граждан.

На вооружении этой бандитской группы было три пистолета, два финских ножа и свинчатка (холодное оружие).

При нападениях подверглись насилию и ограблению более 25 че­ловек, причем ряду из них были нанесены побои.

Несмотря на совершение таких тяжких преступлений, после вы­несения мягкого приговора в местах лишения свободы остался лишь один соучастник — скупщик краденного Луканин, а все 11 испол­нителей преступлений были освобождены от наказания в силу Указа от 27 марта 1953 г. «Об амнистии». <...> 11 мая 1953 г. Верховным Судом РСФСР приговор Молотовского областного суда в отноше­нии десяти человек отменен по кассационному протесту прокурора за мягкостью назначенной осужденным меры наказания, и дело пере­дано на новое рассмотрение.

Считая, что Молотовский областной суд под председательством тов. Пиликиной допустил серьезную политическую ошибку, прошу вас обсудить вопрос о партийной ответственности т. Пиликиной.

4.04.1953.//ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 157. Л. 79-80.

291

О результатах прошу поставить меня в известность»¹.

В общем, все участники разбойных нападений получили меры наказания, не связанные с лишением свободы. Скупщик краденного был отправлен в лагеря на долгих 8 лет.

В деле под номером 157 подшито письмо, отправленное Пилики-ной все тому же секретарю обкома. Оно датировано 25 апреля 1953 г., то есть месяцем ранее, чем строгое указание из столицы. Содержание письма по форме и содержанию напоминает тщательно подготовлен­ную речь высококвалифицированного адвоката в судебном заседа­нии, оспаривающего пункт за пунктом все положения обвинительно­го заключения. Замечу, что в те времена защитники так себя в суде не вели, во всяком случае, в Молотовском. Инструкции Министерства юстиции и решения партийных инстанций, практика взысканий и исключений приучали их к сдержанности и скромности в полемике с государственными обвинителями. Судья Пиликина таких ограниче­ний не знала. Вот выдержки из этого письма:

«Несмотря на то, что по делу проходят 7 человек несовершенно­летних ребят <...>, следствие по делу проведено необъективно.

Им предъявлено обвинение в том, что они все занимались банди­тизмом. Будучи вооруженными и нападая на граждан г. Молотова, совершали ограбление.

В суде установлено, что пистолет «Маузер», который по материа­лам предварительного следствия значится изъятым из квартиры Кар-манова 22 января 1953 г., в действительности, был выдан работнику милиции Старцеву матерью Карманова из своего служебного сейфа (она работает инструктором по кадрам геодезических разведок). Пис­толет мать Карманова взяла у сына еще в ноябре месяце 1952 года, и он лежал у нее на работе до выяснения вопроса с отцом Кармановым, который является военнослужащим и находится в настоящее время на курсах в Сольвычеготске [так в тексте — О. Л].

До 3 декабря 1952 г. вооруженного ограбления совершено не было, следовательно, пистолет «маузер» не применялся ни в одном ограб­лении.

Не было проведено очной ставки подсудимого Фролова, не при­знавшего себя виновным, с другими обвиняемыми, которые его ули­чают в преступлении.

При объективном исследовании такая очная ставка была необхо­дима.

¹ Ф.Беляев (Минюст РСФСР) - Прассу Ф. М. 29.05.1953//ГОПА-ПО. Ф. 105. Оп. 20. Д. 157. Л. 105-106.

103

У отца Осипова в столе изъяты старые замки, накладки и ключи, которые приложены к делу, тогда как они не имеют к преступлению Осипова Юрия никакого отношения.

Стартовый пистолет изъят у свидетеля Лыхина, которому продал Попов в декабре месяце 1952 года.

Самодельный пистолет, не пригодный к стрельбе, взят у Ганчук из квартиры.

Финский нож — из квартиры Максимова.

<...> Судом установлено, что «финский нож», изъятый у Макси­мова из квартиры, размером всего не более 10 см вместе с ручкой. Им отец Максимова пользовался для заточки карандашей. Между тем, по фотоснимку, этот ножичек имеет вид, действительно, финского ножа как холодного оружия.

Все ограбления ребята производили в разное время <...> не воору­женными, за исключением 3 декабря и 8 декабря 52 г.

Попов, Санников, Кузнецов, Карманов, Ганчук, действительно, нападали на трех граждан, угрожая им ножом и кобуром (!) от пис­толета.

При тщательном рассмотрении дела в суде установлен только один случай нанесения гр-ну Постаногову царапины головы. Других случаев нанесения телесных повреждений потерпевшим не было. Судом уста­новлены 2 случая как бы озорных действий со стороны Осипова и По­пова 2 января 53 г., остановив ночью двух женщин, обыскав их — од­ну поцеловали в щеку, другой — руку, отпустили. В предварительном следствии говорится, что "символом" их бандитской группы были бе­лые шарфы. Тогда как в суде установлено, что имеющиеся белые шар­фики у 3-х человек никакими признаками банды не являются.

Областной суд считает, что ребята могут исправиться вне тюрем­ного заключения, в обычной обстановке. Об этом свидетельствует их личное признание своей вины, чем они помогли раскрыть свои пре­ступления»¹.

Судья обвиняет органы прокуратуры в недобросовестном прове­дении предварительного следствия и, как сказали бы сейчас, в неоп­равданном обвинительном уклоне. Разбойные нападения кажутся ей озорными шалостями не в меру разошедшихся подростков: никого же не убили. Колотили тоже не сильно, так — пугали. Нож корот­кий, пистолет самодельный, «маузер», у мамы хранимый, а та жен­щина вполне приличная, у нее и сейф есть. В общем, не разбойники,

293

а милые озорники в белых шарфиках, таких и хочется добавить слово «чулочках». Какой же это признак банды, просто деталь одежды.

Казалось бы, удрученные ростом преступности руководители об­ласти немедленно накажут впавшего в гуманизм судебного работни­ка. Нет, все происходит иначе. Сперва председатель областного суда Хлопина не соглашается с Верховным судом РСФСР и представляет дело в Верховный суд СССР. Безрезультатно. Решением от 11 июня 1953 г. он оставляет в силе определение Верховного Суда РСФСР в отношении 8 лиц. Дело вновь поступает в областной суд 31 августа 1953 г. и не рассматривается им. Процитируем очередной документ: «Задержка с рассмотрением этого дела объясняется тем, что секре­тарь обкома тов. Прасс Ф. М. просил тов. Хрущева Н. С. о неприве­дении в исполнение определения Верховного суда РСФСР от 11 мая, т. к. все обвиняемые молоды, в данное время занимаются обществен­но-полезным трудом, исправляются на производстве, имеют хорошие показатели по работе и нецелесообразно лишать их теперь свободы. Этим объясняет тов. Хлопина и то обстоятельство, что до сих пор не выполнено требование министерства юстиции РСФСР и не приняты меры в отношении члена суда тов. Пиликиной, под председательст­вом которой рассматривалось это дело»¹.

Скажу сразу, мне так и не удалось узнать, чем кончилось дело: отправились ли сын судьи вместе с сыном начальника цеха на нары, туда, где бы их встретили дети рабочих и колхозников, или отдела­лись легким испугом; какова была их дальнейшая судьба.

Здесь интересно иное — двойная шкала правосудия, применяе­мая для выходцев из разных социальных слоев. Для номенклатурных детей — пусть и не самого высокого ранга — одна; для выходцев из низов — совсем другая. Есть еще один аспект — разрыв между офи­циальной риторикой, призывами выжечь дотла преступность, покон­чить с бандитизмом и эластичной практикой, варьирующей меры наказания в зависимости от сложного переплетения сил внутри все того же номенклатурного слоя. Сейчас не узнать, кто именно воздей­ствовал на секретаря обкома, побуждая его послать письмо непосред­ственно Хрущеву: директор завода, где работали родители городских разбойников, или командир воинской части, или кто-то еще. Ясен ре­зультат — отступление от политики борьбы с преступностью в угоду частным интересам.

103

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие ...................................................

Место действия................................................

Разорение дома Париных. Молотовские медики в политической кампании 1947 г.................................................

Генеральские деньги. Денежная реформа 14 декабря 1947 г.

в г. Молотове...................................................

Враги..........................................................

Увольнение Кертмана..........................................

Ной и другие. Юридические споры в 1953 г.....................

Климу Ворошилову письмо я написал..........................