В театре и кино

Увы, когда бы вы знали все,

Могли б мы быть

Так счастливы всю жизнь...

Подошедший к женщинам Двоеточие просит, чтобы ему дали платок - "голову повязать". Юлия уходит за платком, оставляя Марью Львовну и Двоеточие одних. Все, что рассказывает Семен Семенович о Власе, о том, как он там сверкает сейчас остроумием, тоже работает на тему "Мужчины и женщины". Для Марьи Львовны это еще одно огорчение и еще один довод в пользу ее решения - не соединять свою судьбу с Власом.

"...Скажите... - она хотела еще что-то спросить про Власа, но удержалась и спросила первое попавшееся: - ...вы долго здесь проживете?". Страшно заинтересованный возможностью наконец поговорить о своих делах, Семен Семенович ведет диалог с Марьей Львовной в шутливом тоне, как бы не придавая ему особого значения, но потом мы узнаем, что ее предложение истратить деньги на какое-нибудь общественно полезное дело он принимает вполне серьезно и последует этому совету. Марья Львовна начинает сцену рассеянно, думая о своем, но ей нравятся наивность и простота Двоеточия, и в конце концов она заинтересовывается бедным богачом.

После маленькой комической сценки, когда возвратившаяся Юлия Филипповна повязывает голову дядюшки женским платком, все трое направляются вниз, но в это время из-за кулис послышались голоса и на сцену вышли Басов, Шалимов и Замыслов. Дудакова и Власа с ними нет - авторская ремарка ошибочна. Басов пьян и счастлив до слез. У него "душа нежная, как персик". Он придает очень большое значение своему "талантливому" сравнению и от душевной щедрости уступает его писателю Шалимову.

Слушая эту пьяную болтовню, Двоеточие начинает хохотать, потому что Басов уже теряет всякую логику и тщетно старается сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли, - его заносит то в одну, то в другую сторону, а настроение у него становится все лучше и лучше. И когда Шалимов бросает вслед промелькнувшей и скрывшейся Марье Львовне: "А мне не нравится она... (Я вычеркнул бы слово "митральеза", так как для большинства зрителей оно непонятно.) Я вообще не поклонник женщин, достойных уважения", - Басов радостно подхватывает эту тему и говорит целый монолог о своей жене. Потом, возвращаясь к разговору о Марье Львовне, он опять вспоминает самое важное - ее роман с Власом. Это, конечно, сплетня, но Басов, но логике пьяного человека, преподносит ее не как сплетню, а как оправдательный аргумент в пользу Марьи Львовны; он как бы спорит о ней с Шалимовым и сам находит в ней серьезные достоинства.

Двоеточие делает движение к Басову: "...Мм... об этом, пожалуй, лучше бы не говорить". И Басов совершенно серьезно, даже несколько торжественно подтверждает: "О, да! Это секрет!". Но ему трудно удержаться от того, чтобы не выдать еще один чужой секрет, и он шепчет на ухо Шалимову что-то, очевидно, очень пикантное и несомненно касающееся Юлии Филипповны и Замыслова, который только что убежал на ее голос.

Смысл, содержание и конфликты всех этих сцен, в которых болтовня Басова перемежается диалогами других действующих лиц, опять-таки определяются тем названием акта, который мы условно приняли: "Мужчины и женщины". Эта тема не изменится и дальше, до конца напряженно развивающегося третьего действия, но в каждой новой сцене она будет оборачиваться все новой и новой стороной, давая новые краски, новые столкновения действующих лиц, по-новому обогащая пьесу и спектакль.

Но вот начинается сцена, которая, казалось бы, опрокидывает принятую нами схему о мужчинах - врагах женщин. Нашелся все-таки среди мужчин один такой, который все понимает, все видит, все чувствует. В его глазах столько ума и доброты, в его голосе столько тепла и мягкости...

Посмотрим, как будет развиваться эта сцена - диалог Варвары и Шалимова - и какой новой гранью повернется в ней образ писателя, властителя дум...

Пикник подходит к концу, все разбрелись, и только Варвара, проводив суровым взглядом мужа, задержалась на сцене. Здесь ее застает Шалимов и, увидев ее усталое лицо и недоверчивый взгляд, неожиданно находит такой правильный тон для разговора с ней и такие нужные слова, какие нашел бы тот прежний, "настоящий" Шалимов, которого Варвара ждала, как весну, и который вдруг, на мгновенье, промелькнул перед ней во втором действии. И дело здесь, мне кажется, не в том, что он заговорил ласково, с улыбкой (по ремарке Горького), может быть, он сам печален, недоволен, может быть, он немного брюзжит. Важно не это; важно то, что он говорит с Варварой серьезно и просто. И между ними сразу возникают товарищеские отношения, исчезают всякая натянутость и принужденность. Есть, по-моему, даже какая-то небрежность в его новой манере обращаться к Варваре.

Во всяком случае сейчас у него нет никаких задних мыслей, никаких особых целей и планов. Он говорит только то, что чувствует и думает, и при этом проявляет к Варваре такое искреннее, дружеское участие, такое глубокое и тонкое понимание ее заветных мыслей и чувств, что она в благодарность протягивает ему цветок из своего букета. Это -совершенная неожиданность для Шалимова. Он даже как-то не особенно ловко и умело принимает этот подарок, но быстро овладевает собой и, сказав несколько теплых, немножко сентиментальных слов по поводу цветка, "пытливо заглядывая ей в лицо" (ремарка автора), продолжает: "А должно быть, вам очень тоскливо среди этих людей, которые так трагически не умеют жить". "Научите их жить лучше!", - отвечает она.

Как не похож этот разговор на все, что было сказано до сих пор в пьесе! Как умно, задушевно, просто говорит Шалимов и какой доверчивой стала Варвара. Наконец-то она слышит искренние слова, говорит с умным, серьезным, добрым человеком! И она еще раз благодарит его, протягивает ему руку, которую Шалимов не пожимает, а целует. Все, что было до сих пор, - это кусок действия, где не прозвучало ни одной фальшивой ноты, ни одной сомнительной мысли, ни одного неправдивого слова. Мне кажется, что не только в глазах Варвары, но и в глазах зрителей, которые знают о Шалимове больше, чем она, он уже искупил все свои промахи и вины.

Но в тот момент, когда Шалимов целует руку Варвары, вдруг происходит поворот во всем его поведении, в мыслях, в стремлениях; незаметно для себя, все еще искренне волнуясь и увлекаясь, то ли по старой неистребимой привычке, то ли под влиянием близости этой милой, доверчивой женщины он впадает совсем в другой тон обращения с ней: "Мне кажется, что, когда я рядом с вами... я стою у преддверия неведомого, глубокого, как море, счастья...". "Глубокое, как море, счастье" - это уже довольно банальный образ, избитый прием, первая фальшивая нота. "...вы обладаете волшебной силой, которой могли бы насытить другого человека, как магнит насыщает железо...". Мало того что Шалимов начинает говорить пошлости, - он окончательно развенчивает себя тем, что, собираясь перейти к еще более откровенному признанию, так сказать, к конкретному предложению, он с опаской оглядывается по сторонам: не увидит ли, не услышит ли кто-нибудь его объяснения с Варварой?

И

вот глубокий, умный человек, со сложной и тонкой духовной организацией, каким мы только что видели Шалимова, превращается в обыкновенного, да к тому же еще трусливого ловеласа, которому Варвара говорит с грустью и болью: "Задыхаясь от пошлости, я представляла себе вас - и мне было легче... И вот вы явились... такой же, как все! Такой же...". Растерявшийся было от непонятной ему реакции Варвары на его ухаживание, Шалимов обретает в конце концов привычную самоуверенность и вновь предстает перед нами в своем подлинном виде. Никаких раскаяний, никаких сожалений! Сейчас это - циник, прожженный и бесстыдный: "Позвольте!.. Вы все... живете так, как вам нравится, а я, потому что я писатель, должен жить, как вы хотите!"

Слышать это Варваре оскорбительно, нестерпимо и, точно попрощавшись навсегда с чем-то очень дорогим, она уходит от Шалимова со словами: "...Бросьте мой цветок!.. Я дала его вам - прежнему, тому, которого считала лучше, выше людей! Бросьте мой цветок...". "Черт возьми!.. Ехидна", - восклицает Шалимов, отрывая лепестки цветка, и уходит вслед за Варварой.

Сцена должна быть сыграна концертно. Все ее содержание в полной мере отвечает основной теме третьего действия.

Теперь на сцене уже сумерки. Где-то вдали, на золотой главе церквушки, задержался последний отблеск заката. Замыслов и Юлия, тихо и стройно напевая дуэт, показываются где-то в глубине и скрываются внизу у озера. Спускается вечер. Поэтическая картина. Поэтическая пара. Ее сменяет чета Дудаковых. Ольга идет медленно, устало, в руках у нее цветы. Выражение лица утомленное и удовлетворенное, походка расслабленная. На лице ее мужа блуждает довольная улыбка. Это тоже поэтическая пара.

Пикник окончен. Его участники, невидимые зрителям, собираются у озера, начинают рассаживаться в лодках, оттуда раздаются голоса. На сцене почти темно. Светлым осталось только озеро. Вышла луна. Лунные блики изменили пейзаж. И на фоне этого ночного пейзажа происходит заключительная сцена третьего действия - сцена Марьи Львовны и Сони. Марье Львовне тяжело сейчас быть в обществе "дачников", и она собирается возвращаться домой одна, пешком. Соня остается с ней и, увидев состояние матери, решает, что им надо поговорить "по душам".

"...Ты в меланхолии, мамашка?.. Садись... Дай мне обнять тебя... вот так... Ну, говори теперь, что с тобой?" - Соня говорит это серьезно, несколько строго, как старшая. На сцене пауза, во время которой действие идет у лодок внизу. Слышно, как настраивают гитары и мандолины, как кричит Влас: "Отчалили!..". Оркестр начинает играть старый избитый вальс "Над волнами". Вся сцена Марьи Львовны и Сони идет на фоне этого вальса. В середине сцены вальс звучит громко, как если бы лодка с музыкантами выехала из-за острова на открытый плес, а потом она удаляется, и вальс звучит к концу акта все тише и тише.

Одна сентиментальная нота, малейшее желание

исполнительниц ролей Сони и Марьи Львовны растрогать друг друга и зрителей могут разбить то впечатление, которое должна произвести эта сцена. У Сони определенная задача -внушить матери необходимость сделать смелый шаг в жизни. Марья Львовна спорит с ней, считает, что отказаться от счастья, - это и есть смелый шаг. Они обе плачут в конце концов, но обе остаются женщинами сильными,

мужественными, а слез своих просто не замечают.

Акт, посвященный любви, изменам, ревности, страданиям, кончается светлой лирической сценой. Сильнее всего в ней звучит вера в будущее, в право на счастье, на дружбу, на чистую любовь... И как достойны большого, настоящего счастья эти хорошие женщины, которым автор отдал так много горячей симпатии и глубокого уважения!

В трех первых актах действие развивалось медленно, но атмосфера постепенно накалялась. Пришло время взрыва. И, однако, никаких внешних причин для него, по-видимому, нет. Жизнь "дачников" идет спокойно и размеренно, никаких особенно важных событий не произошло. Даже драматические отношения Суслова и Юлии Филипповны, очевидно, не получили дальнейшего развития. По крайней мере с Сусловым ничего не случилось - он мирно играет в шахматы с Басовым, так застает его начало четвертого действия. Но есть что-то неуловимое, что отличает настроение четвертого акта от всего предшествующего. Какая-то тоскливая нервозность овладела всеми персонажами пьесы. Она возникнет естественно и органично, если три предыдущие акта будут сыграны как единое, непрерывающееся действие.

Четвертый акт требует от исполнителей большого внутреннего напряжения, поэтому предшествующий ему антракт должен послужить не только временем отдыха, но и моментом мобилизации всех сил актеров перед последним ударом. "Дачники" - пьеса, в которой актеры обязаны отдавать все свои силы, всю сосредоточенность и весь темперамент не только на премьере, но и на каждом рядовом спектакле. К началу последнего акта у каждого исполнителя где-то в подсознанье должна родиться решимость не распутывать запутанные узлы, а разрубить их.

Между третьим и четвертым актами прошло около месяца -об этом можно судить по тому, что Рюмин за это время успел побывать в Крыму, загореть и поправиться. Обстановка та же, что и во втором акте. Только где-то на березе появилась первая золотая ветвь да кусты сирени лишились цветов. Время - от заката до ночи. Темнеет теперь раньше, и ночи стали темными.

"Дачники" М. Горького. Ленинградский Большой драматический театр имени М. Горького. 1938. Постановка Б. Бабочкина. Художник А. Босулаев.

Марья Львовна - Е. Путилова, Влас - Б. Бабочкин (Влас. Вы не поверите - порой так хочется крикнуть всем что-то злое, резкое,

оскорбительное...)

Влас - Бабочкин (Влас похож на молодого Горького)

"Дачники". Ленинградский Большой драматический театр.

Влас - Б. Бабочкин (Все эти люди.., Я их не люблю... не уважаю: они жалкие, они маленькие, вроде комаров.)

Калория - А. Никритина, Шалимов - А. Жуков (Калерия. Вдруг я

приму слова ваши, как правду...)

Варвара Михайловна - В. Кибардина, Рюмин - К. Михайлов (Рюмин. Надо мной тяготеет и давит меня неисполненное

обещание...)

"Дачники" М. Горького. Государственный академический Малый театр. 1964. Постановка Б. Бабочкина. Художник А. Босулаев.

Варвара Михайловна - Р. Нифонтова, Суслов - Б. Бабочкин (Смотрите, роль прямого человека - трудная роль)

Варвара Михайловна - Р. Нифонтова, Влас - Е. Ануфриев (Варвара Михайловна. ...хочется уйти куда-то, где живут простые, здоровые люди...)

"Дачники". Малый театр.

Суслов - Б. Бабочкин (Дачники - все одинаковые

Они для меня

- вроде как в ненастье пузыри на луже... вскочит и лопнет...

вскочит и лопнет)

Пустобайка - В. Котельников, Кропилкин - А. Гоузинский

Суслов - С. Маркушев, Юлия Филипповна - Э. Быстрицкая

(Суслов. Берегись, Юлия! Я способен... Юлия Филипповна, Быть

грубым, как извозчик? Я знаю)

Двоеточие - И. Любезнов, Варвара Михайловна - Р. Нифонтова (Двоеточие. Чужая вы всем тут... и я чужой.)

Юлия Филипповна - Э. Быстрицкая, Калерия - Г. Егорова, Варвара Михайловна - Р. Нифонтова (- Скучен наш пикник. - Как

наша жизнь)

Шалимов - Е. Велихов Замыслов - А. Ларионов, Басов - Н. Анненков, Двоеточие - И. Любезнов (Мужчинам весело)

Влас - Е. Ануфриев, Марья Львовна - Е. Солодова ( Влас. Вы подняли меня в моих глазах. Я блуждал где-то в сумерках...)

it ;i

Суслов - Б. Бабочкин, Рюмин - Н. Подгорный (Суслов. И как вы ни кривляйтесь, вам не скрыть того, что вы хотите пить, есть... и

иметь женщину...)

Суслов - Б. Бабочкин, Юлия Филипповна - Э. Быстрицкая (Давай застрелимся, друг мой! Сначала ты.. потом я!)

Дудаков - Г. Куликов, Ольга - О. Хорькова (Конечно - неправы мы оба.,,. Завертелись, закрутились... потеряли уважение друг к

другу...)

Варвара Михайловна - Р. Нифонтова, Шалимов - Е. Велихов (- А я... устал смотреть на людей... - Научите их жить лучше!)

Марья Львовна - Е. Солодова, Соня - Н. Корниенко (Ты уже создала одного хорошего человека... А пока - отдохни, мама, не

надо плакать!)

Басов - Н. Анненков, Суслов - С. Маркушев (- Благожелательный человек - эволюционист, он не торопится...)

Сцена из четвертого акта

Суслов - Б. Бабочкин (- Если человек философствует - он

проигрывает...)

Влас - Е. Ануфриев (Маленькие, краденые мысли... Модные, красивые словечки,.. Ползают тихонько с края жизни Тусклые,

как тени, человечки)

Суслов - Б. Бабочкин (Позвольте теперь мне, тусклому человечку ответить на это. Я - обыватель - и больше ничего-с! Мне нравится быть обывателем!)

Финал спектакля. Басов - Н. Анненков, Шалимов - Е. Велихов (Все это, мой друг, так незначительно... и люди и события...)

При открытии занавеса на скамейке перед террасой, за шахматной доской сидят Басов и Суслов. Басов продолжает какой-то старый спор, и аргументы, которые он не успел предъявить своему партнеру, может быть, Марье Львовне, он сейчас выкладывает Суслову, внося в свои слова боевой пыл и некоторые остатки раздражения. Когда партнеры углубились в игру и замолчали, из-за дачи появились Марья Львовна и Влас. Басова и Суслова они не видят. Марья Львовна проводила Власа домой откуда-то, где происходило их последнее объяснение. Им трудно расстаться. "...Прощайте!" -говорит Марья Львовна, вероятно, уже не в первый раз. Влас приникает губами к ее руке: "...Мне хочется встать перед вами на колени... Как я люблю вас! И хочется плакать... Прощайте!".

Пересилив себя, Марья Львовна решительно поворачивается, чтобы уйти. Влас низко кланяется ей и, проводив ее взглядом, направляется к даче. Он подходит к террасе и видит своего патрона и Суслова - они были свидетелями его прощания с Марьей Львовной. Басов встает со скамьи, комически раскланивается и делает движение навстречу Власу. Очевидно, он хочет сказать что-то "остроумное", но его останавливает грозный окрик Власа: "Молчать! Молчать! Ни слова!". Влас идет прямо на них, и весь его вид, бледное лицо и дубинка в руке, которую он взял за тонкий конец, не предвещают ничего хорошего. Он проходит мимо Басова и Суслова, поворачивается и внушительно погрозив им дубинкой, скрывается на даче.

Если вспомнить сцену объяснения Власа и Марьи Львовны в третьем действии и сравнить ее с этим их прощаньем, станет ясно, как все изменилось для них с тех пор. Сегодня Влас уезжает отсюда. Может быть, они никогда не увидят друг друга. Сегодня кончилась его юность, начинается новая жизнь, и начинается она с тяжелого испытания. А впереди новые испытания, впереди борьба, впереди жизнь. И через всю эту жизнь пронесет он образ своей первой, чистой любви и сказанные Марьей Львовной на прощанье слова: "...не нужно ничего бояться... Не подчиняйтесь ничему, никогда..." - станут для него законом его новой жизни.

Сцена эта, конечно, печальна, но есть в ней что-то глубоко оптимистическое, и сам образ Марьи Львовны, серьезной и сосредоточенной, но не сломленной, а устремленной вперед, в будущее, должен запомниться Власу именно этими своими чертами. В сцене не должно быть никаких сантиментов. Даже Басов удивлен: "...Я знал это, но такое... эдакое

благородство... ах, комики!". Этого он не встречал еще никогда в жизни. А Суслов совершенно серьезно говорит: "А ведь она нарочно, для того, чтобы крепче парня в руки взять...".

Со следующей сцены необходимо значительно ускорить темп акта; он должен нарастать вплоть до начала ужина, до чтения стихов Калерии и Власа, стремительно приближая действие к развязке, взрыву, финалу. Никаких внешних поводов и причин для взрыва нет, все зависит только от внутреннего состояния действующих лиц. Как осенние злые, раздраженные и суетливые мухи, они вдруг закружились нестройным роем, наталкиваясь друг на друга, сцепляясь все теснее, для того чтобы в конце концов столкнуться и разлететься в разные стороны. Три предыдущих действия должны создать эту внутреннюю энергию персонажей и подготовить их

столкновение в финале. Вот почему нельзя играть теперь

каждую сцену так подробно и значительно, как это было правильно для первого, второго и даже третьего акта. Внутренний ритм каждого персонажа тревожен, стремителен. И режиссер должен добиться такого же стремительного, синкопического темпа всего четвертого акта.

После ухода Марьи Львовны и Власа на сцене быстро появляются, один за другим, остальные персонажи, говорят почти одновременно каждый о своем, тема находит на тему, реплика на реплику, как зубцы шестерни. Нет времени для пауз, для раздумий. Еще не отыграно одно событие, а на него1 уже налетело новое. Басов не успевает рассказать Юлии о подробностях взаимоотношений Власа и Марьи Львовны, а уже в том же быстром темпе выходит нагруженный свертками Двоеточие, за ним - Рюмин.

Отъезд Двоеточия, приезд Рюмина - это два разных события, - автор соединяет их в одно, которое к тому же переплетается с предыдущими, еще далеко не исчерпанными темами: сплетней о романе Марьи Львовны и сообщением о несчастье на постройке Суслова. Внутри каждой сцены завязываются узлы разных тем, разных интересов, разных событий. В этой стремительности - своеобразие акта, его трудность.

Чтобы преодолеть эту трудность, нужна виртуозная четкость в чередовании тем, в сохранении нервного, быстрого темпа и полной логичности поведения каждого персонажа. Нужно добиться полифонического звучания этих кусков, например несколько декламационному тону Рюмина должна аккомпанировать суета Двоеточия; самодовольству Басова -светская любезность Юлии, тревога Варвары и так далее.

В отличие от предыдущих актов, построенных на чередовании сцен, в которых занято по два, по три персонажа и каждая из которых представляет собой более или менее законченный кусок действия, - большая часть четвертого акта состоит из незавершенных фрагментов, на первый взгляд, разрозненных, но на самом деле тесно связанных друг с другом и объединенных одновременным присутствием на сцене почти всех героев пьесы.

Вся большая сцена, начинающаяся с выхода Двоеточия и Рюмина, - это один кусок, события и темы внутри которого необходимо четко разграничить; они должны не сливаться, а как бы входить одно в другое, составляя при всем своем разнообразии органическое целое. Сквозное действие этого несколько сумбурного по содержанию куска, как катящийся под откос снежный ком, обрастает все новыми и новыми мелкими событиями, увеличивающими его вес и ускоряющими его движение. Если в сцене не будет этого непрерывного калейдоскопического движения, как внутреннего, так и внешнего, - действие остановится, игра окажется статичной и, значит, скучной, а это, разумеется, очень опасно для спектакля.

Кульминацией всей этой сцены является столкновение Власа и Суслова по поводу несчастного случая на стройке. И хотя противники воздерживаются от открытого скандала, тем не менее атмосфера не разряжается, а сгущается еще больше. Отношения между персонажами обостряются все сильнее и сильнее: не только равнодушие Суслова к судьбе рабочих, погибших по его вине, возмущает Власа, - его приводит в ярость Басов со своими сплетнями, раздражают нытье Ольги Дудаковой, высокопарные разглагольствования Калерии... И Влас уже не считает нужным скрывать чувство злобы к "дачникам" или хотя бы маскировать его шутовскими выходками, как делал это раньше; нарастает конфликт между Варварой и Басовым; еще глубже становится пропасть, разделяющая супругов Сусловых; попытка Ольги Алексеевны восстановить дружбу с Варварой терпит полнейшую неудачу. Рюмин с его культом страдания и призывами к жалости: "Жалоба человека красива" - вызывает гнев и презрение Варвары, которую поддерживают Двоеточие и Влас.

На этом фоне взаимной неприязни, а подчас и откровенной вражды начинается диалог двух единомышленников -Шалимова и Калерии. Они понимают друг друга, их связывает идейная близость, а главное - одно и то же чувство ненависти к их общему врагу: "зверю и варвару" - демократу.

Не могу согласиться с ремаркой, по которой Шалимов говорит "скучно, лениво". Его брезгливо-холодные интонации и высокомерное барство должны быть не равнодушными, а злыми, тогда он внесет в эту сцену еще большее раздражение.

Очевидно, Шалимова продолжают мучить и вопросы творчества. Об этом свидетельствует вторая его сцена с Калерией. Он все же слишком умен, чтобы не сомневаться в себе, в своих писаниях, настроение по этому поводу часто бывает у него скверное. Но... слаб человек! Стоит Калерии, которую он считает разбирающейся в литературе, высказать горячую и несомненно искреннюю похвалу его декадентским, упадочным творениям, как настроение его резко меняется. "Благодарю вас...", - говорит он, улыбаясь, и перед нами - уже другой Шалимов, наивно-самодовольный и счастливый, как ребенок.

Этот маленький кусочек очень важен, вот почему он и выгорожен из общего калейдоскопа событий четвертого действия. Он как бы дает нам возможность заглянуть в потаенный уголок души Шалимова и объясняет многое в его поведении вообще. В этой сцене продолжается прерванная линия сюжета о взаимоотношении и взаимодействии литературы и жизни. Эта линия сейчас займет центральное место в развитии четвертого акта.

В благодарность за преклонение Калерии перед его талантом Шалимов просит, чтобы она прочитала свои новые стихи. Но когда, после довольно длительной паузы, сконфуженная, взволнованная, осчастливленная вниманием любимого писателя, молодая поэтесса спрашивает: "Хотите - сейчас?", Шалимов, оказывается, уже не помнит о своей просьбе. Разумеется, он старается загладить этот промах преувеличенной любезностью и только, проводив Калерию до террасы и убедившись, что она уже не может его видеть, "пожимает плечами и делает гримасу" (ремарка Горького).

Во время своего диалога Калерия и Шалимов находятся на сцене вдвоем, остальные разошлись кто куда, большая часть всей компании собралась на даче Басовых. Только в паузе, последовавшей за словами Шалимова о стихах Калерии, из леса выходят Юлия и Влас, который садится в стороне, а его спутница быстро поднимается на террасу и скрывается в комнатах. Оттуда, после ухода со сцены Калерии, слышен взрыв горячего спора, точно так же как это было во втором действии.

С общего выхода всех персонажей начинается центральная сцена четвертого действия, его кульминационный пункт. Все действующие лица собираются в саду басовской дачи, потому что гостеприимный хозяин решил устроить торжественный ужин в честь уезжающего завтра Двоеточия. Басов распорядился накрыть стол в саду, и сюда приходят все, чтобы попрощаться с Семеном Семеновичем и Власом (они уезжают вместе). Но начавшийся еще в комнатах спор настолько серьезен, что сразу же ставит под угрозу осуществление басовской затеи.

Замыслов, очевидно, возражая Варваре на какую-то высказанную ею мысль, говорит: "Именно эта сложность нашей психики делает нас лучшими людьми страны - сиречь интеллигенцией, а вы... . А она - грустная, тихая, застенчивая Варя, какой мы знали ее до сих пор, - отвечает такой взволнованной, страстной, резкой отповедью всему обществу "дачников", что ее речь производит ошеломляющее впечатление. На какой-то момент воцаряется тишина, которую первым нарушает Влас. Его негромко, но сильно сказанное: "Браво, Варя!" - тотчас же подхватывает Двоеточие: "Умница! Верно!".

Диаметрально противоположную реакцию вызывают слова Варвары у представителей лагеря "дачников": Рюмин,

однажды уже прервавший Варвару, обвинив ее в жестокости, теперь рвется в бой, его останавливает Калерия, повторяя слова Варвары: "Надо иметь мужество молчать...". "Как она стала говорить, смело... резко!" - шипит Ольга Дудакова, обращаясь к Басову, который, очевидно, стремясь оправдать свою репутацию остроумного человека, изрекает: "Да,

заговорила Валаамова...", но, спохватившись, делает комически испуганные глаза и зажимает себе рот рукой, чтобы не произнести слово "ослица".

Одна Варвара не заметила бестактной выходки мужа. Все остальные слышали его слова и теперь испытывают чувство неловкости: Суслов, покашливая, переходит с одного места на другое, Замыслов со смехом убегает куда-то в глубину, Марья Львовна приближается к Варваре - словом, общее замешательство внешне выражается в перемещении по сцене почти всех действующих лиц. Варвара наконец понимает, что произошло что-то неладное: "Я, кажется сказала что-то... может быть, резкое, грубое?.." - спрашивает она. Влас вызывающе громко отвечает: "Это не ты сказала грубость...".

Желая предотвратить скандал, Марья Львовна бросается к Власу, отводит его в сторону, к Соне, а сама начинает говорить, опять-таки для того, чтобы загладить выходку Басова, но постепенно увлекается и впервые в присутствии

"дачников" высказывает откровенно революционные мысли -мысли человека, вышедшего из народа и готового отдать ему все свои силы.

Содержание и смысл монолога Марьи Львовны - это и есть содержание и смысл спектакля; здесь нельзя ограничиться одним бытовым оправданием монолога, нужно, чтобы он дошел и запал в душу зрителя. Его убедительность всецело зависит от внутренней убежденности актрисы. Она должна в него вложить не только свое уменье, но и всю душу свою... В конце монолога Марья Львовна садится на скамью рядом с Варварой. Эффектной концовки здесь не требуется. Сила монолога - в содержании, а не во внешних эффектах.

Дудаков, подойдя к Марье Львовне, громко, для всех, произносит: "Вот!.. Это так! Это правда!". Он взволнован и обрадован тем, что говорила Марья Львовна. Это и его мысли, может быть, до сих пор еще не высказанные... Ольга быстро подбегает к нему и отводит в сторону, очевидно, чтобы прекратить его "опасные" излияния и, кстати, с наслаждением рассказывает ему, как "зло" говорила Варвара и как отличился Басов.

Бестактность Басова все еще не забыта. "Благовоспитанный" Шалимов хочет окончательно замять ее, но, предлагая вниманию присутствующих декламацию Калерии, он преследует и Другую, более важную для него, цель: ослабить впечатление, произведенное монологом Марьи Львовны.

Предложение Шалимова принимается, и Калерия начинает читать свои "Снежинки". Она читает, как все поэты, не заботясь о логике, а подчеркивая ритм и мелодию стиха. Все вежливо и внимательно слушают, а по окончании чтения остаются на местах, словно ждут еще чего-то. И это "что-то" действительно происходит:

"Я тоже сочинитель стихов, я тоже хочу прочитать стихи! -возбужденно выкрикивает Влас и, не обращая внимания на предостережения сестры и Марьи Львовны, выходит на середину сцены. Он читает "ясно и сильно, с вызовом", как пишет в ремарке Горький. Уже первая строчка - "Маленькие, нудные людишки" - бьет всех, как обухом по голове. Слушатели начинают волноваться. После небольшой паузы Влас продолжает:

...Ходят по земле моей отчизны,

Ходят и - уныло ищут места.

Где бы можно спрятаться от жизни.

Эти слова вызывают общее движение, повторяющееся затем после каждой строфы, - окончания строф действуют, как удары бича... Произнеся заключительную строку стихотворения, Влас вопросительно вглядывается в лица слушателей, но ни в чьих глазах не находит ответа. Наступает хотя и короткая, но мучительная, неловкая пауза. Первыми высказывают свое мнение Дудаков, Юлия Филипповна и Двоеточие - им понравились "скандальные" стихи Власа. Но их одобрение не встречает поддержки. "Грубо... Зло... зачем?", -спрашивает потрясенная, оскорбленная, расстроенная Калерия.

Обмен мнениями между остальными персонажами прерывает резкое движение Суслова. Выдвинувшись вперед, он говорит со злостью: "Позвольте теперь мне, тусклому человечку, ответить на это...". Он обращается к Марье Львовне, как к "музе этого поэта", как к человеку, который стремится "на всех влиять, всех поучать", и произносит монолог, до такой степени циничный и откровенный, что Шалимов считает нужным немедленно от него отмежеваться, ибо Суслов позволяет себе говорить не только от собственного лица, но и от лица всех людей своего круга, а к этому кругу принадлежит и Шалимов. Последние слова монолога Суслов опять адресует прямо Марье Львовне: "...И, наконец, наплевать мне на ваши россказни... призывы... идеи!", потом отходит немного в глубину и торжествующе оглядывает всех.

Замечательный исполнитель роли Суслова - В. Я. Софронов (Ленинградский Большой драматический театр) ставил после этого монолога еще одну, очень яркую, психологически верную точку. После паузы он неожиданно хлопал в ладоши и, заложив руки в проймы жилета, начинал плясать канкан и петь:

Научила меня мама Танцевать кэк-уок.

С этим танцем, гиканьем и почти истерическим хохотом Суслов - Софронов скрывался по направлению к своей даче.

Вопреки горьковской ремарке, теперь необходима большая пауза. Все в недоумении, не знают, что сказать, что делать после этого скандальнейшего выступления, возмутительного даже в глазах Шалимова, Рюмина, Калерии...

"Да, это истерия! Так обнажать себя может только психически больной!", - говорит Марья Львовна, подходя к Варваре Михайловне. Юлия чувствует, что ей неудобно оставаться здесь - ведь Суслов все-таки ее муж, и уходит в сопровождении Замыслова.

Зараженный истерикой Суслова, Рюмин обращается к Варваре: "...этот ураган желчной пошлости смял мою душу... Я ухожу навсегда. Прощайте!". Все, что говорит сейчас Рюмин, в высшей степени значительно, важно и серьезно - так ему кажется. И самое обидное, что это не производит на Варвару никакого впечатления: она не бросается ему на шею, не пытается его утешать, жалеть, не раскаивается в своей слепоте и нечуткости, погруженная в свои мысли, она просто не слышит слов Рюмина. Со стоном отчаяния он убегает, так и не дождавшись от Варвары ни слова сочувствия.

А в это время на сцене возникает новый скандал: Басов требует, чтобы Влас извинился перед Шалимовым, Сусловым, Рюминым. "Ступайте к черту!.. Вы шут гороховый!", - кричит ему Влас. Разъяренные противники готовы броситься друг на друга, но Шалимов уводит Басова в комнаты, а Власа заставляет уйти Марья Львовна, поручив его попечениям Сони. Пообещав брату последовать за ним, Варвара уходит вместе с Марьей Львовной в комнаты, куда уже удалилась Калерия. Сад у дачи Басовых почти опустел. С глубоким вздохом направляется к даче Суслова Двоеточие, и на сцене остается только чета Дудаковых.

Кончился большой кусок акта, состоявший из целой серии бурных взрывов. Но и наступившая после них тишина обманчива: сцена Ольги и Дудакова - это тоже взрыв, но взрыв бомбы замедленного действия. Долго сдерживавшая свои чувства, Ольга дает наконец им волю. "Вот так

!

..", - восклицает она, и в голосе ее звучит такой восторг, такое блаженство, такое упоение этим скандалом, на какие может быть способна только самая закоренелая, самая отъявленная мещанка. Она готова просидеть здесь хоть до утра, лишь бы дождаться продолжения скандала.

Дудаков отнюдь не разделяет настроения жены - он равно возмущен и выступлением Суслова, и реакцией Ольги на все происходящее. Сейчас уже совершенно ясно, как чужды друг другу эти два человека и каким тяжким бременем для доктора являются супружеские цепи, навеки сковавшие его с вздорной, грубой, до отвращения пошлой женщиной. Их сцена кончается ссорой и очередной истерикой, которую Ольга разыгрывает с еще большим техническим совершенством, чем в первом действии. С этой истерикой она и уходит домой в сопровождении своего действительно глубоко несчастного мужа.

На сцене опять воцаряется тишина; становится значительно темнее, в комнатах дачи зажигаются огни. С террасы спускаются Шалимов и Басов, который никак не может успокоиться после стычки с Власом. Шалимов пытается его урезонить. К приятелям быстро подходит Суслов - он вернулся, чтобы попросить извинения за свою

несдержанность. Он оправдывается тем, что его довела до этой вспышки Марья Львовна. Разговор переходит на тему о женщинах, которых Шалимов, оказывается, считает "низшей расой". Басов утверждает, что они "ближе нас к зверю" и что мужчина должен подчинять их своей воле, применяя "мягкий, но сильный и... непременно красивый деспотизм . Со свойственным ему цинизмом Суслов заявляет: "Просто нужно, чтобы она чаще была беременной, тогда она вся в наших руках". Друзья так увлечены решением этой "проблемы", что не слышат раздавшегося в лесу выстрела (это - неудачная попытка Рюмина покончить с собой) и не замечают, как в середине их разговора из комнат вышли Варвара и Марья Львовна.

В этом куске находит завершение и окончательные формулировки та линия пьесы, которую мы условно назвали "Мужчины и женщины" и развитию которой посвящено все третье действие. Тонкий, умный Шалимов, либеральный Басов и грубый, хамоватый Суслов - все объединились в своем отношении к женщине. Здесь между ними нет никакой разницы. Сцена и все три ее персонажа должны производить и смешное и отвратительное впечатление.

"Какая гадость!..", - негромко, но сильно говорит Варвара.

Оторопевшие на мгновенье мужчины быстро овладевают собой. Несколько растерянным остается только Басов - не очень-то приятно узнать, что жена была свидетельницей столь откровенного "мужского" разговора. Ничуть не сконфуженный Суслов неторопливо уходит, заложив руки в карманы и притворно покашливая. В ответ на возглас Варвары: "Вы! Вы!", Шалимов роскошным жестом снимает шляпу и невозмутимо, с беспредельной наглостью, говорит: "Что же я?".

Марья Львовна уводит Варвару с собой, подальше от басовской дачи. Недовольные женщинами, Сусловым, друг другом, Шалимов и Басов скрываются в комнатах.

Пьеса почти кончена. Не хватает последней капли, чтобы переполнить бурлящую чашу противоречий. Этой последней каплей и будет финальный кусок акта, в котором два размежевавшихся враждебных лагеря вступят в открытый бой. Естественным поводом для возвращения на сцену всех основных персонажей служит появление раненого Рюмина, которого приводит из леса ночной сторож Пустобайка. В это время в саду сидит одна Калерия. На ее крик выбегает Басов, за ним Шалимов. Один бежит за Марьей Львовной, другой идет к даче Сусловых, и вскоре вокруг незадачливого самоубийцы собирается вся недавно разошедшаяся компания. Рана Рюмина оказалась неопасной; тем не менее его попытка покончить с собой не могла не отразиться на общем настроении, и без того довольно мрачном. И, быть может, под впечатлением этого "печального водевиля" (как назвал Замыслов историю с Рюминым) несколько размякший Шалимов решает как-нибудь исправить неловкое положение, в которое он попал перед Варварой, нечаянно подслушавшей "мужской" разговор. Но это ему не удается: не желая слушать его извинений и обращаясь не только к нему, но и к своему мужу, и к Суслову, и ко всем "дачникам", она дает, наконец, волю своим чувствам. "...Я ненавижу всех вас неиссякаемой ненавистью. Вы - жалкие

!

", - говорит она тихо, но с огромной

внутренней силой.

К ней присоединяется Влас, бросая в лицо их общим врагам жестокое, но справедливое обвинение в лицемерии, пошлости, разврате мыслей. Марья Львовна пытается остановить их обоих, но Варвару уже невозможно удержать. Ее монолог - не только обличение, но и боль, и страдание, и обида, накопленные за много лет. Сейчас это все прорвалось, и когда она произносит свои горькие и гневные слова, в ее голосе слышатся рыдания.

Но к финалу сцены, к моменту, когда она окончательно порывает с Басовым, с "дачниками", Варвара обретает мужество и веру в возможность новой, осмысленной и деятельной жизни. Перед ней открывается перспектива борьбы, и она пойдет на эту борьбу смело и радостно. Вот почему театр, ставящий сегодня "Дачников", должен отказаться от выполнения ремарки, которую Горький внес в последнюю реплику Варвары: "...кричит с отчаянием".

Если проследить за всем ходом развития роли, если понять причины и результат происходящего в душе Варвары переворота и проанализировать его процесс, то станет ясным, что нам важно сейчас показать в ней не отчаяние, а силу и волю к борьбе. И пусть она запомнится зрителям именно такой - решительной, смелой, устремленной вперед. Она должна посылать свое проклятие "дачникам", находясь в центре сцены, в луче яркого света. Отсюда ее уводит Влас, за ними следует Марья Львовна, потом Двоеточие и наконец Соня с Калерией. После паузы, в наступившей тишине, Юлия "спокойно и как-то зловеще" обращается к мужу: "Ну, Петр Иванович!.. Идем... продолжать нашу жизнь...". Суслов медленно и торжественно подходит к ней, смотрит на нее и, повернувшись почти спиной к публике, предлагает жене согнутую руку. Юлия подает свою, потом сильным движением подбирает длинный шлейф платья. Они быстро уходят к своей даче, куда после небольшого раздумья направляется и Замыслов.

Последними покидают сцену Дудаков и Ольга. Оскорбленный, недоумевающий, растерянный Басов остается вдвоем с Шалимовым. Они подходят к накрытому столу. "Все это, мой друг, так незначительно... и люди, и события... -говорит Шалимов. - Налей мне вина!.." И поднося к губам полный бокал, продолжает: "Все это так ничтожно, мой

друг...(Пьет.)".

"В лесу тихо и протяжно свистят сторожа".

Медленно идет занавес...

Идейная сторона четвертого действия ясна по тексту Горького. Но в его постановке есть специфическая трудность. Мы уже говорили о ней. Она заключается в том, что на сцене одновременно находятся почти все персонажи пьесы; при этом они не служат только фоном для основных героев (тем более что в "Дачниках" все роли, за исключением чисто эпизодических, имеют первостепенное значение), а действуют самостоятельно, и у каждого из них есть самостоятельная и очень важная для спектакля тема. Все это обязывает постановщика к особенно тщательной и детальной разработке мизансцен (а их в четвертом действии очень много), которые, несмотря на сложность построения, должны быть естественными и динамичными.

Каждый переход любого персонажа в данном случае - это акцент в его действии. А сочетание всех этих переходов и дает в результате ту напряженную внутреннюю жизнь, ту тревожную атмосферу, которые нужны для подготовки последнего взрыва, так сильно заканчивающего пьесу. Очень важно, чтобы этот взрыв являлся органическим завершением событий и конфликтов трех первых актов и чтобы в четвертом акте не только с исчерпывающей полнотой раскрывалось внутреннее состояние героев, но и были бы найдены абсолютная точность и одновременность действия, четкость переходов от сцены к сцене и предельная выразительность мизансцен.

В заключение надо сказать несколько слов о внешней атмосфере всего спектакля, о его оформлении. Я не хочу предрешать вопрос о степени его реалистичности, оформление, на мой взгляд, может быть и весьма правдоподобным, и весьма условным; решить этот вопрос -неотъемлемое право режиссера. Речь идет о другом. Сатирическая сторона пьесы может толкнуть постановщика на неверное решение пейзажа.

Когда я начал работать над постановкой "Дачников" впервые, я едва не сделал этой ошибки. Так и хотелось воспроизвести на сцене запыленный, замусоренный участок дачной местности в окрестностях большого города, с ободранной афишной тумбой, с киоском, где продают мороженое, с чахлой зеленью и обрывками газет на земле. Одним словом, то самое место, где:

Вдали, над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится крендель булочной, И раздается детский плач.

Правильность такого решения как будто подтверждается сентенциями Пустобайки, который говорит, что дачники всю землю захламили, что только "хлам да сорье и остается после них", что они "появятся, насорят... А ты после их него житья разбирай, подметай...".

Однако при более глубоком проникновении в пьесу выясняется, что нужно показывать не захламленный участок земли, не "скуку загородных дач", а природу, которую жалко, грешно портить и засорять. Земля прекрасна, и жизнь на этой земле должна быть прекрасной. И природа, окружающая "дачников", это - чудесная русская природа. Это ощущение можно передавать реальными или условными декорациями, можно играть пьесу вообще без декораций, но актеры и через них зрители должны чувствовать и запах сосен, и свежесть близкой реки, и красоту заката, и лунный свет. Исходя из этого ощущения нужно строить мизансцены спектакля и находить всю его атмосферу.

А верно передать атмосферу - очень важно, так как зрители должны не только понять и осмыслить идейную сущность "Дачников", но и заразиться тем романтически революционным, боевым духом, которым проникнута эта пьеса, как и все творчество великого пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького.

1959 год

Как трактовать "Грозу”

В великолепном наследии русского классического репертуара есть три пьесы, которые особенно поражают глубиной содержания и совершенством формы. Гений народа, их породившего, воплощен в этих пьесах с особой силой. "Горе от ума" Грибоедова, "Ревизор" Гоголя и "Гроза" Островского -вот три вершины русского реализма, определившие в значительной мере ход развития русского театрального искусства. Даже в цепи прекрасных созданий XIX века эти три пьесы являются несравненными, неувядающими шедеврами.

Разные по теме, по жанру, по содержанию и по форме, написанные такими непохожими друг на друга авторами, эти пьесы имеют одну общую черту: в каждой из них1 отражены самые передовые идеи своего времени, и каждая из них представляла собою грозное оружие в борьбе прогрессивных сил русского общества XIX века за элементарные права человека, жившего во времена крепостничества.

И особое место, особое значение имеет драма Островского "Гроза" - самое решительное, по выражению Добролюбова, произведение Островского, как бы завершающее весь цикл произведений русской литературы, направленных против крепостничества, и написанное буквально накануне реформы 1861 года. Очевидно, это особое место и особое значение "Грозы" в революционно-демократическом направлении русской литературы XIX века и определило его сценическую судьбу. Я не побоюсь сказать, что вся сценическая история постановок "Грозы" на русском театре - это история жестокой классовой борьбы. Нельзя до конца понять "Грозу", если не представить себе во всей конкретности ту историческую обстановку, в которой жило русское общество 50-х годов XIX столетия. Нельзя правильно понять содержание "Грозы", если не воскресить те идеи, которыми жило тогда русское общество и которые определяли литературные направления того времени. Чем же жили тогда русское общество и русский народ? Какие идеи были причиной появления в русской литературе, на русском театре такой могучей пьесы, как "Гроза"?

Говоря об отмене крепостного права, мы не должны забывать, что эта так называемая "великая реформа" была

только маневром царского правительства в борьбе с надвигавшейся крестьянской революцией.

"Великая реформа" была крепостнической реформой и не могла быть иной, ибо ее проводили крепостники. Какая же сила заставила их взяться за реформу? Сила экономического развития, втягивавшего Россию на путь капитализма... Крестьянские "бунты", возрастая с каждым десятилетием перед освобождением, заставили первого помещика

Александра II признать, что лучше освободить сверху, чем

*

ждать, пока свергнут снизу .

(Ленин. Полное собрание сочинений, т. XX стр. 173.)

Приближался 1861 год, тот год, о котором В. И. Ленин сказал, что он "породил 1905"*.

(Ленин. Полное собрание сочинений, т. XX стр. 177.)

По утверждению В. И. Ленина, это было время, которое характеризовалось революционной ситуацией в стране. Говоря о трех признаках революционной ситуации, Ленин отмечает: "Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в "мирную" эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими "верхами", к самостоятельному историческому выступлению"^*.

(Ленин. Полное собрание сочинений, т. XXII, стр. 218.)

Речь идет, таким образом, о "бурных временах". "Гроза" Островского родилась из той предгрозовой атмосферы, которая характеризовала канун "воли".

И не случайно, на наш взгляд, Кабаниха, чувствуя неблагополучие в своем, казалось бы, таком крепком доме, говорит детям: "Я давно вижу, что вам воли хочется. Ну, что ж, дождетесь, поживете и на воле... А может, и меня вспомянете". И как бы завершая круг этих мыслей, после "покаяния" Катерины в финале четвертого действия, Кабаниха, обращаясь к сыну, говорит: "Что, сынок! Куда воля-т о ведет! Говорила я, так ты слушать не хотел. Вот и дождался!".

Совершенно ясно, что для современников Островского здесь заключался определенный злободневный политический намек.

Атмосфера России того времени была предгрозовой, насыщенной электричеством. Естественно, что русская литература 50-60-х годов не могла не отразить идеи того времени. К 1859 году, году появления "Грозы", уже были опубликованы "Записки охотника" Тургенева, "Размышления у парадного подъезда" Некрасова, "Обломов" Гончарова, "Накануне" Тургенева. А за плечами Островского уже были такие произведения, как "Свои люди - сочтемся", "Доходное место" и "Воспитанница", сближавшие Островского с революционно-демократическим направлением русской литературы. Но наиболее решительным, наиболее насыщенным его произведением в этом ряду явилась "Гроза".

Восторженно принятая передовой частью русского общества, пьеса была встречена в штыки другой, консервативной его частью. Беда "Грозы" заключалась также и в том, что "поклонники" пьесы видели в ней лишь то, что им хотелось видеть, и в своем толковании "Грозы" выхолостили ее революционно-демократическое содержание.

И с первого года существования "Грозы" на русском театре идет жестокая борьба двух трактовок: революционно

демократической, берущей начало от статьи Добролюбова "Луч света в темном царстве", и реакционной, берущей начало от статей Аполлона Григорьева.

Если искать образцы верного воплощения "Грозы" в истории русского театра, то, очевидно, прежде всего должны мы обратиться к спектаклям "Дома Островского", к спектаклям Малого театра. Именно здесь в 60-70-х годах пьеса звучала в полную свою силу и находила восторженный отклик зрительного зала, особенно его демократической части. Можно быть уверенным, что в первые годы существования, особенно при жизни Островского, и в Малом и в бывш. Александринском театрах "Гроза" игралась правильно. Известно, что первая исполнительница роли Катерины Л. П. Никулина-Косицкая, чья юность так была похожа на юность Катерины, показывала протест Катерины настолько ярко, что вызывала нарекания критика и артиста М. И. Писарева, разделявшего взгляды Ап. Григорьева.

Но впоследствии, может быть, незаметно для себя, русский театр скатился с правильной позиции трактовки "Грозы" на позицию нейтральную, примиренческую. Столичные артисты и режиссеры, а за ними вся театральная провинция стали играть "Грозу" как религиозно-нравственную мелодраму в русском стиле.

Не случайно именно эта традиция исполнения роли Катерины так охотно была подхвачена впоследствии режиссерами-декадентами, избравшими "Грозу" предлогом для своих экспериментов в начале XX века. Сколько режиссеров, художников, актеров - символистов, формалистов, примитивных вульгаризаторов пробовало свои силы на этой пьесе, и в результате этих усилий все больше и больше затемнялся ее подлинный смысл. Идеи и мысли Островского подменялись неверными мыслями и идеями, ломалась хрупкая новаторская структура пьесы, уничтожался ее тонкий аромат. Нежный запах родной природы подменялся запахом ладана, запахом могильной сырости.

Мистическая философия этих постановок переплеталась с любованием русской стариной, обрядностью, с любованием русским бытом, тем бытом, против которого восставал Островский в своей "Грозе". Этот быт и становился как бы главным действующим лицом, главной силой "Грозы" и выполнял функции древнего рока античных трагедий. Недаром и не случайно в книге Ф. Ф. Комиссаржевского "Театральные прелюдии" слово "быт" печатается всегда с большой буквы.

"Если места действия пьес Островского не всегда видимо мрачны, то все же за видимой жизнерадостностью ощущается тьма... А сзади и сверху - ясная простая природа, говорящая о

нездешнем, прекрасном мире, так не похожая на те бытовые

*

углы, где эти люди, не понимающие красот, живут .

(ф. Ф. Комиссаржевский. Театральные прелюдии. М., 1916, стр. 34-35.)

Оптимистическое мироощущение Островского таким образом ставится с ног на голову. Несомненно, Островский видел возможности прекрасного в здешней земной жизни, сквозь эти "бытовые углы", где, кстати говоря, живут не только люди, не понимающие красоты, но и люди, тонко эту красоту чувствующие, как, например, Кулигин.

И дальше у Комиссаржевского: "Только одна Катерина, в характере которой завершаются характеры всех забитых, бледно-протестующих, мечтающих и предчувствующих девушек Островского, проносит через всю свою жизнь ни на одну минуту не гаснущий огонь своей души... Но особенно, исключительно ярко он вспыхивает только один раз в мгновение смерти, когда ей открывается "неизвестная страна изящного", где единственное освобождение от власти быта... Это освобождение, эта радость - полет от жестокой земли, это - смерть. Она приветливо, как родная мать, простирает

навстречу Катерине свои руки и зовет ее туда, где свободно,

*

где светло... .

(ф. Ф. Комиссаржевский. Театральные прелюдии, стр. 40.)

В 1916 году в Петербурге режиссер Мейерхольд, художник Головин и исполнительница главной роли Рощина-Инсарова создали такой мистический спектакль.

Уже в советское время та же декадентская, упадочная философия лежала в основе спектакля, поставленного в 1922 году В. Г. Сахновским в Московском драматическом театре. В нем Катерина была обречена, и она сама об этом знала, могильный холод чувствовался в ней уже с первого появления, ее лицо было мертвенно-неподвижно и оживлялось только тогда, когда она говорила о смерти, об ангелах, о могиле и т. п. Центральным местом становилось четвертое действие, где, как вороны на близкую падаль, слетались под своды зловещие фигуры старух, монашек, чтобы любоваться страданиями и близкой гибелью Катерины. Концепция Сахновского во многом совпадала с тем, что писал Комиссаржевский. Идеи, философия одни и те же. Немногим отличался, на мой взгляд, от названных постановок и спектакль Камерного театра, где Катерину играла А. Г. Коонен.

Много постарались над этой пьесой и режиссеры-вульгаризаторы. Они перекраивали пьесу, "монтировали" текст, вводили новые персонажи, всячески вытравляли из пьесы религиозные мотивы или просто использовали их для антирелигиозной пропаганды. В 1936 году в Ленинграде, в театре ЛОСПС шла "Гроза", где в сцене "В овраге" действовали не две, а четыре пары: добавлялись Глаша с Шапкиным и странница Феклуша с попом.

Более серьезной попыткой модернизации "Грозы" является постановка этой пьесы в кино. Но и здесь было совершенно явное искажение Островского. Я сказал бы, что это была скорее горьковская "Гроза", а не "Гроза" Островского. Режиссер опять-таки подменил идею Островского идеей о растленной власти денег, об имущественной зависимости, о материальной кабале. Эти мотивы в "Грозе" существуют, но не они решают дело.

И в противовес всем этим спектаклям, искажающим "Грозу" вправо и влево, советский театр, к сожалению, не создал еще спектакля, который дал бы зрителю всестороннее и правильное представление об идеях и образах пьесы. Такая задача перед советским театром еще только стоит.

Забытая классическая трактовка "Грозы", которая, очевидно, существовала в старых спектаклях Малого театра, бывш. Александринского театра, долита быть восстановлена. Вернее, ее нужно создать заново, так, чтобы она стала классической для нашего времени, для нашего советского театра.

Я подчеркиваю, что речь идет о классической трактовке, а не о классическом исполнении. Возможно, что такие вершины актерского исполнения, как исполнение Провом Садовским роли Дикого, Васильевым и Мартыновым роли Тихона, останутся недосягаемыми. Вероятно, трудно будет найти Катерину, которая сравнилась бы глубиной таланта с М. Н. Ермоловой. Но также очевидно, что советский театр, владеющий методом социалистического реализма, сможет и должен создать такой спектакль, в котором наш зритель увидит всю глубину идей и всю художественность образов, созданных Островским.

Значит, речь идет не о реставрации одного из старых классических спектаклей "Грозы", например спектакля, шедшего лет шестьдесят назад на сцене Малого театра. Можно восстановить декорации, костюмы, путем тщательных изысканий восстановить мизансцены, вероятно, можно даже восстановить стиль исполнения. Но как восстановить состав зрительного зала - эту важнейшую часть каждого спектакля? Сама эта мысль о музейной реставрации неизбежно придет в пагубное противоречие со всеми лучшими традициями Малого театра, передового театра своего времени. Ведь в коллективе Малого театра всегда находили живой отклик наиболее прогрессивные, революционно-демократические идеи. Именно на этом пути Малый театр пережил самые большие свои успехи. Это и есть основная, живая и великая традиция Малого театра.

Начиная работу над классическим произведением, театр обязан прежде всего воссоздать конкретную историческую обстановку того времени, которая породила авторскую идею, сюжет, систему образов пьесы и столкновения этих образов. Современное советское понимание авторской идеи будет служить гарантией ее правильного воплощения на сцене театра. Не вульгаризация, не осовременивание во что бы то ни стало, не стилизация, а правильное воплощение, воскрешающее подлинную живую жизнь того времени, живую правду авторских стремлений, - вот задача театра.

Основная идея "Грозы" четко сформулирована Добролюбовым в его знаменитой статье "Луч света в темном царстве". До сих пор это замечательное произведение революционно-демократической публицистики является наиболее значительным, если не единственным комментарием к драме Островского. Многочисленная критическая литература о "Грозе" позднейшего времени в лучшем случае повторяет или дополняет Добролюбова, в худшем - спорит с ним.

Исходя из добролюбовского толкования "Грозы", исходя из принципа воссоздания исторической конкретности того времени, когда было создано литературное произведение, исходя, наконец, из текста пьесы, мы должны установить ее главное и основное положение, самое важное ее обстоятельство: Островский показал в "Грозе" не застойную, мертвенно-спокойную и неподвижную жизнь русской провинции 50-х годов прошлого века, а поймал в свой объектив художника переломный момент русской жизни. Он показал не обреченность и гибель Катерины, а обреченность и близкую гибель Дикого и Кабанихи, близкую, неизбежную гибель всего темного царства.

Добролюбов говорит о "новом движении народной жизни, отражение которого мы нашли в характере Катерины".

"Вот [истинная] сила [характера... - пишет он. - Вот высота], до которой доходит [наша] народная жизнь в своем развитии, но до которой в литературе нашей умели подниматься весьма немногие, и никто не умел на ней так хорошо держаться, как Островский... он умел создать такое лицо, которое [служит представителем великой народной идеи]..." (Выделено мною. -Б. Б.)

И, наконец, самое главное: "Гроза" есть, без сомнения, самое решительное произведение Островского; взаимные отношения самодурства и безгласности доведены в ней до самых трагических последствий; и при всем том большая часть читавших и видевших эту пьесу соглашается, что она производит впечатление менее тяжкое и грустное, нежели другие пьесы Островского... В "Грозе" есть даже что-то освежающее и ободряющее. Это "что-то" и есть, по нашему мнению, фон пьесы, указанный нами и обнаруживающий шаткость [и близкий конец] самодурства. Затем самый характер Катерины, рисующейся на этом фоне, тоже веет на нас новою жизнью, которая открывается нам в самой ее гибели".

Катерина Кабанова - это росток новой жизни. Он еще слаб, ему приходится вести неравную борьбу с темным царством, он гнется от бури, которая его сломит, но он сам уже гроза для отмирающих, отчаянно сопротивляющихся, обреченных на гибель старых форм жизни и их представителей - Кабанихи и Дикого. Отсюда и идет в "Грозе" та освежающая и ободряющая оптимистическая атмосфера пьесы, о которой я уже говорил и которая должна быть создана в будущем спектакле.

В самом деле, если бы исконно закономерную жизнь Кабанихи и Дикого уже не поколебало, не подорвало это новое веяние жизни, то почему им так плохо и беспокойно живется? Почему они всегда так раздражены, так подозрительны и придирчивы?

Потому, что их час пробил. Они это чувствуют. Они уже "поникли перед невозможностью остановить поток".

Основы деспотизма, основы угнетения человека человеком уже потрясены. Вот о чем говорит "Гроза". И смысл гибели Катерины в том, что, принося себя в жертву, она еще больше подрывает эти основы угнетения. Пьеса кончалась бы куда трагичнее, если бы Катерина осталась жить в доме Кабанихи. Она порвала с этим домом, как умела, как могла, но порвала решительно. Здесь и сказался ее "энергический характер, взятый прямо из жизни". Катерина умерла, узнав счастье, которого никогда не знали ни Кабаниха, ни Феклуша, ни Дикой. Вот что для нас важно в сюжете пьесы. Мы еще вернемся к образу Катерины, как к решающему образу драмы.

Сейчас важно выяснить расстановку сил в борьбе Катерины и Кабанихи - в борьбе нового и старого.

Если на одном полюсе стоит Катерина, а на другом Кабаниха и Дикой, да к ним еще всеми своими интересами примыкает Феклуша, то остальные персонажи, за исключением особняком стоящей барыни с двумя лакеями, должны занять место ближе к Катерине, а не к Кабанихе. Я не собираюсь схематизировать, у каждого из них есть свое собственное место, но мне кажется, что фронт самодуров, деспотов представляют только Кабаниха и Дикой, и это тоже очень важно для оптимистического звучания спектакля.

Одним из самых привлекательных образов "Грозы" мне кажется Кулигин. Он стоит уже совсем рядом с Катериной. Талантливый мастеровой, поэт, бессребреник, скромный и смелый человек, который мечтает отдать свой будущий миллион обществу, - это трогательное и значительное явление русской жизни. Кулигин в полной мере представляет собой то новое веяние русской жизни, о котором говорит Добролюбов. Нельзя не обратить внимание на то, что в его монологи Островский вложил мотивы социального обличения, чрезвычайно острые для своего времени. В них Кулигин проявляет себя не только как лирик, но и как обличитель социального гнета. Его разговор с Диким в четвертом действии показывает, как развито в нем чувство человеческого достоинства. Бедность вынуждает его просить у богача Дикого десять рублей на устройство часов для города, но он просит их не как нищий, а как общественный деятель. И в ответ на грубость и оскорбления со стороны Дикого гордо звучит его цитата из Державина: "И в рубище почтенна добродетель!".

Многие исполнители этой роли подчеркивают смирение Кулигина, нереальность его творческих замыслов. В их трактовке это почти городской сумасшедший - жалкий и несчастный. Это совсем неправильно. "Я телом в прахе истлеваю, умом громам повелеваю", - говорит Кулигин Дикому. Исполнителю следует обратить большое внимание на вторую строчку этих стихов. В них звучит восторг перед человеческим разумом, перед возможностью понять тайны природы. "Ну чего вы боитесь, скажите на милость? - обращается он к испуганной грозою толпе. -...Не гроза это, а благодать! Да, благодать!.. Я вот не боюсь..." И не без основания говорит о нем Кабаниха: "Какие-то учители появились". Да, Кулигин - учитель,

просветитель, друг угнетенных. Вот что в этом образе должно быть выяснено прежде всего.

Рядом с Кулигиным идет Кудряш. В кинофильме "Гроза" Кудряш выведен, как будущий Дикой, но более хитрый, более ловкий, более разбитной. А весь текст роли дает возможность построить образ в ином ключе. Не нужно пророчить черное будущее тупого разжиревшего купца ни ему, ни его подружке Варваре. Функции этих двух персонажей в пьесе совсем другие. Им органически чужды деспотизм и рабство. Они рвутся к свободе всем существом здоровых, сильных и чистых по натуре людей. Варвара и Кудряш - это вольные птицы, милые русскому сердцу, яркие поэтические образы.

Кудряш неглуп и если иногда и любит похвастать своими победами: "Больно лих я на девок-то!..", то он же проявляет искреннее понимание всей опасности положения Катерины, позвавшей на свидание Бориса Григорьевича. "Ведь это значит, вы ее совсем загубить хотите... Только вы смотрите -себе хлопот не наделайте, да и ее-то в беду не введите!.." -предупреждает он Бориса и этим самым рекомендует себя, как человека по натуре доброго. Его побег с Варварой не обязательно должен кончиться благополучным возвращением в лоно кабановского дома.

Кудряш - разрушитель старого, это в нем для нас важнее всего. Очень важно, что и Варвара своим путем, сообразно со своей психологией, со своими взглядами на жизнь тоже разорвала все путы, связывавшие ее с родным домом. Так же как Катерина, она не захотела больше жить в атмосфере ханжества и обмана. Варвара - фигура не драматическая, но для ее круга, для ее времени она делала шаг смелый и честный, тем более что причины его - честные причины. Это -горячая любовь к Кудряшу и чувство солидарности с Катериной. Ведь ничего особенно страшного ее дома не ожидало.

Загадочной фигурой в пьесе является племянник Дикого Борис Григорьевич. Эта роль представляет особый интерес, ибо, на мой взгляд, она еще не разгадана. Эта роль считается одной из самых плохих, самых неблагодарных ролей репертуара актеров на амплуа "любовника". В старое время, говорят, провинциальные любовники вписывали в контракт с антрепренером условие: не играть Бориса в "Грозе". И это становится понятным, если принять на веру традицию исполнения этой роли: безвольный, слабый, нерешительный, несчастный и т. д. Рядом со страстной и горячей Катериной такой герой не мог рассчитывать на особое внимание и симпатию зрительного зала.

Добролюбов даже не относит его к действующим лицам пьесы: "...он, собственно, должен быть отнесен тоже к

обстановке, в которую попадает героиня пьесы... надо признать, что человеку, ожидающему наследства от дяди, трудно сбросить с себя зависимость от этого дяди...". Последовав этому совету Добролюбова, можно выяснить, что Борис - одно из важнейших действующих лиц пьесы, один из ее сложнейших и противоречивых образов. Он является непосредственным виновником гибели Катерины. Что привело Бориса в город Калинов? Завещание бабушки, в котором речь идет, вероятно, о довольно значительном наследстве. И если он, предполагая, что его ожидает в доме Дикого, все же решился на этот шаг, значит, он решился на все, чтобы выполнить условие завещания, быть почтительным.

И надо отдать ему справедливость: в этом вопросе Борис проявляет не слабость, а исключительную последовательность и твердость характера. Он решился добиться своей доли богатого наследства, каких бы трудов и унижений ему это ни стоило. Это странное, с точки зрения современного человека, решение нужно считать естественным для Бориса - человека своего времени. Его появление и поведение в городе Калинове для обывателей загадочно: "Что у вас сударь за дела с ним?.. Охота вам жить у него да брань переносить", - спрашивает Бориса Кулигин, имея в виду скандал, устроенный Борису Диким. И здесь Борис открывает секрет и причины своего унизительного поведения. Эта причина все оправдывает и объясняет: он педантично выполняет все условия завещания бабушки.

В этой сцене - ключ всего образа и всех поступков Бориса. Он приехал сюда по делу, от этого дела он не отступится ни за что. Для Дикого каждая встреча с Борисом - напоминание, что долю наследства племяннику отдать придется. И Борис сам ищет этих случайных встреч с Диким. Каждая такая встреча -предлог, чтобы доказать свою почтительность и напомнить о причитающемся расчете. И в этом смысле все поведение Бориса вполне последовательно. Он действительно всей душой полюбил Катерину. Вероятно, так он уже никогда никого не полюбит, но это не мешает ему относиться к своей любви, как к помехе делу. Он и называет-то свою любовь "дурью": "Уж ведь совсем убитый хожу, а тут еще дурь в голову лезет! Ну, к чему пристало! мне ли уж нежности заводить? Загнан, забит, а тут еще сдуру-то влюбляться вздумал... Ну не дурак ли я!".

Очень характерна в этом смысле сцена Бориса с Варварой в четвертом действии. Тихон Кабанов вернулся неожиданно домой. Вернулся в самый разгар романа Бориса с Катериной. Варвара предупреждает Бориса, что с Катериной творится что-то неладное, что Катерина в смятении и горе может натворить много лишнего: "От нее все станется! Таких дел наделает, что...". И Борис в ответ не проявляет беспокойства за Катерину. Он пугается скандала, который может

скомпрометировать его самого: "Ах, боже мой! Что же делать-то! Ты бы с ней поговорила хорошенько. Неужели уж нельзя ее уговорить!". Убийственная реплика, разоблачающая Бориса, как эгоиста и труса.

И потом, когда катастрофа уже разразилась над бедной Катериной, он безропотно подчиняется решению Дикого и едет "в Тяхту, к китайцам... на три года". Он выполняет условие завещания, которое для него важнее и выше всего. Борис плачет, прощаясь с Катериной, самыми искренними слезами, он жалеет ее от всей души, от жалости он даже хочет ее смерти, но ему ни на одну минуту не приходит в голову, что в конце концов дядя с его наследством это еще не самое главное в жизни человека, что можно не только подчиняться, но и бунтовать. И когда Катерина, хватаясь, как утопающая за соломинку, просит: "Возьми меня с собой отсюда!", - Борис отказывает ей категорически. Так же как раньше отказал ей Тихон, когда она просила взять ее в Москву. Тихон ответил тогда: "Нельзя, так уж нечего делать". Борис отвечает сейчас: "Нельзя мне, Катя. Не по своей я воле еду: дядя посылает".

Вот здесь и решилась участь Катерины, а Борис проявил твердость характера в самых грустных, самых исключительных обстоятельствах. Можно не сомневаться, что он дождется своего наследства, и будет долго вспоминать, лежа на обломовском диване, о своей несчастной, неудачной любви. Это противоречие в роли Бориса нужно не сглаживать, а подчеркивать, и тогда многое в развитии пьесы, ранее

казавшееся условным, станет жизненным, естественным и тем более трагическим.

Савел Прокофьевич Дикой, богатый купец, значительное лицо в городе, как о нем сказано в авторской ремарке, представляет собой явление, для современного зрителя такое непонятное и далекое, что перед исполнителем этой роли стоит первая задача - объяснить зрителю его характер. В нем даже и человеческого-то ничего нет. Это - самодурство, доведенное до абсурда. Нужно попытаться найти в нем все же хоть что-то объясняющее его поведение. А оно объясняется, очевидно, не только жадностью, не только чванством и заносчивостью, но прежде всего сознанием полной своей безнаказанности, которую приносит богатство.

В первой сцене первого действия нужно подчеркнуть, что Дикого ненавидит и боится весь город. В репликах Шапкина, Кудряша и Кулигина должна чувствоваться острая ненависть к этому вредному зверю. С такой же скрытой ненавистью относится к нему и его подопечный Борис Григорьевич. Чем грубее, скандальнее, безобразнее будет сцена, которую устраивает в первом действии Борису Дикой, и чем почтительнее будет на нее отвечать Борис, тем больше у него будет причин показать в дальнейшей сцене с Кудряшом, Кулигиным и Шапкиным настоящее свое отношение к дяде. Даже Кабаниха не скрывает своего неодобрительного отношения к выходкам Дикого, хотя их официальные отношения нужно считать приятельскими, хотя она и берется его "разговорить". Никакого снисхождения, никакого добродушия не должен проявлять к этому образу исполнитель роли Дикого. Каждый поступок Дикого должен вызывать не улыбку, не смех, а возмущение зрительного зала. Добродушная интерпретация этой роли только повредит правильному пониманию пьесы.

Тихон Кабанов несет в себе черты вырождения. Это во многом еще сын своей матери, но во многом уже и не тот, кто должен бы продолжать и наследовать фамилию Кабановых. Для этого ему многого не хватает: он явно глуп, если не от природы, то в результате полученного им своеобразного воспитания, он в достаточной степени добродушен и апатичен, это мешает ему быть грозным главой семьи, он снисходительно относится ко многому, что с точки зрения Кабанихи - грех.

Но еще больше ему не хватает того, что составляет достоинство человека. Он совсем не понимает Катерины с ее порывами, думами, гордостью, страстью. Он равнодушен и ограничен. И нужно было произойти самым трагическим событиям, чтобы Тихон понял сам, а с ним вместе поняли и зрители, что, в сущности, он любил свою жену, что он простил бы все ее грехи, как простил уже ее незадачливого любовника. Нам важно, что в обстоятельствах пьесы Тихон -лицо жестоко угнетенное и глубоко несчастное. Он во многом виноват, но заслуживает снисхождения зрительного зала.

Переходим к основным образом пьесы - Кабанихи и Катерины. Их борьба и есть основной драматический конфликт "Грозы". Кто победил в этой борьбе? Вот вопрос, который прежде всего должен задать себе режиссер, начиная работу над пьесой. Может ли Кабаниха считать себя удовлетворенной исходом борьбы? Нужна ли была ей смерть Катерины? И самый "грех", совершенный Катериной, так ли уж он непростителен с точки зрения Кабанихи? Или можно себе представить Кабаниху, которая в известных обстоятельствах, пожалуй, и сама могла бы покрыть такой "грех" снохи? Ведь к сыну она ни особой нежности, ни уважения не проявляет. Руководит ли ее поступками только неприязнь к Катерине, или здесь есть что-то более важное?

Ее жестокость, ее несгибаемость, ее последовательность в угнетении своего дома, идут ли они от ее холодности, или все это проявление ее горячего нрава? Удовлетворяет ли ее формальное выполнение всех обрядов старинного уклада жизни, или она видит, что, в сущности, этот старинный, любимый ею уклад жизни уже кончился и его не сохранить никакими обрядами? Какое место в ее отношении к Катерине занимает чувство ревности? Чего она добивается от Катерины: формального себе подчинения или ей будет этого мало?

Это еще далеко не все вопросы, которые стоят перед исполнительницей роли Кабанихи. Ясно одно: это сложный, многогранный, противоречивый человеческий характер, это живая женщина, а не баба-яга из старой сказки. Все ее дела, вся ее "наивная жестокость" говорят сами о себе. Не будет ни одного человека в зрительном зале, который отдал бы ей свои симпатии. Этот образ очень далек от психологии современных людей, и именно поэтому он представляет большие трудности. Перед исполнительницей в ряду других задач стоит основная: объяснить Кабаниху зрительному залу, показать корни ее жестокости, ее ханжества, а не ограничиться только показом ее власти. Мне кажется, что главное в ней - не личная злоба по отношению к персонажам пьесы, а ее принципиальная точка зрения на жизнь.

Жестокость Кабанихи прекрасно сочетается в ней с сентиментальностью, которая чужда Катерине. Недаром во всех своих нравоучениях Кабаниха взывает к чувству, а не к разуму своих родственников.

Отношения Кабанихи и Катерины - это непрерывный поединок, который ведется с переменным успехом. В этом поединке Кабаниха довольно часто вынуждена бывает отступить. Держась более чем скромно, Катерина не уступает ей ни в чем. Первое же их столкновение в первом действии кончается отступлением Кабанихи. Начав разговор со слов "сохрани господи... снохе не угодить" и т. д., она сознательно и упорно старается оскорбить Катерину, но своими разумными, логическими репликами Катерина ставит Кабаниху в безвыходное положение, и Кабаниха с трудом из него вывертывается, переводя разговор на другую тему, пытаясь разжалобить сноху возможностью своей близкой смерти, и т. д.

Во втором действии, в сцене прощания с Тихоном, Катерина опять сталкивается с Кабанихой. Все ее оскорбительные, несправедливые наказы даются с одним желанием: сломить Катерину, заставить ее возмутиться, спровоцировать открытое сопротивление. И здесь Кабаниха не достигает цели. Она прекращает издевательства над снохой только тогда, когда возникает опасность, что выйдет из повиновения сын, Тихон.

И в следующей сцене, после его отъезда, Катерина дает своей свекрови реванш. На упрек по поводу того, что Катерина "не воет", она отвечает резко и решительно: "Не к чему! Да и не умею. Что народ-то смешить!". Эти отношения Кабанихи и Катерины должны быть прослежены до конца, до последней реплики Кабанихи: "Полно! Об ней и плакать-то грех!".

Об образе Катерины так чудесно сказано у Добролюбова, что я не буду повторять всего этого. Важны для нас сейчас только два момента.

Первый, как бы незначительный, но, в сущности, очень важный: возраст Катерины. В этом вопросе я держусь самой крайней точки зрения. Если Катерине будет со сцены даже 30 лет, то пьеса приобретает новый и ненужный нам смысл. Правильно определить ее возраст нужно 17-18 годами. Года два она замужем. Ее жизненный опыт ничтожен. По Добролюбову, пьеса застает Катерину в момент перехода от детства к зрелости. Это совершенно правильно и необходимо.

Второй вопрос более существенный: что Катерина - явление для своего времени исключительное или типическое? Здесь я стою на второй точке зрения. Я считаю, что играть Катерину как женщину исключительную, ни на кого вокруг не похожую, будет неправильно, так же неправильно, как неправильно играть ее ординарной.

Несчастье многих исполнительниц проистекало из попытки найти в Катерине что-то необыкновенное, исключительное, тогда как Добролюбов пишет: "Здесь является перед нами лицо, взятое из жизни, но выясненное в сознании художника и поставленное в такие положения, которые дают ему обнаружиться полнее и решительнее, нежели как бывает в большинстве случаев обыкновенной жизни".

Я видел "Грозу" на театре много раз. Видел и хороших, и дурных исполнительниц Катерины. И все они, с моей точки зрения, делали одну общую ошибку. С большим или меньшим успехом, они разыскивали в Катерине необыкновенные, особенные черты характера. Катерина для них - это прежде всего человек не от мира сего. И поэтому часто в зрительном зале возникала не симпатия к ней, а известное раздражение. В ней все было, действительно, не как у людей, и получался человек не прямой, а изломанный. Иногда просто кликуша. Особенно раздражала сцена "В овраге", когда Катерина в исступлении кричала Борису: "Поди прочь, окаянный

человек!" и т. д. В таких обстоятельствах для Бориса было бы естественно действительно уйти из оврага. Он остался там потому, что услышал бессвязный лепет влюбленной женщины.

Я считаю, что исполнительница роли Катерины должна прежде всего попытаться отыскать в ней обычные, всем нам знакомые черты хорошей русской женщины. Нужно отметить ее простодушие, веселость, наивность. "Какая я была резвая! Я у вас завяла совсем". То, что Катерина завяла, нельзя считать чертой характера. Черта характера - резвая. "Такая я уж зародилась, горячая! Я еще шести лет была, не больше, так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно; я выбежала на Волгу, села в лодку и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли верст за десять!" Вот характер Катерины - девочки, выросшей на Волге. Волга! Ширь! Красота! Вот что окружало Катерину всю жизнь. Сейчас она в тисках, в неволе, ей душно, тесно, она рвется на простор: "...кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись...".

Где тут святоша? Где тут кликуша? Где тут обреченная? Трагедия Катерины не в ее обреченности, обусловленной чертами характера, а в том, что она родилась для счастья, что она имела все права на это счастье, и, получив его, расплатилась всем, что у нее было, ничего не жалея.

Правильная трактовка образа Катерины решается четвертым действием. Она боится своего греха. Она искренне кается. Но что здесь есть еще? Она не только кается. Она идет на решительный шаг, для того чтобы окончательно порвать с семьей Кабановых. Ей кажется, что если она скажет, что живет с другим, кончится ее старая жизнь. И она ошиблась. Для старого обрядного быта, для нравственного чувства Кабанихи ничего здесь нет особенного. И Катерина, пытаясь вырваться из тюрьмы, попала в еще худшую.

Попытки отыскать в Катерине исключительные черты всегда ведут к излишней драматизации. Исполнительницы этой роли больше всего боятся, что у них не хватит драматического темперамента для изображения потрясающих страстей и страданий. Но мне кажется, простота и правдивость для этой роли более необходимы. Я боюсь в ней всего душераздирающего. Катерина мне кажется удивительно изящной и гармоничной. И я нахожу подтверждение этому у Добролюбова. Анализируя игру первой исполнительницы роли Катерины в Александринском театре - Фанни Снетковой, Добролюбов упрекает артистку в излишнем драматизме.

Разбирая знаменитую сцену с ключом, критик пишет:

"...нам кажется [даже], что артистка, исполняющая роль Катерины на петербургской сцене, делает маленькую ошибку, придавая монологу... слишком много жара и трагичности. Она, очевидно, хочет выразить борьбу, совершающуюся в душе

Катерины, и с этой точки зрения она передает трудный монолог превосходно. Но нам кажется, что сообразнее с характером и положением Катерины в этом случае - придавать ее словам больше спокойствия и легкости. Борьба собственно уже кончена, остается лишь небольшое раздумье [старая ветошь покрывает еще Катерину, и она мало-помалу сбрасывает ее с себя...]".

Если идти от этого тончайшего режиссерского указания Добролюбова, то можно разыскать в роли Катерины очень многое, еще не сыгранное никем.

Эта статья написана с одной простой целью: подчеркнуть необходимость и правильность трактовки "Грозы", как пьесы, пронизанной глубокой революционной идеей, как пьесы острополитической. А к противникам этой трактовки "Грозы" мы в заключение позволим себе обратиться с еще одной цитатой из Добролюбова:

"Литературные судьи останутся опять недовольны: мера художественного достоинства пьесы недостаточно определена и выяснена, лучшие места не указаны, характеры второстепенные и главные не отделены строго [а всего пуще -искусство опять сделано орудием какой-то посторонней идеи!..] Все это мы знаем, и имеем только один ответ: [пусть читатели рассудят сами... точно ли идея, указанная нами, -совсем посторонняя "Грозе", навязанная нами насильно, или же она действительно вытекает из самой пьесы, составляет ее сущность и определяет прямой ее смысл?.. Если мы ошиблись, пусть нам это докажут, дадут другой смысл пьесе, более к ней подходящий... Если же наши мысли сообразны с пьесою, то мы просим ответить еще на один вопрос: точно ли русская живая натура выразилась в Катерине, точно ли русская обстановка во всем, ее окружающем, точно ли потребность возникающего движения русской жизни сказалась в смысле пьесы, как она понята нами?..]"

* * *

Статья написана в 1950 году в связи с подготовкой спектакля "Гроза" на сцене Малого театра. Постановка эта осуществлена не была. Через несколько лет "Гроза" появилась на сцене Театра имени Маяковского. Пресса пыталась сделать из этого спектакля событие.

Один увлекшийся театральный критик увидел в этом спектакле "алмаз, повернутый неожиданной гранью". Действительно, в спектакле было много неожиданного и трудно объяснимого, но все это относилось только к внешнему оформлению пьесы, кстати говоря, совершенно неудачному. Во всем остальном, то есть в трактовке пьесы, в разработке образов, в выявлении ее идейного содержания, спектакль был вполне традиционным и не дал ничего нового и ничего

интересного.

Ошибки театра зритель приписывал автору. В обывательских околотеатральных кругах возродилось мнение, что Островский отжил свой век, что его произведения больше не могут

волновать советского зрителя, несмотря на то, что театр из кожи лез, чтобы обновить и освежить Островского.

Наконец уже в 1962 году, после почти пятидесятилетнего перерыва, "Гроза" все-таки появилась на сцене Малого театра. В. Н. Пашенная и М. Н. Гладков взялись как бы

реабилитировать пьесу, показать ее такой, как она написана Островским, сохранив верность традициям Малого театра, но очистив ее от шелухи предрассудков и штампа.

Если сравнить последний спектакль Малого театра с

постановкой "Грозы" в театре Охлопкова, то нужно будет признать, что такая реабилитация в известной мере удалась. Спектакль Малого театра выгодно отличается от спектакля Охлопкова хотя бы тем, что в нем полностью отсутствует новаторство во что бы то ни стало, новаторство любой ценой, новаторство, вопреки здравому смыслу. В отличие от претенциозных, но тусклых декораций художника Чемодурова, Б. И. Волков создал в Малом театре внешний облик спектакля, полный величавой и глубоко-национальной поэтичности. И актерский состав в спектакле Малого театра оказался, конечно, гораздо более сильным, чем в Театре имени Маяковского. В спектакле Малого театра немало талантливого. Тем более обидно, что традиционная, необдуманная, принятая на веру от старого театра ложноклассическая трактовка пьесы взяла верх над талантливым и в конце концов победила его.

Исполнительница роли Катерины - Р. Нифонтова, счастливо и умело избежав излишней сентиментальности в первых актах пьесы, начиная с четвертой картины и особенно в пятом действии как бы перестала доверять самой себе и скатилась на чувствительную и, в сущности, фальшивую декламацию. Весь ход спектакля доказывает, что эту декламацию постановщики спектакля считают необходимой принадлежностью "Грозы".

Даже группа артистов, одетых и загримированных под бурлаков с известной картины Репина, в финале спектакля упорно и настойчиво декламирует под жалостную и красивую музыку композитора Р. Щедрина. Сентиментальная традиция взяла верх над здравым смыслом в трактовке роли Бориса, и этот образ остался непонятным, условно-театральным и фальшивым. Варвара и Кудряш сыграны бойко, но они совсем не похожи на людей из жизни, это - персонажи из хора имени Пятницкого. Перестал существовать как живой человек и правильно задуманный Кулигин, он тоже скатился в традиционную декламацию.

Но - главное - так и не столкнулись в "Грозе" Малого театра две непримиримые враждебные силы, воплощенные в Катерине и Кабанихе, и спектакль не зазвучал как гимн светлой мечте о новой вольной жизни, которая победит и уже побеждает темное царство. Полууспех - полупоражение Малого театра в работе над "Грозой" больше всего огорчает тем, что теперь, очевидно, "Гроза" будет отложена на долгие годы и долго еще придется ждать ее единственно верного и единственно увлекательного воплощения.

1950-1962 гг.

"Иванов” А. П. Чехова

Когда дно корабля обрастает ракушками, корабль ставят в сухой док и счищают толстый и тяжелый слой, наросший на дне за время плаванья. Если это не сделать, слой ракушек будет опасным для корабля. Корабль станет неповоротливым, потеряет свою управляемость, быстроту и плавучесть. Проследить этот процесс обрастания корабля, говорят, очень трудно, но моряки знают о нем и берегут корабль.

Нечто подобное происходит с драматургическим произведением. Пока это только написанная пьеса, ей, кажется, ничто не грозит. Стоит пьесе пройти несколько лет на сцене, приобрести популярность, как одновременно с известностью и признанием она обрастает грузом, тяжелым слоем ракушек. Он состоит из приблизительных представлений, сознательных или невольных искажений, сознательных или невольных заблуждений. От этого не спасают пьесу даже самые тщательные заботы и

предостережения автора.

Гоголь написал обширнейший комментарий, целое режиссерское исследование по поводу того, как нужно играть "Ревизора". Больше всего автора пугала карикатурность исполнения. Несмотря на все предостережения, "Ревизора" играют неправдоподобно и карикатурно. Это считается реализмом и традицией. Большая половина смысла комедии и ее литературных качеств при таком исполнении теряется. За наклеенными носами и балаганными гримами актеров не видно людей, взятых Гоголем из окружавшей его жизни, но это считается правильным, потому что это - традиционно.

Традиционное и фальшивое толкование "Грозы" Островского совершенно заслонило живое содержание этой гениальной пьесы, где рассказана простая история, взятая непосредственно из жизни, и я уверен, что из-за фальшивотеатрального толкования пьеса эта просто неизвестна советскому театральному зрителю.

Бывает даже иногда, что так называемая театральная публика (я имею в виду посетителей генеральных репетиций, рецензентов средней руки и так далее), не зная пьесы, ни разу ее не читая, никогда о ней не размышляя, тем не менее очень точно знает полагающийся ей по традиции штамп исполнения и, глядя пьесу впервые и впервые знакомясь с ее содержанием, тем не менее мерит спектакль на штампованную, заранее приготовленную колодку. Безапелляционные суждения выносятся сплеча и часто невпопад. Здесь дело доходит до комических недоразумений.

Я допускаю, что наиболее добросовестные театральные рецензенты иногда просматривают или даже прочитывают пьесу, перед тем как пойти на премьеру. Но это делается скорее для того, чтоб убедиться в правильности заранее известного, заранее заданного представления о ней, чтоб укрепиться в заранее [предложенном приблизительном толковании. Станиславский писал, что есть штампы для изображения определенных ролей, пьес, авторов. Это последнее обстоятельство особенно ярко ощущается, как только театр обращается к драматургии Чехова. Здесь штампованные требования тяготеют над актерами, над театром, над зрителем (я имею в виду так называемую театральную публику, то есть наиболее претенциозную и, пожалуй, наиболее несведущую часть зрительного зала).

В отличие от дилетантской театральной публики, публики, все заранее знающей, режиссер, прежде чем начать работу над известной пьесой, должен найти в себе мужество отказаться от всех заранее известных представлений о ней, отбросить все предвзятое, поступить так, как поступают моряки перед дальним плаваньем: поставить корабль в сухой док и очистить дно от всех наслоений. Режиссер должен прочитать пьесу новую, не известную ни ему, ни коллективу театра, ни публике. Он должен открыть и для себя, и для коллектива артистов, следовательно, для публики новое произведение, нигде не напечатанное, нигде никогда не сыгранное.

Вещи бесспорные, освященные традицией, не поддающиеся переосмысливанию, должны быть не взяты на веру из прежних постановок и прежних трактовок, а открыты еще раз, как впервые понятые. В этом, коротко говоря, заключается основная трудность постановки известных классических пьес, и в этом также основная трудность постановки "Иванова".

Я знаю много случаев, когда, принимая к постановке известную пьесу, режиссер и театр ставили себе задачей во что бы то ни стало прочесть ее по-новому, поставить не так, как она шла раньше, но это - ложная задача, она никогда не может быть хорошо решена. Вот почему многократные эксперименты с "Вишневым садом", например, никогда не приносили сколько-нибудь интересных результатов: и театр Охлопкова, и Театр Ленинского комсомола, спорившие своей трактовкой с МХАТ, оставались в полном проигрыше.

Пусть в новой постановке классической пьесы будет много совпадений с традиционной трактовкой. Важно, чтобы это повторение традиции и в новой постановке стало бы непосредственно и творчески рожденным открытием.

С этими убеждениями я начинал работу над "Ивановым", эти задачи я ставил перед исполнителями и перед собой как режиссером. Чтобы сохранить непосредственность впечатлений от пьесы, я сознательно избегал изучения материалов о театральных постановках, критических статей о спектакле и так далее. Только уже в ходе репетиций я прочитал статью А. Дикого "Непрочтенная пьеса Чехова". Интерес к работам и мыслям этого художника жил и живет во мне уже долгие годы, и его статья, с которой я согласился только отчасти, нужна была мне лишь для подтверждения некоторых моих собственных соображений.

Прошедший несколько лет назад в Театре имени Пушкина в постановке М. О. Кнебель "Иванов" тоже не интересовал меня, несмотря на все дифирамбы критики. Уже потом, после премьеры "Иванова" в Малом театре, я посмотрел постановку Кнебель по телевидению. Никакого влияния на мое понимание пьесы эта постановка не оказала.

Пьеса "Иванов" не принадлежит к числу наиболее популярных пьес Чехова, шла она в общем на сцене немного, и, пожалуй, можно согласиться с мнением А. Дикого, что пьеса эта еще не получила до сих пор классического и совершенного сценического воплощения.

Не осталось в моей памяти и отдельных выдающихся исполнителей этой пьесы. Очевидно, Качалов, Книппер, Станиславский развернулись в других пьесах Чехова более широко и ярко. Моисси в России Иванова не играл. Постановка Художественного театра, по свидетельствам очевидцев, не достигла уровня "Трех сестер" и "Вишневого сада", не остались в памяти и замечательные русские провинциальные актеры,

игравшие Иванова, но здесь, очевидно, вина лежит на наших критиках, а не на актерах.

Сведения о премьерах "Иванова" в Александринском театре и в Театре Корша тоже противоречивы: не то был успех, не то его не было, не то был сам автор доволен пьесой и исполнителями, не то нет. Так или иначе, пьеса эта стояла как бы в тени и, в сущности, не имела сценической истории. Это не помешало "театральной" публике впервые знакомиться с пьесой, будучи во всеоружии приблизительных и ложных представлений о ней.

Что такое Чехов, что такое Иванов, что делать можно, чего делать нельзя, что правильно и что неправильно - все это было заранее известно. Самые яркие примеры беспричинной амбиции проявляли, как и всегда, театральные рецензенты, которые даже в снисходительном отношении к спектаклю стояли на тех же позициях штампа и общих мест и фраз. Содержанием "Иванова" принято считать борьбу демократических общественных направлений шестидесятых годов с либерально-буржуазными, отступническими, пришедшими им на смену в восьмидесятых годах. Возможно, что эта борьба получила известное отражение в пьесе Чехова, я не хочу с этим спорить. Но мне кажется, что это несущественный вопрос. Идейность Чехова заключается совсем не в том, что он вставал в этих спорах на ту или другую сторону. К этой борьбе он не относился всерьез, он был реалистом, а не теоретиком и не риториком, и я прежде всего старался разобраться не в более или менее туманных идеях пьесы, а в конкретном ее содержании и атмосфере.

Зная заранее, что "Иванов" - пьеса глубоко поэтическая, я оставил поэтичность за скобками и постарался прежде всего разобраться в прозаической стороне произведения. Подбираясь к содержанию пьесы, я уже далеко не впервые сделал для себя открытие, которое каждый раз удивляло меня. Это открытие относится не только к "Иванову", не только к остальным пьесам Чехова, оно относится также и ко всем без исключения произведениям Островского, почти ко всему Гоголю, ко всему Салтыкову-Щедрину, ко всему Достоевскому, Толстому, короче говоря, ко всей русской классике. Это свойство дореволюционной литературы, так удивлявшее меня, относится и к западной классике XIX века, включая Бальзака,

Диккенса, Стендаля; короче говоря, ко всей критической литературе XIX века.

Вопросы материальных отношений между людьми, вопросы имуществ, наследств, капиталов, приданных, закладов, обогащений, разорений, миллионов и грошей - вот материал, из которого критическая литература XIX века сотворена.

И как это ни странно по отношению к самому поэтическому автору России - А. П. Чехову и к одной из самых его тонких и поэтических пьес - "Иванову", но тема этой пьесы - тоже деньги. Деньги, - не в том обобщенном смысле, как у Золя, с их властью, могуществом, силой и так далее, а деньги мелкие, вульгарные, обыденные, засаленные, прилипающие к рукам, -все эти рубли и двугривенные, которыми пронизана наша жизнь, деньги, которых всегда мало в кармане, но о которых нужно так много думать, подсчитывать, комбинировать, соображать и всегда помнить. Это ощущение денег слишком хорошо было знакомо Чехову. "Душа моя изныла от сознания, что я работаю ради денег и что деньги - центр моей деятельности", - писал он в письме к Суворину.

Деньги - главное действующее лицо пьесы "Иванов", главная ее движущая сила. Обозначения, характерные для жизни, которой управляют деньги, буквально заполняют пьесу. Весь ее словарный строй и определяется теми терминами, которые характерны для рынка, торговой конторы, биржи, лавочки, ссудной кассы. Мне кажется, что даже самые тонкие и талантливые режиссеры, ставившие до этого времени "Иванова", стремившиеся проникнуть в идейную глубину пьесы или парившие в ее поэтических высотах, но не замечавшие этого резко бытового, меркантильного ее свойства, совершали серьезную ошибку. Меня поразил язык пьесы - утрированно обыденный, густо бытовой простонародный и, я сказал бы, вульгарный.

Деньги, копейки, рубли, векселя, проценты, безденежье, тысячи, деньжищи, страховка, премии, долги и так далее - вот лексика пьесы.

Об этих предметах говорится: в первом действии - 35 раз; во втором - 54; в третьем - 27 и в четвертом - 31 раз.

Это, пожалуй больше, чем в любой пьесе Островского.

Даже бедная Сарра, умирающая от чахотки и неудачной любви, говоря о своей несчастной жизни, употребляет те же характерные для пьесы выражения: "...Множество людей, которые, может быть, и не лучше меня, бывают счастливы и ничего не платят за свое счастье. Я же за все платила, решительно за все!.. И как дорого! За что брать с меня такие ужасные проценты?..". (Выделено мной. - Б. Б.)

Как и в пьесах Ибсена, завязка и развитие событий "Иванова" (это относится и к остальным пьесам Чехова) происходят еще до начала первого действия. В пьесе выражена лишь драматическая кульминация событий и обстоятельств, выросших из прошлого.

Первое действие застает Иванова тридцатипятилетним человеком, утомленным, разочарованным, "раздавленным своими ничтожными подвигами". Прошло пять лет с того дня, как он женился на Сарре, бросившей веру, отца, мать, ушедшей от богатства. Уже три года он должен Лебедеву девять тысяч. Судя по сцене в третьем действии, эти девять тысяч взяты им под ужасные проценты. Согласиться на них мог только человек, попавший в безвыходное материальное положение.

Чтобы понять всю пропасть, в которую попал Иванов, нужно точно себе представить, что же, в сущности, с ним произошло до начала пьесы. Нужно точно расшифровать обстоятельства, в которых он сейчас находится.

Энергичный, неглупый, образованный и довольно богатый человек, владелец тысячи десятин земли, он по окончании университета начал самостоятельную жизнь помещика как смелый, самоуверенный экспериментатор. Рациональное хозяйство, планы, проекты, необыкновенные школы, горячая общественная деятельность, бескорыстие, увлечения, светлые надежды. А вокруг - миллионы квадратных верст нищей России, консервативной, отсталой, темной, безнадежной. Тысяча десятин ивановской земли была лишь ничтожной каплей в бездонном и безбрежном океане царской России, подчиненной только волчьим законам полуфеодального, полукапиталистического уклада жизни.

На этом фоне вся бескорыстная и прогрессивная деятельность Иванова была только утопией, необоснованной, нереальной, обреченной. Иванов буквально не успел оглянуться, как из богатого помещика превратился в бедняка, в завтрашнего нищего в полном смысле этого слова. Умный человек, он, может быть, не сразу осознал всю безнадежность своего положения, но когда осознал, то увидел, что все его думы и надежды пропали не из-за случайной ошибки, а по роковой, неизбежной причине. Он так и не может понять ее до конца.

И душа его сжалась от страха перед завтрашним днем. Все его сознание, вся его болезненная совестливость, привычная к деятельности натура русского интеллигента, либерала и демократа по традиции и по убежденности, столкнулись с ощущением роковой бесполезности, безнадежности всех этих честных, но мелких дел. Дитя своего времени, своего круга, своего класса, он не мог и не должен был понять, в чем истинный выход из безнадежного тупика. Не понимал его до конца и сам Чехов. Но Чехов стихийно верил в светлое будущее, а его герой Иванов не верит уже ни во что.

Для исполнителя роли Иванова все эти несколько теоретические рассуждения должны принять совершенно конкретную форму жизненных обстоятельств, несомненных фактов. Тогда все дальнейшие столкновения с персонажами пьесы, а значит, ее основное действие станут понятными и реальными, тогда соприкосновение Иванова с окружающей средой будет неизбежно трагическим.

В продолжение всей пьесы Иванов неудержимо летит с обрыва в пропасть, в бездну, и спасенья ему нет и не может быть. Он судорожно хватается за единственный шанс на свое спасенье - за любовь Саши, но в конце концов понимает, что и это ошибка, что именно Саша, которая хотела его спасти, воскресить, ударила его больнее всех, что ею руководили соображения хоть и вполне возвышенные, но и вполне эгоистические.

Отношения Иванова с Сашей, возникшие как чистое увлечение, переросли в конце пьесы во вражду. Недаром Чехов писал о Саше, что она - нож в спину Иванова. Значит ли это, что Саша - отрицательный персонаж пьесы? Нет, не значит. Она не лишена прелести, обаяния, она умна и честна. Но это усложняет, а не облегчает конфликт, это усугубляет непримиримость и неизбежность столкновения. Если деление на отрицательных и положительных вообще применимо к драматургии Чехова, - а против этого он сам возражал, - то можно ли считать отрицательным персонажем Лебедева? Нет. Это не нужно делать. Но разве правильно будет принять на веру и всерьез все его беды, безденежье, подневольность, мученичество и так далее? Конечно, нет.

Лебедев говорит обо всем этом совершенно искренне. Но он обманывает и других, и себя. Его мягкость, обтекаемость, полная беспринципность, малодушие - самая удобная форма для того, чтоб сохранить житейское благополучие и душевное равновесие.

Я еще раз хотел бы обратить внимание на материальную сторону отношений Лебедева и Иванова. Доброта Лебедева сказывается в том, что он предлагает Иванову тысячу сто рублей, чтоб заплатить проценты Зинаиде Савишне. Это, конечно великодушно. Особенно, если принять во внимание, что Зинаида Савишна занимается ростовщичеством если не с согласия, то с ведома Лебедева. Но это значит, что бескорыстие Лебедева не простирается дальше определенной суммы. Это ясно и по последнему действию, где Лебедев предстает перед нами как отец, любящий, трогательный, огорченный.

Сцена, когда друг Лебедева, жалкий, рыдающий, глубоко несчастный и никому не нужный Шабельский просит у него денег, чтобы съездить в Париж, посмотреть на могилу жены, -грустная, душераздирающая сцена; и когда взволнованный, расстроенный Лебедев отвечает, что у него нет денег, то я вместе с публикой верю ему. Я не могу не верить. Но буквально в следующей сцене выясняется, что деньги у Лебедева все-таки есть: "...заветные десять тысяч. Про них в доме ни одна собака не знает... Бабушкины...". И я начинаю думать, каким ловким нужно быть человеком, чтобы в условиях Зюзюшкиной ссудной кассы, где считают не только каждую копейку, но и каждый кусок сахара, каждую свечу, устроить так, чтобы никто в доме не знал о значительных средствах, припрятанных подневольным хозяином дома. И я перестаю верить в то, что эти заветные десять тысяч у Лебедева последние.

Лебедев мне очень симпатичен, особенно, когда он предстает в исполнении такого правдивого и обаятельного актера, как М. И. Жаров, но я не могу обманываться насчет его лицемерия и фарисейства. Я думаю о нем, сопоставляю его с Ивановым, и мне кажется, что Иванов тоже сопоставляет его с собой. И Иванов видит в Лебедеве свое будущее, и, может быть, этот призрак будущего - одна из главных причин его самоубийства: постепенное, незаметное падение, отказ от жизненных принципов по мелочам, благодушие, перешедшее в малодушие. Терпимость, превратившаяся в полную беспринципность, мещанское благополучие, прикрытое взятыми из прошлых воспоминаний либеральными фразами, -вот существо Лебедева. И на этот путь толкают Иванова все обстоятельства его жизни. Что имеет в виду Саша, которая задалась целью воскресить в нем человека, спасти его, Саша, говорящая в четвертом действии: "...Ну, могу ли я от тебя отказаться?.. У тебя ни матери, ни сестры, ни друзей... Ты разорен, имение твое растащили, на тебя кругом клевещут..."?

В глазах Иванова сразу встает образ, противоположный тому, кем он стал сейчас, то есть образ благополучного человека, человека, на которого никто клеветать не будет, так как он не разорен, имение его в порядке, семейные дела налажены. И именно на эту добрую реплику Саши Иванов отвечает категорически: "Глупо я сделал, что сюда приехал. Мне нужно было бы поступить так, как я хотел...".

Вот где вопрос о самоубийстве решается Ивановым окончательно.

Все добрые стремления Саши, все ее самопожертвование, весь ее эмансипированный ум, все бескорыстие и смелость не нужны Иванову. Не нужно, как думает Чехов, ему и то, чтобы Саша вешалась ему на шею.

Вопрос о трактовке образа Саши вызвал самые большие возражения критики. Во всех статьях, даже благожелательных, режиссера и исполнительницу упрекали в том, что в ней нет лирики, трепета, чистоты, любви и так далее. В этом я вижу еще одно проявление штампованного подхода к драматическому произведению. Я взял бы на себя всю ответственность за такую трактовку образа Саши, но боюсь, что мне не позволит это сделать автор пьесы.

В письме к Суворину от 26 декабря 1888 года Чехов писал о Саше:

"...задам я ей, мерзавке! Вы говорите, что женщины из сострадания любят, из сострадания выходят замуж... А мужчины? Я не люблю, когда реалисты-романисты клевещут на женщину, но и не люблю также, когда женщину поднимают за плечи, как Южина, и стараются доказать, что если она и хуже мужчины, то все-таки мужчина мерзавец, а женщина ангел. И женщина и мужчина пятак пара, только мужчина умнее и справедливее..."

Когда пишешь рецензию о спектакле, можно и не знать такого письма. Когда ставишь спектакль, приходится знать все. Когда пишешь рецензию, можно воображать себе милый образ Саши. Когда ставишь спектакль, хочешь понять, как и когда в паузе между вторым и третьим актом и после того, как Сарра застала Сашу со своим мужем в поцелуе и упала в обморок и с тех пор болеет и не встает с постели, как и каким образом случилось, что Саша и Иванов говорят друг другу "ты". "Я заметил: когда ты начинаешь спасать меня и учить уму-разуму, то у тебя делается лицо наивное-пренаивное...", -говорит Иванов. Значит, между вторым и третьим актами они встречались и возникла та близость, которая дала Саше право приехать к Иванову в дом, где умирает Сарра.

Кто же был инициатором этих свиданий: безвольный Иванов или вполне энергичная и эмансипированная Саша? Вопрос, по-моему,ясен.

Саша со всеми ее привлекательными чертами объективно принадлежит к лагерю, в котором царят Зинаида Савишна и Бабакина и где нашли свое место и Лебедев, и все остальные комические и драматические персонажи пьесы и где нет места только Иванову. Иванов глубоко, бесконечно одинок. Если бы он был героем, Гамлетом, Манфредом, это хоть льстило бы его самолюбию, но он понимает, что не герой, не Гамлет, не Манфред, он видит свой крах, издевается над собой и приходит к единственно возможному выходу, которым и кончается пьеса: "Оставьте меня! (Отбегает в сторону и застреливается)". Много усилий, для того чтоб свалить Иванова в пропасть, разоблачить и погубить, употребляет в пьесе антипод Иванова - доктор Львов. Но мне кажется, что его усилия достаточно тщетны. Считать, что разоблачения Львова имели значительное, а тем более решающее влияние на судьбу Иванова, было бы неправильно. Ничего нового Львов никогда не сказал и не мог сказать. Он такой же сплетник, как Бабакина, Косых и Авдотья Назаровна, с тою только разницей, что они сплетничают ради собственного удовольствия, а Львов по высокопринципиальным соображениям.

Его мозг затуманен благородными и демократическими принципами до такой степени, что все эти принципы превращаются в свою противоположность. Забрасывая вся и всех анонимными письмами и разоблачениями, Львов не сомневается в том, что делает нужное дело. Но ведь так же думают каждый доносчик и разоблачитель от самых древних и до самых последних времен. Совершенно изумительная по объективности манера письма Чехова в данном случае даже как бы затуманивает замысел автора. Некоторые исполнители тяготеют к тому, чтоб оправдать Львова. Да и сам Иванов в какой-то мере его оправдывает. "Он меня ужасно утомил, но все-таки мне симпатичен; в нем много искренности", - говорит он во втором действии.

В столкновении Львова с Ивановым соотношение нравственных сил в начале пьесы и по первому впечатлению складывается в пользу Львова. Но уже в сцене с Саррой это соотношение должно бы сильно поколебаться. Уже здесь честность и прямота Львова приобретают характер мертвящей жестокости. Очевидно, склонность к социологическим схемам свойственна не только нашему времени, она была свойством и многих современников Чехова. Они никак не могли решить вопрос, положительный или отрицательный тип доктор Львов, а некоторые просто не верили своим глазам и настаивали на положительной трактовке этого образа. Но в этом вопросе Чехов был совершенно категоричен.

"...Если Иванов выходит у меня подлецом или лишним человеком, а доктор великим человеком... то очевидно, пьеса моя не вытанцевалась и о постановке ее не может быть и речи" (из письма Суворину).

Все это, конечно, совсем не значит, что Львову должно быть придано и во внешности, и в поведении что-то специфически отрицательное. Исполнителю достаточно быть просто объективным по отношению к своему герою в той же мере, в какой был объективен по отношению к нему Чехов. Но здесь вскользь нельзя не заметить, что роль доктора Львова для актера - тяжелое испытание. Большинство зрителей вообще смешивает образ героя с исполнителем. Нравится герой, -значит, нравится и актер, и наоборот. Здесь мы имеем дело как раз с таким случаем, когда герой не должен нравиться. Исполнителю остается в таких случаях только призвать на помощь свое мужество и мириться с тем, что ему досталась неблагодарная роль.