В театре и кино

Собралось двенадцать актеров, одни мужчины. Несмотря на их очень смуглые лица, экзотические костюмы, - это были типичные актеры. Я узнавал в них комиков, резонеров, любовников. Приехал и сам Рамчандра - "великий индийский киноактер", чей портрет висит на стене клуба. "Великий" - это, очевидно, его официальное звание. Рамчандра очень красив и очень скромен. Ему примерно тридцать пять лет. У него буйная шевелюра, огненные глаза и детская улыбка. В драме он трагический актер, но играет только индийский репертуар. А жаль, это был бы великолепный Отелло! В кино он герой и режиссер. У него одновременно больше двадцати контрактов, и работает он буквально день и ночь. Судя по глубокой почтительности, которую ему оказывают окружающие, даже те, кто много старше его по возрасту, Рамчандре принадлежит исключительное место в индийском театре.

Вечером мы были в театре. Он похож на наш Зеленый театр в ЦПКиО имени Горького. Около четырех тысяч зрителей сидит на открытом воздухе, места расположены амфитеатром. Небольшая сцена радиофицирована. Шла пьеса об одном из героев Национального восстания 1857-1859 годов, владетельном князе, живущем в роскошном дворце.

Представление интересно высоким профессионализмом, которым отмечены все элементы спектакля. Смена картин молниеносна, буквально после 2-3-секундного затемнения раздается полицейский свисток, и возникает совершенно новая картина. Декорации отлично написаны, но художественный уровень, с моей точки зрения, невысок. Костюмы актеров роскошны и ослепительны. Основные герои меняют костюмы в каждой картине, что может быть оправдано лишь стремлением сделать представление как можно более ярким. На переодевание тратятся считанные секунды - это настоящая трансформация.

По жанру пьеса, несмотря на ее героическое содержание, -типичная оперетка с балетом, пением, музыкой и световыми эффектами, которыми явно злоупотребляют. Стоит кому-нибудь из персонажей запеть любую лирическую песню, как свет меняется на голубой, потом на нежно-зеленый... Актеры говорят свои роли в быстром темпе, не общаясь друг с другом, а обращаясь прямо в зрительный зал. Пауз нет. Все это производит впечатление пулеметной перестрелки. Впрочем, тамилы (основное население штата Мадрас) говорят вообще очень быстро.

Мы прошли за кулисы во время спектакля, и нас поразили идеальный порядок, тишина и четкость закулисной работы. Закулисная часть во время спектаклей действует как бы по секундной стрелке. Иначе, вероятно, и нельзя при столь быстром темпе и таком количестве перестановок и переодеваний. Публика замечательно принимает спектакль, который, очевидно, полностью удовлетворяет ее требования.

Это ремесло, но ремесло высокого класса. Очень своеобразное и интересное зрелище.

Почти в полуобморочном состоянии от усталости мы наконец вернулись в отель. Петухов в эту ночь не было, их заменили комары. По неопытности мы зажгли свет в комнатах при открытых окнах и дверях. Когда хватились, было поздно. Пришлось познакомиться не просто с комарами, а с тропическими комарами. Ночь прошла более чем тревожно, а уже в восемь часов утра в вестибюле отеля нас ожидал неутомимый г-н Субраманьям. Опять садимся в машину и мчимся по городу, выбирая самый длинный путь. Ездить с гном Субраманьямом - весьма своеобразное занятие. Мы все время куда-то заезжаем и пересаживаемся в другой автомобиль, потом едем в другой конец города, чтобы снова пересесть и ехать дальше. У г-на Субраманьяма масса дел, которые он совершает на ходу. Наконец он передает нас своему сыну - Бабу, звукооператору киностудии, и мы едем за тридцать пять миль от Мадраса, в Махабалипурам.

Дорога очень интересна: рощи кокосовых пальм, под ними -индийские деревни. Дома сделаны из циновок, около них чисто и уютно. Вокруг деревень рисовые поля. Почти голые люди по колено в воде пашут на буйволах, запряженных в деревянный плуг. Нам все это кажется живописным и интересным, но Бабу делает все для того, чтобы помешать нам фотографировать: он находит это слишком бедным и

нетипичным. Через, час хорошей езды мы доехали до берега океана.

Раскаленный песок, раскаленное небо, маяк на берегу и безбрежный седой океан... Красиво так, что дух захватывает. Здесь такие же, как в Эллоре, высеченные из скал храмы. Они сооружены в VII веке нашей эры. Их окружают изваяния слонов, быков, львов. Самый древний из храмов, так называемый "Храм на берегу моря", действительно расположен на самом берегу. Он защищен от волн нагромождением больших кубических камней. Их заливает морская вода, в расщелинах живут крабы.

Я влез на камни, чтобы сфотографировать храм. Двое голых мальчишек стремглав подбежали ко мне, схватили меня за руки и стащили на сухой берег. На камнях стоять нельзя -может смыть волной. Мальчишки, жестикулируя, рассказывают, очевидно, какую-то страшную историю и показывают на дощечку с надписью: "За жизнь купающихся правительство штата не отвечает. Акулы!". Мы отошли на почтительное расстояние.

Недалеко от берега - знаменитый барельеф "Сошествие Ганга", высеченный в скале в VII веке. Удивительная по композиции, в добрых две сотни квадратных метров, аллегорическая картина на сюжет, взятый из индийской мифологии.

Рядом, за забором, - частный музей, а вернее, торговля древними скульптурами и обломками барельефов, иной раз двухтысячелетней давности. Музей похож на кладбище, а статуи и каменные плиты - на надгробные памятники. Мы поднялись на самую высокую точку храма, построенного на высоком холме. Океан оттуда прекрасен, могуч и грандиозен. Там к нам подошел нищий-прокаженный, такой страшный, что я побежал вниз, к машине. Однако у него хватило сил и проворства почти догнать меня у автомобиля. Такого настойчивого попрошайничества, как в Мадрасе, я не видел нигде в Индии. Здесь оно принимает характер, близкий к шантажу, и им занимаются, кажется, не только нищие.

На обратном пути мы остановились у раскинувшегося около самого города и вдоль рыбачьей деревни чудесного пляжа. Предостережений относительно акул не было, и мы искупались в такой горько-соленой воде, которая даже глаза ест. Нас "обслуживали" пять взрослых "спасателей" и десяток мальчишек, отделаться от которых при всем желании невозможно.

После обеда мы были на домашнем концерте у г-на Субраманьяма. Во дворе его небольшого и очень скромного домика - специальный концертный зал. Тридцать метров двора огорожены и покрыты циновками. Замечательно танцевала классические танцы дочка Субраманьяма, та девочка, которая встречала нас на аэродроме. Угловатая четырнадцатилетняя худышка в танце словно преобразилась. Какой темперамент, какая мимика, сколько юмора и сколько зрелого мастерства было в ее исполнении! Недаром, очевидно, г-н Субраманьям -президент Академии танца!

Мадрас - это центр классического искусства Индии. К искусству здесь причастно едва ли не большинство жителей.

Их интересы, дела, разговоры - все вращается вокруг вопросов искусства. Нигде оно, пожалуй, так не ценится, как в Мадрасе. Тысячелетнее существование Южно-индийской ассоциации артистов говорит о древних традициях города, о постоянном интересе к своему национальному танцу, драме и музыке.

К сожалению, нам не удалось побывать в двух колледжах танца, возродивших классический стиль "бхарат натьям". Это древние танцы, уходящие в глубину истории. Они исполнялись в течение веков поколениями храмовых проституток. Сейчас возрождаются эти забытые танцы, удивительные по своеобразию и красоте. И энтузиаст этого возрождения г-жа Эарюндил, ректор колледжа танца, получила недавно за свои заслуги в области искусства высшую награду Индийского правительства. Другим колледжем танца ведает г-жа Бала Сарасвати - великая актриса, начавшая свою жизнь в нищете. Оба колледжа находятся в окрестностях Мадраса. Но мы попали сюда во время каникул, и поэтому нам не удалось ознакомиться с этими интереснейшими школами искусств.

В концертном зале г-на Субраманьяма мы слушали индийскую музыку в исполнении ансамбля саксофонов и знаменитого индийского скрипача, которому аккомпанировали барабаны. Для нас эта музыка мало понятна, но по мечтательному выражению лица г-жи Субраманьям, по закрытым глазам и строгому лицу г-на Субраманьяма, по тому восхищению, которое они высказали, было ясно, что мы присутствуем на концерте выдающихся музыкантов.

Рассматривая альбомы с фотографиями, мы узнали, что в этом доме бывали представители многих стран. Вот с дочерьми Субраманьяма сфотографировались первые советские гости в Индии - Пудовкин и Черкасов; вот фотография, в центре которой - Майя Плисецкая...

Гостеприимная семья г-на Субраманьяма, прогрессивного деятеля Индии, семья, живущая интересами искусства, оставила у нас самые теплые, самые лучшие воспоминания. Вечер еще только начинался...

Однако в карманах лежали приглашения на выступление "траванкорских сестер", и мы поспешили в тот же театр под открытым небом, где были вчера. Театр переполнен. Мне трудно передать то чувство высочайшего эстетического

наслаждения, которое испытываешь во время танцев "траванкорских сестер". Перед тобой не девушки танцуют, а два божка. Танцы их - чудо выразительности, темперамента, изящества и красоты. Их исполнение было пронизано такой жизнерадостностью, таким великолепным юмором, что мы сидели как зачарованные. А об успехе и о любви, которой пользуются "траванкорские сестры", можно судить хотя бы по тому, что после номера им не аплодируют. Когда я спросил, чем это объяснить, мне ответили: это не нужно - они слишком хороши для аплодисментов, их искусство божественно. Я не специалист в области хореографии, но должен сказать, что совершенно согласен с этим определением. В сестрах Падмини и Рагини есть что-то совершенно необыкновенное, и я не знаю, чего больше - изощренного, виртуозного мастерства или непосредственности, наивности и покоряющего обаяния.

Очаровательные Падмини и Рагини подарили нам все свои улыбки и пролепетали все русские слова, которые привезли из Москвы. Мы готовы были смотреть их танцы не только до конца вечера, но и еще несколько вечеров подряд. Однако "график" г-на Субраманьяма был тверд, а его составитель -неумолим.

Мы поехали на Мадрасскую киностудию, где нас ждал Рамчандра. Через проходную мы вошли в великолепный тропический сад. Бросился в глаза идеальный порядок, царивший здесь. Большая территория имеет вид парка, где довольно вместительные павильоны буквально теряются в зелени баньянов и пальм. Чистота и тишина. Мы заходим в большой производственный павильон, в котором Рамчандра снимает фильм.

Тщательно выполненные декорации изображают большой индийский дом. Освещение, очевидно, постоянное. К потолку, состоящему из простых деревянных колосников, подвешены на канатах деревянные мостки в форме кольца. На них установлена осветительная аппаратура. Любой прибор светит или внутрь кольца, или вне его. На актерах очень красивые, несколько более яркие, чем хотелось бы в цветном фильме, костюмы. Съемочная группа небольшая, четыре-пять человек. Обслуживающих съемку рабочих почти не видно.

Режиссер, сняв первый дубль сцены, тихим голосом сделал короткие замечания актерам, снял второй дубль и перешел к следующей сцене. Актеры заняли места, очевидно, по заранее намеченной и уже известной им мизансцене. Работа идет четко, слаженно. По-видимому, условия производства таковы, что творческие искания прошли в подготовительном периоде, а сейчас идет быстрый производственный процесс. В другом павильоне снималась массовая сцена, в ней было занято человек пятьдесят, одетых также в очень яркие костюмы И здесь та же тишина и спокойствие.

Студия принадлежит частному лицу и выпускает

восемнадцать художественных фильмов в год. Через некоторое время нас пригласили на другую часть территории студии. Рамчандра устроил для нас прием. Очень красив был стол, накрытый в саду. В вазах с чудесными цветами были спрятаны электрические лампы, и цветы светились нежным

фантастическим светом. Нас угощали настоящим индийским браминским ужином. Большинство индийцев - вегетарианцы, здесь были только рис, молочные блюда, овощи и фрукты.

Почти во всех штатах Индии - сухой закон. Но мне кажется, что у большинства индийцев вообще нет потребности в алкоголе. Они его просто не любят, и я нахожу, что это еще одна симпатичная черта людей Индии. Воодушевление этого вечера было продиктовано искренним чувством, а не вином. Во время приема все работники студии высказывали большое желание завязать деловые связи с советским кинематографом. Говорили о возможности совместных постановок и не могли скрыть чувство некоторой ревности к бомбейским кинематографистам, уже осуществившим совместную индосоветскую картину "Хождение за три моря".

Рамчандра показал нам новый, еще не законченный фильм, в котором он исполняет две роли - двойников. Фильм отлично снят оператором и производит хорошее впечатление высоким профессиональным уровнем всех компонентов. Действие фильма происходит в какой-то фантастической стране, вроде средневековой Испании. Рамчандра - замечательный мастер. Его исполнение смелое, он не боится натуралистических эффектов и скорее злоупотребляет ими. Но мастерство, замечательная внешность и обаяние искупают многое.

Мадрасская киностудия очень понравилась нам своей деловой атмосферой, идеальным порядком, высоким темпом работы. И я очень рад, что у нас есть там добрые друзья, прекрасные артисты.

Утром мы прощались с Мадрасом, городом искусств, городом-садом, безалаберным, но очаровательным, с его узкими сельскими улицами и живыми, веселыми людьми... На аэродроме нас провожало много новых друзей. А уже через десять минут я пытался записывать свои впечатления от Мадраса. Под нами было три тысячи метров воздуха и несколько сот метров горько-соленой воды Бенгальского залива. А впереди - Бхубанесвар, столица штата Орисса...

Орисса

Но где же он, этот город? Пыль, степь, ветер, жалкие кусты, кучка маленьких домов с плоскими крышами. Вдалеке серое унылое здание двухэтажной больницы. И совсем одиноко стоит прекрасный, как и всегда в Индии, отель для туристов. Вокруг - цветы, несколько деревьев, а дальше - почти пустыня. Тишина, глушь...

В большом отеле никого нет, кроме нас, и после шумных дней Бомбея и Мадраса мы наслаждаемся покоем и одиночеством. Мое ухо разболелось еще больше после той высоты, на которой летел самолет, и мне пришлось обратиться в больницу. Сегодня воскресенье, и там нет приема. Но дежурный врач, хотя и не специалист-ларинголог, сделал все, чтобы остановить воспалительный процесс. Я не заметил особой разницы между нашей районной больницей и тем лечебным учреждением, в котором я лечился в Индии. Во всяком случае я был очень благодарен врачу, который помог мне. Но ехать в этот день куда-нибудь не было ни сил, ни желания. Мы лежали в своих комнатах, просторных и прохладных. Это был первый отдых за последние три недели.

Когда стемнело, мы вышли в степь, пошли по асфальтированной дороге по направлению к одиноким огонькам вдали. Рискуя заблудиться, мы дошли до центра города. Он представляет собой небольшой гостиный двор с пятью-шестью лавками, где продаются парфюмерия, мыло, кустарная обувь, изделия из шерсти... И ни одного покупателя. Чего и кого ждут в эту ночь коммерсанты Бхубанесвара? Приход такой большой группы покупателей, как мы, не произвел никакого впечатления. Орисские купцы не зазывали нас в лавки и не расхваливали свои товары, - во всем апатия, тишина, мрак.

Мы вернулись в отель. Было девять часов вечера. Вокруг -черная ночь и мертвое молчание. Даже цикады и кузнечики молчат. А может быть, их вовсе нет в этой пустыне? И как попали сюда мы, четверо?.. Я заснул со странным ощущением полной оторванности от всего мира.

Утром за нами приехал старый драндулет туристской компании Mercury Travels. Мы поехали в Пури, маленький приморский городок в семидесяти километрах от

Бхубанесвара. С первым чудом Ориссы мы встретились всего через четверть часа езды. Это опять группа скальных храмов удивительной архитектуры. Первый из них сооружен две тысячи двести лет назад царем Ашокой. Единственным украшением этого просто и грубо вырубленного в скале храма является тринадцать изображений Будды, маленьких и примитивных.

Вторая пещера: смесь религии завоевателей - буддизма с местной религией - джайнизмом. Здесь статуи богов приобретают реалистический характер. Поднимаемся выше по скале, в ней маленькие кельи-пещеры площадью в полтора квадратных метра. Здесь жили святые. Еще один маленький джайнистский храм. На капителях колонн - миниатюрные изображения богов.

На самом верху холма - святыня джайнистов, действующий храм. Оставляем обувь у входа и вступаем на большой двор, который, собственно, и есть храм. Здесь до сих пор сходятся тысячи паломников. В высокой часовне за железной решеткой - громадная из черного мрамора статуя Махавиры - главного вероучителя джайнистской религии. В этой скульптуре обнаженного гиганта есть то, что мы привыкли считать стилизацией и модерном. Но, очевидно, наше представление о грани между подлинным и стилизованным искусством весьма приблизительно.

Впервые в Индии мы увидели, что скалы, деревья и скамьи вокруг храма изрезаны подписями побывавших здесь людей. Это напомнило наши курортные места в Крыму и на Кавказе и неприятно поразило. Больше нигде мы этого не видели. Во всех достопримечательных местах Индии, как правило, царит образцовый порядок.

Мы спустились с холма к автомобилю. В изнеможении от жары я сел в тень баньяна.

По пыльной дороге бродили куры, прошла женщина с вязанкой хвороста на голове. В полуземлянке напротив меня зажегся огонь, потом другой, третий. Я подошел к открытой двери и увидел келью брамина. Он зажигал свечи перед лубочной олеографией Кришны. Я стал наблюдать за этим черным бородатым человеком и приготовил свою фотокамеру. Брамин разложил на подносе цветы, потом стал посыпать лепестками какой-то поднос на полу. Одним глазом он уже следил за мной. Из соседнего дворика вдруг раздался отчаянный крик. Я оглянулся. Старая и тоже, очевидно, "святая" женщина кричала брамину, что я наблюдаю за ним. Он что-то ответил ей, и она успокоилась. А он продолжал свое священнодействие.

Я навел на его келью фотоаппарат, но он повернулся ко мне спиной. Я тихо позвал: "Мистер!". Брамин повернулся, не переставая шептать, вероятно, молитву. Я жестом попросил разрешения снять его. Он не прервал своего шепота, но сделал страшное лицо, поднес палец к губам, требуя тишины, и продолжал молиться. Я вынул из кармана рупию и бросил ее к ногам брамина. Он покосился на монету, и его молитва стала более умиротворенной. Я показал ему, что нужно повернуться к свету. Продолжая молиться, он выполнил все мои указания. Съемка состоялась.

Пустынный пейзаж становился все более живописным по мере приближения к океану. Подъехав к Пури, мы поняли, что вознаграждены за всю утомительность путешествия. Даже среди отличных туристских отелей Индии отель в Пури выделялся комфортом, уютом и прекрасным месторасположением. Первозданная тишина лежала над океаном, пустынным пляжем и чудесным цветником,

окружавшим отель. Вдалеке виднелась рыбачья деревня. Жаркое солнце делало океан серебристым, переливчатым или ослепительно синим.

Когда мы собрались на террасе отеля, усевшись в глубокие кресла, то решение пришло само собой, без дискуссий: здесь нас никто не знает, мы еще ни с кем не встречались, да и какие театральные дела могут быть в этой глуши, среди девственной природы? Два дня полного отдыха, без встреч, гирлянд, автографов, речей и обсуждений! И мы

перестроились на отдых... Купание здесь изумительное. Мы спускались в море прямо по белым ступеням отеля, проходили по раскаленному пляжу и бросались в кружевную гигантскую волну... Нас окружал покой, а перед экзотикой Пури меркло все виденное до сих пор.

По установившейся традиции, осмотр города начали с храма. Это тоже какое-то святое место индусов, куда собираются пилигримы со всей страны. Храм - целый городок, обнесенный высокой стеной. Внутрь его нас не пустили. У ворот храма лежали, сидели, стояли иссушенные на солнце паломники в запыленных разноцветных хламидах, с женскими прическами и ярко раскрашенными лицами, на которых все же можно было уловить выражение священного трепета. Громадная толпа нищих атакует каждого появляющегося вблизи, особенно европейца. Между нищими толкаются маленькие толстые черные коровы с венками желтых цветов на рогах. Они, в сущности, тоже нищие, только привилегированные.

Для осмотра храма нас приглашают подняться на плоскую крышу расположенного рядом отеля для пилигримов. Это бетонный шестиэтажный дом без всяких "излишеств" (я имею в виду такие "излишества", как, например, водопровод). Дом выстроен по индийскому образцу, то есть с террасами, выходящими в четырехугольную мрачную яму, расположенную в центре дома (это нельзя назвать двором). Мы поднимаемся по грязной крутой лестнице, заглядываем в раскрытые двери комнат. Там - ад. Вповалку лежат люди, пришедшие со всех концов Индии, а может быть, и не только Индии... Плоская крыша, огороженная парапетами, тоже приспособлена для жилья. Мы перешагиваем через отдыхающих и их постели. С крыши делаем несколько снимков храма, маленького городка, сверкающего океана.

Потом мы идем по узким кривым улицам городка. Нас обгоняют группы паломников, они спешат к храму, расположенному в другом конце городка. Мы не успеваем надивиться одной группой, как внимание отвлекает другая, еще более экзотическая, еще более живописная. В центре города - большая длинная площадь. Она тянется до второго городского храма, обнесенного стеной, но открытого для всех. На площади - базар, здесь много дешевых олеографий, гирлянд из золотой канители, бамбуковых тростей, зонтов и больших крокодиловых кож, а больше всего нищих. Нищенство здесь дошло до степени виртуозного и отвратительного мастерства. Нищий лежит в яме. Верхняя половина его туловища вместе с лицом и головой зарыта в землю, и жалобный, заунывный стон доносится, как из могилы... В шалаше на остатках погасшего костра неподвижно сидит осыпанный пеплом старик. Это святой.

Уже надвигались сумерки, когда на базар вышли два громадных слона с разрисованными, как и у людей, лбами. В этот момент у меня кончилась пленка в аппарате. Слоны -собственность местного раджи - невозмутимо прохаживались по базару. Лавируя в толпе и непрерывно трезвоня велосипедным звонком, пробежал почти голый потный рикша; в коляске восседала пожилая англичанка с вязаньем в руках... Мы возвращались в отель по тихой пустеющей набережной. Навстречу шли рыбаки с сетями на плечах, с серебряным уловом в плетеных корзинах, усталые и молчаливые. Их ждали на дороге женщины, голые ребятишки. Первобытная жизнь!.. Отель встретил нас сверкающим блеском электричества, строгостью ослепительно чистых террас, сервированными столами ресторана.

Раннее утро следующего дня было чудесным, и наше твердое решение отдыхать только укрепилось. Мы начали день с купанья. Рыбаки тянули на пляж невод. Эта тяжелая работа не была облегчена даже самым примитивным воротом, - ничего, кроме силы человеческих мышц. Вокруг ватаги сидели женщины, дети, они ждали улова. Вероятно, от этого улова зависело, сытый или голодный день проведет сегодня семья рыбака. Улов на этот раз был небогатый. При дележе рыбаки ссорились, и двое чуть не подрались. Они кричали, махали руками, и на глазах у одного из них выступили злые слезы. И это тоже мы увидели впервые в Индии. Требования желудка, очевидно, не всегда согласовываются с принципами индийской философии.

Обитатели отеля еще спали. Мы отлично выкупались и лежали на пляже, когда вдруг заметили группу индийских интеллигентов, направлявшихся к берегу. Мы переглянулись. "Это ИПТА", - сказал я шепотом.

Так оно и оказалось. Орисское отделение ассоциации, упустившее нас вчера, приняло энергичные меры розыска. Министр внутренних дел штата Орисса указал наш адрес, -ведь нас официально объявили гостями штата. Все это было трогательно, и мы так обрадовались нашей дорогой ИПТА, что никаких сожалений о прерванном отдыхе не было. Уже через полчаса мы катили на двух машинах назад, в Бхубанесвар, где есть много достопримечательностей. Город основан во II веке до нашей эры. В нем - замечательные памятники архитектуры, интересный археологический музей, директором которого оказался один из наших новых спутников, скромный и милый молодой человек, энтузиаст своего города и археологии.

Мы въехали в Бхубанесвар по другой дороге. У въезда нас встретил одинокий заброшенный храм бога Шивы, напомнивший старый ветряк где-нибудь на выселках приволжского степного села; такой же серый, печальный, никому не нужный, и так же свистит вокруг него степной ветер. Ни деревца, ни кустика...

Зато другой храм, неподалеку от первого, уютен, красив и как бы обитаем. Он окружен высокими деревьями, и его украшает довольно большой и довольно чистый водоем. В нем купалась индийская женщина. Я заметил, что индийцы любят купаться в водоемах, находящихся около храмов. Купание для них одновременно и стирка. Женщины купаются в сари, одновременно стирая его, - это еще одно преимущество их универсального одеяния. Таких купальщиц-прачек мы видели очень много еще в центре Мадраса. Ими переполнен и водоем главного бхубанесварского храма - Лингараджа. Храм занимает весь центр города. Вообще весь Бхубанесвар - это храм с двумя-тремя десятками построек вокруг него. А то, что поразило нас своей унылой пустынностью в день приезда, -это новый Бхубанесвар, вновь выстроенный административный центр штата.

В этом новом городе (если его можно назвать городом) мы заехали в музей, чем доставили большое удовольствие его директору - нашему спутнику. Археологический музей расположен в двух длинных оштукатуренных бараках по обеим сторонам пыльной и пустынной улицы. Около бараков - целый склад древних скульптур. В музее собраны археологические богатства Ориссы, вероятно, весьма значительные. Замечательны коллекции древних рукописей, оружия. Несколько комнат отведено архивам английской колониальной администрации XVIII и XIX веков. В музее - небольшая библиотека на языке ории. Все собрано заботливыми руками сотрудников музея, которые очень похожи на своего директора. Это тихие молодые люди, энтузиасты своего дела, патриоты своей страны, своего языка.

К вечеру мы поехали в самый крупный культурный центр Ориссы - город Каттак. По дороге спустила шина, и мы остановились для починки невдалеке от небольшой деревни. К нам подошли двое прохожих. Узнав, кто мы, они страшно обрадовались. Один из них - секретарь местного отделения ИПТА, работает в Национальной музыкальной академии города

Каттак. Едва познакомились, как он заговорил о Станиславском, о Художественном театре, и я подумал: "Вот это - слава! В глуши Индии, на сельской дороге встречаешь человека, который счастлив поговорить с русским, соотечественником Станиславского". Он расспрашивает о методе физических действий, пытается побольше узнать о системе Станиславского, а сам не может скрыть своего восторга от того, что вот, наконец, он как бы сам прикоснулся к тени великого артиста... Вот это - слава! Слава Станиславского - это слава и гордость советского театра!

Каттак - небольшой город, но в нем есть колледж на тысячу восемьсот студентов, музыкальная и танцевальная школы, большой спортивный стадион и три профессиональных театра. Кроме того, Каттак - центр производства филигранных изделий из серебра. Мастера-ремесленники создают произведения уникального и тончайшего искусства, которые высоко ценятся во всей стране. Это город незаурядный и действительно крупный культурный центр Индии.

Прежде всего мы отправились в колледж, что, очевидно, было необходимо для нас, как для гостей штата. Ректор -накрахмаленный молодой человек с надменным лицом -встретил нас с ледяной любезностью. Колледж построен по типу восточных медресе, с террасами, выходящими на площадь большого двора. Из тысячи восьмисот студентов всего сто сорок пять девушек. За двенадцать лет обучения здесь можно получить все ученые степени: бакалавра, магистра и доктора наук. Сам ректор - доктор экономических наук, он учился в Англии, у Ласки. Слышали ли мы эту фамилию? Да, мы ее слышали, это один из лидеров лейбористской партии. Но вообще ректор - последователь экономических взглядов Веббов. Знаем ли мы что-нибудь о них? Да, мы о них знаем. Ленин пользовался для своих работ трудами супругов Веббов и переводил их сочинения. Слышал ли об этом мистер? Оказалось, что мистер об этом не слышал.

Ректор показывает нам колледж - аудитории, библиотеку и издали - лаборатории. Был ли мистер в Москве? Вероятно, ему было бы интересно посмотреть новый Московский университет. "Ах, это, кажется, самое большое здание в мире?" - в интонации г-на ректора слышится явная ирония.

Мы проходим в другой двор, где расположен ботанический сад. Нас встречает профессор ботаники, очень приветливый, простой и обаятельный человек. В саду много цветов, но деревья, как мне показалось, самые обычные для Индии. Я говорю, что даже между такими далекими друг от друга странами, как Индия и Советский Союз, все же больше сходства, чем разницы. Вот, например, эти цветы. У нас их называют львиный зев, а это - георгины, вот астры, а вот на ветках - наши воробьи. Профессор ботаники смеется. "Да, но у нас это - зимние цветы. Летом у нас цветут совсем другие". Был ли здесь кто-нибудь из советских ученых? Ректор колледжа не помнит, профессор ботаники дает точный ответ: "Нет, никто не был".

Я спрашиваю, сколько стоит обучение в колледже. На этот вопрос ответа не последовало. Изучают ли студенты европейскую классическую литературу ?"Да, на филологическом факультете изучают английскую литературу". Имеют ли студенты колледжа возможность знакомиться с советской литературой? Лицо ректора становится каменным. Он вообще ничего не знает о советской литературе. Мы откланиваемся, желаем колледжу процветания и отправляемся в клуб искусств.

Встреча с ИПТА происходила, как и раньше, в атмосфере самых теплых, дружеских отношений с индийскими

товарищами по искусству. Театр "Джанта", где состоялась встреча, - профессиональный театр, принадлежащий другой демократической театральной организации. Она также присутствовала здесь вместе с ИПТА. Помещение театра, по-видимому, бывший склад, переделанный в кино, где, вероятно, уже потом была построена маленькая примитивная сцена. Сейчас половину зала занимает избранная публика - врачи, адвокаты, поэты, композиторы, учителя. Это все члены ИПТА и группы "Джанта". Среди них - трое известных драматургов.

На сцене появляется неизменная фисгармония, и в нашу честь исполняется народная песня Ориссы. К нам обращается президент местного отделения ИПТА, г-н Ашок Рао. Он говорит о том, что после получения Индией независимости индийское искусство вместе со всей страной вступило в период бурного развития. "Может быть, у нас не все еще благополучно, -говорит Ашок Рао, - но мы работаем, и у нас есть определенная цель. Дружба между Индией и СССР развивается, и мы верим, что получим помощь в области искусства. Мы ждем ее от нашего благородного брата, от прекрасной страны, начавшей эру спутника". Потом выступает с приветствием директор театра "Джанта", после чего нас знакомят с каждым из присутствующих в отдельности и исполняют еще несколько песен.

Из театра мы идем в колледж искусств. Он находится под эгидой Всеиндийской академии танца, музыки и драмы в Дели. Профессора и учащиеся школы знакомят нас со своим искусством. Опять барабаны и мелодичное, монотонное, как бы равнодушное пение. Вот дуэт влюбленных: он обещает ей золотые горы; она полна сомнений. Но он уверен, что его большое чувство все равно тронет ее. А она неожиданно спрашивает: "Ты скажи лучше откровенно, сколько раз ты уже обманул меня".

Мы сидим на стульях, остальные на полу. У стены, тоже на полу, - две дамы в сари и золотых очках (очки здесь почти обязательны) и с золотыми украшениями в ноздрях. Они обращаются к нам в перерыве между номерами: они надеются, что мы успели по достоинству оценить старинную архитектуру Бхубанесвара. Мы отвечаем, что город произвел на нас очень большое впечатление. Выясняется, что они приехали сюда специально, чтобы встретиться с советской делегацией.

Слева направо: М. Зимин, Б. Бабочкин, А. Ходжаев. Бомбей

1954

Б. Бабочкин с индийскими артистами. 1954

Б. Бабочкин с участниками спектакля 'Май фэр леди' 1960

Артисты Малого театра на аэродроме. Париж. 1962

Но уже начался следующий номер - песня, прославляющая бога Джаганагх. "Я смотрю на твое лицо, бог, и забываю свои печали" - вот ее содержание. Победоносно посматривает на окружающих автор этих слов, находящийся здесь же. Это немолодой человек, который непрерывно что-то жует. Его представляют нам как самого знаменитого лирика Ориссы. Впрочем, в Индии вообще очень много знаменитых, замечательных, выдающихся, первых и даже великих. Я думаю, что эти эпитеты говорят и о заслугах артистов, и о склонности к восточному красноречию, и об особой вежливости, свойственной народу Индии.

Из колледжа искусств мы едем во второй колледж, но по дороге заезжаем в магазин - выставку кустарных изделий, оттуда в магазин - выставку филигранных работ по серебру. Это действительно нечто изумительное. Работа такая тонкая, что структуру какой-нибудь броши или браслета можно сравнить со структурой снежинки. Я не понимаю, как, какими инструментами сделаны эти тончайшие шедевры народного творчества. Чтобы не обидеть хозяев, мы покупаем какие-то

пустяки. В книге отзывов магазина мы не пожалели слов восторга перед замечательными изделиями мастеров Каттака.

В музыкальном колледже снова приветственные речи, гирлянды цветов, запах сандалового дерева и благовонных свечей, опять стучат барабаны и звенят бубенцы на ногах танцовщиц, опять "самый знаменитый" дирижер Ориссы играет свои произведения на скрипке, держа ее пяткой правой ноги за гриф, а нам от усталости, духоты, тесноты все это кажется каким-то сном.

Наконец мы выходим на душную улицу, но еще заезжаем в драматический театр, смотрим одну картину драмы, в которой не успеваем разобраться, опять обмениваемся приветствиями с артистами, выражаем свое самое искреннее сожаление по поводу того, что не смогли посмотреть их спектакль от начала до конца, и только поздно ночью возвращаемся в Бхубанесвар. По дороге обсуждаем трудный вопрос: встать ли нам в три часа утра или в пять, ведь завтра перед вылетом в Калькутту нам еще предстоит длинное путешествие к знаменитому храму Солнца. В храме Солнца нужно встречать восход. Говорят, что это необычайно красивое зрелище, в некоторые праздничные дни туда собирается больше ста тысяч паломников, чтобы увидеть эту чудесную картину. Однако мы все-таки проспали.

...Два с половиной часа живописной дороги через бамбуковые заросли, через множество очень красивых деревень, где стены глиняных домов разрисованы тонким орнаментом, нанесенным, очевидно, по трафарету мелом. Кокосовые пальмы, пруды, заросшие лотосами, почти голые люди с раскрашенными лицами, женщины с вычурными украшениями в ноздрях, голые ребятишки с ожерельями пониже пояса, красная почва, красная пыль над дорогой - все необычно, красиво вокруг.

И вот наконец это чудо из чудес - Черная пагода, или храм Солнца. На дне громадного, вырытого в земле глубиной в три метра котлована - пирамидообразное сооружение высотой в семиэтажный дом. Двадцать четыре каменных колеса на фундаменте здания делают его похожим на гигантскую колесницу. Каждое колесо, как и все здание, сверху донизу в скульптурах, сейчас уже полуразрушенных. Но многие из них сохранились, как сохранился иногда и слой краски. Раньше все это было раскрашено. Есть скульптуры небольшие, есть

выше человеческого роста. А содержание скульптур не поддается описанию. Этот храм посвящен земным радостям, и самая безудержная фантазия меркнет перед этим

исступленным гимном плотской любви и наслаждению.

Мне кажется, что ни в одной религии нет ничего подобного, и странно, что эти настроения уживаются рядом с самым суровым аскетизмом, которым отличается индуизм. Наш проводник - директор Орисского археологического музея дает по этому поводу весьма туманные объяснения. Он утверждает, что здесь не было храмовой проституции, и в то же время говорит, что скульптурные изображения - это, в сущности, практическое руководство в любви.

Он обращает наше внимание на то, что самые нижние скульптуры, те, которые могут рассмотреть дети, совсем приличны: это изображения зверей, птиц. Выше идут

скульптуры уже совсем другого характера, дети их не видят из-за своего маленького роста. Но дело в том, что среди экскурсантов есть семьи, которые гуляют по храму с детьми-школьниками. Они-то все видят, и не только внизу. Интересно, что говорят матери своим любознательным детям по этому поводу. Но если отбросить эротический характер скульптур (кстати говоря, внутри храма их нет), то здание Черной пагоды нужно признать удивительным, грандиозным. Можно себе представить, какое все это производило впечатление семьсот лет назад, когда был построен храм.

На обратном пути мы снимаем чудесные деревни, превосходные пейзажи и ведем разговоры с нашим симпатичным собеседником - директором музея. Он жалуется на свою судьбу, на свою жизнь. Он мечтает написать книгу по археологии, но для этого нет никаких возможностей, у него нет даже необходимого для этой цели фотоаппарата. "Бедность нас заела", - говорит он.

Мы долго сидим на пустынном аэродроме, где свистит степной ветер. Перед закатом солнца прилетела старая "Дакота", которая странно выглядела на фоне унылого первобытного пейзажа. Вечером она поднялась в воздух, и под нами вновь заблестел Бенгальский залив. Мы приближались к последнему пункту нашего путешествия - к загадочной для нас Калькутте.

Калькутта

С воздуха Калькутта производит очень внушительное впечатление. Громадный город, освещенный вечерними огнями, эффектен. Но вот мы въезжаем на узкие улицы Калькутты, и это впечатление блекнет. Бедность, дошедшая до грани нищеты, бросается в глаза с первых же кварталов, по которым мы едем с аэродрома в центр города. И когда маленькие азиатские постройки ближе к центру сменяются громадными домами европейского типа, - ощущение бедности только усиливается.

Город наполнен угарным дымом, трудно дышать, трудно смотреть - дым ест глаза. На тротуарах, в подворотнях домов горят маленькие костры, под жестяными таганами тлеют угли, отравляя вокруг воздух, уже и без того отравленный. Бездомные готовят свою скудную пищу здесь же, на улице. В Калькутте их больше миллиона на пять миллионов населения. А сколько в Калькутте безработных, - этого, я думаю, никто не знает. Беженцы, бездомные и безработные - вот что определяет лицо Калькутты. И хотя есть в ней и роскошные магазины, и громадные дома, и кварталы богатых особняков, и целые "комбинаты" разнузданного веселья, - нищета, бедность и грязь - вот ужасающие особенности этого города-спрута, города-ада. Самое гнетущее, самое тяжелое, самое печальное впечатление в моей жизни - это впечатление от Калькутты.

Кажется, что все вековое горе ограбленного, обиженного, униженного народа воплотилось здесь. Мы, советские люди, ненавидим колониализм, мы полны сочувствия к странам, освобождающимся от колониального гнета, мы воспринимаем несправедливость колониализма как аксиому. Но только тот, кто видел Калькутту, в полной мере поймет ужас колониализма. Калькутта полна памятников, оставленных здесь англичанами. Лучшее здание города "Викториа мемориал" - музей-памятник королеве Виктории. Но эти памятники - пустяки по сравнению с тем памятником колониализму, который представляет собой весь кошмарный облик современной Калькутты с ее бедностью, нищенством, проституцией, с ее беженцами и бездомными, с ее безработицей, кабацкой роскошью и антисанитарией.

Импозантный фасад Калькуттского гранд отеля был нам знаком уже давно по многочисленным рекламным фотографиям туристских компаний Индии. Вблизи он оказался не таким уж роскошным. Мы долго заполняли анкеты в вестибюле гостиницы и расписывались в разных гроссбухах. Потом шли по каким-то закоулкам, маленькими дворами, под пальмами, около пивных баров, под оглушительный грохот джазов, пока не нашли свой подъезд и не поднялись на грязном лифте на шестой этаж одного из корпусов отеля. Да, этот номер, как говорят, видал виды... Сам воздух комнаты, выходящей на крышу, казалось, наполнен миазмами столетней грязи и беспутства. После идеальной чистоты государственных отелей Индии в комнате Калькуттского гранд отеля, принадлежащего английской компании, мы почувствовали себя потрясенными. Но делать было нечего, в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Единственное, чего мы все-таки добились - нам сменили грязное постельное белье. И его сменили на такое же грязное, но выглаженное.

Ночью мы с теплым чувством вспоминали и бомбейских петухов, и мадрасских комаров. Потому что перед ночными шумами Калькуттского гранд отеля меркнет все. Три джаза в разных ресторанах транслировались по радио и гремели до трех часов ночи. Они прерывались только хором "прекрасных герлс", и трудно сказать, что было хуже. Это была поистине тревожная ночь. От шума, духоты и вони наших комнат мы решили спастись на улице. Но это была ошибка: на улице всего этого было еще больше.

На тротуарах около каждого дома валялись бездомные. Нищие здесь "работают" ночью, буквально не давая прохода. Это наглые профессионалы, от которых нельзя отделаться небольшой подачкой, - наоборот, она их вдохновляет на еще более энергичные действия. Всю ночь торгуют маленькие ларьки сигаретами и мелкими аптекарскими товарами. Это, пожалуй, даже неудивительно в условиях уличной жизни Калькутты. А вот то, что почти всю ночь открыты книжные лавочки, где наряду со всякой дребеденью есть много хороших книг, - это удивительно. Может быть, владелец такой лавки тоже бездомный и ему все равно некуда идти?

На каждом шагу к прохожим пристают отвратительные молодые люди - комиссионеры, предлагающие ночные развлечения всех наций и континентов. С большой грустью глядели мы на индийскую девушку с сигаретой в зубах, с подчеркнуто расхлябанной походкой и американской жаргонной руганью на устах. У подъезда дома остановилось такси, и из него вывалился какой-то "бледнолицый брат наш", на рубашке которого фосфорически светились нарисованные обнаженные красавицы. Горланя песню, он ввалился в дверь. Дети, почти голые, несчастные, бродят по тротуарам до поздней ночи и тоже что-то предлагают, куда-то зовут. Дантов ад! Мы вернулись в отель и заснули тяжелым сном под визг "прекрасных герлс", продолжавших свое выступление на открытой эстраде во дворе отеля.

Следующий день был посвящен осмотру города, и этот осмотр только подтвердил первое гнетущее впечатление. Правда, днем город не развлекается, а торгует, но и в этой тотальной торговле есть что-то несерьезное, пустое, обманчивое. Большинству этих людей, зазывающих нас в магазины, в лавки, расхваливающих свои товары, торговать нечем. Это все - комиссионеры, "люди воздуха", зарабатывающие свой "бакшиш". Мы зашли в здание большого не то крытого рынка, не то пассажа в центре города. Это какой-то лабиринт мелких лавок, из которого трудно выбраться. Боже, какой крик там поднялся! Нас хватали за руки, преграждали дорогу, чуть не насильно заставляя зайти в какую-нибудь лавку, которая совсем нам не нужна. Зазывали, ругались между собой, но когда мы, избежав опасности, проходили мимо, ругали, кажется, и нас вдогонку. Хотелось перекреститься и прошептать: "Чур меня!".

Мы с трудом вырвались на улицу, залитую жарким и тусклым от смрада солнцем, стали в тень и огляделись. Вавилонское столпотворение! И над всем этим на террасах громадных зданий, как флаги расцвечивания на океанском корабле, треплется на ветру разноцветное белье, вывешенное для просушки.

Мы осматривали гигантский порт Калькутты, расположенный в устье Ганга. Огромные пароходы, могучий мост, который у противоположного берега теряется в мутном пыльном тумане. Вдоль берега целые флотилии барок. В них постоянно живут люди, и здесь, в Калькутте, это не вызывает сожаления: все же у этих людей есть какое-то подобие дома... Жарко и смрадно. Ослепительно белое здание "Викториа мемориал" царит над всей окрестностью. Есть в Калькутте громадные парки с чудесными газонами, и не такие пыльные, как весь город. Но там почему-то никто не гуляет. В деловом городе вся жизнь концентрируется вокруг торговых улиц и базаров. Большая площадь одного из парков огорожена забором - там загон для коров, которые становятся бедствием города. Их некуда девать, и они плодятся без зазрения совести. Странный город!

Вечером мы поехали в театр "Бишварупа", старый профессиональный драматический театр Бенгалии, насчитывающий уже восемьдесят лет существования. Мы долго ехали по путаным улицам, пробиваясь через толпу рикш, повозок, людей, коров, сворачивали с одной узкой улицы в другую, еще более узкую, иногда стояли вместе со всем потоком, потому что впереди деликатно прогоняли разлегшуюся посреди улицы корову. Наконец мы доехали до театра, похожего на бетонный сарай. Там вместо фойе оказался дворик с цветами, а перед входом стоял небольшой памятник, как на могиле.

Прежде всего нас познакомили с хозяином театра. Для этого пришлось подняться на крышу, где в небольшой каменной будке с надписью: "Дирекция", сидел толстый молодой

индиец, одетый по-европейски. Он весьма равнодушно позволили нам осмотреть сцену. На этом наше знакомство кончилось.

Но наши коллеги - бенгальские артисты оказались хорошими товарищами. Они, очевидно, были взволнованы нашим визитом и проявили большое радушие. За кулисами бенгальского театра нам было все знакомо. Все в общем такое же, как у нас. И актеры такие же. Очевидно, наша профессия кладет свой отпечаток на человека, независимо от его национальности. Пожилые тихие актеры были приветливы и вежливы по-особенному, как могут быть любезны, добродушны и вежливы только старые актеры. Они тихо говорили нам, что будут очень счастливы играть сегодня, зная, что их смотрят представители великого искусства Советской страны. А молодые старались показать свою независимость и незаинтересованность в нашей оценке их игры.

За кулисами все ходили без грима, в тех костюмах, которые обычны для индийцев среднего класса, скорее бедных, чем зажиточных. Никто не гримировался. Мы подумали, что еще рано. Нам показали сцену, довольно примитивную, низкую, но необычно глубокую, с нашей точки зрения. На ней уже стояла декорация, изображавшая улицу. Печать провинциализма лежала на всем. Это напоминало театр в небольшом губернском городе до революции. Правда, на сцене калькуттского театра был оборудован вращающийся круг. Это, очевидно, было гордостью театра, на него обращали наше внимание несколько раз.

Приближалось начало спектакля. Мы еще раз посмотрели на фотографии артистов в коридоре и вошли в зал. Театр -большой, около тысячи мест, с одним балконом. На потолке вместо люстр большие железные вентиляторы. Нас посадили в первый ряд и принесли крепкого чаю с молоком. Зал постепенно наполнялся. Сегодня шла современная пьеса бенгальского драматурга Б. Бхотточардже "Голод", шла в стовосьмидесятый раз. Кроме этой пьесы, театр пока ничего не играет, так как спектакль делает хорошие сборы.

Признаюсь, что я не ждал от этого спектакля ничего особенно интересного. Может быть, потому, что Калькутта так разочаровала нас вообще. Занавес открылся, мы увидели примитивную декорацию, примитивное освещение. Первые реплики актеров, появившихся без гримов, понравились -показались очень естественными. Мы стали присматриваться к происходившему на сцене и все с большим интересом прислушиваться к переводу пьесы. А еще через четверть часа мы уже были в плену замечательной пьесы и изумительно талантливой игры бенгальских артистов. Началось то чудо, которое и есть настоящий театр, настоящее большое искусство! Но оно может возникнуть только на основе сильного драматургического произведения, и пьеса бенгальского драматурга Бхотточардже дает эту основу.

Образы пьесы правдивы, реальны, сложны, действие развивается по законам жизни, а не по театральной схеме, идейное содержание пьесы гуманно и благородно. Она ставит острые, важные вопросы современной жизни Индии, она задевает зрителей за живое, заставляет задуматься над многим, и в этом секрет ее успеха. В пьесе показана грустная история трех молодых индийских инженеров-неудачников. Много времени бродят они по улицам Калькутты в поисках работы и уже стали похожи на нищих, полуголодное состояние стало для них естественным. Все трое снимают комнату в семье небогатого домовладельца за пятнадцать рупий в месяц, но они уже давно перестали быть аккуратными плательщиками и превратились в безнадежных должников. Внучка домовладельца Маноби любит одного из неудачников, Рома, и ночью приносит ему лепешки, зная, что инженеры страдают от голода.

Проходят месяцы. Однажды голодные неудачники приходят в чужой дом на свадьбу с одной лишь целью - наесться. Их разоблачают как мошенников, и слуги хозяина, жестоко избив их, выбрасывают на улицу. Тогда жених Маноби - Рома оставляет друзей и невесту и уходит искать счастье в одиночку. Счастье улыбнулось ему - он становится главным инженером шахты. Хозяин шахты уже подумывает о том, чтобы женить его на своей дочери. Но накануне помолвки Рома узнает о страшной судьбе Маноби и своих друзей: домовладелец умер, семья разорена, Маноби стала донором -это единственный способ заработать деньги. Она отдает свою кровь несколько раз в месяц под разными фамилиями -это практикуется среди безработных Калькутты. Друзья-неудачники стали грузчиками, но одному из них раздробило на работе руку. Рома отказывается от своего благополучия, он спешит к Маноби и к друзьям. Однако он возвращается слишком поздно - его невеста умирает от истощения.

В этой простой и печальной истории автор нашел предельно правдивые интонации, сумел глубоко заглянуть в психологию персонажей и, с моей точки зрения, выразить главное, что составляет "жизнь человеческого духа" в современной Индии. Актеры, чутко уловившие авторский замысел, обогатили его своим прекрасным реалистическим мастерством и создали замечательный по глубине спектакль. Самое ценное в спектакле то, что в нем актеры начисто отказались от сентиментальности, от стремления вызвать жалость публики. Несмотря на грустный сюжет, мы видим людей твердых, верящих в будущее. Весь спектакль пронизан удивительным чувством юмора и оптимизма. Посмотрев его, я понял, почему индийские актеры так живо интересуются системой Станиславского. Их стихия - реализм, жизненная правда, и в этом смысле игра актеров театра "Бишварупа" безукоризненна, ей можем позавидовать даже мы, признанные поборники реализма и правды.

Мне трудно было бы перечислить всех замечательных исполнителей, да я и не пишу рецензию. Но после этого спектакля мое чувство глубокого уважения к индийским актерам выросло еще больше. Среди них есть великолепные художники, и весь коллектив театра "Бишварупа", несомненно, очень ценный художественный организм. К сожалению, внешнее оформление спектакля отстает от уровня актерского мастерства, иначе этот спектакль нужно было бы назвать выдающимся явлением театрального искусства. Мы были взволнованы и очарованы бенгальскими артистами, и наше волнение, наша благодарность глубоко растрогали их. Во время встречи после спектакля у некоторых наших друзей я заметил слезы на глазах. Мы снимались вместе с бенгальской труппой на их сцене, в декорациях "Голода", и эта фотография - один из лучших сувениров нашей поездки.

Нам показали макет самого древнего в Индии санскритского театра, существовавшего более тысячи лет назад. Удивительно, что зал и сцена театра очень похожи на современное театральное здание, а места для зрителей, пожалуй, даже более удобны, чем в современном театре. Между прочим, самое древнее руководство и теория актерской игры - "Трактат Бхараты по искусству актера" ("Бхаратия натьяшастра ), приписываемый полулегендарному танцору Бхарате, относится к IV веку до нашей эры и написан на санскрите в Индии.

Стены коридоров театра увешаны плакатами на бенгали и английском языке. На одном - высказывание об искусстве театра К. С. Станиславского, на другом я увидел подпись - Ф. Ф. Комиссаржевский. Захотелось узнать, что так заинтересовало наших бенгальских друзей в высказываниях крупного русского режиссера и теоретика театра, давно эмигрировавшего из СССР. Мне перевели плакат: "Глупость и бессмыслица думать, что театр может стоять вне борьбы идей, вне политики, вне интересов народа. Театр, не борющийся за интересы народа, вреден и не нужен". Я цитирую только смысл плаката, но сознаюсь, мне было приятно и за нас самих, и за наших бенгальских друзей, поместивших такой плакат в стенах своего театра, да и за самого Комиссаржевского...

Уходя из театра в сопровождении всей труппы, всего технического персонала театра, мы остановились у памятника перед подъездом. Это - памятник умершим артистам театра "Бишварупа". На нем надпись: "Вы ушли, но вы - всегда с нами". Мы возложили к подножию памятника цветы, которые поднесли нам бенгальские друзья, и минутой молчания

почтили память пионеров современного бенгальского театра, чьи традиции живо проявились в сегодняшнем спектакле.

19 января рано утром, после еще одной тревожной ночи в гранд отеле, мы в сопровождении наших друзей из ИПТА поехали в Кришнанагар, небольшой промышленный городок Бенгалии, в трех часах езды от Калькутты. Поездка не входила в нашу программу, но в этом городе до нас еще не было ни одного человека из Советского Союза, поэтому, когда муниципалитет города через ИПТА обратился к нам с приглашением, мы согласились, тем более что Калькутта нас мало прельщала.

За окнами вагона первого класса, такого же пыльного, как и все другие вагоны, тянулся невеселый пейзаж - бедные лачуги, грязные болота, насквозь пропыленные рабочие поселки, чахлые пальмы...

И так - все три часа дороги. Вдруг с перрона станции, к которой мы подъезжали, донесся какой-то странный шум, не похожий ни на что слышанное раньше. Сотни полторы школьников дудели в большие раковины. В толпе, заполнившей перрон, стоял высокий человек с длинными черными развевающимися волосами. С чудовищным темпераментом высоким голосом он выкрикивал какие-то лозунги, и их подхватывала толпа, а ребята дудели еще сильнее. Это встречали нас. Мы даже растерялись. На нас навешали гирлянды цветов, намазали лбы сандаловым маслом и проделали все традиционные церемонии торжественной встречи.

Парадом командовал пожилой смуглый человек с энергичным лицом, в очках, - член местного муниципалитета, старый коммунист, прошедший тюрьмы и совершивший много побегов от английского колониального "правосудия". Он приветствовал нас короткой речью. Мы пожали около сотни горячих дружеских рук, опять затрубили раковины, и мы прошли в одну из комнат вокзала мимо застывшего бородатого полицейского, отдавшего честь. Это было кстати - нужно было опомниться после такой неожиданной встречи.

Пятиминутная пауза кончилась. Все дети вошли в комнату с книжечками для автографов. Пока давали автограф одному, остальные трубили в раковины. Когда это кончилось, мы вышли на вокзальную площадь, заполненную народом. Опять лозунги, приветствия, крики. Потом двинулись пешком к зданию муниципалитета. Впереди процессии ехал "джип" с флагами. За ним в окружении членов муниципалитета шли мы, за нами со скоростью пешехода двигалось около сотни велосипедистов, ехали рикши, легковые автомобили и, наконец, повозки, запряженные разукрашенными лошадьми. Шествие в высшей степени оригинальное! По дороге останавливаемся. Нам рассказывают, что вот на этом месте стоял когда-то дом, в котором родился великий бенгальский поэт Криттибас Оджха. По этому поводу мы постояли и помолчали.

Приходим в муниципалитет. По стенам довольно большой комнаты стоят столы, за ними сидят члены муниципалитета. Начинается прием. Выступает мэр города, человек профессорского вида. "Наш маленький город - восемьдесят тысяч жителей, - говорит мэр, - счастлив видеть своими гостями представителей великого народа России - лучшего друга Индии. Вы - представители нового мира, и мы гордимся вашими успехами так же, как гордились бы своими собственными. Вы открыли новую эпоху - эпоху спутника, вы летите над Вселенной, и мы благодарны вам за то, что у вас нашлось желание приехать к нам и посмотреть на нашу жизнь. Мир! Дружба!". "Мир! Дружба!" - подхватывают все присутствующие.

После чая с индийскими сладостями и после фотосъемки во дворе муниципалитета мы садимся в машины, на первой из которых сияют наши красные флаги, и мчимся через весь город по дороге к Гангу. Цель путешествия нам неясна. Через час пути на поляне, среди бамбуковых зарослей,

останавливаемся у надгробного памятника. Нас ждет группа людей - человек тридцать. Это интеллигенция окрестных сел -учитель школы, провизор, писарь, смотритель памятника. Здесь похоронен тот самый великий поэт Бенгалии, который родился в Кришнанагаре, - Криттибас Оджха. Он перевел на бенгальский язык "Рамаяну". Идет церемония возложения венков, короткие речи, на которые индийцы большие мастера и охотники.

Потом нас приглашают посмотреть место, где поэт был сожжен, - всего метров двести отсюда. Мы идем по бамбуковым зарослям, под ногами трещит, ломаясь, толстый слой сухих бамбуковых листьев. Посмотрели это место. Здесь

великий поэт сочинял свои стихи и песни, сидя на берегу Ганга и любуясь им. Спрашиваем: а где же Ганг? Ганг переменил свое русло и сейчас протекает в двух милях отсюда. Рядом с этим достопримечательным местом - другая достопримечательность: неглубокая яма, выложенная

кирпичом. В ней просидел всю свою жизнь какой-то местный святой, обладавший такой внутренней силой, что, когда к нему в яму заползала кобра, он усыплял ее взглядом. Спрашиваем: здесь есть кобры и сейчас? "Да, очень много, они вообще любят жить в бамбуковых зарослях". Пауза. Мы улыбаемся несколько принужденно и внимательно смотрим под ноги... Бамбуковые листья все время шуршат на земле, как будто в них бегают мыши.

Мы с удовольствием возвращаемся к автомобилям, усаживаемся и захлопываем дверцы. Некоторая стесненность наших новых друзей проходит, как только автомобили трогаются. Вдогонку они кричат приветствия, машут руками и букетами цветов. По дороге еще одна остановка в совсем маленьком городке, который называется Шантипур, что значит "город мира". Председательствует на митинге наш друг -коммунист из Кришнанагара, но порядком заведует громадный полицейский, который иногда поднимает руки, чтоб установить тишину, и время от времени вытягивается перед нами "во фрунт". Красноречие выступающих на митинге ораторов -цветистое, почти поэтическое - нас восхищает. Они говорят о наших "голубых, как небо", глазах, о нашей "белой, как молоко", коже (кстати, один из нас - жгучий, смуглый брюнет), и о том, что, несмотря на эту разницу в цвете, и у нас, и у индийцев одна душа, одни мысли, одни мечты. Тема наших выступлений - мир на земле. Мы хотим, чтобы каждый город нашей планеты имел право называться городом мира -Шантипуром! Восторженная реакция. Это была короткая, но пламенная встреча. Ткачихи города, приветствовавшие нас, подарили на память об этой встрече изделия своих поистине золотых рук.

Мы уже садимся в машины, а к нам еще подводят древних стариков, которые хотят пожать руки советским друзьям. Нас похлопывают по плечам, бросают цветы в машину, уже похожую на небольшой цветочный магазин. В последний раз громадный начальник полиции отдает нам честь, и снова мы мчимся по пыльной бенгальской дороге к Кришнанагару.

Подъезжаем к скромному двухэтажному дому на главной улице города. Здесь живет секретарь местного отделения ИПТА - наш сегодняшний хозяин. Он бухгалтер в банке. Мы приглашены к нему на обед. Очень интересно побывать в индийском доме, в индийской семье. Хозяина мы знаем с первого часа пребывания в Калькутте. Это еще молодой человек исключительной красоты. Его белая одежда,

кашмирская шаль на плечах, которую он носит с античной пластичностью, гордый профиль и короткие курчавые волосы делают его похожим на древнего римлянина. Кожа у него почти черная. Он молчалив и монументален. Он нам очень понравился с первого взгляда, и было приятно побывать у него в гостях. У него большая семья: девочки-школьницы, одетые по-европейски, мальчики поменьше, тихая

хлопотливая жена. Все поглощены хозяйственными заботами.

На террасе, выходящей во двор, прямо на полу, на мангале пожилой индиец готовит обед. Пряный запах распространяется по дому. Мы с любопытством присматриваемся к быту индийского интеллигента. Это очень скромная квартира, единственное ее украшение - стеклянный шкаф, где хранятся спортивные призы, завоеванные хозяином дома. Остальное -только необходимые вещи, простые, как в нашем деревенском доме. На стене - большие фотографии хозяина и хозяйки, в черных рамах, очевидно, сделанные вскоре после свадьбы. Все это так похоже на наш быт, на нашу жизнь... А девочки-школьницы, кучкой усевшиеся на обитой клеенкой старой кушетке, еще больше подчеркивают это сходство. Они поглядывают на нас, замечают что-то смешное, шепчутся и хихикают, с трудом сдерживаясь.

К обеду маленькая квартира переполняется гостями. Здесь и мэр города, и иптовцы, и родственники хозяев. Нам подают ложки и вилки, ненужные индийцам, в маленьких чашечках -тушеные овощи, капуста в уксусе, мясо, сладости, рис, Все это подается одновременно. Индийцы едят быстро, энергично, с аппетитом. Иногда в дверях появляется озабоченная хозяйка, которую мы так и не могли уговорить сесть за стол, впрочем так же как и хозяина. Вкус индийских блюд чужд нашему вкусу, но трогательное гостеприимство хозяев нас покорило. В Калькутте нет сухого закона, но пьют там только европейцы. Индиец, употребляющий алкоголь, не пользуется уважением соотечественников. После обеда настроение за столом поднялось, начались шутки, остроты, послышался веселый, добрый смех. Я снимал маленького сына, дочерей хозяина, их подруг, таких же смешливых школьниц, и самого хозяина. Только хозяйка дома застеснялась и не хотела сниматься. В Кришнанагаре есть своя отрасль художественной промышленности - скульптура из гипса и глины. Это несколько мастерских и одновременно магазинов, где главным мастером является хозяин. Мы объехали несколько таких мастерских и вышли оттуда нагруженные подарками - статуэтками Ганди, Тагора, различными вариантами Будды. В этой экскурсии нас провожала большая толпа детворы, восхищенной подарками.

...Солнце садилось, и мы поехали на общегородской митинг Общества индо-советских культурных связей. На широком дворе, окруженном забором и домами, - небольшая сцена. На земле сидят уже тысячи три жителей города. На сцене много народа - представители разных городских организаций. Нас усаживают на пол, увешивают гирляндами цветов. Народ во дворе все прибывает и прибывает, идут непрерывно и старые, я малые. Через десять минут двор переполнен, еще через некоторое время люди появляются уже на крышах соседних домов и на заборах.

Это митинг в честь первой встречи граждан Кришнанагара с советскими людьми. Нас приветствуют дети, студенты колледжа, представители профсоюзов, спортивных обществ, политических партий, писатели, поэты, музыканты. Они говорят речи, читают стихи, написанные на кусках шелка, поют свои песни. А народ все прибывает, и когда подошло время нашего ответа на приветствия, уже были заполнены все заборы, все деревья, все крыши близлежащих домов. Тысяч пятнадцать заполнили площадь большого двора, а народ все прибывал, толпа становилась все гуще и гуще... Дети в первых рядах стали уже попискивать от тесноты. Нас охватила тревога. Дело принимало серьезный оборот.

Мое выступление прошло еще в относительной тишине. После меня выступил еще один товарищ. Это был импровизированный танец и песня, слова которой были вариацией лозунга: "Хинди, руси бхай, бхай!". Здесь началась уже настоящая давка, и виновниками ее были мы. Положение стало критическим. На сцене царила растерянность. И вот наш друг, старый индийский коммунист, вскочил на ноги и подошел к рампе. Сильным, высоким, пронзительным голосом он прокричал в толпу несколько фраз, в которых слышались и упрек, и приказ, и просьба. И через несколько секунд полная тишина воцарилась на площади. Все зрители сели на землю. Митинг продолжался, был восстановлен полный порядок.

Поздно ночью мы вернулись в Калькутту, чтоб провести в ней еще одну тревожную, но уже последнюю ночь. Все утро мы опять ездили по городу, были в пыльном зоологическом саду, зашли в кино, где шел американский психологический фильм о раздвоении личности. Впрочем, это нельзя назвать раздвоением, так как речь шла не о раздвоении, а о растроении личности. Главную роль играла очень хорошая артистка, но зачем все это сделано и кому нужно, - не поняли ни мы, ни еще десятка два зрителей, затерявшихся в большом зале кинотеатра.

Последний визит был в колледж искусств - тесное здание, где в маленьких комнатах, разгороженных перегородками, не доходящими до потолка, идут занятия по сценической речи, декорационному искусству, пантомиме, анатомии (это связано с мимикой и сценическим движением) и танцу. Система преподавания сводится, насколько мы могли понять, к чисто внешнему усвоению образцов выявления того или другого внутреннего состояния. В одной комнате шла репетиция драматического спектакля. Преподаватель очень много раз заставлял исполнителя повторять одно и то же движение, добиваясь... Впрочем, мне трудно было понять, чего он добивается. В большом зале колледжа нам показали концерт силами студентов. Рядом с колледжем строится новое большое здание, и скоро колледж избавится от тесноты, которая так мешает работать.

Вечером перед вылетом мы встретились с нашими советскими товарищами - работниками генерального консульства. Они пригласили к себе и наших друзей из ИПТА. Пришли туда же и сотрудники консульств Китая, Польши, Чехословакии. Последний вечер мы провели словно в своей родной семье. Нас провожало много народа. В последний раз мы обняли дорогих иптовцев, которых полюбили всей душой. Самолет поднялся в воздух. Впереди - еще одна ночь полета до Дели, где мы должны пересесть на самолет Air France, который доставит нас в Париж. А потом только одна пересадка, и мы - дома. В Праге мы увидели первый снег, а через несколько часов мы мчались по зимним улицам нашей Москвы.

Неясная и туманная мечта, которая жила где-то в тайниках моего сознания еще с детства, осуществилась. Я видел Индию. Мы пролетели несколько тысяч километров под ее знойным небом, проехали много сотен километров по ее гладким дорогам, впиваясь глазами в чудесные, ослепительные пейзажи. Мы увидели народ Индии - мужественный и мягкий, трудолюбивый народ, обладающий горячим сердцем и нежной душой. Мы увидели его жизнь, полную труда и веры в светлое будущее своей страны, и его первые, смелые и уже значительные шаги по дороге к этому будущему. Мрачные и порой трагические последствия колониального господства Англии все еще уродуют прекрасное лицо Индии. Но уже явно виден процесс выздоровления, обновления, возрождения.

Пораженные и восхищенные, стояли мы перед древними памятниками индийского искусства, воплотившими в себе гений народа. Но, кроме старины, мы видели и современное искусство Индии. Загнанное в подполье, презираемое и почти растоптанное в эпоху колониального гнета, оно оказалось живым и возрождается сейчас в новом и прекрасном качестве. Индийский театр, задавленный торгашеской "цивилизацией" и, казалось бы, почти прекративший свое существование в британской Индии, на самом деле жил. Поддерживаемый самим народом, он сохранился в его среде в различных формах народных представлений. Огонь искусства тлел, не угасая, и теперь, выпущенный на свободу, он разгорается ярким пламенем. Расцветает новая культура Индии. И мы верим, что этот расцвет будет ярким и прекрасным.

1959 год

Малый театр в Париже

За свою жизнь мне удалось объехать совсем немного стран. Только с Парижем мне положительно повезло. у 15 июня 1962 года я сошел с самолета на парижскую землю в пятый раз. Мне был уже довольно хорошо знаком этот великий город, один из самых старых городов мира - вечно юный Париж. И в то же время я понимал и понимаю, что знаю лишь его внешнюю оболочку, что я лишь догадываюсь обо всем многообразии его противоречивой, радостной и печальной, нарядной и совсем не такой уж богатой, как может показаться, жизни. На этот раз мои настроения и задачи были далеки от туристских. Я приехал с коллективом Малого театра, который участвовал в фестивале Театра наций 1962 года.

Наконец после долгого перерыва Малый театр показывал свое искусство за рубежом, в капиталистической стране. До этого он был в Польше, Румынии и Болгарии. Получить признание Парижа - это очень важно. Ведь Париж это не только официальная столица Франции, - в нем живут и творят громадные прогрессивные народные силы. Они не дремлют, растут, борются и проявляют себя в каждом движении, в каждом дыхании восьмимиллионного города, насчитывающего больше двух тысяч лет существования. Этот город претендует на звание столицы мира во всем, что касается искусства. Получить признание Парижа - это значит получить признание всего мира.

Во время наших гастролей Париж переживал тревожные дни.

Два дня бастовали рабочие электро- и газовых станций, стояло метро, днем не было света. Но с шести часов вечера Париж опять сверкал миллионами своих голубых фонарей, роскошными витринами магазинов, белыми подфарниками и красными стоп-сигналами миллиона двухсот тысяч автомобилей, мчащихся по нешироким улицам Парижа с явно недозволенной (с нашей точки зрения) скоростью, и на их лакированных кузовах удваивалось сверкание всего этого светового великолепия, которое делает ночной Париж незабываемо красивым.

Мы знали, что гастролей Малого театра с интересом ждут и наши друзья, и наши враги, и громадное количество нейтрально любопытных, хотя, может быть, предубежденных зрителей. Мы были четвертым по счету советским театром, показывающим свои спектакли в Театре наций. До нас здесь уже побывали MXAT, Ленинградский театр имени Пушкина и Театр имени Вахтангова. Мы знали, что все они имели успех, что интерес к советскому театру вообще большой, но именно это накладывало на старейший русский театр особую ответственность.

Нужно сказать, что организация в Париже Театра наций -дело интересное, значительное и прогрессивное, что здесь проявляется большое гостеприимство французов. Ежегодный фестиваль дает возможность французам и многочисленным туристам ознакомиться с театрами почти всего мира.

Малый театр выбрал для показа в Париже два своих спектакля: "Власть тьмы" Л. Толстого, идущую с неизменным успехом уже почти шесть лет, и инсценировку поверти В. Аксенова "Коллеги", поставленную в филиале Малого театра в конце сезона 1961/62 года и исключительно горячо встреченную московскими зрителями. Эти два спектакля и по содержанию, и по форме противоположны друг другу и дополняют друг друга. Монументальная, несколько мрачная, глубокая и серьезная "Власть тьмы", где прекрасные традиции Малого театра как бы помножены на оригинальность и смелость режиссерского замысла, и легкая, может быть, даже слишком простая и непосредственная, совсем нетрадиционная постановка "Коллег", одного из самых любимых и популярных произведений о нашей современной жизни, о нашей молодежи.

Время показало, что выбор был сделан правильно. Парижский зритель, как нам кажется, оценил не только положительные качества обоих спектаклей, но и их противоположность, продемонстрировавшую широкие и разнообразные возможности коллектива. В этих спектаклях были показаны с лучшей стороны и наши основные знаменитые кадры, и замечательная талантливая молодежь Малого театра. Именно благодаря выбору этих двух пьес парижане увидели, что в нашем театре живут и развиваются разные режиссерские тенденции, объединенные одним идейным потоком, имя которому - социалистический реализм во всем его многообразии.

Наше соприкосновение с театральной общественностью Парижа состоялось накануне первого спектакля, на прессконференции, организованной Театром наций. Было много актеров, театральных критиков. Были представители всех парижских газет, студенты театральных школ. Круг вопросов был многообразен и не очень глубок, с нашей точки зрения. Подобные встречи, беседы на театральные темы в Москве проходят обычно на более высоком теоретическом уровне. Здесь ставились главным образом чисто практические и, очевидно, наболевшие вопросы: постоянная ли работа и постоянная ли труппа в театре, сколько репетиций мы можем предоставить для нового спектакля, оплачивается ли отпуск, сколько получают актеры жалованья, сколько в СССР драматических театров и кому они принадлежат и так далее. В ответах на эту серию вопросов мы легко продемонстрировали все громадное преимущество нашей системы государственных театров и постоянных трупп. Все это для подавляющего большинства французских актеров - пока еще недостижимая мечта.

Один вопрос был неприятным: много ли современных

западных пьес и какие именно идут сейчас на сцене Малого театра. Мы вспомнили "Проданную колыбельную" Лакснесса (она давно уже не идет), "Ночной переполох" Соважона (он, к

счастью, тоже давно не идет). А еще что? Отвечать было

*

нечего .

( Статья написана п 1962 году.)

Да, конечно, мы в долгу перед большим количеством современных западных прогрессивных драматургов. На нашу сцену проник великий драматург-коммунист Бертольт Брехт. После больше чем десятилетнего раздумья Театр имени Вахтангова поставил знаменитую, обошедшую весь мир пьесу Леона Кручковского "Немцы". А где Артюр Адамов с его прекрасной пьесой о Парижской коммуне? Где целая армия прогрессивных писателей Европы, Азии, Южной и Северной Америки?. Признаемся, что наш более краткий, чем здесь, ответ на этот вопрос на пресс-конференции в Театре наций не был достаточно убедительным и исчерпывающим.

Был задан и такой наивный вопрос: играют ли в Малом театре пьесы религиозного содержания? На него отвечал я с особым удовольствием: нет, не играем; но охотно играем пьесы, трактующие нравственные проблемы, например "Власть тьмы" Толстого, и с еще большим удовольствием сыграли бы хорошую антирелигиозную пьесу. Вопросы присутствовавших на пресс-конференции студентов касались главным образом театрального образования в СССР, и здесь мы были снова на нужной высоте.

Пресс-конференция, по мнению наших хозяев, прошла очень хорошо. Мы увидели, что они нами интересуются и настроены доброжелательно. В этот же вечер часть нашей труппы присутствовала в Театре наций на последнем спектакле миланского "Пикколо-театро", то есть Миланского малого театра; он нам понравился еще по московским гастролям. Тревожным показалось только то, что в большом зрительном зале сидело очень мало народа, вероятно, не больше 100 человек. Говорили, что в Париже слишком жарко (действительно, температура доходила до 35 градусов, а для такого душного города это изнуряющая жара), что очень мешают сборам забастовки, но нас все это не успокаивало, хотя мы знали, что предварительная продажа билетов идет хорошо и свидетельствует о большом интересе публики к нашим спектаклям.

Несколько слов о самом здании Театра Сары Бернар, где играет Театр наций и где проходили наши спектакли. Это не старинное, а просто очень старое театральное здание с залом на 1200 мест, находится в центре Парижа, на берегу Сены, рядом с башней Сен-Жак - одной из достопримечательностей древнего Парижа. Чуть сзади театра, через мост, на острове Ситэ - Собор Парижской богоматери, который в эти дни конкурировал с нашими гастролями. Он стал фоном грандиозной театральной декорации. Здесь каждый вечер вот уже больше месяца шло религиозное представление "Страстей Христовых".

Амфитеатр на 6-7 тысяч мест выстроен на площади перед собором. Представление транслировалось по радио, в нем участвовали все колокола Нотр Дам и около 1000 исполнителей. По вечерам окрестные переулки были наполнены молодыми ангелами с сигаретами во рту и чертями в красных трико - они гуляли "за кулисами". Грандиозные режиссерские замыслы Охлопкова, очевидно, давно были известны предприимчивым парижанам и осуществлены на

широкую коммерческую ногу, без особых театральных деклараций и манифестов.

Чуть сзади Театра Сары Бернар - Отель де Билль, торжественное здание Парижского муниципалитета, украшенное национальными флагами.

Именно сюда, на эту площадь, как правило, лежит путь всех демонстраций парижских трудящихся, предъявляющих правительству экономические и политические требования. Правда, грандиознейшая траурная демонстрация - похороны жертв фашистского разгула, в которой участвовало более миллиона трудящихся, проходила на площади Республики. Мы видели фотографию этого могучего протеста трудящихся Франции против оасовских преступлений через несколько дней в редакции "Юманите", где нас дружески и тепло принимали работники газеты во главе с ее главным редактором Этьеном Фажоном.

Слева от Театра наций, на острове Сен-Луи - Святая капелла и мрачный Дворец правосудия. Прямо под окнами артистических уборных Театра Сары Бернар - набережная Сены с ее знаменитыми на весь мир ларьками букинистов. Я не знаю в Париже места более интересного, чем площадь Шатле, где стоит Театр Сары Бернар. Отсюда начинается громадная торговая улица Риволи, перпендикулярно к ней идет Севастопольский бульвар, а в его окрестностях - ночной оптовый рынок, "чрево" Парижа; чуть дальше - страшный район Сен-Дени, с его переулками в 2-3 метра шириной, с грязными старыми домами, отелями специального назначения пятиэтажной высоты и шириной в одну узенькую дверь и одно окно; с его ночными "бистро" на 10-15 посетителей, с их удивительными нравами. Мы могли наблюдать эти нравы каждый вечер, возвращаясь из театра в отель на площадь Республики.

Сам театр - очень старый, весь пропитанный пылью если не веков, то многих десятилетий, - уже давно нуждается в ремонте. Техника сцены, освещение примитивны до жалости, и только совместные усилия технического персонала Малого театра и великолепных рабочих сцены Театра Сары Бернар сделали чудо: в одну репетицию был смонтирован и отлично освещен сложнейший спектакль "Власть тьмы", а на другой

день уже шли "Коллеги" с их легкой, но одновременно хитрой конструкцией, с постоянно меняющимися проекциями...

Дисциплина за кулисами Театра наций не имеет никаких формальных признаков. Туда могут входить кто и когда угодно. Курят и на сцене, и за сценой все, когда угодно, на глазах у пожарников, которые тоже курят. Но работают все точно, слаженно, без лишних разговоров, без суеты -профессионально в высшем смысле слова.

Впрочем, французы вообще работают великолепно, я сказал бы - яростно, но делают не больше того, что обязаны сделать. Все рабочее время используется полностью. Но отдых для француза - святое дело, и работа прекращается точно в назначенную минуту. Мне кажется, что это очень хорошо и очень правильно.

Публика же парижских театров совсем не знает, что такое зрительская дисциплина. Добрая половина первого действия проходит в общем впустую. Публика занимает места во время акта. Создается впечатление, что прийти в театр своевременно, к началу спектакля - дурной тон. Нужно обязательно опоздать и, войдя в зал, по возможности обратить на себя внимание. Если к этому прибавить страшный скрип старых кресел, то можно представить себе, какой невозможный шум стоит в начале спектакля в зрительном зале. И тем дороже становится воцарившаяся наконец полная тишина. Зал захвачен действием. Зал тяжело дышит, хохочет, замирает, разражается аплодисментами, экспансивно воспринимая происходящее. Зал на премьере "Власти тьмы" был великолепен. Цвет парижской интеллигенции: политические и общественные деятели, писатели, артисты, режиссеры, критики. Прием в конце спектакля горячий, можно сказать, восторженный.

После спектакля и в артистических уборных, и на улице около артистического входа - толпа народа. Рукопожатия, поздравления, горячие восклицания. Уже когда мы сели наконец в автобус, окруженный толпой парижан, туда вошла девушка-студентка, смущенная и взволнованная: "Спасибо, большое спасибо за ваше большое искусство!". Автобус трогается под аплодисменты толпы.

"Ну, город наш!" - с этим чувством, счастливые и усталые, вернулись мы в отель.

Вся пресса - и левая, и консервативная - на другое утро поместила на "Власть тьмы" более чем хвалебные рецензии. Очень любопытно, что в положительной оценке всего спектакля, актерской игры, постановки и декораций сошлись газеты всех направлений - от коммунистической "Юманите" до правой "Орор". Было немного, очень немного противоположных оценок, о них я тоже расскажу ниже. Общая же, доминирующая оценка и газет, и зрителей: хорошо, очень хорошо!

Приведу некоторые выдержки из этих рецензий, для того чтобы разобраться во всех нюансах. Советуя посмотреть "Власть тьмы" "всем, кто интересуется тем, что происходит по ту сторону нашей границы", - критик газеты "Комба" Марсель Гарпон пишет: "Они увидят восхитительную труппу актеров, из которых самый маленький - большой актер; декорации и постановку, составляющие один из самых лучших спектаклей, показанных нам Театром наций в этом году...". Он называет актеров Малого театра "хранителями стопятидесятилетних традиций, ...защитниками идеологических и артистических принципов, которые воодушевляли театр в пору его возникновения...". И пишет далее: "...актеры играют "Власть тьмы" в реалистическом стиле, соответствующем реализму пьесы... Но я повторяю - они делают этот реалистический стиль стилем благородным, простым, и достигают этого величием игры, искренностью без пафоса и человечностью без ухищрений".

Рецензент правой газеты "Орор" Г. Жоли сравнивает "Власть тьмы" в Малом театре с парижскими постановками этой пьесы. Вспомнив первую постановку Антуана в 1888 году, созданную еще до того как пьеса пошла в России, потом ее повторение на утренниках в театре "Одеон" в 1907 году и наконец постановку Жоржа Питоева в театре "Монсней" в 1922 году, - он пишет о московском спектакле: "Власть тьмы" нам была показана сегодня так, как, без всякого сомнения, понимал ее автор". С большой похвалой отзывается он о мизансценах Бориса Равенских, декорациях Бориса Волкова, музыке Николая Будашкина, составленной из народных мелодий и деревенских песен, о простой правде исполнения актеров, "которые полностью воскрешают перед нами крестьянскую святую Русь, погруженную во тьму невежества и страха, где все же постоянно теплится маленький свет жалости и надежды".

Самый крупный "кит" парижской театральной критики Жан Жак Готье посвящает спектаклю серьезный и по-своему аргументированный, но парадоксальный разбор в "Фигаро":

"...Здесь все, что составляет гений расы. Работа, которую показывает труппа Малого театра, обладает самым высоким качеством, таким качеством, что за него можно даже критиковать... Невозможно вложить больше забот и труда в воплощение произведения... Внешне - впечатление абсолютной красоты. Краски, нюансы освещения, живописные и конструктивные декорации, доведенные до совершенства, -во всем этом нет ни одной ошибки...". Готье перечисляет всех исполнителей, говоря, что они "прекрасно ведут свои роли", особо отмечая И. В. Ильинского и восхищаясь В. Д. Дорониным, его Никиту он называет "гигантом, колоссом с грубыми впечатлениями, с истинной силой натуры".

Ги Леклерк в "Юманите" пишет, что "Малый театр во "Власти тьмы" применил средства, которые кажутся исключительными, что исполнение, декорации и мизансцены равно впечатляющи... что русские персонажи, воплощенные русскими актерами, говорящими восхитительным языком Толстого, придают спектаклю особый вес... Они не нуждаются в том, чтобы делать из себя русских и играть в приблизительных декорациях. Все - подлинное, я уверен, вплоть до пуговицы на рубашке, до запора на двери: костюмы, вещи, освещение, шумы... Достоинства этого удивительного инструмента, который называется "Малый театр", обязывают к уважению, и каждый с большим любопытством и интересом ждет сегодняшнего вечера, когда в современном произведении [речь идет о "Коллегах"] возникнет новый аспект его работы и его таланта...".

И на фоне этого единодушия несколько странно звучит рецензия Поля Мореля, постоянного критика газеты "Либерасьон". Поль Морель очень своеобразно понял пьесу. Понимание это, с нашей точки зрения, глубоко ошибочно, но, судя по разговорам в зрительном зале, в известной степени отражает мнение некоторой части парижской публики о великом произведении русской классики. Отдавая должное (с некоторыми оговорками - о них я расскажу ниже) искусству Малого театра, Поль Морель подробно разбирает пьесу. Кстати, он единственный видит не только ее чисто русское локальное содержание: "Что касается пьесы Толстого, то это крестьянская драма во всей ее черноте. В этом смысле, если судить поверхностно, ее можно считать устаревшей. Но, в противоположность "Нашему Милану" итальянского автора Бертолацци, также написанному в конце прошлого века и только что показанному нам "Пикколо-театро", здесь [во "Власти тьмы"] все правдиво, психологически объяснимо и могло бы во многих своих деталях произойти и в наши дни, в других стенах... Совсем не редкость - я это повторяю - найти в современных газетах различные факты такой же напряженности".

Поль Морель очень высоко оценивает работу Малого театра, воплотившего пьесу "с солидным реализмом и силой без преувеличений, без единой фальшивой ноты". Но разбирая пьесу, детально пересказывая ее сюжет, он делает неожиданный вывод, что ее идейное содержание сводится только к одному: не доверяйте женщинам. "Все, что есть интересного и довольно неожиданного в пьесе, - это если не ее антифеминизм, то по меньшей мере род судебного процесса, который Толстой возбуждает против женщин. Драма этого парня [Никиты] - в желании... быть единственным настоящим мужчиной на десять лье вокруг, жить только для женщин, в окружении женщин, слишком большого количества женщин... Плохие в пьесе - только женщины, они ищут войны. Мужчины же миролюбивы, кротки, честны. Они ищут правды".

Приводя дальше большую реплику Митрича, полную осуждения бабам, критик замечает: "Эта резкость со стороны кроткого патриарха вегетарианства [имеется в виду Толстой] несколько удивляет. Возможно, у него самого были некоторые основания для жалоб. К счастью для наших дней, ситуация в этом плане изменилась к лучшему. Женщины многое поняли. Некоторые - в кабаке, громадное большинство - на работе, другие - в тюрьме или на войне. Упрек Толстого в том, что они "самое глупое и плохое сословие" больше не действителен. Во всяком случае не будем чересчур осторожными, но совет старого мудреца заслуживает того, чтобы быть всегда слышным: "Ребята, не слишком доверяйте женщинам!".

И эта рецензия - не пародия, не шутка, она напечатана в серьезной прогрессивной газете. Как ее объяснить? Я уже говорил, что, по моему мнению, истинное содержание "Власти тьмы", ее нравственная направленность остались непонятными многим. Для многих эта пьеса наполнена только адюльтерами, отравлениями и детоубийством, а не тем высоконравственным содержанием, которое отличает все творчество Льва Толстого. Непонимание этой стороны пьесы у того же Поля Мореля доходит до такого "своеобразного" вывода, что покаяние Никиты, который "вовсе не плохой парень, происходит неожиданно для него самого, во время приступа мазохистских угрызений совести в духе Достоевского". Дальше, как говорят, идти некуда.

Я не собираюсь в этой статье полемизировать с парижскими критиками и только, к своему великому сожалению, прихожу еще раз к обидному выводу: как мало еще знают за рубежом нас, нашу жизнь, нашу литературу, и современную и прошлую. Мы не привыкли отмахиваться от критики даже наших идеологических недругов, особенно если в этой критике можно найти справедливость, здравый смысл и знание дела. Если с ней и не во всем соглашаешься, то кое над чем стоит задуматься. В критических замечаниях по адресу нашей "Власти тьмы" доминировал упрек в излишней традиционности и даже "оперности" спектакля.

"Уже вечера Московского Художественного театра в 1958 году, а потом Ленинградского театра имени Пушкина совсем недавно, - пишет Ги Леклерк в "Юманите", - произвели на меня впечатление довольно любопытной двойственности в советских спектаклях: двойственности скрупулезного

реализма и "лирической" драматизации, которая наводит на мысль об "оперном" стиле (как в спектакле "Оптимистическая трагедия" в Театре имени Пушкина)".

Жан Жак Готье в "Фигаро" идет в этом направлении дальше. После восторженного признания великолепных качеств постановки "Власти тьмы", он пишет:

"Но первый упрек, который можно адресовать ансамблю спектакля в смысле его техники, излишняя традиционность. Никаких попыток обновления, никакой оригинальности. Никаких поисков. Это могло быть сделано и в 1908 году. Это "безупречно", но здесь нет ничего неожиданного, редкостного.

Второй упрек более серьезен. У меня было впечатление, что я слушаю оперу. Почти праздничный спектакль в царский день. Все так величаво, так благородно, так пышно, что эмоции тонут в помпезности и масштабах... Чтобы спектакль вызывал чувство отвращения к происходящему, к примитивизму характеров, к элементарности инстинктов и рефлексов, может быть, выгоднее было бы применять менее роскошное освещение, более простое построение кадра, и тогда мы задыхались бы от откровенного ужаса драмы. Здесь же, наоборот, я вижу вкус, хороший вкус, много, слишком много вкуса; меня убаюкивает увертюра, возносящая в поток музыки. Истинная поэзия составляется не из таких богатых гармоний...

То, что происходит в драме, отвратительно, а спектакль так отполирован, что в нем забываешь о звучании страшных вещей".

Я могу добавить уже со своей стороны, что в известной степени эти же самые упреки звучали в адрес постановщика спектакля еще пять лет назад, когда Художественный совет Малого театра принимал и обсуждал спектакль.

Но, вне зависимости от критических замечаний прессы в адрес спектакля "Власть тьмы", он имел в Париже большой и заслуженный успех, и явно несправедливой, злобной была рецензия, которую поместил французский официоз "Ле монд". Сравнивая "Власть тьмы" Малого театра с "Нашим Миланом" итальянцев, Б. Пуарэ-Дельпешномэи пишет:

"В то время как в "Пикколо" Джорджо Стрелер обновляет поэзию и критическую силу старого реалистического фельетона. Московский Малый театр ревниво сохранил в темной глубине драмы Толстого ее натуралистическую фактуру, ее высокопарное начало; все - как во времена Щепкина... и Антуана [?!]. Отсюда идет роскошь старомодной гравюры, напечатанной на глянцевой бумаге календаря. Что-то вроде "Ангела" Милле в цветном кино. Что касается актерской игры, то она также показатель всего наиболее грубого, искусственного, напоминающего немой кинематограф с его многословной банальностью..."

Не замечая противоречия, критик из "Ле монд" буквально на следующей же строчке очень хвалит актеров, особенно Доронина, Ильинского и Блохину, но резюмирует опять "за упокой", утверждая, что "Власть тьмы" - богатое свидетельство наивности и натурализма, которые вменяются в обязанность и успешно увековечиваются в России".

Несмотря на эту неквалифицированную ругань (автор называет пьесу Толстого мелодрамой и считает, что Щепкин и Антуан жили в одно время), мы все-таки можем надеяться, что "Власть тьмы" надолго запомнится парижанам и что замечательные актеры Малого театра подняли высокий престиж советского искусства на новую ступень.

Что касается "Коллег" Аксенова и Стабового, то здесь дело обстояло проще. Оказалось, что спектакль почти понятен французам, даже если бы шел без перевода. Мне говорили многие, что "Коллеги" явились для них полной и притом приятной неожиданностью. (Кстати, это же пришлось мне потом слышать и в Праге, и в Братиславе.)

Французский врач, который предупредил меня, что вообще не любит театра, подошел ко мне после спектакля и выражал свои восторги уже с полной непосредственностью: он пытался доказать мне, что все это очень похоже и на Францию. Те же проблемы. Та же молодежь. Та же дружба. А сцена в сельской больнице "вполне могла бы произойти во французской деревне".

Эльза Триоле, Луи Арагон, Жорж Сориа провожали меня по улице от выхода из зрительного зала до артистического входа за кулисы и все жали мне руки, и лица у всех были растроганные и довольные. После спектакля в артистических уборных - целая толпа, нельзя протолкнуться; рукопожатия, благодарности на русском и французском языках, цветы, дружеские объятия.

Но всеобщим вниманием сразу завладел старик-эмигрант, который обратился к нам с целой речью, спичем или даже докладом. Этот худой человек в старомодном костюме, который с годами стал ему страшно велик, с каким-то удивительным достоинством в голосе, с интонациями старого профессора стал говорить о том, что он, вероятно, самый давний поклонник Малого театра из тех, кто еще живет на земле; он хорошо помнит и Ермолову, и Федотову, и Яблочкину, и так далее.

Он очень рад, просто счастлив увидеть, что культура Малого театра, с одной стороны, полностью сохранилась, а с другой, -приобрела новые и очень ему приятные черты сдержанности, целомудрия в проявлении чувств. Он также рад, что судя по пьесе лучшие черты русского демократического студенчества сохранились полностью, и побывав на "Коллегах", он как бы побывал на родине, узнал ее и обнял. Речь была произнесена тоже сдержанно, несколько важно, но видно было, что эта сдержанность старику дорого стоит.

"Французы считают, - продолжал он, - что мир обязан своей культурой Франции. Это заблуждение и самомнение. Культурой мир обязан России. Ваш спектакль еще одно этому доказательство. Я - эмигрант. Эмиграция исчезает просто физически, по возрасту. А культура русская живет и будет жить всегда, и за эту культуру большое вам русское спасибо".

Старик был и жалок, и трогателен, и важен одновременно. Во всяком случае мы увидели искреннего человека, который нашел нужные и, вероятно, для него очень важные, а для нас очень приятные слова. Кто он, никто из присутствовавших не знал. Ему ничего от нас не нужно было. Я думаю, что мы все запомним этого старого русского интеллигента, который не назвал себя, не навязывался к нам в друзья, он произнес свою речь и торжественно и одиноко ушел из театра...

21 июня, когда "Коллеги" шли в последний раз, они сделали самый большой сбор за все время гастролей. Кстати, о сборах. Аншлаги в Театре наций практически невозможны. Этот театр не преследует никаких коммерческих целей, и на каждый спектакль приходит большое количество публики, приглашенной бесплатно. Театр может быть полон, как, например, было на премьере, а сбор будет совсем маленький, -в продажу пошли только места, оставшиеся после того, как разосланы были все приглашения. Успех "Коллег" в Париже был таким, что, я думаю, мы могли бы их играть ежедневно в течение нескольких месяцев. В оценке спектакля пресса была еще более единодушна.

"Новое советское поколение" - так назвал свою статью в "Юманите" Ги Леклерк. Он пишет:

"Пьеса Аксенова и Стабового - неоценимый документ о сегодняшнем дне Советского Союза. Прежде всего документ театральный. Что спектакль больше похож на отрывки романа, чем на пьесу в собственном смысле слова, что диалог, пожалуй, слишком распространен, что некоторые ситуации кажутся слишком условными, что некоторые события только намечены - все это очевидно. Но - и именно здесь вторгается документ - в "Коллегах" есть прежде всего очень интересные

поиски, которые свидетельствуют о желании освободиться от сценического конформизма, найти новые средства сценической выразительности: простой, яркий,

освобожденный от всяких шаблонов язык; мизансцены (Бориса Бабочкина) свежие, в них остроумно использована вертящаяся сценическая площадка и проекционные декорации; исполнение - еще более юное, свежее, живое, динамичное -вызывает симпатию.

Но самое важное, что это - документ о современном этапе жизни советского общества... Двойное столкновение - идей с реальностью каждого дня, стариков с молодежью - сообщает произведению, может быть, слишком многословному, но такому правдивому, такому смелому, особый интерес и обаяние. Несмотря на свои несовершенства, оно дает нам возможность предчувствовать, что должен быть, что уже есть советский гуманизм; он раскрывается в новой манере касаться новых проблем в безбоязненном показе отрицательных сторон вещей, в отсутствии малейшей погрешности против истины..."

Успех и интерес к "Коллегам" полностью признает и "Комба". Критик Марсель Гарпон пишет:

"После "Власти тьмы" артисты Московского Малого театра в "Коллегах" В. Аксенова и Ю. Стабового показали новый образец своего репертуара и новые грани своего таланта. "Коллеги", или, как говорят у нас, "Копэн" [кореши], выносятся на сцену течением ловкой, быстрой, проворной смены коротких картин. Советская "новая волна" - это, так сказать, парнишки, которые, как и все молодые люди мира, мира, их создающего, допытываются до смысла существования, стараясь решать проблемы соответственно своему темпераменту, у одних - скептическому, у других -верующему; одни склонны к нерешительности, другие бросаются сломя голову в действительность.

И одни, и другие, естественно, сильно заинтересованы женщинами и любовью. Случайные встречи направляют их жизнь, личную и профессиональную. И они начинают постижение жизни, так же как это делали в свое время их отцы, через противоположность, которая всегда существует между поколениями, через вечный спор старых и молодых.

Все это полно верных наблюдений, забавных замечаний, все это мило и трогательно даже в комедийных моментах... Очень симпатичны также актеры, которые играют этих молодых людей, и молодых девушек, и молодых женщин с естественным очарованием.

Но мы знаем, что эта естественность, эта непосредственность - результат работы. И мы восхищаемся результатом этого соединения талантов и техники".

Анатолий Торопов - исполнитель роли Карпова - узнал из этой рецензии, что его шансы певца в Париже не меньше, чем у Ива Монтана: "И когда актер поет, голос так красив и столько искусства в его манере исполнения, что хочется его слушать и дальше".

Клод Беньер в "Фигаро" высказывает самое положительное мнение о спектакле:

"В тексте, игре, мизансценах, драме, юморе, во всем духе этой вещи столько простоты, что она могла бы показаться несколько монотонной, если бы не была выражена с таким чувством нюансов, изяществом, подвижностью и, наконец, мелодраматичностью, которые никогда не ослабевают... Это грань жизни трех студентов-медиков, которые друг друга знают и узнают снова, теряют друг друга из вида... вновь находят и, наконец, спасают друг друга. Они - так называемая "новая волна" коммунистического режима; они уважают храбрость пионеров [старых революционеров], но любят и удовольствия, мечтают о коньяке, американских сигаретах, иностранной валюте; они цитируют Шекспира и Сирано де Бержерака. Они очаровательны изобретательностью и доброй волей... И мы видим их спокойно выполняющими свое обычное дело, возмущающимися несправедливостями, радующимися каждому проявлению всеобщего братства.

Вращающаяся площадка, удачно освещенная прожекторами, обозначает различные места действия. Подаются только необходимые аксессуары: стол, стул, буфет, книги...

Кинематографический проектор обозначает место действия. Это одновременно лаконично и эффектно.

Образы трех героев и их партнеров развиваются, порой они кажутся ошеломленными в этом маленьком мире. Они улыбаются публике, радуются и вздыхают, находя тон, общий для всех коллег всего мира".

Вывод, сделанный критиком "Фигаро" из всего им сказанного, несколько неожиданный, - он кончает статью фразой: "Идеологическая пьеса? Нет, приемлемая комедия бульвара".

Вероятно, критик "Фигаро" этой фразой пытается отмахнуться от идеологического воздействия спектакля. Между тем мы были свидетелями того напряженнейшего внимания, которое возникало в зале во время именно самых острых в условиях Парижа, самых идеологических сцен. Мы слышали аплодисменты большей части зрителей в конце сцены Зеленина и Егорова, когда на вопрос Зеленина - Подгорного: "Сергей Самсонович, а вы верите в коммунизм?", Егоров -Константинов отвечал, как будто вбивал гвоздь с одного удара: "Я же член партии".

Вероятно, своей последней фразой критик "Фигаро" хотел сделать нам комплимент: выражения "театр бульвара", "пьеса бульвара" на французском языке не несут в себе презрительного оттенка, как на русском. Критик, очевидно, хотел сказать: "пьеса, приемлемая для широкой публики". Ведь именно в театрах бульвара идут лучшие современные и классические пьесы - французские и зарубежные. В одном из театров бульвара в течение двух сезонов ежедневно шел "Милый обманщик" (переписка Бернарда Шоу с Патрик Кэмпбелл), в котором играли Пьер Брессер и Мария Казарес. Именно в театрах бульвара играет труппа Жана Луи Барро и Мадлен Рено, только что гастролировавшая в Малом театре. В театрах бульвара Мари Бель играет "Федру". А где же в Париже идут идеологические пьесы? Нигде. Уж не в "Комеди Франсез" во всяком случае.

Как бы развивая мысль критика "Фигаро", Б. Пуарэ-Дельпешномэи в "Ле монд" пишет: "Вопреки традиции, очень официальная московская труппа решила дать очаровательное современное театральное представление, не спектакль исканий, как "Клоп" Маяковского, недавно поставленный Барсаком, но произведение, эквивалентное по качеству (и по триумфу) нашему буржуазному бульвару...".

Но зато в рецензии на оба спектакля, напечатанной в "Франсобсерватер", Клод Саррот назвал главу, посвященную "Коллегам": "Кусок чистой пропаганды". "Сюда следуешь с интересом туриста... Это большое преимущество Театра наций: заменить авиабилет на билет в метро. Таким образом, мы узнаем, что в СССР тоже бывают случаи, когда молодая девушка предпочитает студента окончанию курса учения. Это - кусок пропаганды, под которой я лично подписываюсь. Двумя руками... Чтобы судить об этом искусстве, нет другого критерия, кроме утилитарности и эффективности. По, всей видимости, и то, и другое здесь соединено. А кроме этого, -красивый спектакль...".

Мы уезжали из Парижа и усталые, и счастливые, увозя с собой много новых, ярких впечатлений, новых планов, которые предстояло осуществить... Но главным было чувство радости от сознания того, что, гастролируя в столице Франции, Малый театр с честью выдержал еще одну проверку своего оружия - старого и вечно нового оружия сценического реализма.

1962 год

А. Березина. Творческий путь Б. А. Бабочкина

"Если я имею право говорить об основной теме своего творчества, то этой основной темой я называю героическую жизнь нашего народа", - сказал Борис Андреевич Бабочкин 3 июля 1963 года в посвященной ему радиопередаче. Эти слова являются точным определением той идейно-художественной программы, которую Бабочкин осуществляет на протяжении почти пяти десятилетий своей жизни в искусстве.

Разумеется, "основная тема" не значит - единственная, тем более что в данном случае речь идет о художнике, круг интересов которого безгранично широк, а сила таланта и творческая энергия неисчерпаемы. И наряду с утверждением своей главной темы, темы романтики революции и героики современности, Бабочкин создает спектакли и образы, пафос которых в обличении пороков прошлого, в борьбе с их пережитками в настоящем. Играет ли он роль героя-современника, ставит ли спектакль о наших днях, создает ли исторический образ, возрождает ли к новой сценической жизни классическое произведение, он всегда смотрит на драматургический материал "свежими, нынешними очами", в идейном содержании пьесы, сценария, роли находит и акцентирует те мотивы, которые не могут не вызвать отклик в сердцах и мыслях сегодняшних зрителей.

Для того чтобы эти мотивы звучали с наибольшей полнотой и силой, Бабочкин умеет находить соответствующую им художественную форму, яркую, смелую, подчас неожиданную и всегда современную, точно выражающую его режиссерский или актерский замысел, который неизменно воплощает и развивает замысел автора.

Но как бы богат и разнообразен ни был арсенал выразительных средств, которые он применяет, какой бы остротой ни отличалась его интерпретация пьесы или роли, он никогда не изменяет принципам высокой художественной правды - основному закону реалистического искусства. Б. А. Бабочкин - художник-реалист не только по убеждениям и воспитанию, но и по самой природе своего таланта, по складу ума, по врожденным склонностям.

Вот почему, когда шестнадцатилетним юношей он приехал из родного Саратова в Москву учиться театральному искусству и был принят сразу в две студии - М. А. Чехова и И. Н. Певцова, - интуиция очень скоро подсказала ему правильный выбор дальнейшего пути.

В то время М. А. Чехов появлялся на занятиях крайне редко и все доверил своим "приближенным", создавшим в студии, по словам Бабочкина, "трудную, мучительную, монастырскую" атмосферу*. И схоластическим методам преподавания Б. А.Бабочкин предпочел занятия в студии "Молодые мастера", где обучение и воспитание будущих актеров происходило при непосредственном и постоянном участии И. Н. Певцова.

(б. А. Бабочкин. Заметки об искусстве актера, стр. 19.)

В "Заметках об искусстве актера" Б. А. Бабочкин пишет: "...Певцов был не только одним из самых великих актеров своего времени, но он был самым последовательным, самым убежденным реалистом в искусстве. Никогда не употребляя терминов системы Станиславского, он был ближе всех из известных мне артистов (включая и артистов Художественного театра) к великим реалистическим принципам Станиславского"*.

*

(б. А. Бабочкин. Заметки об искусстве актера, стр. 22.)

Человек высокой культуры, огромной эрудиции, тонкого художественного вкуса, И. Н. Певцов, работая со студийцами или молодыми актерами над пьесой, стремился прежде всего вскрыть ее идейный, философский смысл, добивался того, чтобы ученики поняли основные мысли, заложенные в произведении, почувствовали особенности его поэтического строя.

Певцов избрал для себя и предлагал своим ученикам самый трудный, но и самый благодарный путь к созданию образа -исчерпывающее, совершенное проникновение во внутренний мир героя и обстоятельства его жизни. На этом пути становятся ненужными, мелкими внешние приспособления, к которым часто прибегают в надежде уйти от себя актеры, видящие перевоплощение не в постижении глубинной правды образа, а лишь в мелких, поверхностных деталях, отличающих облик героя от облика его исполнителя.

Из неисчерпаемых глубин творческой мысли Певцова возникали такие несхожие между собой и такие "певцовские" образы, как Тот ("Тот, кто получает пощечины" Л. Андреева) и капитан Незеласов ("Бронепоезд 14-69" Вс. Иванова), Вышневский и Репетилов, Красильщиков ("Штиль" В. Билль-Белоцерковского) и профессор Бородин ("Страх" А. Афиногенова), и многие, многие другие. Трагизм без пафоса, драматизм без сантиментов, комедийность без нажима и грубости, умение показать силу и страстность скрытых, а не обнаженных чувств - вот те основы реалистического актерского искусства, в духе которых Певцов воспитывал своих учеников.

Еще одно драгоценное качество Певцова - его неугасимый интерес к жизни, к окружающей действительности, его чуткость к тому новому, что так бурно росло у него на глазах и что он с такой радостью впитывал всем своим существом. И эта его черта не могла не оказать влияние на молодежь руководимой им студии.

Бабочкин органически усвоил на всю жизнь гражданские и художественные принципы своего учителя. Стремление всегда быть в курсе современных событий, желание познавать жизнь во всех ее проявлениях в высшей степени свойственны Б. А. Бабочкину. Они стимулируют его творчество и по сей день, питают его искусство, делают его вечно юным, беспокойным.

В первый сезон своей актерской деятельности он выступал на сцене театра в Иванове-Вознесенске, куда в 1921 году приехала труппа студии "Молодые мастера" во главе с И. Н. Певцовым. В числе ролей, сыгранных Бабочкиным в этом сезоне, были такие, как Арвираг в "Цимбелине" и Ланчелот в "Венецианском купце" В. Шекспира, Медведенко в "Чайке" А. П. Чехова.

Следующие за ивановским сезоны (1922-1925 годы) Б. А. Бабочкин провел в Москве, играя сначала в Московском драматическом театре под руководством В. Г. Сахновского, а затем в Театре имени МГСПС. Потом опять периферия (Воронеж, Кострома, Самарканд) и, наконец, Ленинград, где Бабочкин проработал тринадцать лет с небольшим перерывом во время поездки в Харбин в сезон 1928/29 года.

Бабочкин никогда не был актером определенного амплуа, он сразу начал пробовать свои силы в самых разнообразных жанрах. И эти пробы почти всегда увенчивались успехом. В первое десятилетие своей театральной деятельности Бабочкин сыграл множество самых различных ролей в классических и советских пьесах; в числе последних особенно важно отметить Победоносикова в "Бане" Маяковского и Братишку в "Шторме" Билль-Белоцерковского.

Эти работы подвели Бабочкина к созданию образа Сысоева, ставшего этапным в его творческой биографии, - героя пьесы Вс. Вишневского "Первая Конная", поставленной А. Д. Диким на сцене Драматического театра Ленинградского народного дома. Роль Сысоева, забитого, темного царского солдата, выросшего в политически сознательного командира красноармейского полка, это - рождение героикоромантической темы в творчестве Бабочкина, определившей магистральную линию его актерских и режиссерских исканий и приведшей к Чапаеву.