Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России

Введение

Исторический процесс представляет собой постоянное чередование этапов стабильности и неустойчивости. Причем временам непостоянства и шаткости присуще распространение среди активной части населения совершенно далеких от прагматизма настроений. Так было в годы военного коммунизма, к истории которых мы внимательно присмотримся. Тогда люди шли за иллюзиями, за утопиями. Признавались исключительно идеи общественного блага. Внедрять в реальность их полагалось любой ценой — зачастую огнем и мечом. Прометеевские эмоции начинали определять душевное состояние пассионариев, за которыми в конце концов было вынуждено следовать и все общество. Их позиции непременно закреплялись теодицеей (утопической доктриной), формулировавшей алгоритм движения к мировому добру и разрабатывавшей процедуры искоренения зла.

К переломным, катастрофическим временам относится период, наступивший после Октября 1917 г. и продолжавшийся до 1921 г.

Его историки все чаще определяют понятием «смута». Талантливый ученый-аграрник B. П. Данилов называл этот этап составной частью разворачивавшейся на протяжении первой трети XX века великой крестьянской революции, итогом которой явилось катастрофическое поражение сельских тружеников. Другие исследователи считали приоритетом социальной эволюции в данное время борьбу трудящихся против праздных. Третьи ученые выдвигают на первое место противостояние Европы и Азии. Четвертые обнаруживают акцент социального развития в схватке национальной, исторической России с Мировым интернационалом[1]. В любом случае никто не отвергает огромной значимости идеологически мотивированной, «прометеевской» военно-коммунистической политики большевиков как ключевого фактора нарастания смуты.

Кроме того, актуальность исследования этапа военного коммунизма возрастает в связи с тем, что тогда сформировались экономические, политические, идеологические, правовые основы порядка, просуществовавшего до 1991 г. Известный автор С. Г. Кара-Мурза отмечал, что военный коммунизм «стал частью той «матрицы», на которой воспроизводился советский строй»[2].

Большевистская теодицея исходила из всеобщей и быстрой централизации управления основными сферами общественной жизни. Однако этим в период гражданской войны в России ее содержание далеко не ограничивалось. Во всех воюющих странах похожие по форме централизаторские мероприятия проводились. Отличие России состояло в том, что они осуществлялись (вопреки всякой логике) при отсутствии главного условия — организованного политического регулятора. Получается, что идеология шла далеко впереди практической целесообразности. Большевистское «протогосударство» не имело никаких возможностей брать на себя ответственность за все общество. С жуткой неразберихой и бессмысленным растранжириванием народного богатства следует ассоциировать коммунистический штурм, а не с «комиссарами в пыльных шлемах». Тем более, особой потребности в штурмовщине не существовало: Россия, в отличие от ряда европейских стран, располагала настолько значительными ресурсами, что их хватило бы без всяких большевистских манипуляций надолго. Ленинская политика первых послереволюционных лет стала основным тормозом налаживания рационального распределения товаров, амуниции, продовольствия.