Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России

Военный коммунизм в промышленности: главкизм и чеквалапство

Выше речь шла об усилиях власти по реконструкции жизнеустройства российских сел. Это было основным направлением деятельности большевиков по реализации доктрины военного коммунизма. Оно же предполагало радикальную перестройку разных сфер городской действительности.

Особый вопрос — состояние отечественного промышленного производства в революционный период. Вопреки расхожему мнению, применительно к 1917 г. ни о какой катастрофе в этой сфере говорить не приходилось: наблюдался некоторый спад, однако в сравнении с последовавшими годами Гражданской войны ситуация была очень далека от катастрофической. Россия в годы мировой войны гораздо лучше справлялась с мобилизацией экономики, нежели считали советские историки; например, артиллерийских снарядов в ней производилось почти столько же, сколько во Франции, хотя боевые действия в последней отличались гораздо большей ожесточенностью. Динамика экономической эволюции России была аналогичной процессам, происходившим в остальных странах Европы[150]. Действовала рыночная экономика, существовал институт предпринимательства. Даже в таком крупнейшем индустриальном регионе с сильными крепостническими традициями хозяйствования, как уральский, в начале XX в. происходила капиталистическая модернизация. Известный исследователь И. В. Нарский, отвечая оппонентам, писал: «Нет оснований говорить о том, что сельское хозяйство и промышленность Урала неотвратимо дрейфовали в сторону катастрофы»[151].

В 1917 г. отношения между рабочими и инженерами, заводчиками были далеки от гармонии, но с помощью примирительных камер социальную напряженность удавалось снизить. Забывается, например, что в России работали 15 авиастроительных предприятий и 6 моторостроительных; в общей сложности до конца 1917 г. ими было выпущено 5600 самолетов. Продолжалось строительство заложенных в 1916 г. пяти автомобильных заводов[152]. Советская власть получила в наследство мощную экономическую базу.

Вместе с тем хозяйственная устойчивость сохранялась и на протяжении некоторого времени после захвата власти в октябре 1917 г. леворадикалами. Тогда большая группа фабрикантов во главе с А. П. Мещерским обратилась к деятелям новой революционной власти с предложением создать мощнейший государственно-капиталистический трест из крупных машиностроительных и металлургических предприятий, способных обеспечить работой сотни тысяч пролетариев. Предлагался план технической модернизации производства. При этом капиталисты проявляли крайнюю уступчивость: сначала они претендовали на 50 % акций, а в конце концов согласились работать за фиксированную часть прибыли. Предложение было реалистическим и перспективным, неслучайно А. Мещерского называли «русским Фордом». Поэтому за его принятие высказались «умеренные» большевистские деятели, возглавленные В. П. Милютиным (тогда заведовал экономическим отделом ВЦИК), а также и сами рабочие, представленные Центральным комитетом Всероссийского союза металлистов. Однако в марте 1918 г. вмешался Ленин и решительно отверг «буржуазный» проект[153]. Мещерского арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму, освободившись из которой он эмигрировал.

Неотъемлемой составной частью военно-коммунистической доктрины стало установление всевластия большевистского «протогосударства» в промышленной сфере. Особо подчеркнем: индустрия периода военного коммунизма выступала фактором стержневого комплекса мероприятий советской власти — продовольственной диктатуры. Большевистская элита исходила из навязчивой идеи достижения «прозрачности» экономических отношений: промышленное ведомство обязывалось снабжать Наркомат продовольствия, а тот, обменивая ширпотреб на хлеб, снабжал бы им индустрию.

В современной историографии встречаются крайне противоречивые трактовки причин полной промышленной перестройки большевиками, о которой ниже пойдет речь. В частности, некоторые авторы почему-то, отвергая решающую роль «марксистской доктрины» в выработке большевистской практики, в то же время объясняют курс на централизованное руководство в экономике «незыблемым постулатом марксизма — рассмотрением промышленного производства как единой фабрики»[154]. Думается, все же утопия определяла практику. Телега стояла впереди лошади.

Совокупность действий по военно-коммунистическому преобразованию городской экономики сразу после Октября 1917 г. проводилась в жизнь в двух формах — в форме так называемого рабочего контроля и в виде прямого огосударствления. На практике обе формы замаскированно выражали одно и то же — распространение жесткой государственной монополии на все народное хозяйство.

Уже в конце 1917 г. государство перешло к первому этапу осуществления радикальной хозяйственной реконструкции. Общество будущего понималось крайне упрощенно, прежде всего как социум без частной собственности. Поэтому последнюю сначала заменили коллективной собственностью, передав предприятия в управление рабочим. Сигналом стало принятие 14(27) ноября 1917 г. Положения ВЦИК и СНК о рабочем контроле, который распространил власть фабрично-заводских комитетов на производство. Мечтатель В. И. Ленин ожидал, что пролетарии с помощью своих фабзавкомов сумеют по-хозяйски распорядиться предприятиями; посредством налаживания многообразных и устойчивых взаимосвязей между фабриками предполагалось создать общероссийскую коммуну.

Между тем, ощутив себя хозяевами на заводах, пролетарии принялись первым делом разрешать свои материальные затруднения. Деньги предприятий быстро «проедались» ими. Владельцы заводов по договоренности с фабрично-заводскими комитетами снимали капиталы со своих счетов в национализированных банках и скрывали их. В результате уже к весне 1918 г. фабрики в массовом порядке останавливались и их ставили в очередь за государственными дотациями. К тому же рабочие приступили к разворовыванию основных фондов: похищали и продавали медные узлы станков, из заводского металла в массовом масштабе изготавливали зажигалки для продажи на рынках. В сравнении с периодом правления Временного правительства промышленность оказалась в совершенно деградированном состоянии. Совнарком потерпел серьезное поражение в промышленной сфере.

Рабочий класс не оправдал ожиданий ленинцев, которые искренне надеялись, что в огне революции в нем волей-неволей пробудится массовая сознательность и он справится с управлением предприятиями. После крушения иллюзий развернулся процесс полнейшего огосударствления экономики. Уже 17 ноября 1917 г. В. И. Ленин подписал первый декрет о национализации. С проектом передачи государству всех акционерных предприятий председатель Совнаркома выступил на заседании бюро Высшего совета народного хозяйства в декабре 1917 г. По его мнению, временными управляющими на них следовало оставить прежних собственников; им полагалась небольшая зарплата, при этом все свои деньги им нужно было держать в госбанке. Однако в то время ВСНХ указал на неготовность государства к осуществлению предлагавшегося Владимиром Ильичом плана[155]. Поэтому внедрение последнего в практику решили осуществлять постепенно. Ленин не собирался оставлять замыслы тотальной национализации промышленности.

Раз за разом под юрисдикцию государства переходят целые отрасли индустрии. Революционная элита пошла на самое широкое огосударствление средств производства.

Огосударствлялись торговый флот, внешняя торговля, сахарная и нефтяная промышленность[156]. Наконец, 28 июня 1918 г. принимается Декрет о национализации всей крупной и части средней промышленности. Его появление нередко связывают с требованиями Германии вернуть немцам негосударственные предприятия, принадлежавшие германским собственникам. Однако вряд ли это обстоятельство стало решающим, поскольку декрет 28 июня явился одним из целого ряда аналогичных законов; к тому же еще до него успели национализировать 513 крупных производств[157]. Неслучайно в сборнике «Декреты Советской власти», составленном из директив Совнаркома и советского центрального органа ВЦИК, подавляющее большинство документов составили акты о национализации[158]. В течение второй половины 1918 г. правительство выпустило ряд постановлений, объявивших национализацию легкой промышленности, крупных кооперативов. К концу гражданской войны было огосударствлено 37 тыс. предприятий, финансировавшихся целиком из государственного бюджета[159]. Всем было ясно, что справиться с управлением всем этим хозяйственным комплексом власть не имела никакой возможности. Однако доктрина возобладала. Поэтому кризисные явления в экономике нарастали как снежный ком, катившийся с вершины высокой горы.

Большевики придали с самого начала национализации стратегическое общегосударственное значение, обнародовав 2 декабря 1917 г. декрет о создании Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), представлявшего центр управления конфискованными фабриками и заводами. Государство принялось руководить и предприятиями, формально еще не ставшими его собственностью.

Атрибутом военно-коммунистической экономики был так называемый главкизм — система централизованного, директивного и крайне неэффективного управления промышленностью. Она стала естественным следствием форсированного огосударствления, уничтожившего систему внутренних стимулов развития. Мотивом хозяйственного развития оставались лишь директивы, отдававшиеся начальством. Коллегиальный орган — Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) — постепенно разрастался до размеров «чудовищного бюрократического монстра»[160], который превращался в бюрократическую политико-командную структуру. Его руководителями были трое большевиков — А. И. Рыков, В. П. Ногин и В. П. Милютин. В октябре 1917 г. они стали членами первого советского правительства (Совнаркома), однако, обеспокоенные усилением власти Ленина, вышли из СНК и взялись реализовывать социалистический экономический проект[161].

Всеми отраслями промышленности и торговли ВСНХ пытался управлять через десятки главных комитетов (главков). Главкизм был одним из атрибутов военного коммунизма. Возникли Главный лесной комитет, Управление деревообрабатывающей промышленности, Управление Чусоснабарма (Чрезвычайного уполномоченного Совета обороны по снабжению Красной армии), Главкож и т. п. От главков отпочковывались все новые и новые структуры — Комснегпуть (по расчистке снега), Цекомпривлечьтруд (по мобилизации рабсилы), Ценчрезтопгуж (по лошадям для перевозки топлива), Чрезкомзагсено (по заготовке сена) и т. п.[162] Дело дошло до появления Чеквалапа — чрезвычайного комитета по заготовке валенок и лаптей. На практике работа подобных — появившихся из совершенно сиротских нужд — структур свелась к составлению невыполнимых планов, к передаче директив по телефону или курьерами на предприятия, а также к попыткам разрешить нескончаемые конфликты между центральными и местными органами.

Коммунизм отождествлялся с централизмом. Хозяйственные единовластные органы стремились концентрировать в своих руках все ресурсы и распределять их по нарядам и ордерам. Возник институт чрезвычайных комиссаров, включавший 7,5 тыс. «ответственных работников». Им подчинялись все «аппараты»; они были наделены правами смещения и ареста должностных лиц, реорганизации учреждений, изъятия товаров на складах и у частников. С их помощью власть из центра старалась решить все проблемы[163]. Разрастание бюрократии сопровождалось усилением ее полномочий. Однако, несмотря на все это, дело шло к катастрофе. В марте 1921 г., выступая на X съезде РКП(б), Ленин откровенно признал: «Аппараты плохи. Главки все ненавидят»[164].

Отсутствовали внутренние стимулы развития. На предприятиях вводилась уравнительная система оплаты труда, при которой высоко- и низкоквалифицированные рабочие получали одинаково[165]. По причине крайне низкой мотивированности работников промышленность развалилась. В самом деле, только из-за полной организационной неразберихи могло появиться упомянутое диковинное учреждение Чеквалап. Тем не менее в ленинском окружении утвердилось представление о том, что отказываться от определившихся хозяйственных методов не стоит. Гипнотическое воздействие идеологической установки на ликвидацию частной собственности и эксплуатации было столь велико, что крах экономики стал восприниматься как победа коммунистических начал. Считалось, что созданная с огромными усилиями социалистическая система хороша — вот только война с «белыми» мешает; надо подождать. Показательно, что план ГОЭЛРО (Государственной электрификации России), утвержденный в декабре 1920 г. на VIII съезде Советов и рассчитанный на перспективу в 10–15 лет, делал ставку на военно-коммунистические методы хозяйственного строительства.

Вопреки здравому смыслу, в ноябре 1918 г. была полностью национализирована оптовая и розничная торговля; большинство коммерсантов объявлялось врагами со всеми вытекавшими карательными последствиями. Городская экономика превращалась в единое государственное предприятие. Был нарушен ключевой экономический закон, согласно которому усиление роли государства в народном хозяйстве может осуществляться только при условии соответствующего усиления организованности ее структур и институтов. В советской России наблюдался обратный процесс разрушения последних.

Видные современные статистики, россиянин Андрей Маркевич и американец Марк Харрисон, в своей монографии 2013 г. пришли к выводу о том, что «экономический спад в период революции и Гражданской войны был более значительным, чем это следует из предыдущих исследований». Стержневой причиной хозяйственного коллапса они называют «агрессивную политику военного коммунизма, сопровождавшуюся широкомасштабной конфискацией имущества и государственным произволом». По справедливому утверждению авторов, «собственно военные столкновения» нанесли значительно меньше ущерба[166]. Приведем еще один выразительный факт. Важнейшая для России текстильная отрасль пережила такое падение производительности, какое можно назвать полной катастрофой: количество веретен с 7 млн летом 1917 г. уменьшилось до 350 тыс. летом 1920 г.[167] Все домны страны потухли, прекращали работу угольные шахты. По данным председателя ВСНХ А. И. Рыкова, даже на «ударных» военных предприятиях бракованная продукция составляла до 90 % всего объема производства[168].

В 1920 г. (в сравнении с началом мировой войны) продукция крупной промышленности составляла 13 %, а мелкой — 44 %. Небольшие частные предприятия удачно сопротивлялись военно-коммунистическому хаосу. Было очевидно, что их огосударствление никак не стояло на повестке дня. Однако, вопреки здравому смыслу, доктринеры из ВСНХ приняли 20 ноября 1920 г. постановление «О национализации мелкой и средней промышленности» — обобществлялись мастерские, на которых трудилось от пяти человек (если функционировал «мотор» — двигатель) и от десяти (если «мотора» не было)[169].

Исполнительская дисциплина в аппарате управления была крайне слабой. Поэтому на местах в циркуляры обычно не вчитывались, а, руководствуясь «классовым чутьем», попросту прогоняли хозяев всех предприятий, объявляя последние государственными. Национализировались деревенские кузницы, ветряные мельницы, швейные мастерские[170].

Национализацию, то есть покушение на ключевые права большой части населения, можно рассматривать как одну из причин Гражданской войны. Вместе с тем обусловленные ею разрушение экономики и ухудшение положения народа стали причинами подъема забастовочного движения, представлявшего одну из форм социального противостояния. Жестоко подавлялись рабочие стачки в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани[171]. Экономический кризис сочетался с социальным и политическим.

Денежное хозяйство

На рубеже 1917–1918 гг. были аннулированы ценные бумаги, акции и облигации, а также арестовывались вклады граждан в сберегательных кассах. Советская Россия отказалась от своих международных долгов. В нарушении всех государственных обязательств российские революционеры не обнаруживали ничего зазорного, ибо аннулирование займов они рассматривали в контексте приближавшейся мировой революции. Так, заместитель наркома финансов А. И. Потяев писал: «Когда в этих (развитых) странах рабочий класс захватит власть, он признает полностью наше аннулирование, и таким образом мы полностью избавимся от эксплуатации»[172].

Предметом особой ненависти большевиков стал банковский капитал. Утром 14 декабря 1917 г. отряды Красной гвардии заняли основные кредитно-финансовые учреждения столицы, после чего ВЦИК принял декрет об их национализации. Выразительно, что массовое обобществление произвели в отношении указанных учреждений гораздо раньше, нежели в промышленности. Большевикам не терпелось поскорей разорить врага, определявшегося по критерию социального происхождения. В данной связи неясно было, как поступить с кооперативными кредитными товариществами. Все-таки кооперация — не вполне капитализм. Недаром последним огосударствленным (в декабре 1918 г.) банком стал кооперативный Московский народный банк. Действовавшие при его участии общества и союзы прекращали существование.

Вновь созданный Государственный Народный банк, объединенный с казначейством и подчиненный ВСНХ, фактически превратился в обычную центральную расчетную кассу. Вместо банковского кредитования вводилось организованное из центра государственное финансирование и материально-техническое снабжение. Хозяйство все более натурализовывалось. Накапливать капиталы легальным путем становилось невозможно, в результате расцвела пышным цветом теневая экономика.

Денежный оборот от месяца к месяцу все чаще заменялся системой лимитированного распределения по «заборным» книжкам. Уже в начале 1918 г. один из известных деятелей ВСНХ Юрий Ларин предлагал вообще упразднить деньги. Его призывы принимались на ура рядовыми коммунистами. Журналист В. Брянский в июне 1918 г. высказывался: «В деньгах все зло, они должны быть уничтожены… стоит только уничтожить деньги… воцарятся абсолютная свобода, свободный труд, свободная любовь и свободная совесть»; Брянский недоумевал, «почему этот главный корень зла не может быть вырван сейчас же, немедленно»[173]. Большинство коммунистической элиты (А. Рыков, Е. Преображенский и др.), настроенное примерно в том же духе, признавало идеологическую несовместимость социалистического строя и финансовой системы. Тем не менее оно остереглось незамедлительно разрушить последнюю. Предложение Ларина в тот раз отвергли исключительно из-за его «преждевременности»[174]. Был выбран курс непротиводействия (иногда — поощрения) галопировавшей инфляции. Большевики перестали контролировать денежную эмиссию. Символично, что финансирование промышленности (наряду с Наркоматом финансов) было поручено органу управления индустрией — ВСНХ[175]. Денежные сделки становились бессмысленными, им на смену приходила меновая торговля. Россия вступала не в коммунизм, а в средневековье. Остряки говорили: национализация торговли означает, что вся нация торгует.

Со временем отменялась плата за жилье, электроэнергию, топливо, за пользование телеграфом, телефоном, почтой, медикаментами. Решающую роль в снабженческо-распределительной сфере начал играть мешочнический натуральный обмен. Большевики все чаще проповедовали идею ненужности денег, поскольку дела со строительством социализма и даже коммунизма так далеко продвинулись. Стоимость «совзнаков» стремилась к нулю. За годы военного коммунизма денежная масса увеличилась в 11 тыс. раз. Для сравнения: покупательная способность рубля в 1917 г. уменьшилась в 4–5 раз. Уже в 1919 г. до 60 % бюджетных доходов тратилось на печатание новых рублей. За незамедлительную отмену денег принялся агитировать крупный большевистский хозяйственник В. В. Оболенский (Н. Осинский). Идеолог партии Н. И. Бухарин полюбил выступать с модными публичными заявлениями о том, что снижение роли денежного обращения создает условия для перехода к коммунизму[176].

Ликвидировав основы цивилизованных рыночных отношений, большевики упразднили предпринимательство и лишились важной статьи доходов — налогов. Их место заняло такое явление, как «контрибуция». На революционном новоязе это слово обозначало обложение данью буржуазных слоев населения. На первых порах местные чиновники так увлеклись денежным обложением зажиточного населения, что центру ничего не осталось. Тогда в октябре 1918 г. ВЦИК принял декрет «О чрезвычайном налоге», разделивший сферы интересов регионов и высшего начальства. Кампании по сборам чрезвычайных налогов объявлялись периодически центральными и местными органами и рассматривались в виде акции по «уничтожению эксплуататоров как класса». В феврале 1919 г. «имущие классы» Харькова обязывались сдать 600 млн руб., в апреле штраф в 500 млн был наложен на «буржуазию» Одессы[177].

До нас дошли показательные документальные свидетельства местного чрезвычайного налогообложения. 15 марта 1919 г. Грайворонский уездный исполком Курской губернии «наложил контрибуцию на буржуазию для местных нужд уезда пять миллионов рублей», 20 июля Дорогощанский волостной ревком Грайворонского уезда указал «разрешить для содержания волостного ревкома наложить контрибуцию в сумме ста тысяч рублей на лиц по усмотрению волостного ревкома». На местах контрибуцию накладывали на владельцев граммофонов, бобровых шапок и воротников, выездных лошадей, квартир, состоявших из более чем трех комнат, и т. п.[178] Россиян, пытавшихся уклониться от контрибуций, не просто арестовывали, помещали в тюрьмы и концлагеря; их объявляли заложниками, то есть в условиях «красного террора» именно они должны были подвергаться смертной казни за «преступления контрреволюционеров». Вот как объяснил в декабре 1919 г., кто такой заложник, Ф. Э. Дзержинский: «Это пленный член того общества или той организации, которая с нами борется. Причем такой член, который имеет какую-нибудь ценность, которой противник дорожит, который может служить залогом того, что противник ради него не погубит, не расстреляет нашего пленного товарища»[179]. Сбор чрезвычайных налогов большевиками рассматривался как форма классовой войны.

Реквизиционная политика

Организация контрибуций, реквизиций и конфискаций стала значимым направлением политической деятельности, которое идеологически презентовалось как исторически обусловленная форма экспроприации экспроприаторов. На деле оно воплотило в себе те процессы, которые можно определить как возврат общества к изжившим себя традициям вековой давности. Реквизициями занимался князь Игорь и — вспомним — сильно пострадал от возмущенных древлян. Во времена Анны Иоанновны «доимочный приказ» посылал в деревни взводы солдат для реквизиций домашнего скота и скарба; крестьяне, не соглашавшиеся добровольно отдавать свое добро, арестовывались, заковывались в кандалы, отправлялись в тюрьмы. В итоге оказывалось, что расходы по осуществлению таких акций редко возмещались отнятыми у селян провиантом и имуществом.

Увлечение конфискациями достояния граждан было присуще не одним российским руководителям. В 1918 г. германские власти предпринимали попытки наладить реквизиции продовольствия на территории Украины. К каким только средствам они не прибегали! Например, специально обученные собаки отыскивали спрятанный хлеб. Однако наладить эффективную государственную систему сбора продовольствия на Украине немецкие власти не сумели. Вместе с тем успешно развивалось «посылочное» направление снабжения германского фатерланда провиантом: немецким солдатам разрешили закупать провизию у крестьян и ежедневно отправлять домой по десять фунтов в деревянных коробках. У армии появился серьезный стимул организации продовольственного снабжения — и дело пошло. Большую часть из полутора миллионов тонн продуктов, доставленных с Украины в 1918 г. в Германию и Австро-Венгрию, собрали именно таким частным образом. Фактически это была форма немецкого мешочничества, только (в отличие от отечественного нелегального снабжения) поощряемая властью. Примечательно, что на Украине пришлось открывать многочисленные лесопилки и столярные мастерские для изготовления ящиков, в которых военные отправляли домой свои посылки[180].

Большевистских вождей России ничему не научил негативный опыт предшествовавших поколений и современников-иностранцев. В данном случае они соглашались с утверждением А. В. Суворова о том, что «там, где русскому здорово, немцу — смерть».

Реквизиционную вакханалию вовсю развернули на местах большевистские органы, поощряемые «центром». Ревкомы, исполкомы и еще десятки организаций выдавали ордера на проведение обысков и реквизиций. Часть отнятого у жителей имущества транжирилась самими экспроприаторами, среди которых находилось немало любителей легкой жизни за чужой счет. Однако оставшуюся часть реквизированных у «эксплуататорских» классов «излишков» все же свозили на склады совнархозов, исполкомов, чрезвычайных комиссий. Распределение экспроприированного имущества между лояльными гражданами осуществлялось по ордерам, удостоверявшим нехватку у них обуви, одежды или мебели.

Изъятие у буржуазии сапог, пальто и стульев верховное руководство мало интересовало. Другое дело — сохранившиеся у населения драгоценности, золото. В начале 1919 г. большевистские правители решили прибрать их к рукам. В этой сфере «революционный» процесс осуществляли не «на глазок», а по инструкции. Развернулась кампания по отъему у граждан ценностей стоимостью свыше 10 тыс. руб., изделий из золота весом более 16 золотников (около 70 грамм).

При ВЦИК действовала комиссия, отвечавшая за наполнение складов «красных подарков» реквизированным у «буржуазии» имуществом. Их развозил по фронтам нарком по военным делам Л. Д. Троцкий. Из приказа коменданта штабного поезда Троцкого Р. А. Петерсона от 12 августа 1919 г. узнаем, что в перечень презентов для героев входили: «Золотые мужские часы с боем, цепочкой, брелоком…, золотое обручальное кольцо тяжеловесное…, золотая дамская шейная для муфты цепь»[181].

В период «смуты» 1918 — начала 1920-х гг. массовая реквизиционная практика распространилась не только на домашнее имущество «буржуазии», но и на складские запасы и на товары торговцев. Порядка з учете изъятых вещей, ценностей и провизии не наблюдалось. Акты с подробными перечнями реквизированных предметов отсутствовали. В лучшем случае экспроприаторы писали: изъяты «корзина, завернутая в рогожу», «ящик с вещами», «ящик запертый». В вещевых хранилищах имущество разворовывалось. Например, в отчете за 1919 г. Челябинской реквизиционной комиссии значилось, что проверка «обнаружила в складе учетной комиссии совершенный хаос: вещи валяются как попало, не разобраны — в одном ящике можно найти все, а в другом пусто. Служащие праздно ходят из угла в угол, произвольно роются в вещах»[182]. Полный беспорядок царил и на складах губернских чрезвычайных комиссий[183]. Запасы отнятого у населения добра погибали — таков был результат многочисленных военно-коммунистических экспроприаторских кампаний.

Интерес представляет обнаруженный автором в архивном фонде доклад «О продовольственных реквизициях», составленный в середине 1918 г. контролером петроградского губернского Комиссариата по продовольствию И. А. Кржижановским. Он сформулировал вывод: «Октябрьский переворот внес полный хаос и дезорганизацию в реквизиционную деятельность как продовольственных, так и других организаций». По мнению аналитика, результат данных разрушительных процессов стал вот таким: «С этого момента [с переворота. — А. Д.] начинается повальная, бесконтрольная и самовольная реквизиция, в значительной мере способствовавшая настоящему отчаянному продовольственному положению страны». Далее Кржижановский обнаруживал разрушение всякого порядка, которое в полной мере проявилось в принятии постановлений, предписывавших конфискацию перевозившихся в ручном багаже продуктов «всевозможными советами, комитетами и прочим»[184]. Адресат контролера — заместитель председателя петроградской ревизионной комиссии (фамилию установить не удалось) — усилил критическую направленность аналитической записки и на полях страницы сделал резюме красным карандашом: «Хаос и злоупотребления при проведении реквизиций происходят ввиду отсутствия какой-либо организованной власти»[185].

Реквизиции проводили все, кто имел оружие и право выдавать мандаты. Вместе с тем государство, существовавшее за счет изъятий товаров у населения и организаций, претендовало на роль монополиста в сфере их проведения. Недаром экономический отдел Лужского совета депутатов (совнархоз) 10 декабря 1918 г. разослал волостным «совдепам» телеграмму, в которой строго в очередной раз распорядился: «Всякого рода конфискации и национализации имущества в пределах Лужского уезда без разрешения Совета народного хозяйства воспрещаются»[186]. Как видно, любой мог прийти и ограбить по «всякого рода» поводам. Эту вакханалию остановить телеграммами было затруднительно. По-прежнему вместе с уполномоченными государством организациями экспроприаторами выступали прикрывавшиеся его титулом организации и коллективы[187]. Например, имеются в виду воинские части. «Отличались» в данной связи работники железнодорожной охраны. Так, осенью 1918 г. «чины охраны» Ириновской железной дороги под Петроградом неоднократно уличались в мародерстве: под лозунгом борьбы с мешочничеством они отнимали у пассажиров картофель и молоко. В архивном деле — в докладе петроградской ревизионной комиссии «По делу о реквизиции продуктов на Ириновской железной дороге» — упоминается интересный и показательный факт: на станции Нева 22 сентября 1918 г. отряд из 10 охранников «отнял у гражданина Михайлова 66 бутылок молока, из которых 35 бутылок были распиты в переулке». Все, что мародеры не «распили», они продали на станции по 4 рубля за бутылку.

Вместе с тем линейные служащие не упускали возможностей заняться коммерцией. В том же деле говорится об оптовой закупке охранниками «у проезжавших» молока для «продажи его в своем ларьке где-то на Выборгской стороне». Примечательно, что известие о таком гешефте отнюдь не удивляло ревизоров; речь шла о распространенном в рассматриваемое время явлении[188].

Марксистские программные положения об экспроприации экспроприаторов на практике освящали обычный грабеж простых граждан.

Мир хижинам — война дворцам

Советская жилищная политика, основы которой оформились при военном коммунизме, рассматривалась властью как мощное и эффективное средство управления людьми. Она была выражением курса на тотальное огосударствление и применялась в качестве средства дисциплинарного воздействия на «нетрудящихся» и нарушителей порядка. Жильем власть поощряла и наказывала граждан.

Военный коммунизм был комплексной политикой, смысл которой состоял в развертывании наступления на любые виды частной собственности. Под ударом оказалась в том числе жилищная сфера. Большевики объявили о национализации квартир и комнат в городах в декрете, опубликованном в виде проекта 25 ноября 1917 г. и окончательно утвержденном 20 августа 1918 г.; в селах допускалась реквизиция домов по решениям сельских сходов. Отменялись все сделки по продаже, покупке, залогу недвижимости и земли в городах. Власть приступила к реквизициям «богатых» квартир; к ним относились те, в которых количество комнат превышало число членов семьи (двое детей приравнивались к одному жильцу). Лишние комнаты следовало немедленно освобождать для заселения в них семей красноармейцев и рабочих. Мебель при этом следовало оставлять на месте[189]. В 1919 г. определяется жилищная человеко-норма — 8–9 кв. м, в результате чего в одну крупногабаритную «буржуазную» комнату стали вселять нескольких граждан. Так возникли юридические основания для постоянного преумножения численности коммунальных квартир «покомнатно-посемейного заселения».

Переезды пролетариата в барские квартиры поощрялись материально. Рабочие получали субсидии на перевозку вещей, они освобождались от платы за проживание. Между тем в городские центры охотно переселялась в основном молодежь, стремившаяся жить отдельно от родителей и создававшая на новых местах обитания бытовые коммуны. Большинство трудящихся, памятуя о транспортных проблемах («барские» квартиры находились в центре городов, а заводы на окраине), предпочитало оставаться в своих прежних домах. Кроме того, традиционному образу жизни соответствовали индивидуальные домики на окраинах крупных поселений с клочком земли и собственным огородом. Массовое распространение коммуналок будет относиться к 1920-м гг., когда в города направится масса выходцев из деревни и они будут рады любому жилью.

Наряду с «уплотнением», широко распространилась практика простого изъятия «богатых» квартир с выселением бывших владельцев. Для выполнения директив, относившихся к жилью, при местных органах власти, а также и при партийных комитетах, создавались специальные комиссии, отделы или секции. Они проводили учет помещений и их распределение. Получив ходатайство от интересанта (чиновника, активиста), организации выдавали разрешения такого типа: «Дано сие… в том, что ему разрешено исполнительным комитетом реквизировать квартиру для канцелярии там, где ему понравится, что подписью и приложением печати удостоверяется». Впрочем, чаще все-таки выдавались мандаты на конфискацию жилья по определенному адресу. После того как заинтересованное лицо получало на руки документ, на имя «буржуя» — хозяина квартиры — приходило извещение, имевшее следующую форму: «Уездный исполнительный комитет предлагает Вам очистить помещение в двухдневный срок». Если имярек не подчинялся, то его незамедлительно выселяла милиция[190].

Не приходилось говорить даже о намеках на законность. В частности, на Первом губернском съезде Костромской организации РКП(б), проходившем 12–14 сентября 1918 г., была принята резолюция, провозглашавшая: «В городах следует последовательно проводить красный экономический террор, национализируя дома, торговлю, движимость, последние средства собственнического господства»[191].

Следуя своей классовой политике, новая власть ликвидировала социально-профессиональную группу домовладельцев. Взяв на себя ответственность за поддержание в порядке муниципального жилого фонда, власть столкнулась с неразрешимыми задачами. Ее работники были не в состоянии чинить канализацию, поддерживать чистоту, эвакуировать мусор в тысячах зданий. Поэтому еще в декабре 1917 г. декретом Совнаркома вопросы хозяйственного обслуживания и «поддержания в нормальном эксплуатационном состоянии домовладений» передавались в ведение домовых комитетов, существовавших в России с 1914 г. Однако их социальный состав властям не понравился. В результате его «чистки» и удаления «чуждых» элементов возникли домовые комитеты бедноты (домкомбеды). Они избирались на общих собраниях граждан, проходивших под контролем со стороны партийных и советских структур[192].

В некоторых случаях выборным органам удавалось опираться на самодеятельность жильцов в целях сохранения домов от грязи, холода, хулиганов и грабителей. Однако в центральных районах, где вместе со старожилами селилась съехавшаяся со всех городских концов разношерстная публика, это удавалось редко. Домкомбеды чаще покрывали виновных в порче имущества, чем призывали к порядку или наказывали. Квартирами пользовались бесплатно, доставались они даром, чувство ответственности за их состояние у горожан не выработалось. Незаинтересованность, обезличивание, безответственность принесли много вреда. «Стоит дом на лучшей площади, — свидетельствовал государственный деятель В. И. Невский, — в начале осени с крыши содрали три листа железа, пошел дождь — погиб третий этаж, люди из него выселились; пошел снег — погиб потолок второго этажа, теперь дом, хороший каменный дом, необитаем. А сколько таких домов!»[193] Многие деревянные дома не отапливались и были буквально «съедены» жуками-вредителями. Часть зданий разобрали и пустили на дрова.

По данным одной санитарной ревизии, в Петрограде к 1922 г. было зарегистрировано 600 зданий, «по своему состоянию угрожающих общественной безопасности»[194]. В коридорах обнаруживались кучи мусора, полы в комнатах выламывались на топливо. Водопровод, канализация не действовали. Вместо уборных использовались пустовавшие комнаты. Нижние этажи представляли «вредную клоаку», нечистоты выливались в окна, мусорные ямы были переполнены[195]. Похожая ситуация складывалась в других городах; так, в начале 1920-х гг. в Моссовете скопилось значительное число заявлений граждан с просьбой разрешить вернуться в старые места проживания (в подвалы и на чердаки) по причине негодности новых жилищ[196].

Новая жилищная политика, выразившаяся в ликвидации права частной собственности на недвижимость и упразднении слоя домовладельцев, вызвала нарушение системы попечения о жилищах. У жильцов отсутствовала мотивация к вложению личных труда и денег в поддержание своих домов в бездефектном состоянии. Система выселений, уплотнений, переселений вызывала постоянную смену обитателей зданий, а также рождала у граждан чувство неуверенности в длительности пользования жильем. «Та хозяйственная работа, которая так важна для сохранения жилища — вовремя вставить стекло, законопатить щели, вбить гвоздь, залатать крышу — повседневный ремонт, отсутствие которого приводит к быстрому и прогрессирующему разрушению жилища, — почти совершенно исчезла во время революции, ибо лишилась своей основы: заинтересованности в сохранении жилища со стороны его обитателя, неуверенного в завтрашнем дне», — писал в 1921 г. журнал «Коммунальное дело»[197].

Военный коммунизм нанес огромный вред жилищно-коммунальному фонду страны. В 1920-е гг. компенсировать потери не успели. Они усугубились в ходе «реконструктивных» кампаний 1930-х гг. Жилищный кризис стал атрибутом и фактором советской общественной жизни на всем ее протяжении.

Трудовая повинность

Усилению контроля за обществом во многом содействовало установление всеобщей трудовой повинности. Еще в декабре 1917 г. В. И. Ленин, выступая на заседании бюро Высшего совета народного хозяйства, настаивал на распространении трудовой мобилизации на все население в возрасте от 16 до 55 лет. Тогда ее введение назвали преждевременным, поскольку контроль за населением установить оказывалось невозможно по причине отсутствия стабильных структур нового государства. Тем не менее принятая 3 января 1918 г. «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа» (до июля 1918 г. она фактически являлась конституцией республики, а затем стала ее составной частью) декларировала переход к трудовой повинности. На первых порах положения Декларации применяли к «эксплуататорским» классам, представители которых стали вовсю использоваться на грязных и неквалифицированных работах — уборке снега и мусора, рытье окопов; во время эпидемии холеры «буржуазия» была мобилизована на опасную работу по захоронению холерных трупов[198]. Детали проекта прикрепления трудящихся к производственным участкам обсуждались на Первом Всероссийском съезде комиссаров труда в том же январе[199].

Дело оказалось сложным и потребовало длительной подготовки. Только в конце 1918 г. был окончательно принят Кодекс законов о труде, в котором регламентировались правила и порядок распространения трудовой повинности на всех без исключения трудоспособных граждан 16–50 лет. Они обязывались встать на учет в отделах распределения рабочей силы и работать там, где прикажут. Обычной практикой стало объявлять о призыве рабочих и специалистов различных отраслей на государственную службу, как это делалось с набором в Красную армию. Уклонисты подпадали под юрисдикцию военного трибунала[200].

Был учрежден Главный комитет трудовой повинности (Главкомтруд), возглавлявшийся главным чекистом Ф. Э. Дзержинским и включавший в себя представителей ведомств и ВЦСПС. При нем стали одна за одной возникать комиссии со сложными и длинными названиями, например Комиссия по рациональному использованию привлеченной в порядке трудовой повинности рабочей силы для приведения в нормальное рабочее состояние населенных пунктов России (Чрезкомздрав). Важную роль играли создававшиеся на местах многочисленные комиссии по трудовой повинности (комиструд). В их функции входило выявление так называемых труддезертиров, которых предлагалось заставить приступить к работам. В данной связи Москомтруд разместил в 1920 г. в газете такое воззвание: «Честный гражданин, посмотри, сколько расплодилось паразитов на твоем теле — здоровых и крепких людей, которые торгуют разным хламом, ситром и квасом». Далее предлагалось: «Бери их за шиворот и веди в комиструд, райкомтруд или горкомтруд, там дадут им работу, заставят трудиться на общее благо»[201]. Кроме того, эти организации устраивали облавы на «лежебоков, лодырей», в которых участвовали многие тысячи милиционеров, активистов партийных и советских органов. Оригинальностью отличались формы проведения облав в национальных районах. Так, в Фергане окружали мечети; иногда специально устраивали массовые мероприятия, чтобы собравшихся задержать и привлечь к работам. В конце концов местных жителей не удавалось собирать ни на какие митинги и собрания, а киргизы-кочевники Семиреченской области даже перестали приближаться к населенным пунктам[202].

Комиссии Главкомтруда сосредоточились на оформлении и выдаче гражданам заменивших дореволюционные паспорта трудовых книжек. Менять место работы, зафиксированное в этом документе, без разрешения администрации не позволялось. В трудовых свидетельствах, кроме общих сведений о человеке, приводились данные о грамотности и судимости, содержались информация о местах проживания и занятиях до революции, об имущественном положении и т. п. Процесс оформления книжек оказался столь длительным, что основная масса трудящихся на руки получить их до отмены при введении нэпа не успела.

При этом из-за отсутствия безработицы и контроля со стороны мотивированных частных собственников дисциплина на предприятиях катастрофически упала. Пролетариям революционная власть внушала мысли об их исключительных правах, и они, ощутив себя новой аристократией, переставали напрягаться на своих рабочих местах. В итоге большевистская элита пошла уже в 1919 г. на создание при губернских и уездных отделениях профсоюзов товарищеских дисциплинарных судов. Такие органы не включались в судебную систему, но обладали самыми серьезными полномочиями: могли отправить нарушителей на тяжелые работы и даже в концлагерь[203]. Это было покушение на права «авангарда», ради которого творилась революция. На пленуме ВЦСПС 50 октября 1919 г. один из выступавших, оправдывая репрессии против пролетариата, заявил: «Мы дурные элементы садим в концлагерь. Мы должны сказать рабочему, что ты до тех пор рабочий, пока дисциплинирован. С момента, как он перестает быть рабочим, с ним покончены расчеты»[204].

Хуже всего обстояли дела с трудовой дисциплиной на транспорте. Для ее укрепления в феврале 1919 г. был создан Главполитпуть. Формально он числился Главным политотделом Наркомата путей сообщения, но на деле работал под непосредственным руководством ЦК РКП(б). Данная организация действовала через армию направленных на железнодорожные участки комиссаров; на каждые 4 вагона приходилось по одному комиссару[205]. Они создавали Бюро по борьбе с прогулами. Предметом особого внимания становились врачи, обеспечивавшие транспортных рабочих медицинскими справками о болезни. Сомнительных больных отправляли для переосвидетельствования не куда-нибудь, а в особый отдел ВЧК. Отпуска по болезни стали выдаваться специальными комиссиями, в состав которых входили по два врача, а также представители профсоюзов и администрации предприятий. При таком составе мнение докторов — «буржуазных специалистов» — во внимание не принималось. Газета «Известия ВЦИК» сообщала: «Во всех приемных покоях и при врачах поставлен контроль сознательных товарищей, которые парализуют прогулы и шкурничество»[206].

В конечном счете процедуры трудовых мобилизаций распространились на вооруженные силы. В 1920 г. дело дошло до того, что крупные воинские формирования начинают преобразовываться в трудовые армии, которые широко использовались в строительстве, восстановлении предприятий. На солдат возложили погрузочно-разгрузочные работы, заготовку и вывоз дров, очистку железных дорог от снега. Образовались Кубано-Грозненская, Украинская, Петроградская, Казанская и еще несколько армий, в которых числилось 5 млн чел. Армейские органы преобразовывались в учетно-статистические, плановые, технические и т. д. отделы. Были учреждены советы трудовых армий, подчинявшиеся военному ведомству и постоянно конфликтовавшие с главками; возникали острые трения между всеми ими и центральными хозяйственными учреждениями[207].

Решение о переводе с боевого на хозяйственный фронт целых армейских соединений состоялось в январе 1920 г. Девятый съезд РКП(б) его одобрил и благословил. С докладом по данной проблеме выступил нарком Л. Д. Троцкий, развивавший проект распределения трудящихся в соответствии с хозяйственным планом и «единством замысла». Он рассуждал о том, что «рабочая масса не может быть бродячей Русью. Она должна быть перебрасываема, назначаема, командируема точно так же, как солдаты». В приказе по Первой трудовой армии Лев Давыдович распорядился: «Части, недобросовестно относящиеся к трудовым обязанностям, перечислять в штрафные, устанавливая для них строжайший режим». Бездельников нарком отдавал «в распоряжение революционного трибунала армии»[208].

Вместе с тем известие о создании трудовых армий с энтузиазмом встретили члены компартии и государственные чиновники; в статьях, брошюрах, докладах изучаемого времени звучали дифирамбы трудармиям, которые якобы являлись авангардом коммунистического строительства. «Видела ли история человечества более грандиозное и знаменательное начинание, — восклицал член Реввоенсовета Юго-Западного фронта Р. И. Берзин. — Нет! Это новый, великий шаг вперед в сфере организации массового принудительного труда — всеобщей трудовой повинности, теперь в государственном масштабе, а затем — настанет время — и в мировом масштабе»[209]. Известный поэт Демьян Бедный свои восторг и энтузиазм выразил в стихотворении «Песня труда», в которой обнаруживаем такие строки: «Вставайте, воины труда,/ Вас ждет великая страда,/ Последний трудный переход / К счастливой жизни без господ».

Сам Ленин очень высоко оценивал значение рассматриваемой архаичной модели трудовых формирований, назвав их деятельность «практическим осуществлением» коммунистического труда[210]. На самом деле апологеты военного коммунизма тешили себя иллюзиями. Где бы ни работали трудармейцы или мобилизованные, везде они встречались с серьезными бытовыми и продовольственными проблемами. Их дешевый труд мало ценился, и никакое начальство не собиралось совершенствовать его организацию. К 1921 г. станет очевидной крайне низкая эффективность принудительной работы, вождь и его соратники забудут о своих восторгах по их адресу.

Большевистская пропаганда и новый человек

Перейдем к характеристике «военного коммунизма» в сфере информационно-пропагандистской. Именно она представляла тот широкий общественный контекст, который и предполагал ускорение движения по пути утопизма. Недаром советская власть уже в начале 1918 г. заменила старый календарь на новый: первый день после 31 января был объявлен 14 февраля. И дело не сводилось к введению распространенного в Европе григорианского календаря (вместо юлианского). Провозглашался разрыв с эпохой царизма.

Осуществлялась массированная пропаганда новых революционных морально-этических ценностей, коренным образом изменялось народное образование. В целях формирования нового мироощущения активно использовались средства массовой информации, различные формы искусства. Модными стали идеи коммунистического быта и общественного воспитания детей. Утопическая идея упразднения семьи как имущественно-правового и воспитательного института была господствующей среди партийных теоретиков[211]. Заместитель наркома просвещения, известный историк М. Н. Покровский указывал на поражавшую большевиков динамику общественных изменений: «Темп, быстрота процесса страшно ускорились. Нас пьянила в известной степени эта быстрота». Ленинцы впадали в эйфорию. Об этом Покровский говорил так: «Дело пошло таким темпом, что нам казалось, что мы от коммунизма, — коммунизма, созданного собственными средствами, не дожидаясь победы пролетарской революции на Западе, — что мы от этого коммунизма очень близко»[212].

Большевики обрушились на религию, преследуя цель заменить ее марксизмом-ленинизмом. Уже в самом начале 1918 г. публикация декретов об отделении церкви от государства и школы от церкви стала сигналом к развертыванию кампании репрессий в отношении священнослужителей; многие были арестованы и расстреляны. В школах вместо икон обязательно развешивали портреты Маркса, Ленина. Массовое производство изображений новых вождей было налажено для того, чтобы вытеснить из домашнего обихода лики святых. В годы «военного коммунизма» самой эффективной формой идеологического воздействия считались массовые митинги. На них блистали красноречием наркомы: просвещения — А. В. Луначарский и социального призрения — А. М. Коллонтай, по военным делам — Л. Д. Троцкий. Поражал аудиторию красноречием заместитель наркома по морским делам (сокращенно: замкомпоморде) Ф. Ф. Раскольников и другие большевистские «звезды». «Это уже не митинги, а священнодействие какое-то», — так отзывался очевидец о массовом собрании, на котором выступал Луначарский. Нередко митинги сопровождались шествиями со штандартами и знаменами, что напоминало ритуальную практику ношения святых хоругвей во время православного крестного хода. Всюду слагались и распевались мадригалы в честь победы над врагом всеобщего счастья. Так творилась новая мифология.

Особое значение большевики придавали организации всяческих массовых революционных празднеств, рассматривавшихся как приоритетное направление политической деятельности партийного государства. В смысле упрочения своего авторитета коммунисты поступали очень разумно. Судя по воспоминаниям очевидцев, проживавшие на «белой» территории молодые россияне не очень-то ценили изобилие местных базаров, зато с жадностью слушали рассказы о советских праздниках, митингах, парадах и «страстно желали увидеть этот рай земной»[213]. Восторг у них, например, вызывали сообщения о публичном сожжении чучел Колчака. Расскажем во всех подробностях о содержании карнавальной сферы советской действительности.

Для организации массовых зрелищ, устраивавшихся большевиками в первые послеоктябрьские годы, использовались открытые городские пространства в качестве сцен, а общественные здания — в качестве театрального реквизита. Постановки под открытым небом с участием десятков актеров знакомили зрителей с историей многих революций, закономерно закончившихся в России в 1917 г. торжеством большевизма. На фоне превращенных в символические декорации фасадов домов артистами изображалось триумфальное шествие нового режима[214].

Первый массовый праздник, устроенный правящей партией большевиков, выпал на 1 мая 1918 г. Наркомом по делам просвещения А. В. Луначарским, отвечавшим за устройство революционных торжеств, были привлечены сторонники новой власти из числа авангардистских деятелей искусства. Площади Петрограда и Москвы украсились плакатами и панно, проводились многотысячные митинги, ночью устраивались фейерверки[215]. Для декорирования городов по случаю праздников красного календаря выделялись очень крупные денежные суммы, привлекались армии статистов для массовых зрелищ.

К первой годовщине Октябрьской революции, отмечавшейся 7 ноября 1918 г., торжества приобрели более выразительные и монументальные формы. Праздничный проект включал открытие ряда памятников героям революций разных эпох и произнесение по этому поводу речей. Выделялась речь самого В. И. Ленина, с которой он выступил на открытии мемориальной доски в честь павших борцов за народную свободу. Примечательно, что впервые в центре праздничного ритуала появилась фигура главы РКП(б). К нему стекались массы людей, он находился в центре демонстрации. Режиссеры праздника сосредоточились на личности вождя. Его мистические свойства представали в особом ореоле в контексте недавнего покушения Фанни Каплан, когда он «чудесным образом» спасся. Так начиналось формирование культа личности. Поскольку «красными» руководили перспективно мыслившие политики-интриганы, а «белыми» — прямолинейные генералы, то и использовали первые возможности пропагандистского аппарата гораздо эффективнее и полнее.

Кроме столиц, массовые мероприятия проводились в Воронеже, Челябинске и других городах[216]. Агитационные поезда и пароходы, передвижные типографии и кинопередвижки — все это использовали ленинцы в целях идеологизации населения. Все представительские атрибуты династического правления упразднялись. Сложилась символика нового режима: серп и молот как государственные символы, гимн «Интернационал», красная звезда как эмблема новой армии, красное знамя как государственный флаг. Красный цвет имел религиозное значение глубины, а красная звезда была связана с представлениями православия о спасении.

Вместе с тем в первые послереволюционные годы большевистские праздники оставались атрибутом городской культуры. Нередко крестьяне их путали с шествиями сектантов[217]. При этом партийные идеологи религиозную семантику символов и обрядов сознательно старались применить в своих целях. Фактически советские праздники становились квазирелигиозными процессиями, устройству которых коммунисты учились у христианской церкви[218]. Предполагалось, что в перспективе простые люди будут приучаться к советской символьной системе, шаг за шагом отчуждаясь от религии и традиции.

Пропагандистские установки большевиков отличались крайней ригористичностью. Они вовсю раскрутили маховик «антибуржуйской» пропаганды, паразитируя на уравнительных настроениях значительной маргинальной части общества. Бывшие буржуа превратились в презренных париев, их лишали всех прав, заставляли заниматься грязной и неквалифицированной работой, заключали в концлагеря, экспроприировали имущество, «уплотняли» их квартиры. Во вновь созданных народных судах трудящихся и «эксплуататоров» за одно и то же преступление осуждали на разные сроки. Общественный строй оказался проникнутым духом беспощадной классовой исключительности. Работникам физического труда оставалось радоваться удачному происхождению и собирать справки для подтверждения «благородства» своих родословий.

При распределении продуктов образованные граждане причислялись к самой низшей группе населения. Когда наблюдались перебои со снабжением, они в первую очередь лишались пайка. Уже отмечалось, что повсеместно проводились обыски «буржуазных» квартир, в ходе которых экспроприировались мебель, домашняя утварь, одежда, белье, постельные принадлежности. Гонения на бывшую элиту воспринимались многими пролетариями как торжество справедливости. По словам советского деятеля и экономиста Л. Н. Крицмана, у них возникали «чувство действительного освобождения, ощущение действительного переворота, мощный революционный энтузиазм»[219]. Всеми способами обостряя классовые инстинкты у народа, элита отвлекала его от реальных проблем — роста бюрократизма, отрыва партийной диктатуры от общества.

Между тем идеологические кампании были нацелены на решение перспективных задач формирования нового человека, достойного коммунизма. Сначала предполагалась путем репрессий подавить «мелкобуржуазное» в гражданах (в том числе отсечь оппозиционную часть населения), затем — путем воспитания развивать коллективистское начало в людях. Было понятно, что этика большевиков заключалась в разрушении «старой» морали и прежней системы общественных отношений. Что касается позитивной части этической программы ленинцев, то деятели новой элиты немало потрудились на поприще ее выработки. Так, В. И. Ленин доказывал, что критерием нравственности служит ее подчиненность интересам партии и классовой борьбы[220].

Много внимания «коммунистической морали» уделял главный редактор «Правды» и член исполкома Коминтерна Н. И. Бухарин. Этот ведущий партийный идеолог проявил себя совершенным циником. Пролетариату, по его мнению, никакая нравственность не нужна; ему требуется набор четко сформулированных «технических правил» поведения. Он нуждается не в понимании своего долга «или еще какой-нибудь чепухи», а в осознании трезвого расчета. Он жестко осуждал «буржуазных слюнтяев», рефлексировавших над вопросом «Можно или нельзя убить человека, застрелить околоточного надзирателя?»; благословлял «революционное» убийство, поскольку «мы смотрим на наши моральные отношения… как на инструменты… борьбы с вредными элементами человечества». Нравственный утилитаризм Николая Ивановича проявился и в его оценке фактора принуждения. Вот его относившийся к 1920 г. тезис: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрела и кончая трудовой повинностью… является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи»[221]. Николай Иванович отличался последовательностью в своих рассуждениях; дошло до того, что он высказывался за курение учащихся в гимназиях при буржуазном строе (ибо оно подрывает его дисциплину)[222]. Подобные революционные идеологи сами себе копали могилы: Николай Иванович будет расстрелян, как и большинство «ленинских гвардейцев», в ходе сталинского «большого террора» в 1950-е гг.

У Н. Бухарина нашлось немало сторонников в рядах правящей партии. Заведующий агитационно-пропагандистским отделом ЦК РКП(б) Е. А. Преображенский настаивал на идее абсолютного нравственного релятивизма и классовой целесообразности: например, для него стачки (крайне необходимые при капитализме) ни в каком виде недопустимы при диктатуре пролетариата[223]. Им проповедовались безграничная преданность коллективным интересам класса, готовность безоглядно идти во имя достижения его целей на самоотречение.

Обратим внимание на то, что приведенные высказывания принадлежат руководителям мощного пропагандистского аппарата. Они успешно использовали его в целях внедрения в массовое сознание своих идеологических постулатов. Согласимся с видным исследователем Е. М. Балашовым, обнаруживавшим в апологетике коллективной мощи «подобие церковного духа соборности, правда, с той существенной разницей, что на место смирения пришла агрессивность, а на место Бога — идеальное (и потому абстрактное) человечество»[224]. Бухарин, Преображенский и им подобные партийные проповедники — это большевистская иерократия.

Возникший при военном коммунизме пропагандистский аппарат будет разрастаться в течение последовавших десятилетий. Большинству населения будут привиты лояльность и конформизм в отношении власти и доктрины. Однако стоит говорить о пропагандистском, идеологическом насилии со стороны правящей партии над народом, поскольку он лишался свободы информационного выбора. Ситуация была тупиковой: люди устроены так, что думать и поступать они желают по-своему. Граждане приспособились к коммунистической пропаганде. Но когда она ослабнет, они повернутся к ней спиной и вернутся к естественному (свободному) состоянию. Это произойдет много позднее.