Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России

Факторы военной коммунизации общества

Военный коммунизм являет собой большой и последовательно формировавшийся, безоглядно и ускоренно внедрявшийся в конце 1917–1921 гг. в целях перехода общества к социализму комплекс мер социально-экономического, политического и идеологического характера. Термин вошел в политический лексикон с подачи революционера и ученого А. А. Богданова в начале 1920-х гг. Под ним подразумевали насильственное и форсированное уничтожение частной собственности и товарно-рыночных отношений, ликвидацию эксплуататорских классов[3]. Имелось в виду и всестороннее наращивание государственного руководящего начала в жизни социума.

С восторгом отозвался об указанном комплексе мероприятий видный большевик Л. Н. Крицман, назвав время ускоренного проведения данных мер в жизнь «героическим периодом великой русской революции». Доктринеры такого типа (как Крицман) считали коммунизмом насильственное изъятие урожая у крестьян, внедрение полу-рабовладельческой трудовой повинности, всеобщее огосударствление обмена. При всем том масштабное вмешательство власти в жизнь общества и каждого его члена благословлялось наукой, «единственно верной» формационной теорией. Тотальное государственное регулирование преподносилось как естественный результат марксистски обоснованной исторической эволюции. Можно сказать, история руками коммунистов поставила масштабный эксперимент по выяснению возможности создания централизованного механизма управления обществом. Испытания на «российском полигоне» закончились неудачей. Однако полученные результаты человечество с успехом использовало, выработав процедуры сочетания свободного рынка и широкого администрирования.

К XX веку русская марксистская утопия выросла на основе продолжительной исторической революционно-ригористической традиции. Фактически Ленин и его сподвижники стали продолжателями дела Емельяна Пугачева, в отличие от последнего сумевшими получить образование и освоить крайне привлекательную для дилетантов научную марксистскую догматику. Пугачевы с университетскими дипломами выступили мощной разрушительной силой. Принявшись за осуществление силовыми методами вековой человеческой мечты о всеобщем равенстве, они неизменно утверждали на практике одно и то же — деспотизм.

В историографии выявились четыре основных подхода к осмыслению темы предпосылок «военного коммунизма». Первый из них: военно-коммунистическая политика представлялась в значительной мере вынужденной и сугубо временной, рассчитанной исключительно на преодоление суровых обстоятельств гражданской войны[4]. Второй: «военный коммунизм» был стратегически и идеологически выверенным комплексом мероприятий по ускоренному переходу к коммунистическому производству и распределению. Третий (его придерживается большинство, но не автор данного труда): в военно-коммунистической политике сочетались и вынужденная войнами — Первой мировой и Гражданской — необходимость, и доктринальные основы. Наконец, некоторые ученые видят в основании изучаемой политики материальные интересы нового коммунистического чиновничьего аппарата; ими приводятся данные о росте численности бюрократов в стране в 1913–1920 гг. с 0,5 % млн до 4 млн чел.[5] Сам В. И. Ленин в январе 1919 г. писал историку Н. А. Рожкову: «Аппарат стал уже гигантским — кое-где чрезмерным»[6].

Автор этой работы не относит временные трудности, переживавшиеся Россией перед приходом к власти большевиков, к объективным факторам радикальной экстремизации внутреннего курса. Теодицея, доктрина, утопия определяли действительность, а не наоборот. Большевизация социальной реальности не была вынужденной трагическими обстоятельствами. Если 1917 г. — это катастрофа, то 1921 г. — это катастрофа в тысячной степени, несовместимая с существованием общества; такого быть не могло. Точка отсчета выбрана неправильно.

На практике не так уж плохо обстояли дела в стране и не обнаруживалось объективных причин для перехода к леворадикальной диктатуре самого экстремистского толка. С августа 1917 г. по карточкам выдавался вот такой продовольственный паек: 1,5 фунта хлеба в день, 2,5 фунта сахара, 0,5 фунта крупы, 1,5 фунта жиров, 2 фунта мяса и т. д. в месяц. Это была сказочная норма по сравнению с послеоктябрьской действительностью. Однако большевики, развернувшие мощную информационную кампанию по выявлению изъянов в любых действиях Временного правительства, сумели сам факт введения карточек представить неопровержимым доказательством приближения голодной революции. Не только современники, но и писавшие через десятилетия историки им верили.

Воспользовавшись доверчивостью и политической наивностью граждан, демагоги и доктринеры стали правителями. Вот это стало катастрофой. Результаты работы новых правителей в юмористической форме характеризовал осенью 1920 г. один журнал, поместив объявление: «Продается изящная карманная коробочка для хранения месячного продовольственного пайка». «Достижения» советской инфляции это же периодическое издание отразило в шутливом объявлении: «Ново! Удобно! Поместительная тачка с небольшим мотором для перевозки денег»[7]. Парадоксально, что сами большевистские деятели, поспособствовавшие разрушению экономики отечества во имя реализации доктрины всеобщего равенства, далеко не всегда в повседневной жизни следовали принципам эгалитаризма. Разъезжая по голодной России, они перевозили в своих персональных вагонах ящики вина, окорока, белую муку, всевозможные закуски. Неслучайно Л. Мартов в письме меньшевику С. Д. Щупаку «порядочно отделал» большевистских шефов Л. Б. Каменева, А. И. Рыкова, М. П. Томского, А. Г. Шляпникова, К. Б. Радека и др. за то, что они питались несоразмерно своим пайкам. Конечно, далеко не все новые правители были фарисеями. В том же письме похвалу за скромность получили Н. И. Бухарин, Г. В. Чичерин, А. И. Балабанова[8].

Время 1917–1921 гг. представляется целостным периодом. Его «экспериментальное» содержание определялось доктринерской направленностью практики той элиты, которая пришла к власти в ходе Октябрьского переворота. Очень откровенно по этому поводу высказался В. И. Ленин; он говорил: «Когда решался вопрос о взятии власти, мы не сомневались, что нам придется экспериментировать, делать опыт». Примечательную фразу произнес ночью с 25 на 26 октября 1917 г. заместитель председателя Военно-революционного комитета В. А. Антонов-Овсеенко. Лично арестовав членов Временного правительства, он привел их в Петропавловскую крепость и уже здесь — разгоряченный и возбужденный — объявил свою самую заветную мечту: «Да, это будет интересный социальный опыт!» — высказался Антонов-Овсеенко о перспективе социалистического строительства[9]. Его устами говорил весь большевистский авангард.

РКП(б): синергия утопии и организации

Позиция большевистской элиты отчетливо выявлялась в ходе партийных съездов. В период Гражданской войны они представляли собой форумы единомышленников, на которых откровенно высказывались шефы российского коммунизма. На первых порах члены правящей партии придерживались принципов демократического централизма и это поддерживало сплоченность их рядов.

Самым выразительным явился VIII съезд РКП(б), состоявшийся в марте 1919 г. и проходивший в Москве, в здании Большого театра. Примечательно, что на съезде развернулись горячие дискуссии о целесообразности создания регулярной армии и привлечения в нее бывших царских офицеров, разворачивались споры о допустимости предоставления народам права на самоопределение. Делегаты сошлись на признании необходимости упрочения централизаторских начал в РКП(б). В резолюции подчеркивалось: «Все решения высшей партийной инстанции абсолютно обязательны для низших… Все конфликты разрешаются высшей инстанцией». Съезд подчеркнул привилегированное значение российской партии большевиков: «Центральные комитеты украинских, латышских, литовских коммунистов пользуются правами областных комитетов партии и целиком подчинены ЦК РКП(б)»[10].

Хотя высшими органами оставались съезды, избиравшие Центральный комитет, однако сформировались устойчивые партийные структуры, которые в конце концов в перспективе станут диктовать коммунистическим форумам свою волю. Центральные парторганы обрастали чиновничьими аппаратами и начинали представлять собой вершины бюрократических «айсбергов». Речь идет о Политбюро (при военном коммунизме оно состояло из В. Ленина, Л. Троцкого, Л. Каменева, И. Сталина и Н. Крестинского), а также о созданном для рассмотрения текущих вопросов организационном бюро (оргбюро). Для надзора над центральным аппаратом партии на VIII съезде был образован работоспособный секретариат из 30 сотрудников; до съезда он формально существовал, но на деле все его функции выполнял один Я. М. Свердлов (умерший в марте 1919 г.). На первых порах секретариат представлял технический орган, затем — в 1920-е гг. — Сталин подчинил его своему влиянию, превратив в своеобразный отдел кадров партии и использовав в целях утверждения личной власти[11].

Преждевременно говорить о полном торжестве диктаторских тенденций в большевистской корпорации в период Гражданской войны: на VIII партсъезде ленинского протеже Д. Н. Павлова подвергли публичной критике и — вопреки настоянию самого вождя — в Центральный комитет не избрали[12].

Тон еще задавала демократически ориентированная «старая гвардия». Велись споры, сталкивались принципиальные позиции, в борьбе вырабатывался компромисс. Превращение партии в послушного исполнителя воли автократа произойдет в будущем. Важной вехой на этом пути станет X съезд партии (март 1921 г.), который, с одной стороны, вынужден был признать ошибочность военно-коммунистической политики и на время отказаться от нее, а, с другой стороны, поощрил тоталитарные начала в большевистской корпорации. Остановимся на этом немного подробнее.

В 1920 г. в связи с окончанием военных действий на фронтах партийные олигархи начинали все меньше нуждаться в неудобном для них Л. Д. Троцком — энергичном и талантливом наркоме. Вместе с тем, по своим способностям значительно превосходивший большинство членов Политбюро ЦК, он держал себя крайне самоуверенно и амбициозно. Лев Давидович настроил против себя соратников, включая Ленина. Проходившая в партии в 1920 г. дискуссия о профсоюзах (по вопросу: централизовать и огосударствить их или оставить «рыхлыми» общественными структурами) столкнула сторонников Ленина и Троцкого. На деле развернулась борьба за власть. Она была настолько напряженной, что, например, в Екатеринбурге, где верх взяли троцкисты, сторонники Ленина издавали нелегально свою литературу[13].

В конечном счете на X съезде окончательно определилась победа Ленина, среди активных соратников которого дальновидно подвизался И. В. Сталин. На съезде ориентировавшиеся на Троцкого секретари ЦК Н. Н. Крестинский, Е. А. Преображенский, Л. П. Серебряков были заменены приверженцами Сталина В. М. Молотовым, Е. М. Ярославским, В. М. Михайловым. К тому же на форуме В. И. Ленин добился принятия исторической резолюции «О единстве партии», которая категорически запрещала всякую фракционную деятельность в большевистских организациях. В результате после ухода Ленина из политики И. Сталин, опираясь на свое аппаратно-бюрократическое преобладание, а также используя партийную резолюцию-директиву, сумел представить своих противников фракционерами и избавиться от них. Весной 1922 г. он становится Генеральным секретарем ЦК РКП(б) и стремительно упрочивает свои позиции. После этого от года к году все менее возможной становится демократическая альтернатива.

Вернемся в март 1919 г., на VIII съезд РКП(б), который крайне значим, поскольку подвел итоги первых полутора лет пребывания ленинцев у власти, а главное — принял новую (вторую, действовавшую до 1961 г.) Программу, четко определившую конкретные перспективы движения к коммунизму. Внимательное изучение протоколов форума позволяет выяснить, что Россия сразу после Октября 1917 г. стала рассматриваться вождями в качестве площадки, с которой большевикам предстояло стартовать к по-настоящему великой цели — к мировой революции. Это был абсолютный приоритет, находившийся в основе большевистской теодицеи. В своей речи создатель партии В. И. Ленин прямо заявил, что уже «в эпоху Брестского мира Советская власть поставила всемирную диктатуру пролетариата и всемирную революцию выше всяких национальных жертв, как бы тяжелы они ни были». Он указал и на мотив организаторов социального эксперимента, подчеркнув: «Мы поступали согласно тому, чему учил нас марксизм». В выступлениях делегатов отчетливо прослеживаются консолидировавшие большевистских руководителей идеи — о невозможности «существования советской республики рядом с империалистическими государствами», о «деятельности Российской коммунистической партии как одной из ячеек Всемирной коммунистической партии», о построении «в ближайшее время… международной коммунистической республики». Партийные деятели рассуждали о необходимости осуществления «производственного коммунизма» и планомерного всеобщего распределения продуктов, о повсеместном и добровольном переходе крестьянства к «общественной обработке земли»[14].

Все это были утопии чистой воды. Однако немалая часть населения относилась к ним с доверием. Не зря известный философ А. А. Зиновьев отмечал, что «идеология играет в коммунистическом обществе настолько значительную роль, что это общество можно рассматривать как общество идеологическое». По его мнению, важнейшую роль играла деятельность аппарата правящей партии, которому удавалось контролировать происходившие в области духовной культуры процессы, истолковывать «все происходящее в мире в духе фундаментальных принципов идеологии», «заставить граждан общества быть не только пассивными созерцателями…, а активными участниками жизненного спектакля»[15].

Прозелиты принимали доктрину за истину — научно обоснованную с позиции формационной теории и воплощавшую объективный исторический процесс. В этом отношении интерес вызывают мемуары комсомольца первых лет Советской власти (потом генерала, диссидента и эмигранта) П. Г. Григоренко. Он рассказывал: «Вместе с великой мечтой о счастье всего человечества в наше сознание вошло убеждение, что для достижения этой мечты необходима переделка всего общества, что и должна совершить диктатура пролетариата». На склоне лет мемуарист задавал себе вопрос, почему необходимость применения массового насилия для реализации светлого идеала не вызывала отторжения у мечтателей. Ответ он находил в полном с стороны молодежи доверии «простым» марксистским догмам, доходчиво изложенным авторитетными проповедниками[16].

Следует учесть, что в рассматриваемое время не имелось никакого негативного опыта реализации целым народом социальной утопии, да еще на протяжении чуть ли не столетия. Кроме того, нельзя не видеть и объективных оснований для эйфористических настроений со стороны большевиков: изнуренная мировой войной Европа бурлила. Это вдохновляло Ленина. Иллюзия мировой революции стала определять содержание большевистской практики. Дело в том, что на этапе бифуркационного перелома именно она играла роль фактора, синергетически усиливавшего многообразные усилия и проекты ленинской партии. Сама привлекательная утопическая идея в изучаемый период обладала огромной притягательностью, консолидировавшей партию.

Ориентиром для партии стало будущее и весь мир, а не настоящее и Россия. Судьба родины доктринеров интересовала мало, ибо она целиком определялась западными революциями. Отечество рассматривалось исключительно как плацдарм для мирового счастья. Отсюда — безоглядная демагогия и обдуманный популизм, с помощью которых группа харизматиков, сплотившихся вокруг сильного вождя, разрушила русскую армию, оттеснила от власти оппонентов, ликвидировала основы «старой» государственности, раскрутила маховик уравнительных и маргинальных настроений, покончила с демократией и свободами на родине. И все это — для коммунистической реконструкции мирового сообщества. Причем не может быть и речи об обмане ленинцами наивного народа. Дело обстояло сложнее и трагичнее: налицо был обычный для рассматриваемого нами периода самообман.

Обратимся к некоторым неизданным в советские годы работам вождя; коммунистической элитой они рассматривались как компромат против партии. Среди них обнаруживаются, в частности, тезисы его выступления 1 ноября 1917 г. на заседании столичного комитета РСДРП(б). Тогда средство для преодоления многочисленных трудностей, с которыми встретились большевики после прихода к власти, обнаруживалось исключительно в помощи от пролетариев Европы. Ленин заявил: «Говорят, что мы не удержим власти и пр. Но мы не одни. Перед нами целая Европа. Мы должны начать. Теперь только социалистическая революция». В сравнении с этим приближавшимся величайшим событием «все эти несогласия, сомнения — это абсурд», — считал Ленин[17]. 13 марта 1919 г. на митинге в Петрограде вождь прямо заявил: «Мы скоро увидим рождение всемирной федеративной советской республики»[18]. В марте 1920 г. Ленин требует держать наготове войска, «ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам»[19]. 23 июля 1920 г. Владимир Ильич сообщает И. Сталину о том, что «положение в Коминтерне превосходное… Следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии, надо советизировать Венгрию, а может быть, также Чехию и Румынию»[20]. Вообще идея мировой социалистической революции как панацеи для большевиков проходит красной нитью и в других публичных высказываниях и личных заметках мечтателя В. И. Ленина[21].

Коммунисты и им сочувствовавшие активисты всерьез ожидали мирового пролетарского взрыва — в их представлении неизбежного по причине его «научного» предсказания марксистскими адептами. Вот как писал о заседании VIII съезда РКП(б) его делегат, рязанский губернский прод-комиссар И. И. Воронков: «22 марта. Во время вечернего заседания в президиум влетел Бухарин и, скача и прыгая, начал что-то сообщать окружающим. Произошло замешательство. Выяснилось, что Ленина вызвали по радио из Будапешта — в Венгрии власть перешла к коммунистам»[22]. Все присутствующие в зале в едином порыве встали, запели Интернационал, долго аплодировали. После этого докладчик В. В. Оболенский (псевдоним — Н. Осинский) даже отказался выступать по (на фоне мировых потрясений) рутинному организационному вопросу».

Мы обнаруживаем фанатиков, готовых и способных без колебаний отдать свои жизни ради дела коренной реконструкции человеческого жизнеустройства в мире. В том же марте 1919 г. они создали III Интернационал (Коминтерн), обосновавшийся в Москве. Преобладающим настроением была убежденность в фатальной обреченности советской России на выполнение роли провокатора международного социализма. В апреле 1920 г. советский «Персидский интернациональный отряд» даже вторгся в Иран для изгнания оттуда англичан и открытия восточного фронта мировой революции[23].

При этом ничего плохого в самом социализме не обнаруживается — он воплотил в себе мечтания и устремления многих поколений людей. Между тем великая идея социальной справедливости все менее соответствовала большевистской практике. Уравнительность превратилась в фетиш. Раскручивая маховик вульгарных эгалитаристских настроений, бесконечно призывая «стереть с лица земли, раздавить, уничтожить»[24] врагов, ленинцы начинали делать ставку на маргиналов и аутсайдеров[25]. Тем самым им удавалось избавляться от конкурентов и упрочивать свои политические позиции. Однако тормозился прогресс. С самого прихода к власти новая элита толкала социум в сторону нищеты, а не всеобщего высокого благосостояния.

Большевики: синтез мессианства и фарисейства

Военный коммунизм следует рассматривать в нескольких плоскостях — в партийно-политической, экономической, идеологической. Он выражал устремления и верования только одной — ленинской — части российских социалистов, к тому же не имевших сколько-нибудь существенной поддержки даже в той страте, которая объявлялась социальной базой движения (рабочих)[26]. Погруженные в марксистскую метанауку, большевики ни секунды не сомневались, что только им точно известны пути движения человечества к равенству и справедливости. Членам и сочувствующим компартии, объективно являвшимся русскими националистами, представлялась чрезвычайно заманчивой идея принести «счастье» из России парижским, берлинским и лондонским пролетариям. Их оппонентам-социалистам подобная идейная ориентация казалась сомнительной. Неслучайно с самого начала определился масштабный конфликт между большинством отечественных политиков и ленинцами. Поэтому Учредительное собрание, на котором преобладали сторонники эсеровских лидеров В. М. Чернова и Н. Д. Авксентьева, отказалось (как отмечалось в одном из декретов СНК) «признать программу Советской власти» и было распущено большевиками[27]. Вводилась и ужесточалась цензура, сокращалось до минимума поле политической деятельности. В сентябре 1918 г. власть пошла на введение «красного террора», сделав ставку на абсолютное расширение полномочий и прав Всероссийской чрезвычайной комиссии по искоренению «классовых врагов»[28].

Думается, в военно-коммунистической практике большевиков обнаруживаются причины Гражданской войны. Всезнайки-ленинцы, в одиночку взявшиеся за переделку на основе прожекта всей русской жизни, не могли не ожидать отпора со стороны самых разнородных общественных сил. Встретив ожесточенное сопротивление, они принялись направо и налево рубить головы. В ходе гражданского противостояния их доктрина приобрела форму законченной догмы. Не зная колебаний, большевики напролом шли по пути радикальной реконструкции общества. Все рассуждения о поддержке или противодействии со стороны общества властным начинаниям как условии успеха или неудачи политических элит теряют смысл, если социум встречается с организованным наступлением на него агрессивного государства. В этом случае гражданское общество, скорее всего, обречено на разгром и маргинализацию.

Прежде всего военный коммунизм выступал выражением и результатом многогранной работы компартии, установившей монопольную власть. Он представлял собой материализацию вульгаризированных марксистских схем, усвоенных ленинцами. Большевистские деятели не сомневались в том, что на их долю выпала мессианская задача. В целях достижения полной социальной реконструкции они создали партийное государство и наладили механизмы политического контроля. Недаром В. Чернов говорил о Ленине как о лидере, которым владела «воля к власти для осуществления своей программы; именно это делало его человеком с «истиной в кармане»[29]. После прихода к власти харизматик Ленин и большая группа его верных соратников предприняли отчаянную попытку осуществить романтическую мечту. Они осознанно пошли на риск, не очень рассчитывали на успех, были готовы к поражению. В результате стечения ряда случайных обстоятельств они в конце концов победили. «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет», — таким девизом, по словам самого вождя, он руководствовался всю свою жизнь[30].

Был создан образ истинного большевика — сурового, решительного бойца в кожаной куртке с маузером на боку; он не заботился о своей жизни, но не останавливался и перед пролитием чужой крови. Партия стала военизированной организацией со строгой дисциплиной. Неслучайно Н. И. Бухарин назвал ее «железной когортой революции», а Сталин именовал «орденом меченосцев». Общий корпоративный дух объединял ряды коммунистов, ощущавших себя особыми людьми, исключительными представителями человечества. Членов правившей партии запрещалось привлекать к судебной ответственности за любые преступления «без санкции местных партийных органов»[31]. Из них в период гражданской войны сформировалась коммунистическая иерархическая каста «ответственных» работников со своими собственными групповыми интересами. Ее представители получили доступ к многочисленным благам: автомобилям, спецваго-нам, особым столовым. В частности, в столовой Совнаркома питалось 300 наиболее «ответственных» деятелей, в пяти столовых ВЦИК — 5 тыс. чел. На фоне всеобщих нищеты и полуголодной жизни привилегии элиты выглядели вызывающе[32].

Что касается рядовых коммунистов, закономерным оказалось проникновение в их ряды сектантского духа. Молодые партийцы по причине необразованности плохо знали священный для них марксизм. Поэтому в своих идеологически подкованных и харизматичных руководителях они видели миссионеров-проповедников. Вокруг секретарей парторганизаций складывалась атмосфера почитания и прославления, культа личности. Для комиссаров ценности человеческой жизни не существовало; важны были массы, которые построят социализм. Присущие на первых порах сознанию партийцев крайние ригористические установки и определили направление и контуры политики военного коммунизма. Между тем среди части молодых «выдвиженцев» распространялись карьеристские настроения, причудливо сочетавшиеся с их большевистским менталитетом. Наблюдая за обеспеченной жизнью партэлиты, новоиспеченные партийцы всеми силами старались пробиться в ее состав; коммунистическая риторика использовалась ими как мощное средство социального и служебного продвижения. Об этом в письме, отправленном на имя В. И. Ленина 25 ноября 1918 г., возмущенный адресат сообщал: «Те, кто раньше с пеной у рта кричал: «Бей жидов», теперь с неменьшим энтузиазмом кричат: «Бей буржуев», и смеют уверять, что они убежденные коммунисты»[33].

Здесь встает вопрос: действительно ли большевистская корпорация выражала интересы «сознательного» российского пролетариата? Это не соответствовало действительности. Полностью отстранив социалистов — эсеров и меньшевиков — от реальной власти, подчинив профсоюзы и установив всевластие чекистов, ленинцы перестали считаться и с запросами пролетариев. Когда рабочие крупнейших предприятий пытались организоваться и выразить свои оппозиционные настроения, они с самого начала встречались с жесткими репрессиями со стороны правившего режима. Были арестованы участники съезда представителей рабочих коллективов ряда городов, проходившего в Москве 22 июля 1918 г. Очевидец рассказывал об этом: «Не прошло и получаса после начала заседания, как в коридоре раздался топот ног бегущих людей… тяжело топоча ногами, ворвались и буквально запрудили все помещение латышские стрелки с винтовками наперевес и с ручными гранатами на поясах»[34].

Коммунистические демагоги то и дело провозглашали всевластие советов. В соответствии с ленинской идеологемой, «советская власть есть новый тип государства без бюрократии, без полиции, без постоянной армии, с заменой буржуазного демократизма новой демократией, — демократией, которая выдвигает авангард трудящихся»[35]. Поэтому революционеры категорически отвергли такое высокое достижение человечества, как представительная демократия. В принятой на VIII съезде в марте 1919 г. Программе РКП(б) значилось: «Советская власть уничтожает отрицательные стороны парламентаризма, особенно разделение законодательной и исполнительной властей, оторванность представительных учреждений от масс». На практике же власть оказалась и не разделенной, и никакой не народной. Компартия стала милитаристской организацией, подмявшей под себя все общественные структуры. Директивы ЦК предписывали большевикам, заседавшим в советах, безусловно подчиняться решениям местных партийных организаций; директивы выполнялись, поскольку подавляющее большинство членов ВЦИК и местных советов были коммунистами, подотчетными своим комитетам[36]. Фактически уже при военном коммунизме компартия становилась стержнем складывавшейся политической системы, что в корне противоречило всем первым конституциям.

К 1920 г. в партии состояло 600 тыс. чел. По сильно преувеличенному впечатлению английского философа Б. Рассела, побывавшего в России в 1920 г., большинство составляли «карьеристы» или лица, «не являвшиеся ревностными коммунистами»[37]. Харизматическая «старая гвардия» — авторитетные большевики с дореволюционным стажем — составляли 10 %. Свойственные им коммунистические идеи и риторика стали основой той традиции, которой придерживалась партия на протяжении десятилетий. Постоянное медленное «размывание» и затухание такой традиции будет приближать революционное государство к гибели.

Вместе с тем законодательные и нормативные акты, инициированные большевиками, а также их программные документы, в полной мере отражали популистские установки ленинцев. В июле 1918 г. была принята первая советская Конституция. Она заявила целью созидавшегося общества «уничтожение всякой эксплуатации человека человеком» и «полное устранение деления общества на классы», провозгласила на словах высшим органом власти Всероссийский съезд Советов (между съездами — ВЦИК); «нетрудовые элементы» лишались права голоса и становились париями.

Как отмечалось, новая программа РКП(б) возвестила начало эры «всемирной, пролетарской, коммунистической революции».

Между тем была выработана и соответствующая большевистская тактика действий в новых условиях. Она сводилась к полной реконструкции общественной жизни и представляла собой замену торговли «планомерным… распределением продуктов», «уничтожение денег», превращение армии во «всенародную коммунистическую милицию», поголовное привлечение трудящихся «к отправлению судебных обязанностей», замену пенитенциарной системы комплексом «мер воспитательного характера», «полное отмирание религиозных предрассудков»…[38] Такие шапкозакидательские проекты могли принять только деятели, пребывавшие в состоянии эйфории. Тем не менее элиты приступили к их практической реализации. Подобный антиутилитаристский подход к делам общества объясняется тем, что военный коммунизм был диктатурой партии, возглавлявшейся доктринерски ориентированным большевистским олигархатом. О «диктатуре пролетариата» даже с натяжкой говорить не приходилось. Ленинцы захватили бразды правления, используя процедуры народовластия; оказавшись у власти, они первым делом замуровали демократические «коридоры», через которые другие группы могли бы проникнуть в нее. Это был крах социалистического дела в России, ибо — как правильно утверждал писатель В. Г. Короленко — «возможная мера социализма может войти только в свободную страну»[39].

Огромное значение имела противоречивая личность В. И. Ленина. В краткий период, когда общество в процессе нарастания острых противоречий прошло точку бифуркации и выбор направлений движения стал зависеть от факторов субъективного характера, влияние большевистского гуру на определение парадигмы социального развития становилось решающим. Неслучайно Н. А. Бердяев в знаменитой книге «Истоки и смысл русского коммунизма» уделил такое большое внимание личности главного большевика. Приведем некоторые суждения мыслителя. «Роль Ленина есть замечательная демонстрация роли личности в исторических событиях», — справедливо утверждал философ. Он называл Владимира Ильича «типически русским человеком» и отмечал: «В нем черты русского интеллигента-сектанта сочетались с чертами русских людей, собиравших и строивших русское государство… с чертами великих князей московских, Петра Великого и русских государственных деятелей деспотического типа».

Описывая «физиономию» протагониста, Николай Александрович сосредоточивался на личной жизни Ленина и обнаруживал, что он «любил порядок и дисциплину, был хороший семьянин, любил сидеть дома и работать, не любил бесконечных споров в кафе, к которым имела такую склонность русская радикальная интеллигенция». В его жизни было много «благодушия», он любил животных, любил шутить и смеяться. По словам Бердяева, В. И. Ленин, проповедуя жестокую политику, лично не был жестоким человеком и сам «не мог бы управлять Чека». Между тем философ-эмигрант подметил выразительную черту: «Тип культуры Ленина был невысокий, многое ему было недоступно и неизвестно… Он много читал, много учился, но у него не было обширных знаний… не было большой умственной культуры». Отсюда проистекала присущая ему «исключительная одержимость одной идеей». Рассуждая о «национально-своеобразном характере русской революции», Ленин — в отличие от других социалистов — интересовался «лишь темой о захвате власти, о стяжании для этого силы». Он целиком отдался «созданию сильной партии, представлявшей хорошо организованное и железно дисциплинированное меньшинство». В конце концов вся Россия оказалась организованной по образцу этой диктаторской партии. Заключительный вывод Бердяева гласил: «Ленин мог это сделать только потому, что он соединял в себе две традиции — традицию русской революционной интеллигенции в ее наиболее максималистических течениях и традицию русской исторической власти в ее наиболее деспотических проявлениях»[40].

Основным врагом утопической власти становилось крестьянство. Ему было что терять — свое «хозяйство». Оно привыкло к тяжелому труду и к лишениям, умело самоорганизовываться в общины и представляло серьезную силу. Что же предпринял Ленин, оказавшись на Олимпе власти, для его усмирения?