Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России

Крестьянство на острие военно-коммунистического удара

Приоритетной системой мероприятий стали действия власти по преобразованию ее взаимоотношений с подавляющим (крестьянским) большинством населения России. Оно представляло собой социальную группу, которая ускользала от диктата со стороны ориентированной на коммунизм политической партии. Это был единственный класс, мощь которого определялась не только его многочисленностью (три четверти населения России), но и тем, что он обладал частной собственностью. Забегая вперед, отметим: до 1930-х гг. главным смыслом борьбы Партии-государства станет усмирение этого большинства россиян. Первой попыткой на таком пути будет военный коммунизм.

Требовалось поставить сельчан под контроль большевистской элиты путем лишения их права распоряжаться своим урожаем. Ленинцы ошибочно считали, что сельские труженики будут от души благодарны новой власти за землю и закроют глаза на злоупотребления. Между тем веками ожидавшийся «черный передел» разочаровал крестьян. Они мечтали получить за счет ликвидации крупного частного и государственного землевладения по десятку десятин земли на хозяйство, а приобрели в среднем всего по 0,4 десятины: сельским хозяевам передали 21,2 млн десятин, из которых больше половины уже арендовалось ими. Средний общинный надел вырос с 1,9 десятины до 2,3 десятины, а многие общины вообще не получили никакой земли[41].

Испытывать чувство признательности новой власти оснований у народа не было. Следует учитывать и притязания большевистской элиты на ограничение крестьянского права торговать своим урожаем. Оказалось, что крестьян, с утра до вечера занятых тяжелейшим физическим трудом на полях, комиссары вознамерились лишить права воспользоваться результатами своей работы.

Уже в феврале 1918 г. в «Законе о социализации земли» была провозглашена монополия государства на хлебные запасы. Поборником углубления процесса распространения коммунистического влияния на деревню выступил возглавлявший Народный комиссариат продовольствия А. Д. Цюрупа — агроном по образованию, коммунист по убеждениям, жесткий и бескомпромиссный противник крестьянского самоуправления. Александр Дмитриевич был не просто соратником, он стал близким другом В. И. Ленина. Управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич рассказывал, что к Цюрупе «Владимир Ильич относился по-особенному, он был к нему не только расположен, но он любил его, всегда с радостью встречал его и подолгу беседовал»[42]. По словам очевидцев, влияние протагониста на работу всего правительства было «огромным»[43].

Карьерный взлет Цюрупы начался в октябре 1917 г. в Уфе, где он исполнял обязанности председателя губернского продовольственного комитета. Тогда ему удалось сформировать хлебный эшелон и после получения сообщения о победе большевиков в Петрограде без промедления отправить его в столицу. В ноябре он стал заместителем народного комиссара продовольствия, в начале 1918 г. — наркомом, в середине этого года — продовольственным диктатором. Соответственно, стремительную карьеру в Наркомпроде сделали и его клиенты, с которыми он сдружился в Уфе[44]. Трио (А. Д. Цюрупа, Н. П. Брюханов, А. И. Свидерский) составило влиятельное продовольственное лобби в большевистской элите. Судя по воспоминаниям Александра Дмитриевича, именно он убедил В. И. Ленина в 1918 г. поторопиться с введением продовольственной диктатуры[45]. Примечательно, что в будущем жизненные пути троих злейших врагов крестьянской «буржуазии» станут повторением судеб многих «ленинских гвардейцев». Они займут высокие посты. Затем Цюрупа умрет от инфаркта, Свидерский погибнет в автомобильной катастрофе. Единственный доживший до «большого террора» Н. Брюханов будет репрессирован и после совершения побега из лагеря погибнет.

На первых порах Наркомпродом весной 1918 г. была предпринята попытка организовать так называемый товарообмен с сельскими тружениками. При этом вместо нормального рыночного обмена товаров на хлеб стал реализовываться социальный прожект: промышленные изделия планировалось передавать выполнившим норму сельским обществам, обязывавшимся распределять их поровну. Наркомпрод ожидал, что бедные и зажиточные крестьяне при этом перессорятся. Однако попытка идеологическими способами решить продовольственный вопрос привела лишь к тому, что дело затормозилось, вагоны с фабрикатами простаивали на запасных путях и расхищались местным населением.

В. И. Ленин беспокоился по поводу недостаточной революционности партийной политики. Об этом он вспоминал в марте 1919 г.: «В октябре 1917 года… была революция буржуазная, поскольку классовая борьба в деревне еще не развернулась». К середине 1918 г. он решил окончательно отказаться от всяких полумер и перейти к строительству настоящего социализма в деревне. Вот его слова: «Только летом 1918 г. началась настоящая пролетарская революция в деревне. Если бы мы не сумели поднять эту революцию, работа наша была бы неполна»[46].

Тогда власть пошла на осуществление основного плана действий по решительному преобразованию отечественной деревни. Была введена продовольственная диктатура, которая обострила социальный конфликт. Она декларировалась двумя декретами. Определяющий — Декрет ВЦИК и СНК от 13 мая 1918 г. — о чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию; пугая самыми жесткими репрессивными мерами и поощряя доносительство, власть потребовала сдать хлеб государству. Декрет был выдержан в духе народнической, демагогической традиции, обличавшей зловредных мироедов, «Колупаевых и разуваевых» (у М. Салтыкова-Щедрина символизировавших кулачество). Говорилось: «Сытая и обеспеченная, скопившая огромные суммы денег, вырученных за годы войны, деревенская буржуазия остается упорно глухой и безучастной к стонам голодающих рабочих и крестьянской бедноты, не вывозит хлеб к ссыпным пунктам»; отсюда следовало, что для ее подавления всю власть в деревне надо как можно скорее передать бюрократам из большевистского Народного комиссариата продовольствия и отстранить от принятия решений крестьянские советы. Предполагалось отнимать у крестьян «излишки», оставляя им самый необходимый минимум. Антисоветская направленность декретировавшихся мероприятий выражалась в переходе полномочий местных (избранных крестьянами) законных органов власти к структурам Народного комиссариата продовольствия — одного из ведущих большевистских ведомств.

Для «выкачивания» хлеба создавалась 80-тысячная Продовольственная армия, другие реквизиционные подразделения[47]. Кроме того, важную роль играли формировавшиеся большевизированными профсоюзами на предприятиях продотряды из рабочих и служащих, получавших винтовки и военное обмундирование. Сохраняя за собой прежние места работы и заработок, они отправлялись в длительные командировки в Саратовскую, Тамбовскую и Симбирскую губернии. В относившемся к сентябрю 1918 г. отчете Петроградской Центральной контрольной комиссии, сформировавшей 69 указанных подразделений численностью в 7355 чел., читаем: «Посредством организованных продотрядов, включив туда опытных товарищей, повести борьбу в деревне с кулачеством и буржуазией и помочь беднякам деревни организовывать комитеты бедноты, тем самым прокладывая путь социализму в деревне»[48]. Думается, некорректностью отличалась постановка задач перед «продотрядовцами»: в русской деревне не обнаруживалось существенных предпосылок для социального раскола. Получается, что отряды были обречены на широкое применение насилия. Неслучайно комиссар В. А. Антонов-Овсеенко называл их «военно-наездническими бандами»[49].

Ленинцы не могли не осознавать авантюристичности кампании по отправке в села вооруженных и мало контролировавшихся центром группировок для отъема у граждан их собственности. Получается, что государство передавало свое исключительное право на насилие части народа. В то же время революционеры-утописты не сомневались в чудодейственных свойствах классового сознания, которое должно было стать панацеей от всех пороков. Они серьезно просчитались. В частности, председатель исполкома советов Новгородской губернии В. Н. Мещеряков сообщал в Наркомпрод о многочисленных фактах произвола и беззаконий со стороны продотрядовцев, о присущих им «грубости, незаконных требованиях продовольствия для себя», «о конфискации скота и демонстративном его съедании на месте». Автор приходил к общему выводу о том, что «эти отряды совершенно не соответствовали своему назначению, они восстановили против советской власти все те деревни, где побывали»[50].

Вместе с тем наибольшее значение для обитателей деревень имел принятый ВЦИК 11 июня 1918 г. декрет, еще более радикально изменивший всю систему взаимоотношений государства и сельских тружеников. На его основании развернулось создание комитетов бедноты. Военные подразделения сельских люмпенов, а также вооруженные отряды рабочих с помощью местных доносчиков конфисковывали незначительные (много находить не удавалось или их просто не было) излишки зерна у крестьян. Речь идет о по-настоящему масштабной авантюре.

Комбеды — «коммунистические хунвэйбины»

Образованные во второй половине 1918 г. в российской провинции десятки тысяч чрезвычайных организаций — комитетов бедноты — до сих пор в литературе иногда именуют «классовыми организациями деревенской бедноты», которые «при активном участии… городских рабочих» сумели преодолеть продовольственный кризис[51]. Нельзя согласиться ни с одним из этих положений: комбеды в большинстве случаев не являлись органами трудовой бедноты; взаимодействие их с городскими реквизиционными структурами отнюдь не представляется выражением союза рабочих и крестьян. А добывание ценой огромных жертв в 1918 г. продовольствия, достаточного лишь для скудного пропитания нескольких сот тысяч агентов большевистского государства, отнюдь не может рассматриваться как выход из голодного тупика. Опять, как и в случае с комбедами, вопреки закону, нравственности и здравому смыслу, новое государство передало социально близкой группе населения свои права по применению насилия. Метафорически изъясняясь, можно рассуждать о чистоте проведенного с сер. 1918 г. ленинцами эксперимента по насаждению социализма. Комбеды — это феномен, достойный самого пристального внимания.

В конце концов большевистская элита устроила охватившую всю советскую территорию систему лояльных и полновластных политических организаций — комитетов деревенской бедноты. Такую акцию следует причислить к антисоветским мерам, ибо во многих случаях законно избранные органы местной власти насильственно упразднялись. Это была и контрреволюционная акция, ибо революция представляет собой метод раскрепощения и эмансипации народа от необоснованных ограничений; комбеды же поставили крест на крестьянском политическом творчестве, выразившемся в первые месяцы 1918 г. в свободном избрании сельскими тружениками своей власти. Комбеды обрушились на важнейший атрибут крестьянского социума — деревенскую торговлю, упразднение которой было их целью и в то же время обессмысливало расширение сельчанами своего хозяйства. Крестьяне начинали усваивать правило: особенно усердствовать вряд ли стоит, поскольку запрещалось распоряжаться продуктом своего труда.

Отыскивая исторический аналог, современный исследователь И. А. Чуканов приходит к выводу о том, что комитеты деревенской бедноты выполняли функции «коммунистических хунвэйбинов». Он отмечает: «Мао Цзэ Дун в годы «культурной революции» в Китае взял на вооружение накопленный советскими коммунистами опыт работы комбедов в годы «военного коммунизма» и использовал их для ликвидации оппозиции в стране»[52].

Возникновение комитетов бедноты мы рассматриваем в контексте решения приоритетных задач, вставших перед ленинской партией в 1918 г. На знамени читался лозунг «Хлеб для народа», на практике доминантой осуществленного тогда комплекса мероприятий была власть. Прежде всего, созданные в первые месяцы после октября 1917 г. Советы в большинстве случаев не поддерживали большевиков. Дело обстояло вот как. Порядки в деревенских советских организациях копировали общинный уклад. В сельских обществах руководство принадлежало домовитым и «крепким» хозяевам, которые стали верховодить и в созданных революцией органах власти. Большевики же, мыслившие понятиями старой дискуссии марксистов с народниками, видели в общине исключительно архаичный институт, окончательно разложившийся под влиянием сельского капитализма. Вообще деревенские устои с их семейными патриархальностью и иерархией, земельной чересполосицей, с их регламентированным трудовым распорядком и «властью земли» очень не нравились коммунистам. Они справедливо усматривали в общинах и их советах своих заклятых врагов, выражая свою неприязнь к деревне в терминах «классовой борьбы».

20 мая 1918 г., выступая на заседании ВЦИК, председатель Я. М. Свердлов вынужден был констатировать: «В волостных советах руководящая роль принадлежит кулацкому элементу, который приклеивает тот или иной партийный ярлык, по преимуществу ярлык левых эсеров»[53]. Вместе с тем уездные и губернские советы также в некоторых случаях оказались небольшевистскими[54]. Примечательно, что левые эсеры рассматривались правящей партией уже в мае 1918 г. как классовые враги и выразители «кулацких интересов»; июльский левоэсеровский мятеж лишь несколько приблизил объявление им войны со стороны большевиков.

В январе-апреле 1918 г. в стране прошла избирательная кампания. Сельские советы избирались всем населением, в сущности они представляли собой муниципалитеты. Выборы волостных исполкомов советов были открытыми и проходили на съездах всех граждан или на сходах представителей от деревень. Имущественное положение избирателей во внимание не принималось[55]. Советы оказались эсеровскими, ибо такими желало их видеть большинство населения. В целом они олицетворяли общественный консенсус. Демократическая процедура обеспечила создание властных структур, способных снизить напряженность гражданского противостояния.

При этом власть в старой и новой столицах, а также в большинстве губернских центров сосредоточилась в руках ленинцев. Большевистский центр и враждебная ему эсеровская периферия — подобный оксюморон долго существовать не мог. Камнем преткновения в отношениях между советскими большевистскими верхами и левоэсеровскими низами стал продовольственный вопрос. Развернувшаяся по поводу его решения схватка и подтолкнула ленинцев к идее повсеместного устройства комитетов бедноты. События развивались следующим образом.

Состоявшийся в начале года Всероссийский съезд по продовольствию принял решение «О введении государственной монополии и установлении твердых цен на все предметы первой необходимости»[56]. Хлебная монополия была закреплена февральским декретом 1918 г. «О социализации земли», пункт 19 которого гласил: «Торговля хлебом, как внешняя, так и внутренняя, должна быть государственной монополией»[57]. Началась форсированная монополизация торгового дела. Хозяйственного резона в этом не обнаруживалось. Во-первых, немощное государство («протогосударство») не имело никаких шансов провести в жизнь монополию; необходимая для ее осуществления организационная структура отсутствовала. Во-вторых, слухи о приближении голодной катастрофы были сильно преувеличены: отправляя в Москву жалобы на отсутствие хлеба, губернские начальники перестраховывались. Исследования самого Наркомпрода указывали на достаточное количество провизии на местах[58].

В-третьих, очевидной становилась решающая роль нелегальной торговли — мешочничества — в решении продовольственной проблемы. Внимательное изучение убеждает, что даже нелегальное мешочничество (стесненное и малоцивилизованное) обладало огромным снабженческим потенциалом. Оставь большевики цивилизованную торговлю в покое — и продовольственной проблемы не возникало бы; хотя появилась бы угроза для большевистской власти. Думается, все это осознавал и В. И. Ленин, который в июле 1918 г. заявлял: «Есть два способа борьбы с голодом: капиталистический и социалистический. Первый состоит в том, чтобы допускалась свобода торговли». Однако вождь, совершенно игнорируя правило «Политика — искусство возможного», выбирает «…наш путь, путь хлебной монополии»[59].

Примечательно, что большевистское руководство выбрало второй путь не сразу и не без колебаний. В январе 1918 г. даже было достигнуто соглашение о создании Всероссийского продовольственного совета из 9 представителей кооператоров — меньшевиков (так наз. «громановской девятки» — В. Г. Громана, Д. С. Коробова, Г. В. Де Сен-Лорана и др.) и 8 коммунистических деятелей из правительственного Высшего совета народного хозяйства. Это был прорыв, открывались перспективы для экономического прогресса, ибо возникала надежда на преодоление организационных и кадровых неурядиц. Между тем довольно скоро под давлением В. И. Ленина новые властители передумали и отказались от сотрудничества с «буржуазными» кооператорами. Взамен в том же январе 1918 г. была создана Чрезвычайная комиссия по продовольствию во главе с «продовольственным диктатором» Л. Д. Троцким. Ее задачей Совнарком назвал: «Усилить посылку вооруженных отрядов для самых революционных мер по сбору и ссыпке хлеба, а также для беспощадной борьбы со спекулянтами»[60]. С последовательной и целенаправленной деятельностью в сложной сфере налаживания продовольствования все это не совмещалось. Как и следовало ожидать, Наркомпрод провалился. По современной оценке, в 1918 г. хлеба Наркомпрод собрал в 10 раз меньше, чем планировалось[61]; то есть — почти ничего.

Как видно, делая ставку на фактическую отмену хлебной торговли, октябрьские революционеры преследовали преимущественно политические цели. Тем не менее в этих своих расчетах они не просчитались, ибо им удалось небольшевистские местные советы спровоцировать на выступление против центра в невыгодных для них условиях. Весной 1918 г. советы Саратовской, Самарской, Симбирской, Астраханской, Вятской, Казанской, Тамбовской и ряда других губерний, в которых большинство делегатов представляло интересы крестьянства, один за другим принимали решения о восстановлении свободной торговли. Отказавшись насаждать твердые цены и окончательно разрушать продовольственный рынок, власти в регионах были представлены защитниками спекулянтов и поставили себя под удар[62]. С введением в мае и июне 1918 г. продовольственной диктатуры деревню отдали под власть продотрядов и комитетов бедноты. Противостоять им неорганизованная крестьянская масса и местные советы оказались не в состоянии.

На первых порах посредником во взаимоотношениях большевистской столицы и эсеровской деревни стала продовольственная армия, создававшаяся при Наркомпроде. Служба в ней приравнивалась к службе в Красной армии. Она состояла из почти 80 тыс. хорошо вооруженных бойцов (в разы больше, чем в воинских формированиях, действовавших против Комуча и Директории) и представляла собой контролировавшийся большевистской партией институт. В продотрядах до половины состава комплектовалось из коммунистов, а руководителями их непременно оказывались члены РКП(б)[63].

Оказавшись на месте, бойцы Наркомпрода вместе с членами волостных и уездных ячеек РКП(б) и агентами губернских продовольственных коллегий первым делом принимались за чистку (при необходимости — роспуск и переизбрание) небольшевистских сельских советов. Организовав малоимущее меньшинство в комитеты бедноты и противопоставив его остальным жителям, власть нагнетала атмосферу хаоса деревенской жизни. Целенаправленно разрушая общинно-соседские порядки и структуры, она легитимировала насилие и рознь. Начался «комбедовский» период русской революции. Отечественные историки В. П. Булдаков и В. В. Кабанов называют весь период второй половины 1918 г. и даже 1919 г. «комбедовским»[64]. Это неслучайно: последствия деятельности комбедов даже после их упразднения в конце 1918 г. очень долго оказывали определяющее воздействие на деревенскую жизнь.

Речь идет о партийно-идеологической акции, рассчитанной на консолидацию так называемого «сельского пролетариата», в целях создания социальной базы нового режима. Самое печальное состояло в том, что нередко под вывеской комитетов объединялись не труженики-бедняки, а маргиналы и бездельники. Трудящимся сельчанам заниматься грабежом и обижать соседей совесть не позволяла; да и «власть земли» не оставляла досуга. Марксистская идеологема и русская крестьянская реальность не имели точек соприкосновения.

Следует иметь в виду, что движение в сторону реализации большевистских идеологем начиналось гораздо раньше их конституирования экстремистским режимом. Первые комитеты бедноты стали возникать еще в 1917 г. На местах в конце этого года властями создавались «артели бедняков» для изъятия хлеба у мешочников[65]. В дальнейшем подобные «классовые» (составленные из маргиналов) структуры сыграли в сельской жизни огромную роль. Они представляли альтернативные органы власти с чрезвычайными полномочиями; расходы по их содержанию возлагались на государственный бюджет[66]. Власть в деревне переменилась и радикализировалась.

С середины 1918 г. устроителями комитетов в большинстве случаев выступали городские продотряды; в декрете ВЦИК «О реорганизации Наркомпрода» от 27 мая особо определялось, что их «главной задачей должна быть (примечательно: не получение хлеба — А. Д.) организация трудового крестьянства против кулаков»[67]. Свою работу на селе комиссары реквизиционных подразделений начинали с созыва сходов неимущих деревенских жителей, на которых добивались избрания комбедов. Кроме того, такие структуры создавались местными парторганизациями или политкомиссарами воинских подразделений. Например, в июле-сентябре 1918 г. руководимый В. В. Куйбышевым политотдел 1-й армии Восточного фронта наладил в Пензенской губернии работу 196 комбедов[68]. Случалось, присланные из городов продовольственные формирования организовывали из неимущих сельчан местные бедняцкие продотряды, которые выполняли обязанности комбедов и при этом сами занимались хлебными реквизициями[69]. «Случаи замены волостных советов комбедами являются ежедневными фактами», — такие сообщения поступали из волостей[70]. В докладе Белебеевского уездного рабочего бюро Уфимской губернии говорилось: «Организация волисполкомов прошла при непосредственном участии продотрядников». В итоге коммунисты составили большинство работников исполкомов местных органов власти. Они отвечали за сбор зерна по продразверсткам, и на них обрушивался гнев сельчан[71].

Зачастую происходили столкновения между крестьянскими советами и новыми чрезвычайными органами при явном преобладании сил в пользу последних. В итоге к концу 1918 г. в деревне почти не осталось небольшевистски настроенных советов[72]. В результате усилий комбедов в местные органы власти пришли малоинициативные, но лояльные к ленинцам функционеры. В частности, в составленном для ЦК РКП(б) отчете Нижегородского губкома партии говорилось: «Прошедшие перевыборы сельских и волостных советов дали в большинстве своем середняков, которые, правда, очень робко подходят к советскому строительству, но вполне доброжелательно и благоприятно настроены по отношению к Советской власти»[73]. Низкий профессионализм, бездумная сервильность, недостаток организаторских способностей многих советских работников не позволяли справляться с разнообразными обязанностями. Их функции «вынужденно» брали на себя партийные функционеры. В конечном счете коммунистическая идеология доминировала над практической целесообразностью. Деревенские уравнители выступали не за равенство граждан, а за подавление меньшинством деревенского большинства.

Формально декреты высших органов власти не рассматривали комитеты бедноты в качестве заменителей советов. Однако опубликованная в июне 1918 г. инструкция НКВД, в которой детально определялись полномочия комбедов, не оставляла места советам. На комитеты возлагались все без исключения функции местной власти — охрана общественного порядка, перепись населения, организация культурной работы на селе, борьба с самогоноварением, устройство трудовых коммун и т. д.[74] К числу важных функций комбедов следует отнести и осуществление реорганизации кооперативов, игравших в жизни деревни первоочередную роль. В частности, Второй съезд деревенской бедноты Новоладожского уезда Петроградской губернии 1 ноября 1918 г. постановил: «Все кооперативы и союзы с капиталом и инвентарем национализируются»[75].

«Отношение комитетов бедноты к кооперативам отрицательное», — читаем в протоколе совместного заседания Курского губернского продовольственного комитета и инструкторов Наркомпрода, состоявшегося 5 декабря 1918 г. На том же заседании приняли резолюцию: «Привлечь все усилия комбедов к реорганизации кулацких правлений кооперативов путем агитации и вхождения в их состав». Эти комбеды занимали места членов «кулацких правлений», и в итоге возникали так называемые «кооперативы бедноты», представлявшие собой по существу организации по изъятию продовольствия кооператоров и разбазариванию его[76].

Права чрезвычайных органов были очень велики, а контроль за ними отсутствовал. Поэтому активисты пользовались вседозволенностью. Об этой стороне их деятельности получаем отчетливое представление, например, из опубликованных в журнале «Родина» писем вологодских крестьян В. И. Ленину и ответного письма Н. К. Крупской председателю Вологодского губисполкома Г. И. Ветошкину. Прежде всего узнаем, что нередко члены комбедов — это «лентяи и горлопаны…»; они вовсе «…не беднейшие крестьяне, а местные жители, забросившие хозяйство», маргиналы, бродяги, перекати-поле. Такие люди, почувствовав власть, начинали «насильничать и безобразничать», обижать соседей — в том числе и «бедняков-тружеников»[77]. Думается, заблуждались революционные вожди, вдохновленные тем, что комбеды станут «классовыми» организациями трудовой бедноты. Тем не менее это искреннее заблуждение позволило им мобилизовать полмиллиона неимущих и раздраженных жителей деревни, организовав их в 100 тыс. комбедов, и умело использовать их для разгрома своих политических противников[78]. При этом большинство крестьян, еще не привыкшее к социальным экспериментам, пребывало в состоянии недоумения и замешательства. Например, в письме «тружеников-бедняков» на имя «комиссара Ленина» читаем: «Лентяи и горлопаны… озлобили всех нас против Вас. Ведь от Вас все это исходит. Почему Вы заступаетесь за лентяев и прохвостов, а нападаете в лице их на нас, тружеников?»[79]

Тунеядцев и лентяев, забросивших свое хозяйство (о них говорили: «Спустили свою душу»), в каждой волости набиралось до нескольких десятков человек. Они вымещали свои обиды на жизнь, мстя благополучным и обеспеченным соседям; некоторые стремились воспользоваться удачной возможностью и поживиться соседским имуществом. Обращая внимание на их отщепенство, современники так определяли данную группу населения: «Гулящий элемент». Вместе с тем среди них встречались митинговые горлопаны и краснобаи. Они избирали из своей среды по 3–4 человека в каждый сельский комбед[80]. В декабре 1918 г. весьма информированный «Вестник Всероссийского союза служащих продовольственных организаций» так характеризовал деятелей комбедов: «И вот люди, которым были совершенно чужды и неизвестны условия труда крестьянства, стали вершителями судеб в деревне»[81]. По словам Н. К. Крупской, «значительное число так называемых «кулацких восстаний» возникает на почве бесконтрольного хозяйничания этих комитетов»[82]. То есть Надежда Константиновна усматривала в творимых последними беззакониях причину гражданской войны.

Комитеты начинали представлять собой ударные органы диктатуры правящих верхов РКП(б), которым удалось структурировать маргинальный слой населения; больше ленинцам не на кого было опереться в деревне. Иногда комбеды возглавляли или заменяли собой продовольственные комитеты; известно, например, что в Орловской губернии все волостные продовольственные комитеты, а равно и кооперативы, напрямую подчинялись комбедам. Наоборот, иногда продкомы рассматривали комитеты бедноты как собственные структуры и требовали подчинения своим комиссарам. Они выплачивали деятелям комитетов бедноты жалование или лишали их его — в зависимости от того, эффективно или безуспешно бедняцкие активисты преследовали мешочников и «кулаков». Комбеды вовсю старались оправдать доверие, объявляя «классовых врагов» спекулянтами и изымая их провизию и имущество[83].

Реквизиция стала важнейшим методом деятельности комитетов бедноты. В то же время хозяйственно-заготовительная работа комбедами велась из рук вон плохо. Отсутствовали структуры по учету, погрузке-разгрузке, складированию, транспортировке, охране, предохранению от порчи, распределению продовольствия. Разумеется, большинство крестьян всемерно сопротивлялось комбедовским притязаниям на обладание хлебом. Весьма показательно, что в июле 1918 г. крестьяне, получив известия о подготовке кампании по изъятию у них хлеба, на сходах принимали решения о выступлениях всем миром на Ярославль в целях поддержки антибольшевистского эсеровского восстания[84].

«Комбедовские» реквизиционные кампании маскировались лозунгом «справедливой борьбы со спекуляцией». А поскольку спекуляцией (мешочничеством) занималось большинство населения, то и комбеды получили возможность повсеместно насаждать свои порядки. Как представляется, при осуществлении «диктаторских» функций деятели комитетов уделяли наибольшее внимание искоренению массового мешочничества — как горожан, так и сельчан. Нельзя не согласиться со справедливым замечанием видного исследователя С. А. Павлюченкова, который утверждал: продовольственная политика Советской власти в 1918–1919 гг. оказалась не политикой государственного снабжения населения жизненно необходимыми товарами, а политикой разгрома свободной торговли. По мнению Павлюченкова, она была «своего рода экономическим тараном против политических противников»[85]. При этом место комитетов бедноты находилось на самом острие этого тарана. Наряду с переустройством власти, борьба с нелегальным рынком стала второй по значимости функцией комбедов. Они с радостью взялись ее осуществлять. Во-первых, за счет мешочников можно было хорошо поживиться. Во-вторых, среди «комбедовцев» распространилось такое мнение: крестьяне, лишенные возможности продать провизию нелегальным снабженцам, отдадут ее государству; значит, мешочническое движение надо разгромить. Альтернатива выглядела так: либо мешочники кормят народ — либо партия. Мешочники выступали конкурентами партии, и комбеды терпеть этого не могли.

Драконовские порядки на селе

Мешочническое движение в годы военного коммунизма представило основную форму торгово-рыночных отношений — нелегальных, поскольку экономические свободы были запрещены. Оно представило мощную социальную силу, постоянно срывавшую попытки большевиков установить хозяйственную блокаду деревни.

На собраниях активистов комбедов то и дело раздавалось в адрес мешочников: «…считать как контрреволюционеров», «арестовывать контрреволюционеров», «объявить врагами народа»[86]. На состоявшемся в начале ноября 1918 г. Первом съезде комитетов деревенской бедноты Северной области в докладе комиссара снабжения С. П. Воскова была поставлена перед комитетами первоочередная задача: «Запретить продажу хлеба частным торговцам, спекулянтам и мешочникам»[87]. Следуя предписаниям сверху и своим собственным решениям, союзы бедноты стали полицейскими органами в деревне. Они наделялись соответствующими функциями и полномочиями. Им надлежало устанавливать надзор за каждым приехавшим в деревню[88]. Подозрительного человека следовало обыскивать. При выявлении любого указания на причастность к мешочникам (например, при обнаружении «николаевских» денег, еще котировавшихся в деревне) виновника следовало предавать суду. Нелегальные снабженцы причислялись к политическим государственным преступникам; в изучаемое время различия между политическим и уголовным преступлениями не существовало.

Члены комбедов зорко следили за своими соседями и их гостями. «Общее собрание постановило: взять на учет хлеб, крупный и мелкий скот, а также граждан села Тростенца», — именно так формулировалось в протоколе общего собрания бедняков этого населенного пункта Новооскольского уезда Курской губернии[89]. Подобные по смыслу резолюции («взять на учет скот, а также граждан»!) часто принимались на собраниях членов комитетов бедноты. А поскольку сельские активисты не очень-то надеялись на «классовую принципиальность» неимущего населения и знали, что «комбедовцы» тоже мешочничают, то принимали решения такого типа: «Вести ожесточенную борьбу со всеми появившимися спекулянтами-мешочниками, а также следить друг за другом»[90].

Особо подчеркнем: «комбедовцы» не просто отнимали хлеб, а боролись с «нелегальщиной», со «спекуляцией». Их совесть была, по их представлениям, чиста, и это придавало им силы. Они выступали борцами за идею. В частности, председатель союза бедноты Чернянской волости Курской губернии Бобиченко требовал в сентябре 1918 г.: «Надо действовать решительно и не замедлять реквизицию хлеба, т. к. в противном случае весь хлеб пойдет на сторону — вы-везется мешочниками»[91]. Проводили такие распоряжения в жизнь те самые десяток-другой «активистов», которые выдвигались в каждой волости и составляли сплоченный коллектив. Они в отдельных случаях собственноручно проверяли карманы и поклажу подозрительных личностей, в других — доносили о появлении мешочников в комбед или в продовольственный комитет, при этом официально получая определенный процент от реквизированного имущества[92]. Уходить от контроля мешочникам и крестьянам-продавцам становилось все трудней. Под флагом борьбы со спекуляцией деятели комбедов терроризировали местное население. Например, страх на сельчан деревни Колодезь, расположенной на р. Оке в Московской губернии, наводил председатель местного комбеда. Его в деревне называли Никоном (полностью — Никанор Борисович) и характеризовали следующим образом: «Ведь Никон этот — зверь какой-то. Каждую неделю делает у нас обыски, караулит… его как чумы боятся, молока и то не продают»[93].

Комитеты бедноты брали под особый контроль традиционные места встреч мешочников — горожан и сельских владельцев продуктов. Своеобразными деревенскими товарными биржами в то время стали территории, расположенные поблизости от мельниц. Крестьяне прикреплялись к определенным мельницам и имели право изготавливать муку только по разрешениям комбедов. К каждому мельнику была приставлена «учетная комиссия». Для того чтобы по дороге сельчане не могли продать свои продукты ходокам, «активисты» регистрировали и сличали вес вывозимого из деревень и прибывавшего на мельницы зерна[94].

Широко применялись штрафные санкции. Штрафы для продавцов хлеба и для мешочников назначались произвольно и доходили от десятков до 1000 рублей. Нередко суммы были очень велики; хороший дом в деревне стоил в 1918 г. от силы 6 тыс. рублей[95]. Нетрудно догадаться, что разница в размерах штрафов определялась различиями в состоятельности провинившихся и, соответственно, степенью их приближенности к «эксплуататорам». Участников нелегального торга пытались стравить друг с другом. В некоторых районах принимались решения об изъятии обмененных мешочниками товаров и их «возвращении прежним владельцам»; достаточно было задержанному мешочнику донести в комитет на продавца хлеба — и он получал назад привезенные и проданные им вещи[96]. Впрочем, насколько известно автору, мешочники не пользовались этой своей привилегией — властям не доверяли, крестьян боялись.

Комитеты бедноты относили односельчан, уличенных в связях с мешочниками, к «лишенцам»; изгоняли их из местных советов, запрещали им выступать на сельских сходах. Активисты комбедов арестовывали односельчан и передавали в руки чекистов. Наиболее жесткой позиции придерживались члены комбедов в хлебопотребляющих уездах. В отдельных случаях они высылали продавцов продовольствия за пределы уездов, а имущество конфисковывали. Использовали на работах по погрузке и разгрузке дров[97]. Комбеды Псковского уезда приняли такое постановление: «Вести самую отчаянную борьбу с мешочничеством и спекуляцией, для чего применять самые строгие меры… вплоть до расстрела на месте»[98]. И это не пустая угроза. Известны случаи убийств мешочников членами комбедов[99].

В конце лета — начале осени 1918 г. продовольственная диктатура была вынужденно и на время смягчена. Наркомпрод разрешил пассажирам иметь при себе продовольственный багаж весом до 24 кг (полутора пудов). Между тем к этому времени многим комбедам уже и Наркомпрод был не указ. В период «полуторапудничества» и вызванного им подъема мешочничества деревенские активисты ускорили формирование при волостных комитетах бедноты добровольческих заградительных отрядов. Активисты каждой из 10–15 входивших в состав волости деревень в случае необходимости вызывали на помощь собственный мобильный «заград»; до того им приходилось обращаться за «силовой» поддержкой в государственные продкомитеты. В тех населенных пунктах, где союзы бедноты были малочисленными, все их члены составляли сельскую реквизиционную «артель»; каждый получал от губернских или уездных продовольственных комитетов винтовку и патроны. «Сельский пролетариат» отправлялся на «реквизиционные» заработки; это чем-то напоминало прежние сезонно-артельные работы. Конечно, на первых порах некоторых смущала необычность промысла. Однако довольно скоро «революционеры» перестали стесняться, поскольку большинству очень понравились условия сдельной оплаты. В одних местах им выдавалась четвертая часть реквизированного продовольствия на весь отряд, в других — на каждого караульщика по 10 руб. с пуда хлеба, конфискованного у приезжих мешочников или у соседей-спекулянтов. В конечном счете изъятая комбедами у мешочников провизия оказывалась в кооперативах и по льготным ценам распределялась среди лояльных сельчан[100]. Последние покупали по символическим ценам отнятые у мешочников и «кулаков» лошади и подводы.

Прибыльные занятия реквизициями все больше нравились комитетским заградотрядам. Неслучайно их бойцы обрушились на разрешенное властями «полуторапудничество». Они заявляли, «что ходоки (мешочники — А. Д.) даже имевшие разрешения, будут лишаться свободы». «Заграды» обирали «полуторапудников» до нитки, не только реквизируя нормированные продукты, но и отнимая разрешенные для продажи овощи, фрукты, молоко[101]. В одной направленной в Наркомпрод телеграмме читаем: «Комбеды вступили в войну с полуторапудниками»[102].

Комитеты бедноты стали самой серьезной угрозой для крестьянского рынка. Если раньше нелегальных торговцев грабили на железных и водных дорогах, то теперь центр борьбы с ними был перенесен в деревни, леса и поля. Здесь мешочники были более уязвимы: учтем, что на станциях нередко они могли рассчитывать на помощь со стороны защищавших их красноармейцев (вчерашних мешочников), а на селе надеяться было не на кого. Приведем заслуживающее доверия и записанное в 1934 г. свидетельство И. Гордиенко — члена действовавшего при военном коммунизме в Казанской губернии реквизиционно-заградительного отряда. Характеризуя методы работы деревенских «заградовцев», он говорил: «Пробовали выставлять заслоны, мало помогает. Через огороды, поля тащат. Кого поймаем, отнимаем (продукты — А. Д.), деньги не платим. Но они снова тащат. Видно, выгода есть…» Число участников деревенского нелегального рынка И. Гордиенко определял так: «Уйма, отбою нет»[103].

Комбеды старались контролировать каждую сельскую дорогу, ведущую к железнодорожным станциям, базарам и мельницам. Их кордоны выставлялись в лесах, полях, за деревенскими огородами. Находившиеся в засадах сельские активисты, хорошо знавшие местность, без особого труда ловили своих соседей, которые направлялись с продовольствием навстречу мешочникам. По ночам сторожа грелись у костэов и «ходокам» удавалось такие «караулы» и «засады» обходить стороной. Нередки случаи, когда ночные караульщики от страха начинали стрелять направо и налево — в том числе по случайным прохожим. Например, в материалах состоявшегося в конце сентября Первого Тверского губернского съезда комитетов бедноты читаем: «Дежурным дается строгий наказ не расстреливать без крайней нужды патронов»[104].

Осенью 1918 г. жизнь активистов комбедов была полна того, что называлось «революционной романтикой». В прокуренные помещения их штабов то и дело «пригоняли» (термин из описываемого времени) мешочников или крестьян — укрывателей хлеба. После изъятия продуктов их в спешном порядке допрашивали, отправляли под конвоем в уездную чрезвычайную комиссию. Особой доблестью считалось поймать мельника — пособника нелегальных торговцев. Дежурить в ночных засадах на дорогах, ведущих к мельницам, поручали самым отчаянным активистам комбедов, не пугавшимся ночной тьмы и холода. После того как они успешно справлялись с заданием, деревня на долгое время оставалась без мельника. Вспомним, что значительная часть реквизированного в результате подобных акций продовольствия потреблялась самими же членами союзов бедноты. Получается, одна часть крестьян попросту грабила другую. Вот к чему свелась деятельность комбедов. Член коллегии Наркомпрода Н. А. Орлов имел полное право определить методы комитетов как «голое насилие»[105].

Недовольные комбедами крестьяне выступали против обидчиков — «экспроприаторов», нередко с оружием в руках отстаивая свое право распоряжаться результатами собственного труда. Объединившись в отряды, они (вчерашние солдаты) громили комитетские боевые дружины. Известны случаи, когда деревни превращались в места кровопролитных сражений[106]. В этой внутри-деревенской гражданской войне погибло до 20 тыс. активистов комбедов и бойцов заградотрядов; потери неорганизованных и лишенных единого командования крестьян-инсургентов не могли не быть несравнимо большими[107]. Комбеды опирались на государство и потому в конечном счете побеждали.

Именно комитеты бедноты стали той силой, которая в очень многих регионах нанесла сокрушительный удар по мешочничеству. Приведем данные, которые позволяют определить роль комбедов в судьбах нелегальных добытчиков хлеба. Так, из отчетного доклада Воронежского губпродкома о положении дел за август — сентябрь 1918 г. узнаем, что активность комбедов «сильно сократила вышеуказанное зло (мешочничество — А. Д.)». В нескольких уездах и волостях комитеты, совершенно игнорируя допущение льготного провоза провизии, напрочь искоренили любые проявления мешочничества. В октябре Дьяконовский волостной комбед Курского уезда доносил в исполком уездного совета об установлении «зоркого наблюдения над мешочниками» и о том, что «мешочников в районе Дьяконовской волости не наблюдается». О таких же достижениях докладывал Дмитриевский уездный комитет бедноты Курской губернии в НКВД, Яндыковский волостной комитет Астраханской — в губпродком и т. д[108].

Достижения объединений бедноты в искоренении нелегального рынка имели оборотную сторону. Прослеживается закономерность: в тех районах, где комбеды установили железный порядок, пресекли мешочничество и лишили крестьян возможности торговать, сельские труженики резко сокращали посевы и в 1919–1920 гг. и в основном проедали запасы прошлых лет. Невозможность продать продукты означала отсутствие стимула к труду. При этом хлеба в сколько-нибудь достаточном количестве Советская власть не получила. «Заготовка хлебных продуктов через комитеты бедноты была незначительна», — с разочарованием констатировал 5 декабря 1918 г. докладчик на расширенном заседании руководителей Курского губернского продовольственного комитета и инструкторов Наркомпрода[109].

Между тем ликвидировать нелегальное снабжение оказались не в состоянии даже комбеды. О его упразднении говорить не приходилось. Спекулянтам-мешочникам благоприятствовало и то, что в самой организации комбедов далеко не все было в порядке. Оказывается, революционный (антирыночный) ригоризм, яркие проявления которого были описаны выше, отличал методы работы примерно половины комбедов. По данным анкет, обработанных в начале 1930-х гг. исследователем В. Н. Аверьевым, 53 % комитетов проводили реквизиции продовольствия. Остальные на это не решались (трудно решиться на открытый грабеж соседей!), ограничивались формальным учетом хлебных излишков[110]. При этом достижения комбедов сплошь и рядом преувеличивались ими же самими. Представители волостей и уездов стремились представить себя в выгодном свете перед инструкторами и контролерами вышестоящих комбедовских органов. В свою очередь, губернское начальство занималось приписками в отчетах, посылавшихся в Наркомпрод. Например, в Наркомате справедливо сомневались в достоверности поступивших из Череповца сведений о том, что во всей губернии «за спекулянтами смотрят сотни глаз и вывезти без разрешения ни одного фунта хлеба совершенно нельзя»[111]. Местные начальники блефовали; превратить огромный регион в зону, где полностью покончили с куплей-продажей, было невозможно.

Нелегальным сельским продавцам хлеба и мешочникам далеко не всегда приходилось встречать в лице членов комбедов достойных противников, жестких и бескомпромиссных бойцов. Дорвавшись до власти и легких заработков, деревенские активисты то и дело теряли голову — пьянствовали и воровали. Некоторые перегоняли реквизированный хлеб на самогон. Известны случаи, когда во время обысков и реквизиций «активисты» комбедов присваивали все, что попадалось под руку — не только продукты, но и оконные рамы, ведра, стулья и т. д. Наконец, они становились оптовыми поставщиками продуктов мешочникам[112]. Вот авторитетное свидетельство комиссара продовольствия Щигровского уезда Курской губернии: «Запасы хлеба у крестьян ими (активистами комбеда — А. Д.) безусловно были найдены… но запасы эти не попали в наши руки, а были разделены между местной беднотой, а излишек частью был продан заправилами комитетов бедноты по 100–120 руб. за пуд мешочникам…, а остальной перегнан на самогонку»[113]. Примечательно, что, обнародованный на губернском съезде продовольственных работников, этот факт был воспринят всеми присутствующими как обычный, рутинный.

Нередко деятели комбедов не гнушались заниматься мешочничеством. Показательные в этом отношении сведения привел московский мешочник Б. А. Иванов, рассказ которого о поездке в деревню поместил на своих страницах журнал «Рабочий мир» (орган Московского центрального рабочего кооператива). Выше упоминалось о деревне Колодезь, расположенной в Московской губернии на реке Оке, на самой границе с Рязанской губернией. Говорилось выше и о деревенском председателе комбеда по прозвищу Никон, державшем в ежовых рукавицах всех односельчан. Оказалось, этот непримиримый борец с «мироедами» и «спекулянтами», организатор обысков у односельчан и ночных караулов выдавал местным и приезжим мешочникам за взятки официальные разрешения на провоз продовольствия в столицу. В помощниках у него «ходил» односельчанин, который реквизированные продукты «сплавлял в Москву». «Вот тебе и комитет бедноты! — заявлял Б. А. Иванов. — Не так страшен, конечно, черт, как его малюют»[114]. Судя по замечаниям мешочника и по обилию критики в адрес комбедов, многие руководители комитетов торговали реквизированными съестными припасами. Сами комбеды начали превращаться в коллективных мешочников. Таким был один из итогов военно-коммунистического хунвэйбинства.

Большевистские вожди, проводя военно-коммунистическую политику, попытались занять позицию третьего радующегося, столкнув друг с другом разные группы сельских жителей. Деревня оказалась терроризированной. Между тем довольно скоро стали выявляться многочисленные злоупотребления, окончательно разрушавшие сельскую стабильность. Кроме того, ленинцы обнаружили тенденцию превращения комитетов бедноты в политическую альтернативу компартии. Недаром по заключению VI Всероссийского чрезвычайного съезда Советов (ноябрь 1918 г.) комбеды становились «вершителями всей политической, административной и хозяйственно-экономической жизни села и волости». Съезд объявил, что они сыграли свою роль. Напоследок им поручалось завершить переформирование советов[115].

Тем не менее так называемый «комбедовский» период отнюдь не закончился. Никакой передышки деревня не получила. Известно, что комитеты бедноты вовсю действовали в ряде регионов еще и через полгода после объявления об их роспуске[116]. По заявлениям очевидцев, еще очень долго «отношение к мужику было свирепо-комбедовским», а в деревнях по-прежнему заправляли «комиссары пистолетного вида»[117]. Да и новые местные органы власти фактически были теми же комбедами, попросту выступавшими под другим названием. Нередко комитеты бедноты преобразовывались в сельскохозяйственные коммуны.

Колхозы и совхозы рассматривались как продолжатели дела комбедов. Весьма примечательно: в ноябре 1918 г. Совнарком принял постановление о создании фонда развития коллективных хозяйств в размере 1 млрд руб. (для сравнения: в 1918 г. советское государство поставило в деревни всей страны промышленных товаров в обмен на сельскохозяйственные на 1,8 млрд руб.)[118]. Реализация партийно-программной установки на развитие коллективного и государственного сельского хозяйства была важной частью военно-коммунистической политики. К 1919 г. на селе начитывалось более 3 тыс. советских (государственных) хозяйств. 14 февраля 1919 г. было принято «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию». В нем законодательно утверждался преимущественный статус коммун, артелей. Единоличник же отодвигался на второй план; причем все виды индивидуального землепользования определялись как отжившие[119]. Власть решила, что крестьяне усмирены и пора переходить к более активному коммунизированию деревни. К концу 1920 г. в стране существовало 17 тыс. коллективных хозяйств[120].

Давление на сельских и городских торговцев-мешочников в связи с прекращением деятельности изучаемых комитетов ослабло незначительно, хотя и приобрело иное организационное оформление. Бойцы и начальники заградотрядов союзов бедноты получили новую работу в Продовольственной армии. Они вливались в образованные Наркомпродом в каждой губернии продовольственные дивизии, в создававшиеся в уездах губернскими продовольственными комитетами отдельные реквизиционные отряды. В ряде мест комбеды передали свои функции по искоренению спекуляции волостным чрезвычайным комиссиям[121].

Таким образом, под знаменем военно-коммунистической продовольственной диктатуры большевистский центр сумел решить главную задачу — организовать смену власти на местах — и приступил к созданию предпосылок для перехода к коммунистическому коллективному хозяйству.

Продразверстка и крестьянская война

Власть преуспела в ужесточении своего режима в российской деревне. Вместе с тем результатом ее активности явилась полная дезорганизация аграрного сектора, что заставило ленинцев уже в ноябре 1918 г. заявить о прекращении комбедовской аферы. Да и практического смысла в продолжении последней больше не существовало: деревня была запугана, новые сельские советы были созданы на базе комитетов бедноты. Отнятие хлеба военным путем в обстановке широкого распространения теневого рынка Ленин называл революционной смычкой города и деревни, пролетариата и середнячества.

С января 1919 г. продовольственная диктатура приобрела новые черты. Тогда был принят декрет Совета народных комиссаров «О разверстке между производящими губерниями зерновых хлебов и фуража». В документе ставилась задача: отобрать у сельского населения не просто «излишки» (как в декрете июня 1918 г.), а столько продовольствия, «сколько необходимо для удовлетворения государственной потребности». Отныне начальство из Наркомата продовольствия самостоятельно определяло потребности государства, разверстывало «количество хлебов и зернового фуража, подлежащее отчуждению в каждой губернии», «подвергало безвозмездному принудительному отчуждению обнаруженные у них (крестьян) запасы». С возможностями и нуждами крестьянских хозяйств совершенно перестали считаться. В директивном письме ЦК компартии «К продовольственной кампании. Всем губкомам РКП(б)» разъяснялось: «Разверстка, данная на волость, уже является сама по себе определением излишков»[122].

При этом перед ведомством А. Д. Цюрупы в указанном январском (1919 г.) декрете ставилась задача: «К упорствующим из них (крестьян) и злостно скрывающим свои запасы применяются суровые меры, вплоть до конфискации имущества и лишения свободы по приговорам народного суда»[123]. Достигнутый к исходу 1918 г. уровень влияния органов Наркомпрода позволил устрожить контроль за деревней.

С 1919 г. изменилась методика работы продотрядов: раньше они обыскивали крестьянские дворы один за одним (в итоге соседи успевали хлеб увезти), теперь провизия изымалась без разбору у всей задолжавшей деревни[124]. В селах-должниках брали заложников и содержали их под арестом до тех пор, пока продразверстка не выполнялась.

Военно-коммунистическая идея вела ленинцев на штурм. Коммунисты, прибывавшие из городов в села для «выкачивания» хлеба, воспринимали большинство крестьян как сплошное кулачество; собственников рабочей лошади и коровы относили к мироедам и применяли к ним самые суровые меры[125]. Именно этим можно объяснить многочисленные акты жестокости со стороны советских функционеров. В феврале 1919 г. члены Орловского комитета РКП(б) писали Ленину о том, что не выполнивших повинности крестьян «выгоняют нагими на улицы, обливают холодной водой, морозят в сараях». Партийцы предупреждали: «Население города, а в особенности деревни, страшно озлоблено против всей Советской власти и смотрит на совет как на отъявленного врага… Это выльется в народное негодование и бунты»[126]. В то же время нередкими были факты, когда собранное у крестьян зерно погибало из-за отсутствия транспорта и переполненности ссыпных пунктов. Хлеб сваливался иногда прямо на снег[127]. Возмущению крестьян, наблюдавших, как горит отнятое у них зерно, не было предела[128]. Со всех концов страны в центр поступали сообщения о массовых убийствах коммунистов.

Восстания стали ответом крестьян на усилившееся давление со стороны большевистского государства. Уже в 1918 г. в селах разыгрывались настоящие сражения. В июле 1918 г. — сразу после провозглашения продовольственной диктатуры — произошло 210 восстаний, в которых приняли участие многие тысячи крестьян. В августе Ленин, озабоченный размахом крестьянского движения в Пензенской губернии, телеграфирует в губисполком совета, требуя подвергнуть контрреволюционеров «беспощадному массовому террору» и «запереть в концентрационный лагерь». Однако о подлинной массовости крестьянских волнений стоит рассуждать применительно к 1919–1921 гг. Успокоить доведенных до отчаяния сельских тружеников не удавалось: в марте 1919 г. во время хлебозаготовок восстали 180 тыс. крестьян. Очевидец рассказывал, как в ходе одного из восстаний «крестьяне строили баррикады против броневика и озлобленные безумно бросались на него с топорами и пиками и, конечно, гибли от пулемета десятками»[129]. Поддерживали крестьян рабочие, сохранившие тесную связь с сельским хозяйством. Так, успешно действовала против «красных» 30-тысячная «Ижевская народная армия», созданная еще в августе в 1918 г. в Ижевске и Воткинске из восставших против большевиков рабочих оборонных заводов[130].

Действия крестьян против большевистских формирований на первых порах были успешными. Однако исход дела решала «красная» артиллерия; повстанцы пушек не имели. Например, советские войска на протяжении нескольких дней методично и безнаказанно расстреливали из тяжелых орудий восставший Ярославль[131]. Очень важную роль в разгроме антибольшевистского движения играли интернационалисты — латыши, венгры, китайцы. В частности, 19 июля 1918 г. помощник командующего красными частями в восставшем Ярославле телеграфировал в Наркомат по военным делам: «Для ликвидации белых (восставших — А. Д.) потребуется еще пятьсот человек латышских стрелков или интернациональных отрядов… Латышские стрелки необходимы как ударная группа»[132]. Иностранцы в составе РККА представляли ту авангардную силу, которая не раз спасала ленинцев в периоды острого противостояния с народом. «Интернациональная пролетарская армия» включала в себя до 300 тыс. бойцов, что значительно превышало численность войск интервентов, выступавших на стороне врагов большевизма — от эсеров до белых генералов[133]. Много правильного обнаруживается в рассуждениях исследователей, считавших русских большевиков агентами мирового интернационала.

С 1919 г. углубляется перелом в жизни деревни. Мы сказали о введении продразверстки и усилении в связи с этим давления на крестьян со стороны государства. Однако проблема была более объемной. С 1919 г. укрепившаяся власть оказалась в состоянии совершенно перекрывать доступ многочисленным мешочникам, нелегальным торговцам в деревни. Сельчане, видевшие смысл своей тяжелой работы в продаже урожая, возмущались до глубины души, ибо связь с рынком прерывалась.

Очень выразительно формулировал руководитель Самарского губисполкома К. Г. Мясков на совместном партийно-советском заседании 12 марта 1919 г.: «Крестьянство недовольно не потому, что мало товара, а потому, что у него отняли возможность свободного выбора товаров»[134]. Для сельских тружеников аграрная реформа имела значение только при сохранении рыночной экономики, хотя бы в нелегальной форме. За право свободного распоряжения излишками продовольствия крестьяне ожесточенно боролись. Кроме того, их озлобленность в отношении советской власти усиливалась, поскольку появлялись все новые подтверждения вопиющего произвола со стороны осуществлявших продразверстку продовольственно-реквизиционных формирований. Произвол представителей власти являлся естественным следствием неправильной политики. В частности, отправлявшиеся в глухие уголки губерний отряды, не ощущая никакой власти над собой, пьянствовали и грабили жителей[135]. В ряде случаев реквизиционные отряды, отняв зерно у мешочников, пускали его на самогон[136]. Иного поведения от рядовых исполнителей партийных директив и ожидать было нельзя, ибо фактически военный коммунизм поощрял анархию, даже делал ставку на нее.

В названном контексте большой интерес представляет опубликованный маститыми историками В. П. Даниловым и Т. Шаниным в 2002 г. и относящийся к середине времени «русской смуты» ценный документ — «Отчет агитатора Н. Г. Петрова о причинах крестьянского восстания в Сенгилеевском уезде Симбирской губернии» (25 марта 1919 года). Автор отчета — умный, образованный коммунист — аргументирует положение о том, что «перспектива лишиться мешочников в 1919 г. является несомненно главной причиной недовольства и восстания». По мнению Петрова, слабая советская власть в 1918 г. не смогла существенно ограничить мешочнический рынок и крестьяне уже стали привыкать к свободной торговле; тогда рыночные ограничения существовали, но их удавалось преодолевать. Соответственно военный коммунизм вполне законченной системой до 1919 г. не являлся.

Однако — узнаем мы из отчета — развернувшееся с начала 1919 г. новое наступление большевиков на нелегальную торговлю сплотило деревенских хозяев[137]. С точки зрения крестьян, верхом несправедливости был отказ им в праве продавать продукты собственного труда. Агитатор писал об этом так: «Идея свободной торговли для… обывателей — святая аксиома и, как таковая, сможет их подвигнуть на самое отчаянное сопротивление»[138]. Так и получилось. В 1919 г. власть вознамерилась полностью завершить создание сложной политической конструкции под названием «военный коммунизм». Для этого требовалось установить торговую блокаду деревни.

Крестьяне возмущались в первую очередь ненавистной продовольственной диктатурой, которая верховной властью и рассматривалась как раз в качестве главного регулятора взаимоотношений крестьянства и «пролетарского» государства. Возьмем, например, одно из крупнейших крестьянских волнений в Поволжье — движение, возглавленное комдивом Красной армии А. В. Сапожковым. Занимая населенные пункты, повстанцы первым делом объявляли о том, что «разрешают вольную торговлю, разгоняют райпродкомы и коммунистов, переизбирают совет». Именно такие лозунги обеспечили народную поддержку Сапожкову. Судя по данным Самарской губчека от 15 июля 1920 г., «настроение массы г. Бузулука — все на стороне противника, запись в добровольцы колоссальная, как среди городского населения, так и особенно среди крестьян». Массовостью отличались другие движения — «чапанная война» (названа из-за распространенной одежды крестьян), «вилочное» восстание (повстанцы вооружались вилами), «антоновщина» (возглавлял бывший красный командир А. С. Антонов), относившиеся к 1919 и 1921 гг. и затронувшие огромные территории Симбирской, Самарской, Казанской, Уфимской, Тамбовской и др. губерний. Под командованием крестьянского вожака А. С. Антонова действовали две армии, состоявшие из 120 тыс. человек[139]. Повстанцы — местные крестьяне — налаживали свой административный аппарат, формировали повстанческие комендатуры. Сельские труженики создавали союзы трудового крестьянства, которые на освобожденных территориях следили за порядком, формировали органы самоуправления и отряды милиции, проводили мобилизации и создавали войсковые соединения[140]. Их лозунгами были «Советы без коммунистов», иногда — «Долой советы, бей коммунистов, да здравствует Врангель», «Долой ехидного змея Ленина». Нередко инсургенты требовали роспуска продовольственных и заградительных отрядов, освобождения советов от «насильников-коммунистов». В отдельных случаях крестьяне добивались передачи власти Учредительному собранию. Восстание в Спасском уезде Казанской губернии проходило под лозунгом «Долой советскую власть. Хлеба не везти». При этом побеждавшие большевиков повстанцы первым делом начинали жестоко избивать бойцов ненавистных реквизиционных формирований, а также открывали «базары вольной торговли всеми производствами»[141].

С 1919 г. можно вести речь о настоящей крестьянской войне. Как и в 1918 г. — только применение пушек позволяло красноармейцам рассеивать «восставших мужиков»[142]. Войска использовали в боях с крестьянами трехдюймовые орудия и десятки пулеметов. На завершающем этапе крестьянской войны ожесточение боев достигло апогея. 11 и 12 июня 1921 г. члены полномочной комиссии ВЦИК, а также командующий М. Н. Тухачевский и его начальник штаба Н. Е. Какурин подписали два приказа «о применении удушливых газов против повстанцев». В частности, в одном приказе содержалось указание «…рассчитать, чтобы облако удушливых газов распространялось точно по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось». Далее в приказе стояло: «Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами…, энергично выполнять настоящий приказ»[143].

Красные войска в восставших районах вели себя как оккупанты, захватчики. Неслучайно в письмах в Совнарком М. Тухачевский именовал свою действовавшую против тамбовских крестьян армию «оккупационной». О продлении «режима оккупации в Тамбовской губернии» говорилось в июле 1921 г. в протоколе заседания Реввоенсовета Республики[144]. В определенном смысле можно рассуждать о режиме крестьянского геноцида. Целые деревни сжигались до последней избы. Старший член семьи, в доме которой обнаруживали берданку, незамедлительно расстреливался, а остальные домочадцы подвергались высылке. Применялась садистская система заложничества: сначала «красные» объявляли о том, что за несдачу оружия и неявку «бандитов» схваченных сельчан через некоторое время расстреляют (в разных местах сроки были разными, от 0,5 до 3 часов), по истечении времени приговор приводили в исполнение, затем брали новых заложников… и так много раз[145]. «Методика» заложничества в целях подавления крестьянских волнений применялась красными командирами в разных частях страны[146].

Однако сельские трудящиеся вновь и вновь устраивали бунты. Военный коммунизм, целью которого было усмирение крестьянства, себя не оправдывал. Продразверсточные кампании систематически срывались; самые скудные продовольственные потребности бюрократического сословия и на одну треть состоявшей в бегах Красной армии едва-едва удавалось покрывать. Подавляющее большинство жителей советских районов кормилось преимущественно теневым рынком, а не государственным попечением.

Кроме того, утрачивавшие интерес к труду сельчане стали сокращать запашку, что было чревато хозяйственной катастрофой в обозримой перспективе. Урожайность зерновых культур в основных хлебородных районах сократилась в 1920 г. в сравнении с 1905–1914 гг. в среднем в 4 раза[147]. Сократилось поголовье домашнего скота. «Крестьянское земледелие постепенно превращается в самоедское хозяйство. Крестьяне-производители исчезают, вместо них появляются просто едоки. Едок производит ровно столько, сколько нужно ему самому», — писала газета «Беднота»[148]. Это была настоящая катастрофа.

Прожектерская военно-коммунистическая политика к началу 1921 г. привела общество в тупик. Ленинцы попытались открыть дорогу социализму в деревне, а на деле дали волю маргиналам. Летом 1921 г. член президиума Высшего совета народного хозяйства В. П. Ногин во время одной из своих продолжительных командировок по российским регионам записал: «Народ измучили»[149].