Вокруг света в сорок тысяч лет

ВРЕМЯ ВЕЛИКИХ ПЕРЕСЕЛЕНИЙ

Уже двадцать-тридцать тысяч лет назад были заселены все материки, кроме Антарктиды, и большая часть островов. Закончилось самое главное из всех путешествий человечества. Но движение народов и племен не прекратилось. Все новые и новые волны выплескивали человеческие моря Африки, Европы и Азии. Эти волны встречались, смешивались, наступали друг на друга… Среди народов есть более или менее, по историческим обстоятельствам, склонные либо вынужденные передвигаться по поверхности планеты. В числе своеобразных рекордсменов здесь окажутся такие разные народы, как эвенки последних столетий, скандинавы на рубеже I и II тысячелетий нашей эры, гунны начала нашей эры, скифы почти три тысячи лет назад… Но далеко не только названные здесь народы.

И измерять «достижения» такого рода трудно. Эвенки, например, заняли (часто, правда, чересполосно с другими народами) участок почти в десять миллионов квадратных километров, равный целой Европе!

Ну а гунны прошли много больше десяти тысяч километров, даже если измерять их путь почти по прямой, от центра Азии до центра Европы, и не учитывать, «попутные» броски против народов, живших севернее и южнее этой «прямой».

Марш гуннов грандиозен, но отнюдь не выглядит в истории как нечто исключительное. Прошла сотня с лишним лет, и из того же центра Азии на Европу обрушились авары, едва не взявшие Константинополь в 626 году нашей эры — почти на девятьсот лет раньше турок. Западным пределом движения авар стали Центральная Франция и Северная Италия.

Все мы знаем о походах монголов, оборвавшихся на западе близ Адриатического моря. С центром Азии связано происхождение предков турок, чуть не взявших в начале XVI века Вену, тогдашнюю столицу германских императоров.

Предки полинезийцев не только открыли и заселили великое множество островов. Согласно одной из гипотез Тура Хейердала «по дороге» они открыли Америку. Течения и ветры Тихого океана делают довольно вероятным, с его точки зрения, путь неких жителей Юго-Восточной Азии сначала к северо-западному берегу Америки, а оттуда в Океанию. А о том, что этот путь был пройден, говорит, по мнению Хейердала, сходство некоторых обычаев полинезийцев и индейцев северо-запада Америки — притом, что языки полинезийцев явно азиатского происхождения.

Германское племя вандалов из Северной Европы прошло до Италии, отсюда сделало рывок через Южную Францию, Испанию и почти половину Северной Африки, оказавшись в результате на территории Древнего Карфагена. Вандалы более известны благодаря своему другому «рекорду»: уже обосновавшись в Африке, они еще раз пересекли Средиземное море, на этот раз почти посередине, атаковали Италию и разграбили Рим. Причем сделали это так основательно, что хотя Рим брали и грабили и до и после вандалов, но запомнились и Риму и миру именно они.

Чрезвычайно длинным был путь арабов — с юго-восточного побережья Красного моря их войска дошли на западе до центра Франции, на севере — до Северного Кавказа и гор Средней Азии, на востоке вышли почти к границам Китая.

В Африке поражает воображение размах передвижений народа фульбе, большие группы которого живут и в Восточной Африке, и в Центральной и Западной. О происхождении фульбе и пути их распространения спорят, спорят яростно. Иногда Восточную Африку считают их родиной. Иногда эту родину переносят и в Северную Африку, и в Месопотамию, и даже в Индию…

Банту в той же Африке прошли в меридиональном направлении больше половины материка. В абсолютном выражении цифра проделанных километров не так уж и велика, если сравнивать ее с маршрутами тюрок, скажем. Но это ведь было движение по «сильно пересеченной местности», в чрезвычайно трудных условиях. Африка, особенно тропическая, далеко не курорт.

Ацтеки в Америке согласно легенде долгие десятилетия двигались на юг, выполняя требования некоего предсказания. Семь поколений сменились в пути, прежде чем ацтеки остановились и основали новую свою столицу. Семь поколений! Но народы вообще далеко не всегда торопятся.

О конкретном расположении прародины славянских народов ученые спорят, но в общем размещают ее где-то в пределах земель, ограниченных на. юге — Дунаем, на севере — Балтикой, на востоке — Днепром, а на западе — Вислой. Мы мало знаем о том, как были расселены славяне до середины I тысячелетия нашей эры. Но с этого времени движения славян становятся одним из важнейших факторов исторического развития Европы и Азии. На юге они заселяют большую часть Балкан, появляются и в Греции, и в Малой Азии, на западе доходят до Эльбы, на востоке осваивают пространства восточно-европейских лесов, лесостепей и степей…

Совсем недавно — чуть больше полутора тысяч лет назад — начали свое движение по Европе готы. Длинным и извилистым был их путь — от Скандинавии до Испании! Но он ведь занял не годы — столетия. Одно из них почти целиком ушло на участок от Балтики до Причерноморья. В пути хоронили дети и внуки отцов и дедов. Конечно, само понятие пути тут относительное. Даже если делать по двадцать километров в день, на дорогу от Балтики до Черного моря уйдет от силы месяца два. Но ведь народ не турист-одиночка, какие бы «рекорды» он ни бил. Народ должен в пути заботиться о пище.

Цыгане вышли из Индии где-то на рубеже I и II тысячелетий нашей эры, и им понадобилось добрых четыре-пять сотен лет, чтобы добраться до Англии.

Как есть рекордсмены путешествий, так есть и чемпионы-домоседы, которые поражают еще больше, чем первые.

Вот австралийцы: двадцать тысяч лет на одном месте! Впрочем, рекорд относителен: австралийцы-то оставались все эти годы в Австралии, никуда не уходили, но отдельные их племена делали рейды в тысячи километров. Австралия ведь все-таки целый материк, хотя и маленький.

Примерно две с половиной тысячи лет прошло с тех пор, как пришли в Японию люди ямато, основные предки современных ее жителей. Они смешались с жившими здесь древними айнами и некоторыми другими народами, но новых больших переселений с материка на Японские острова не происходило.

Впрочем, и в страны, куда не докатывались волны переселений народов, приходили обычно отдельные чужеземцы с других земель, торговцы, беглецы; разбитые враги оставляли пленных в руках мужественных защитников родины. Если их не отпускали и не убивали, пленные или их дети становились, в конце концов, частью народа.

Три части наследства каждого народа: внешний облик («кровь»), язык и культура — могут иметь во многом различающееся происхождение. И если языки имеют большую наклонность к передвижениям и изменениям, если то же относится и к культурным ценностям, то сам по себе внешний облик людей в каждом географическом районе на протяжении поколений более устойчив. Это объясняется тем, что на поиски иных земель уходит со старой родины только часть народа, обычно меньшая, и завоеватели, придя на новые земли, как правило, не истребляют всех завоеванных уже потому, что заинтересованы в их эксплуатации.

Вот наглядный пример.

Уж на что много народов прошло, например, через Малую Азию — мост между двумя частями света, да и от третьей неподалеку расположенный. Она лежала на древнем пути индоевропейцев, все равно откуда бы и куда бы они на самом деле ни шли: хоть из Азии в Европу, хоть из Европы в Азию. Здесь располагалась великая держава хеттов, соперница Древнего Египта, воевавшая с ним за власть над Сирией. Здесь переживала свой расцвет и падение Троя и еще, вероятно, десятки других городов-государств. И кельтов сюда заносило из Центральной Европы, и персов из Северного Ирана. И почти все три последние тысячи лет на западной и восточной окраинах Малой Азии жили греки и армяне.

Здесь прошел Александр Македонский. Две тысячи лет назад сюда пришли римляне и застали тут множество царств и народов. Царств сразу стало значительно меньше. Народов меньше не стало. Была Византия, с запада ей угрожали рыцари, с юга — арабы, с востока вторгались хазары, иранцы, тюрки. Потом было турецкое нашествие, и с церкви святой Софии в Константинополе, самого большого тогда христианского храма в мире, сбили крест. И в Малой Азии заговорили уже не по-гречески, не по-арамейски или по-персидски, а на турецком языке.

Но внешний облик населяющих Малую Азию людей поразительно мало изменился за десятки веков. В стране остались высеченные на камне тысячи лет назад лица древних ее поселенцев. И на эти изображения похожи современные турки, как дети похожи на портреты отцов. Как будто никто и не врывался в долины и горы Малой Азии, как будто никогда не шли по ее дорогам македонские фаланги, не скакали по ним свирепые всадники с кривыми клинками…

Но все это было. Все это тоже факты истории, как и лица на скалах.

Если вас попросят назвать турка, чье имя вам знакомо, вы почти наверняка скажете: Назым Хикмет — поэт, коммунист.

Почему-то кажется, что турок непременно должен быть черноволос и темноглаз. А Хикмет долго жил в Советском Союзе, и знакомившиеся с ним здесь люди удивлялись. Турок, а светлоглазый и светловолосый. Вот в самой Турции этому никто не удивлялся. В Турции есть люди с такой внешностью. И не так уж парадоксальны строчки Бориса Слуцкого:

Чей это след? Хеттов? Славян (они сюда тоже приходили)? Македонцев?

Вам кажется, что время великих переселений народов прошло, что мы хоть в этом отношении живем в «тихий» период истории? Нет, никогда еще Земля не знала такого масштаба человеческих перемещений. Эти перемещения кажутся не слишком заметными как раз в силу их обыденности, привычности.

Кишат людьми вокзалы и аэропорты. За каждым номером поезда в обыденнейшем железнодорожном расписании легко увидеть почти тысячу пассажиров, за каждым номером авиарейса — десятки, а то и сотни. Есть среди них, конечно, отпускники и командированные, но есть и переселенцы.

В ФРГ работает несколько миллионов иностранных рабочих — из Греции, Турции, Италии и других стран. В Швейцарии иностранные рабочие составляют сейчас чуть ли не половину всех трудящихся. Конечно, эти люди в основном приезжают только на несколько лет, и сами ФРГ и Швейцария отнюдь не заинтересованы в том, чтобы приезжие прочно стали частью их населения, но какая-то доля их, разумеется, так или иначе, хотя бы в результате браков с гражданами ФРГ и Швейцарии, оседает навсегда.

В Бразилии живут, не говоря уже о переселенцах из почти всех европейских, многих африканских, а также стран Западной и Южной Азии, более миллиона японцев, приехавших сюда в основном в XX столетии. Аргентина, республика с населением почти исключительно европейского происхождения, приняла в нашем веке не один миллион переселенцев.

Новые государства Африки и Азии, как правило, многонациональны. В них развивается промышленность, растут города, это вызывает грандиозные перемещения населения, разрушающие племенные границы. Контакты между народами в таких странах принимают чрезвычайный размах.

В Соединенных Штатах Америки живет несколько миллионов мексиканцев. Часть мексиканцев оказалась на территории США после того, как те в результате захватнических войн аннексировали почти половину территории, входившей когда-то в состав их южной соседки. Но гораздо больше мексиканцев перебралось в США в нашем столетии, в то время, когда в Мексике шли гражданские войны, и потом, когда разоренная страна не могла обеспечить всех своих сыновей работой.

В Африке тоже случается, что десятки и сотни тысяч жителей одного государства уходят работать и жить в другое, менее плотно заселенное или обладающее более развитой промышленностью.

В Канаду только в 50-е годы нашего века прибыло больше миллиона людей, в основном европейцев.

Кроме абсолютного значения, у всех приведенных цифр есть относительное. Великое переселение народов происходило в мире, в котором жило примерно двести миллионов людей. Сейчас нас в двадцать раз больше.

Но не надо забывать, что за восемь веков Великого переселения народов из Азии в Европу прошло, по разным оценкам, от одного до десяти миллионов человек и что в движение европейских народов с севера на юг и с востока на запад за все это время было вовлечено от силы пятьдесят-сто миллионов человек. Получается, что в среднем за год по всей Европе покидала родные места максимум сотня с небольшим тысяч людей. Это меньше числа людей, ежегодно переезжающих в Канаду.

Так или иначе, но каждый из современных народов в конечном счете смешанного происхождения, если заглянуть достаточно далеко. Человечество, как известно, существует не менее четырехсот веков, а ни об одном из современных народов нельзя утверждать, что он прожил хотя бы восьмую долю этого времени. У каждого народа, как у каждого отдельного человека, есть «родители», «отцы-основатели», только их очень много. И уже после того как народ возник, сформировался, он принимает в свой состав все новые и новые группы пришельцев.

Еще в конце XIX века передовой французский историк Фино, борясь против тогдашних расистов, гордо заявлял, что французы — результат смешения шестидесяти народов. В числе их он называл и кельтов: аквитанцев, белгов, галлов; и германцев: франков, аллеманнов, саксов, вандалов; и греков; и финикийцев, чьи колонии лежали на нынешнем Лазурном берегу; и гуннов, и аваров, и норманнов, и венгров, вторгавшихся на территорию Франции и селившихся здесь, и многие другие племена и народы, как знаменитые, так и безвестные ныне.

Знаменитый французский географ Э. Реклю отмечал: «Рожденные от бесконечного смешения рас, в десять раз большего, чем предполагают, имея белых, черных и желтых предков, французы совсем непохожи между собой».

Может быть, в то время в борьбе с расизмом иные прогрессивные ученые даже несколько преувеличивали, как Фино, роль множественности волн пришельцев в истории каждой страны. И можно эти преувеличения, не слишком большие, понять. Потому что задолго до первой мировой войны расисты «ученые» уже говорили о вещах, которые стали практикой при Гитлере. Некий Реймер требует обречь на бесплодие всех негерманцев — в конечном счете во всем мире. (Правда, он «заботлив» и предлагает из жалости обеспечить этим лишенным наследников плебеям приличную жизнь до той поры, пока они сами не вымрут.)

Расистская пропаганда — одна из форм борьбы эксплуататоров против трудящихся, один из способов, к которым прибегают, чтобы разбить их классовое единство, поднять друг против друга.

И предшественникам Гитлера, и его сподвижникам, и тем, кто поставил Гитлера во главе Германии, лозунг о сверхчистой расе сверхлюдей, арийцев, понадобился для противопоставления лозунгу «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

«Теоретическая» сторона фашизма была целиком подчинена политике его заправил.

Фашисты замышляли уничтожение всех евреев, поляков, большей части русских, намеревались темноволосых чехов истребить, а белокурых онемечить. Между тем венгров, румын, итальянцев, японцев фашистские лжеученые готовы были причислить к арийцам — хотя с антропологической точки зрения те же венгры или итальянцы, не говоря уже о японцах, по внешности куда дальше от «среднего немца», чем «средний» поляк или «средний» русский. Причина? Правители стран, где жили новоявленные «арийцы», пошли за фашистской Германией.

Впрочем, чему тут удивляться? Владимир Ильич Ленин справедливо указывал: «При всяком действительно серьезном и глубоком политическом вопросе группировка идет по классам, а не по нациям».

Немецкие фашисты выступали прежде всего как враги собственного народа. Не будем даже говорить о несчастьях, которыми затеянная война обернулась для Германии. Вспомним, что первый опыт массового уничтожения людей был произведен в Германии над немцами, тяжело больными немцами. И именно с немцами собирались «фюреры» всех рангов обращаться, как с породистым скотом, создавая фермы, на которых «чистокровные» немки должны были рожать детей от «чистокровных» арийцев.

Расовая и национальная рознь выгодна тем, кто угнетает людей, независимо от национальности угнетателей и угнетенных. Любые потуги разделить народы на более «чистые» и менее «чистые», «извечно талантливые» и «бездарные», «коварные» и «прямодушные», на рожденные «для власти» и «для рабства» — любые такие потуги служат в конечном счете интересам эксплуататорских классов. А все попытки найти для такого деления научную основу в виде каких-то фактов терпят полный провал.

Антропологи, например, четко видят в представителях немецкого народа массу признаков, свидетельствующих о древних смешениях и со славянами, и с мадьярами, и с кельтами, и т. п. Разумеется, все это, естественно, и может «порочить» немецкий народ только с расистской точки зрения.

Национализм, по определению Большой Советской Энциклопедии, — «буржуазная и мелкобуржуазная идеология и политика, а также психология в национальном вопросе». «Теоретики» национализма в своих построениях пытаются подменить подлинную движущую силу истории — классовую борьбу — борьбой наций или даже «борьбой национализмов».

Внешне национализмы разных видов выглядят чрезвычайно разными. Еще бы! Германские националисты объявляют все важнейшие положительные с их точки зрения события прошлого делом рук их «арийских предков» и причисляли к древним германцам всех нравившихся им деятелей далекого прошлого. Агамемнону и Менелаю, двум братьям, вождям греков в Троянской войне, приписывалось германское происхождение на том основании, что Менелай был рыжим.

Великая китайская культура, кажется, не нуждается в приукрашиваниях. Но смешно было бы приписывать ей все открытия и весь конгресс мира.

Сегодняшние националисты активно используют оставшиеся от далекого прошлого религиозные легенды, которые провозглашают тот или иной народ избранником богов. Японские реваншистские организации часто «вспоминают» об особой любви к японцам великой богини Аматерасу, чем и обосновывают «право» Японии властвовать в Азии. Еврейские буржуазные националисты пытаются возродить ветхую библейскую легенду об «избранном народе божьем».

История показывает, что сионизм — еврейский буржуазный национализм, — с его претензией на исключительность евреев является одной из многих разновидностей буржуазного национализма — орудия, с помощью которого эксплуататорские классы того или иного народа пытаются продлить свою власть. В принятой в ноябре 1975 года резолюции Генеральной Ассамблеи ООН сионизм квалифицируется как форма расизма и расовой дискриминации.

Англосаксонский национализм — тот издавна старается подчеркивать свою «гуманность», англосаксы якобы рождены руководить остальными народами мягко и терпимо, для их же блага. Певцом этого национализма был Р. Киплинг… Южноафриканские расисты не входят в «тонкости», провозглашая мнимое превосходство «белой расы», то есть европейцев, над людьми другого цвета кожи. Но на деле отнюдь не борьба наций и национализмов составляет содержание истории.

Границы главных враждующих лагерей в современном мире проходят не по национальным границам.

Вот как писал об этом Владимир Ильич Ленин в 1913 году:

«Буржуазный национализм и пролетарский интернационализм — вот два непримиримо-враждебные лозунга, соответствующие двум великим классовым лагерям всего капиталистического мира и выражающие две политики (более того, два миросозерцания) в национальном вопросе».

И дальше:

«Марксизм непримирим с национализмом, будь он самый «справедливый», «чистенький», тонкий и цивилизованный. Марксизм выдвигает на место всякого национализма — интернационализм, слияние всех наций в высшем единстве, которое растет на наших глазах…» Интернационализм — закон для коммунистов. В докладе Л. И. Брежнева «О пятидесятилетии Союза Советских Социалистических Республик» говорилось:

«Советским людям чужда и отвратительна кичливая мысль о превосходстве одних народов над другими — и тем более бредовые идеи национальной или расовой исключительности. Советские люди — интернационалисты. Так воспитала их партия, так воспитала их вся наша действительность».

СТРАНСТВУЮЩИЕ ФАМИЛИИ, ПУТЕШЕСТВУЮЩИЕ ИМЕНА

Когда-то в интересах аристократов была разработана особая отрасль — генеалогия. Она занимается сбором сведений по истории знатных семей и родов. Позволю себе небольшой экскурс в историю самой генеалогии. Ее зачатки появляются в самом что ни на есть первобытном обществе.

На десятки поколений назад могут перечислить полинезийцы предков своих вождей. Да и самые рядовые члены племени тоже помнят, как звали их прапра-пра — и еще пятнадцать или двадцать, а то и тридцать раз прадедушку.

В маленьком индийском племени тода каждый ребенок точно знает имена ближайших семи предков. Как рассказывает советская исследовательница Л. В. Шапошникова, тода удивлялись тому, что она не может заглянуть в свое прошлое так далеко, и очень жалели ее, «безродную» бедняжку.

В классовом обществе происхождение постепенно становится предметом забот главным образом высшего класса. Легко понять, почему Юлий Цезарь точно знал, что происходит от богини Венеры и ее сына Энея. Такое высокое происхождение давало особые права.

Происходить от богов вообще было модно в самых разных странах. Норманнские конунги возводили свой род к асам — древним богам Скандинавии и даже после принятия христианства не желали отрекаться от ставшего неприличным родства. Впрочем, заявляли же в православной России бояре Римские-Корсаковы, отстаивая свою знатность, что происходят от богов римских, Геркулеса и Юпитера. (Как не вспомнить помещика из чеховских миниатюр, повесившего у себя фамильные портреты с надписями: Адам Рубец-Откачалов, Ева Рубец-Откачалова.)

Среди знатнейших французских аристократов числилась в средние века семья, утверждавшая, что происходит от Марии-богоматери. Династия Багратидов, правившая ряд веков в Грузии и Армении, тоже полагала себя родственной матери Иисуса Христа и, следовательно, ему самому.

Таких более или менее курьезных примеров можно привести много. С другой стороны, многие знатные роды, впав в королевскую немилость или просто обеднев, начинали забывать о своем происхождении. Бедный крестьянин Дарбейфилд в одном из романов Томаса Гарди на самом деле законный наследник грозного рода д’Эрбервиллей, и священник, занимающийся историческими изысканиями, говорит ему:

«Приподнимите-ка голову, чтобы я мог получше разглядеть ваш профиль. Да, это нос и подбородок д’Эрбервилля, слегка огрубевшие. Предок ваш был одним из тех двенадцати рыцарей, которые помогали лорду Эстремавиллю из Нормандии при завоевании Глеморганшира. Ветви вашего рода владели поместьями в этой части Англии… При короле Иоанне один из них был настолько богат, что мог подарить поместье рыцарям-госпитальерам, а при Эдуарде Втором ваш предок Брайан был вызван в Вестминстер для участия в Великом совете». И так далее, и так далее.

Джонатан Свифт, правда, категорически отрицал, по существу, генетическую ценность этого эксперимента истории, ссылаясь на то, что генеалогию у людей и лошадей точно установить невозможно.

Алексей Николаевич Толстой в пьесе-памфлете «Фюрер» вложил в уста одного из героев великолепную сатирическую фразу:

«Королевский дом принца Рупрехта известен тем, что вот уже семь столетий мужчины этой фамилии неспособны к исполнению супружеских обязанностей. Их род поддерживается исключительно через героическое самоотвержение жен этих принцев. Их арийская кровь, увы, неполноценна. Там есть все, что угодно, — румыны, французы, болгарские славяне, турки, левантийские греки и даже…»

Священник Томаса Гарди, рассуждавший о внешнем сходстве крестьянина Дарбейфилда с д’Эрбервиллями, имел для этого основания. Во множестве книг упоминаются передававшиеся по наследству выпяченная нижняя губа Габсбургов — австрийских герцогов, германских императоров и испанских королей, крупный нос французских Бурбонов, сросшиеся фаланги пальцев на руке у нескольких поколений знатной английской семьи Тальботов.

А одна из первых серьезных работ о том, от каких обстоятельств зависит пол ребенка, трактовала проблему влияния на него относительного возраста супругов и опиралась на материалы британской «Книги пэров» — справочника по аристократическим родословным.

История древних родов позволяет установить примерно и истинное число предков каждого человека. Теоретически в четырнадцатом, например, поколении каждый из нас должен иметь 10¹⁴ = 16 384 предка. И в сороковом — значительно больше триллиона. Немало. А на самом деле? Практически многие из наших прапрапра-прадедушек окажутся нашими предками сразу по нескольким линиям. Снова и снова роднились между собой — в пределах, разрешаемых соответствующей церковью, — у простолюдинов — соседи, у знати — семьи, чувствовавшие себя равными по положению.

Соответствующий подсчет проделали, в частности, для австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда (это его убил в 1914 году сербский гимназист с поразительной фамилией Принцип. Убийство послужило поводом для начала первой мировой войны).

Так вот, у Франца-Фердинанда Габсбурга «совместительство» предков началось уже в четвертом поколении. Там оказалось двенадцать предков вместо шестнадцати. В четырнадцатом поколении их было почти в одиннадцать раз меньше, чем «следовало». У германского кайзера Вильгельма II в десятом поколении предков было 256 вместо 1024. В среднем же, судя по родословным, в десятом поколении дворянин имел 261 предка.

Благодаря родословным удалось узнать и среднюю продолжительность жизни людей во многих странах и многое другое.

Материалы генеалогии, история самих аристократических фамилий служат свидетельством давних контактов.

Достаточно известна печальная история Романовых, от поколения к поколению терявших после Петра I свою русскую кровь, вытесняемую немецкой. Но в любой европейской монархической стране в свое время король был по крови чужеземцем. Его предки были слишком горды, чтобы жениться на собственных подданных, они заключали династические браки с принцессами соседних земель. Людовик XIV, кажущийся типичным французом, был внуком итальянки и сыном испанки. Впрочем, итальянки ли и испанки ли? Его мать, героиня «Трех мушкетеров», была испанской принцессой, по прозывалась Анной Австрийской, так как происходила из семьи Габсбургов, австрийцев по происхождению — разумеется, австрийцев все с теми же поправками.

В Англии в XI веке сел на престол нормандский герцог, в XII веке новую династию там основал французский граф Плантагенет, в XVII веке на престоле Британии оказался шотландец Стюарт, а сейчас тот же трон занимает династия немецких князей, бывших правителей Ганновера.

В итальянской Сицилии в средние века сидели королями то норманны, то французы, то испанцы, то венгры, то немцы.

С династиями рангом пониже, не королевскими, а княжескими, герцогскими и прочими та же история.

Русская дворянская фамилия Хомутовых — потомки шотландских герцогов Гамильтонов. В Козодавлевых был превращен русским народом датский баронский род Кос фон Даленов. А вот какую историю приводит Юрий Тынянов в материалах к роману «Ганнибалы», который он собирался написать. Некий знатный татарин по имени Баран еще со времен Ивана IV пошел на службу к московским князьям и стал здесь Барановым. Потом он перебрался в Прибалтику, стал одним из тамошних баронов под звучным именем фон Баранбург. Уже в XVIII веке его потомки снова оказались в России и вернулись к фамилии Барановых.

Гербовники всех стран переполнены сообщениями о «въехавших» из такой-то земли предках дворянских родов. Разумеется, часто эти родоначальники просто выдуманы, аристократы были заинтересованы в «иноземности» своих предков, это позволяло, в частности, удлинить возраст рода. Но немало и случаев, когда эти сведения вполне реальны.

Имена, которые мы носим, тоже часто подтверждают прошлые и нынешние связи народов между собой.

Имя Елена напоминает о Древней Греции, Лидией девочку называют, даже не подозревая об этом, по названию древнего царства в Малой Азии, имена Виктор и Николай одинаково значат «победитель», только первое — по-латыни, второе — на древнегреческом языке и так далее. Славянские, в том числе русские, имена тоже отправились в дальние пути. Одним из первых — замечательное имя Владимир. Вы найдете Вальдемаров в числе датских королей и французских герцогов. Это связано с важной политической ролью домонгольской Руси, ее родственными связями с Западной Европой и, конечно, со всеевропейской славой двух великих Владимиров русского прошлого: Владимира Красное Солнышко и Владимира Мономаха. Датский король Вальдемар I даже в титуловании своем подчеркивал, что он правнук Мономаха. Новый толчок распространению этого имени за рубежом, в том числе теперь и в Азии и в Африке, дало то обстоятельство, что его носил Ленин.

Великая русская литература XIX века сделала чрезвычайно популярными на Западе имена Наташа и Соня. Их часто дают именно в такой, чисто русской, сокращенной форме.

Появлялись сообщения и о норвежской девочке по имени Ваня — так назвали ее люди, чтившие память отдавших жизни за освобождение соседней страны. Не смешным, а трогательным кажется такое женское имя.

ВЕТВИ ОДНОГО ДЕРЕВА

Что остается нам от предков? На поверхности земли — города, и каналы, и сады, и поля. Остаются от предков книги и купчие, договоры и письма — на бумаге, папирусе, глине, камне. Одни в библиотеках, другие в земле. Остаются вещи в той же земле, вещи — поздняя добыча археологов. И еще остается нам от тех, кто жил до нас, живая речь, слова, перебрасывающиеся из эпохи в эпоху, пронизывающие время и с помощью и без помощи письменности переходящие от народа к народу…

Грамматические правила — эти докучные правила, которые так надоедают нам в школе, умеют бороться со временем лучше, чем каменные дворцы и статуи. Пушкин и Шекспир, Гораций и неведомый поэт Древнего Египта не зря говорили, что их стихи прочнее камня. Они ведь были подмастерьями у народа-языкотворца, а народы умеют оберегать свою речь.

В «Войне с саламандрами» Карела Чапека есть такой эпизод.

Разумное морское земноводное, саламандра, прочитавшая учебник грамматики чешского языка, разговаривает с чехами-туристами.

«До чего грустно, что столько известнейших памятников погибло во время Тридцатилетней войны… Счастье еще, что не погиб тогда родительный падеж при отрицаниях. В этой книжке говорится, что он отмирает Я был бы этим очень огорчен».

Да, действительно, вот уж, подумаешь, историческое событие… Но если вспомнить, что в языке одна из самых прочных частей — грамматика, то ирония Чапека может показаться обращенной и в адрес читателя, который просто посмеется над этой сценой.

Смешно? Конечно, смешно, что разумная амфибия, жительница моря, интересуется историей языка, на котором говорит народ, живущий далеко от моря.

Но история падежей и звуков в не меньшей степени захватывает порой, чем приключения живых героев. Вспомните, кстати, бурный взрыв протеста, которым встретили лет двенадцать-пятнадцать назад проект реформы русского правописания.

С другой стороны, противники Октябрьской революции когда-то сделали отмененные в 1918 году «ять» и твердый знак на конце слова чуть ли не знаменем своего сопротивления большевикам. А ведь правописание, в конце концов, только отражает часть характерных черт языка…

Язык — наше великое богатство, а с точки зрения историка — это ключ к прошлому. «Бродом через реку времени» назвал язык недавно умерший советский лингвист В. Иллич-Свитыч, о работах которого речь впереди. А Якоб Гримм, немецкий историк и фольклорист, один из знаменитых братьев Гримм, собирателей народных сказок, сформулировал еще сильнее: «Наш язык — это также наша история». А кроме того, у каждого языка, естественно, есть своя собственная история. И она часто включает в себя главы, посвященные движению языка не только во времени, но и в пространстве.

О путешествиях языков, собственно говоря, знает каждый, даже если и не отдает в этом сам себе отчета. Кому не известно, что в Северной Америке говорят по-английски, а в Сибири по-русски? А ведь каких-нибудь четыреста лет назад в Америке еще не успел поселиться ни один англичанин, а русские только приглядывались к Зауралью.

Русский язык пришел в Сибирь с Ермаком и продолжателями его дела, русскими землепроходцами.

Английский принесли в Америку переселенцы из Британии, начиная с появившихся здесь в 1607 году помещиков с челядью, а главное — с сектантов-пуритан, высаженных в 1620 году на берег с корабля «Мэйфла-уэр» — «Майский цветок».

Но и русский и английский языки принадлежат вообще к чрезвычайно подвижному и склонному к странствиям языковому семейству — индоевропейскому. XX век застал эти языки почти на всей территории Европы, в значительной части Азии, почти во всей Америке, всей Австралии, даже кое-где в Африке.

И это в огромной степени дело последних пяти веков, когда в силу определенных исторических условий европейцы стали проникать в другие части света.

Но за двадцать веков до нашего времени индоевропейские языки уже занимали саму Европу (почти всю), значительную часть юга, центра и запада Азии. Ведь такие азиатские народы, как персы, армяне и большая часть индийцев, — по языку индоевропейцы.

Знавала индоевропейская семья не только территориальные приобретения, но и потери. Как, вероятно, всякая семья, а не только языковая. Двадцать веков назад люди, говорившие на языках этой семьи, занимали и многие из земель, где сейчас живут тюркские народы, — солидную долю Средней и Центральной Азии, теперешнюю Турцию…

В прошлом у каждой семьи можно найти некоего родоначальника, основателя. У языковой как будто тоже. «Как будто» потому, что, по мнению многих ученых, любая такая семья происходит от группы близких, но все-таки различных племенных говоров, и родоначальник, выходит, должен быть обязательно коллективным. Но, поскольку говоры-родоначальники все равно должны быть достаточно близки друг к другу, попробуем сейчас обойтись без теоретических тонкостей.

Итак, семью языков можно обычно привести к ее историческому корню, к языку-основе. Индоевропейскую тоже.

У лингвистов, исследующих эту проблему, получилось, что единый индоевропейский язык скорее всего существовал еще каких-нибудь четыре с половиной — семь тысяч лет назад. А если он существовал, то говорившие на нем люди не могли занимать слишком уж большую территорию — иначе язык бы раздробился раньше, дело-то ведь происходило в каменном веке, связь между отдельными племенами была слабовата, а с удалением их друг от друга обычно быстро прерывалась. Историки, лингвисты и географы научились примерно высчитывать, на какую максимальную территорию мог в ту или иную эпоху распространиться без особых изменений один язык — это, конечно, очень зависит от самих географических условий жизни народа и от его хозяйственного уровня.

Небольшим этот кусок земли был, впрочем, только если сравнить его с территориями, которые семейство индоевропейцев заняло позже, «размножившись».

…Примерно пять-семь тысяч лет назад начали индоевропейцы покидать свою прародину ради новых земель. То есть, конечно, уходила каждый раз только часть племен — остальные оставались, чтобы затем снова отправить в путешествие еще, еще и еще волну. Этот прибой доплеснул до Темзы и Ганга, до Скандинавии и Крита.

Но где лежала прародина, откуда именно индоевропейцы взяли старт? Индоевропейцы составляют сейчас около половины населения планеты (кстати, в нашей стране примерно шесть седьмых населения говорит на языках этой семьи), и всем интересно знать, где же жили люди, передавшие стольким народам свою речь.

Прародина индоевропейцев проявляет, если судить по трудам историков и лингвистов, не меньшую подвижность, чем сами индоевропейцы. Множество областей может претендовать на право быть этой прародиной. Прибалтика — и нынешние Таджикистан и Афганистан, Северное Причерноморье — и Иран, Центральная Европа — и запад Средней Азии, Северная Индия — и Балканы, Малая Азия и… так далее. И почти за каждым предположением стоят серьезные и солидные аргументы.

Сейчас особенно много историков высказывается за южные степи Восточной Европы. Однако и у других вариантов немало сторонников. А археологи, ведя раскопки в Средней Азии, находят там все более и более древние цивилизации, некоторые из которых так и просятся, чтобы их связали с индоевропейцами. Если не в качестве прародины, то хотя бы как привалы в пути.

Важны для решения этой проблемы археологические раскопки, но еще важнее «раскопки» в самих языках. Так вот, индоевропейские языки часть своих слов, пусть в измененном виде, принесли в XX век из той бездны времен, где единый праиндоевропейский язык (или группа близких друг к другу праиндоевропейских диалектов) был их общим предком.

Какие это слова, установить можно. А затем надо посмотреть, какие предметы данными словами обозначаются и где именно с «таковыми предметами» мог иметь дело праиндоевропеец.

Лингвистические «раскопки» дали прекрасные результаты. Правда, нередко эти результаты противоречат друг другу.

Слова «береза» и «лев» вошли в число серьезных аргументов для тех дискуссий, которые идут сейчас вокруг индоевропейской проблемы. Названия белоствольного дерева и царя зверей похожи во многих языках нашей семьи, эти названия существовали, значит, и в едином языке на единой земле тогдашних индоевропейцев. Где же эта земля была?

Береза — за индоевропейскую прародину, лежащую в Европе. Древность ее имени свидетельствует: на прародине росли березы! И, по мнению некоторых ученых, не просто росли, но были так же характерны и типичны для ландшафта, как сегодня они характерны и типичны для большей части Восточной Европы.

Словом, береза — за Европу! Восточную или Центральную, где берез тоже немало, за долину Дуная или за лесостепь, но равно за Европу.

Но со словом «береза» как бы спорит слово «лев».

А в Европе ведь львов нет. Правда, древнегреческие мифы говорят о львах в Греции, не исключено, что львы водились и в Северном Причерноморье.

Однако Греция ведь не входит в число претендентов на звание прародины; львы же русских летописей скорее всего барсы, правда, при раскопках в Северном Причерноморье находят порой львиные кости. Изображение льва в древности было типично для Ирана. Но в Иране нет берез…

Разумеется, и береза не единственный «защитник Европы», и лев только один из «сторонников Ирана». Их тьма, слов-бойцов, слов-спорщиков. В союзе со львом выступает до некоторой степени… овца.

Латинское «овис», литовское «авис», испанское «овеха» — все это названия домашней овцы. Значит, на прародине ее знали и использовали в хозяйстве. Общих для многих индоевропейцев названий скота немало. Значит, пранарод активно занимался скотоводством. По мнению Ф. П. Филина, директора Института русского языка АН СССР, это ясно говорит против лесистой Центральной Европы, где скотоводство в ту эпоху развить было бы трудно.

А может быть, решение загадок в том, что праиндо-европейцы были довольно подвижны и еще до своего разделения не раз передвигались по Европе, появляясь, наверное, и в ближних азиатских районах. Если учесть, что праиндоевропейские племена до своего распада на отдельные народы прожили вместе, единым массивом, несколько тысяч лет, то такие передвижения становятся более чем вероятными. Мы же знаем, например, как путешествовали, скажем, англы из Ютландии (нынешней Южной Дании) в Британию. Можно вспомнить и то, что предки этрусков, возможно, пришли в Италию из Малой Азии. Словом, примеров переселений народов в истории достаточно. Но даже на этом фоне картина распространения индоевропейских языков поражает. Из одного, пусть большого района — и на добрую половину планеты.

Расистам, особенно теоретикам немецкого фашизма, это обстоятельство послужило поводом для утверждений, что тут налицо победа высшей расы над низшими.

Но наука история знает другой ответ на этот вопрос. Вспомним, как индоевропейские языки утвердились в Америке. Их принесли туда завоеватели, использовавшие свои военные преимущества.

А за чисто военными успехами стояли преимущества более высокой стадии общественного развития — представители феодальных и капиталистических государств громили рабовладельческие государства и охотничьи племена.

Классики марксизма говорили о неравномерности экономического развития в разных частях мира как об одной из закономерностей исторического процесса. Если одна страна в данный момент вырвалась вперед, а другая отстает, то это не имеет никакого отношения к цвету кожи, волос и глаз живущих в этих странах народов. В древности, например, Египет далеко опережал в своем развитии Западную Европу, а в позднее средневековье положение изменилось, хотя тип населения и там и здесь остался прежним. Дело в конкретных исторических обстоятельствах.

Итак, в конечном счете хозяйственно-экономические преимущества позволили испанцам победить ацтеков и инков в Америке.

И когда заходит речь о первом великом распространении индоевропейских языков — от Англии до границ Китая, то этому тоже надо искать в основном хозяйственно-экономические причины. Носители индоевропейских языков прошли многие тысячи километров. Наверное, были по пути битвы и победы, но случалось и мирное расселение среди людей другого языка. Во всяком случае, я уже говорил о прямой неизбежности этого факта, индоевропейцы всюду, куда приходили, смешивались с местным населением. Нередко его черты подавляли в потомстве внешние детали облика пришельцев. Мы же видим в Индии коричневокожих, а во многих местах Кавказа кудрявых, резко горбоносых индоевропейцев.

Зато язык побеждал! Но вслед за чем? Вслед за военной победой праиндоевропейцев? Вслед за победой их культуры, воспринятой аборигенами? Очень сложный вопрос. Язык победителей, мы знаем, побеждает не всегда.

Объяснений, конечно, предложено несколько; одно из них отводит главную роль в успехе праиндоевропейцев тому же животному, которое принесло испанцам победу в Мексике. Лошадь была «коньком» выходцев из Восточной Евоопы (или Центральной Европы, или Малой Азии…). Лошадь давала огромное военное преимущество, но не только. Лошадь давала возможность (далеко не сразу реализованную) по-настоящему освоить степи, малопригодные для земледелия, — до сих пор ведь лошадь служит и молочным и мясным животным. Лошадь годилась и для пахоты…

Несколькими волнами распространялись по Европе и Азии племена, передавшие свои языки стольким потомкам. Сначала ушли на юг, на Балканы и в Малую Азию, прагреки, праармяне и прахетты. (О хеттской державе, боровшейся с Египтом за власть в Восточном-Средиземноморье, историки знали давно, но только в последнее столетие выяснилось при расшифровке тамошней письменности, что хетты были индоевропейцами.)

Оставшиеся еще на родине праиндоевропейцы разбились на группы племен, в том числе и индоиранскую. Да, начало развитию языков Индии и Ирана было положено еще тогда, когда предки индийцев и иранцев жили далеко на запад от этих стран. А другая группа племен объединяла, между прочим, будущих славян и германцев, балтов, кельтов и италиков…

В первой половине II тысячелетия до нашей эры праиндийцы выходят наконец из Европы (Малой Азии, Ирана?..), старой своей родины. Они пошли в основном через Волгу, Урал, Среднюю Азию (видимо, проникая и в Малую Азию, Месопотамию, Южный Иран) в Индию, оставляя позади себя вещи в земле и слова в чужих языках.

Праиранцы тоже начинают путь на восток. При этом онй распадаются на две группы. Одна из них — скифо-киммерийцы — занимает юг Восточной Европы и идет в Среднюю Азию, через нее проникает далеко на восток, до Алтая включительно.

Другая — предки персов — проходит через Кавказ на Иранское плато и заселяет его, опять-таки смешиваясь с аборигенами. Вот такая получается картина. В Европе прагерманцы занимают север, пракельты осваивают запад, а потом и центр, часть кельтов даже «выбрасывает» в Малую Азию, где у них появляется царство Галатия.

Прабалты, предки латышей и литовцев, живут на северо-востоке Европы, праиталикам, занявшим Апеннинский полуостров, предстоит еще произвести на свет римлян, и где-то между Балтикой, Дунаем, Днепром и Карпатами живут племена, говорящие на праславянском языке…

Я лишь коснулся здесь одной из крупнейших современных дискуссий по проблемам истории и языкознания. Но эта дискуссия, идущая вокруг конкретных языковых маршрутов, никак не затрагивает и не отрицает реальности путешествия этого самого беспокойного из языковых семейств.

Впрочем, языки других семейств тоже склонны путешествовать как вместе с народами, так и от одного народа к другому.

Еще задолго до нашей эры, как я уже говорил, на Алтае поселились индоевропейцы. Сейчас там на индоевропейских языках говорят только русские, украинские да белорусские поселенцы, прибывшие исторически в самое последнее время. Индоевропейцы давным-давно растворились среди народов, пришедших на Алтай позже их, приняли их язык или языки. Наоборот, алтайская семья языков, включающая в себя и тюркские языки, предприняла за минувшие тысячелетия мощное наступление на запад. Тюркские языки возникли на Алтае в I тысячелетии до нашей эры, а сегодня на них говорят и на западе — во всех республиках Средней Азии, кроме одного Таджикистана, в Азербайджане, в Турции.

Тюркские языки в Средней Азии стали языком большинства населения; обойдя с севера таджиков, они через Северный Иран проникли в Азербайджан, оттуда прорвались в Малую Азию и после многовековой борьбы тюрков с Византией одолели здесь греческий язык.

Движение языков, их распространение на все новые и новые земли так часто встречается в истории, что его можно считать не столько исключением, сколько правилом. И дело не в одних военных походах и мирных переселениях народов; язык нередко распространяется благодаря необходимости общения с более развитыми в хозяйственном отношении соседями. Так эвенки, по-видимому, приняли у соседей вместе с оленеводством наречие, которое легло в основу их нынешнего языка.

Семья афразийских языков начинала свое распространение тоже из небольшого района, ныне же занимает многие районы Северной, Западной и Восточной Африки и часть Западной Азии (арабский язык, эфиопский, иврит в Израиле, берберские языки, язык сомали, язык галла в Кении и др.). А когда-то на языках этой семьи говорили древние египтяне, вавилоняне, финикийцы и древние ассирийцы…

Если прародина тюрков и их ближайших родственников как будто установлена настолько точно, что саму семью назвали по ней алтайской, то с афразийцами те же сложности, что с индоевропейцами. У их прародины тоже несколько адресов. И дело, увы, немногим облегчается тем, что к этой семье принадлежал язык, на котором возникла одна из самых первых письменностей, — древнеегипетская. Семья образовалась раньше, чем самые развитые ее члены научились писать.

Очень популярный адрес афразийской прародины — Южная Месопотамия, неподалеку от стыка Азии и Африки. Другой адрес — пустыня Сахара. Было же время, когда большей части этой пустыни не было и в помине. Наступление пустыни заставило, возможно, древних афразийцев разойтись в разные стороны: на юг, на запад, на восток.

А в последнее время все весомее доказательства того, что многие языки Европы, Африки и Азии — родня друг другу.

Собственно говоря, ученые-лингвисты очень давно замечали слова, сходные с древними индоевропейскими, в угро-финских языках, сходные с афразийскими — в индоевропейских, сходные с кавказскими — в афразийских языках, сходные с афразийскими — в дравидийских языках Индии. И так далее. Можете сочетать названия семейств как хотите, и все окажется правильно, связь между этими пятью семействами давно бросилась в глаза, затем к ним подключили еще алтайскую семью и объединили все эти родственные группы под общим именем ностратических языков. Имя предложил для надсемьи датский лингвист X. Педерсен. «Ностратических» значит по-латыни «наших». Не мудрено, что надсемья получила такое «собственническое» имя — в развитии этой теории родства главную роль сыграли европейские, в том числе финские, лингвисты.

А большой свод доказательств родства представил на суд лингвистов советский ученый Владислав Маркович Иллич-Свитыч. Иллич-Свитыч умер в тридцать два года — умер, уже успев стать большим ученым.

За задачу величайшей трудности взялся он, решив сопоставить между собой языки, давно потерявшие внешние связи друг с другом. Он извлек из небытия язык, по крайней мере, десятитысячелетней давности. Его труд, изданный в 1971 году, называется «Опыт сравнения ностратических языков».

Молодой ученый сравнивал языки всех шести семейств, разделенные многими тысячелетиями самостоятельного развития. Их родство было настолько дальним, что внешнее сходство казалось начисто утерянным. Деревья выглядели слишком различными, чтобы у них могла быть общая «корневая система». Но она была, и Иллич-Свитыч разглядел ее, очистил от наслоений и положил перед лингвистами мира словарь пранострати-ческого языка.

Язык как язык, с сорока двумя согласными и семью гласными. Грамматические формы здесь, судя по выводам продолживших работу Иллич-Свитыча ученых, передавались не окончаниями слов, а порядком слов в предложении и специальными служебными словами.

Словарь праностратического языка оказался поистине кладом не только для лингвистов, но и для историков. Ведь если в этом языке были слова, обозначающие те или иные явления, значит, люди, говорившие на этом языке, сталкивались с ними. И наоборот.

Словарь включил в себя термины, касающиеся взаимоотношений родов, которые берут жен друг у друга, причем внутри родов браки запрещены. Такой союз родов или групп в родах хорошо изучен этнографами на примере американских индейцев, аборигенов Австралии, некоторых малых народов нашей страны. В свое время характерные черты аналогичных союзов глубоко проанализировал Фридрих Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

А вот терминов, обозначающих раба и рабовладельца или как-нибудь иначе отражающих классовое расслоение, в праностратическом языке не оказалось. Это лишний раз подтверждает известное положение марксизма о том, что классовое общество не извечно, что оно возникло на определенном этапе истории. Этот этап в пору существования праностратического языка еще не был достигнут — и не мудрено, потому что в материалах словаря отсутствуют и термины, касающиеся земледелия или скотоводства, эти слова появились позже, вместе с самими земледелием и скотоводством, в языках — потомках праностратического, а не в нем самом.

А вот строительные термины в праностратическом языке были — сооружать себе жилища начали еще охотники и собиратели. Были и слова, которые в дальнейшем стали гончарными терминами.

Этот язык никак не моложе десяти тысяч лет. И никак не старше… двадцати-тридцати? Неизвестно. Ясно только одно. Если теория Иллич-Свитыча верна, то «праностратики» жили когда-то на небольшой территории, откуда разнесли свой язык по трем частям света.

Итак, перед нами снова великие путешествия языков-ветвей по мере их отделения от общего ствола.

Да, большею частью язык путешествует вместе с народом, как его верный спутник. Но на новом месте язык можно и «потерять», а точнее, «променять» на другой. Язык можно было передать завоеванным племенам, но иногда он передавался и просто соседям, подвергавшимся культурно-хозяйственному влиянию пришельцев (вспомните пример с эвенками!).

Иллюстрирует это замечание и судьба так называемых международных языков.

Тот факт, что в Римской империи латынь приняла на себя и функцию языка-посредника, сохранив ее затем в средневековье, понятен и объясним. Вот что писал об этом Фридрих Энгельс:

«По всем странам бассейна Средиземного моря в течение столетий проходил нивелирующий рубанок римского мирового владычества. Там, где не оказывал сопротивления греческий язык, все национальные языки должны были уступить место испорченной латыни; исчезли все национальные различия, не существовало больше галлов, иберов, лигуров, нориков — все стали римлянами».

Язык завоевателей поневоле приняли как общий язык жители севера, юга и запада Средиземноморья, на его основе развивались затем языки Южной Европы, на нем же писали богослужебные книги католики. Другого претендента на звание языка-посредника в это время и в этой части мира просто не было.

Но вот в Месопотамии и на большей части Ближнего и Среднего Востока международным языком на какую-то часть I тысячелетия до нашей эры и I тысячелетия нашей эры стал арамейский. А арамеи отнюдь не были ни самым многочисленным, ни самым победоносным народом Передней Азии. Они не смогли даже создать на сколько-нибудь продолжительное время собственного сильного государства. И тем не менее их язык стал языком дипломатов и купцов.

Перед арамейским языком отступили и некоторые коренные языки стран между Средиземным морем и Персидским заливом. А все дело в том, что много арамеев занималось торговлей, в понимании их языка оказались заинтересованы покупатели и продавцы, с этим языком оказался в значительной степени связан обмен культурными ценностями.

Важно и то, что в великой державе древних персов VI–IV веков до нашей эры именно арамейский, а не персидский, как, казалось бы, следовало ожидать, язык стал официальным государственным языком, на нем писали и налоговые квитанции (говоря современными терминами), и судебные постановления, все канцелярское делопроизводство от Западной Индии до Малой Азии велось на том же арамейском языке. Видимо, хозяева Персидской империи слишком быстро ее создали, их язык еще не был готов принять на себя связанные с новым положением народа обязанности и права. А может быть, персы меньше ценили свою родную речь, чем римляне латынь. Но, для того чтобы арамейский язык оказался годен для роли официального языка империи, его уже должны были знать многие люди во многих частях державы.

ВСТРЕЧА И БОРЬБА

Когда встречаются народы, говорящие на разных языках, языки тоже контактируют между собой. И вот тут законы встречи изучены лингвистикой довольно хорошо. Настолько хорошо, что в книгах по языкознанию в соответствующих разделах появляются почти математически короткие и точные формулы.

Например, соприкосновение языков неизбежно влечет за собой взаимопроникновение. Или вот другое: язык легче уничтожить, чем сверх определенной степени изменить.

Случалось, что ту или иную страну завоевывали враги и утверждались в ней.

Исход войны между двумя народами уже решен, победа занесена в хроники, страна меняет порою даже название, послушно или в борьбе принимая имя своих покорителей. Но язык-домосед сопротивляется. Дома и стены помогают!

Бывает, что победители насаждают свой язык насильно. Меч против слова. Бывает, что язык бывших хозяев страны просто объявлен низким и презренным, считается присущим лишь низшим. Бывает, что за принятие нового языка следует ждать награды от победителей. По-всякому бывает в истории.

Есть в прошлом Англии дата, которую знают все британцы. Это 1066 год — дата битвы при Гастингсе, где войска нормандского герцога Вильгельма разбили армию англосаксонского короля Гаральда. Вильгельм имел некоторые права на английский престол и в первое время после победы пытался даже изобразить, что произошла лишь смена династии, что он истинный король англосаксов. Сейчас трудно судить, насколько долговременной, по планам Вильгетьма, должна была быть такая политика, направленная на примирение с местным населением. Она, во всяком случае, не удалась, потому что народ и уцелевшие саксонские феодалы продолжали бороться с новой властью. И тогда Вильгельм стал вести себя как правитель завоеванной земли.

Язык англичан тоже был для него теперь врагом. Этого врага оказалось труднее победить, чем Гаральда.

Но завоеватели и тут стремились к победе. И в стране надолго сложилась такая ситуация: знать говорила по-французски, простонародье — по-английски.

В вальтер-скоттовском «Айвенго», действие которого происходит в XII веке, шут Вамба говорит пастуху Гурту:

«— К утру свиньи все равно превратятся в норманнов, и притом к твоему же собственному удовольствию и облегчению.

— Как же так — свиньи, к моему удовольствию и облегчению, превратятся в норманнов? — спросил Гурт. — Ну-ка объясни.

— Ну как называются эти хрюкающие твари на четырех ногах? — спросил Вамба.

— Свиньи, дурак, свиньи, — отвечал пастух, — это всякому дураку известно.

— Правильно, «суайн» — саксонское слово. А вот как ты назовешь свинью, когда она зарезана, ободрана, рассечена на части и подвешена за ноги, как изменник?

— Порк, — отвечал свинопас.

— …А «порк», кажется, норманно-французское слово. Значит, пока свинья жива и за ней смотрит саксонский раб, то зовут ее по-саксонски; но она становится норманном, и ее называют «порк», как только она попадает в господский замок и является на пир знатных господ… Вот, например, старый наш олдермен бык: покуда его пасут такие рабы, как ты, он носит свою саксонскую кличку «оке», когда же он оказывается перед знатным господином, чтобы тот его отведал, бык становится пылким и любезным французским рыцарем Биф».

Проходит два века со времени вторжения нормандского герцога в Британию, но высокомерно удивляется некий благородный рыцарь пристрастию черни к английскому языку. Ведь язык этот — явное свидетельство низшего общественного положения.

Всякий, кто хочет подняться повыше, переходит на язык господ, только тогда открывается путь к карьере и общественному уважению, если считать обществом лишь аристократию. Но народ хранит верность родной речи, находя в ней опору своему духу. Это было единственно возможной в тогдашних условиях формой сопротивления угнетателям. Потерпело поражение войско со своими мечами и копьями. Но язык захватчиков был побежден языком завоеванного народа.

Триста лет продолжалось языковое разделение страны, постепенно сходя на нет. 1362 год — дата победы, которая была важнее победы Вильгельма при Гастингсе. Знать потерпела поражение в войне языков. Судопроизводство согласно королевскому указу следует теперь вести на английском языке, а не на французском, поскольку тот мало кому понятен. Тогда же было решено, что и в парламенте следует говорить по-английски. Вот когда Гаральд одержал победу над Вильгельмом, а Робин Гуд — над Ричардом Львиное Сердце и Джоном Безземельным, страна осталась верна языку Гаральда и Робина Гуда.

И вот один современный ученый составил любопытную таблицу. Он взял ровно тысячу наиболее популярных в английском языке слов французского происхождения и проверил, когда они пришли к англичанам.

Триста лет два языка звучали в одной стране рядом, причем французский пользовался еще и покровительством короля, считался благородным и изысканным, и все прочее. И за все это время, вплоть до 1350 года, его английский сосед принял из французского языка в свой состав только триста с небольшим слов, треть из тысячи. Остальные две трети пришли после «эмансипации» и полного восстановления репутации английской речи.

За триста лет прямой борьбы французский язык передал в состав «первой тысячи» 329 слов; за следующие триста лет равноправного соседства — с Ла-Маншем в качестве границы — проникли через эту границу 570 слов. Вот так! Английский язык продемонстрировал, что добром от него можно добиться куда больше, чем насилием.

В том же XI веке, когда в Англии высадился Вильгельм, отряды тюрок-сельджуков появились в Закавказье и на востоке Малой Азии. В ближайшее столетие они дошли на юге до Африки, подчинив по дороге Месопотамию. Их полководцы отняли у халифов Египет и соседние земли, жестоко воевали с крестоносцами за земли Сирии и Палестины. Тюрки начали с Византией многовековую борьбу, кончившуюся в XV веке превращением Константинополя в Стамбул, а величайшей тогда церкви христианского мира, святой Софии — в мечеть Айя-Софию.

В числе тюркских вождей был Салах ад-Дин, ставший героем романов В. Скотта, мусульманин, которого христианская знать признала истинным идеалом благородного рыцаря, и он этого заслуживал, особенно на фоне, создаваемом свирепыми крестоносцами. Те часто уничтожали беззащитных пленников, нарушали слово, данное другу и врагу, грабили и насиловали. Салах ад-Дин был лишен всех этих «добродетелей». Хотя, между прочим, не отличался особой древностью рода и стал султаном Египта, Сирии и иных земель, не будучи наследным принцем, а всего лишь полководцем. Но европейцы всегда сильнее придирались к «благородству» собственных аристократических родов, чем чужих.

Так вот, с XI века по XV тюркские войска, которые возглавил род сельджуков, вели борьбу против Византийской империи. Шаг за шагом, километр за километром сокращали они ее малоазиатские владения. При этом крестьянам завоеванных земель предлагали выбор: верность христианству влекла за собой рабство. Переход в ислам означал свободу при существенном послаблении налогов.

Были мученики. Были и борцы. Были люди, которые хотели выждать. И было время, которое работало на тюрок. Внуки мусульманина-лицемера могли уже быть мусульманами-фанатиками. Обычная история распространения религий.

Победе ислама способствовало и другое. Население Византийской империи было разнородно. Единый византийский народ так и не сложился даже на азиатской части ее территории. А когда тюрки, ставшие уже турками, взяли Константинополь, то их сыновья, родившиеся в нем, по утверждению историков, должны были знать сразу четыре или пять языков. По-тюркски юноша говорил с отцом, по-гречески — с матерью, на рынке в ходу был армянский язык, в большом почете у тюрок была персидская литература, а священной книгой служил арабский коран.

Главным противником тюркского языка пришельцев был, конечно, греческий, но тюркский победил. Тюрок на территории бывшей Византии было намного больше, чем офранцуженных норманнов в населении Англии.

«Языковое сопротивление» здесь, насколько можно судить, не имело для местного населения Малой Азии того социального смысла, что для англосаксов.

А бывают между языками и битвы с неопределенным исходом.

На огромных пространствах Центральной и Западной Азии разыгралось в средние века сражение трех больших языков.

Арабский был силен не только тем, что на нем был написан коран, но также мощью халифов и эмиров. Он стал в более спокойные времена языком науки, а с доисламских еще времен на нем слагали прекрасные стихи. Арабский язык прошел по Северной Африке, побеждая местные наречия, и оставил неизгладимые следы в испанской и португальской речи.

Ему противостояли языки иранцев и тюрок. Культура иранцев была древнейшей из трех. За ней стояли традиции великой державы и могучего народа, создавшего замечательные системы земледелия и скотоводства. Именно иранская знать посадила в VIII веке на трон багдадских халифов династию Аббасидов — потомков Аббаса, дяди пророка Мухаммеда. Иран был опорой Аббасидов. А позже, в борьбе за независимость, он вообще откололся от правоверного ислама, создав секту, главный смысл существования которой был, по-видимому, в том, что она стала своего рода национальной религией. Ирану, оказавшемуся между тюрками и арабами, а потом между тюрками, арабами и монголами, нужна была религия для защиты своей самостоятельности, как Армении нужен был для того же собственный алфавит.

Тюрки были народом помоложе, в их составе были особо подвижные и воинственные кочевые группы. Тюрки создали свои государства и в Средней Азии, и в Закавказье, и в Индии. Конечно, повторяю, военная победа не ведет непременно к победе языка, но может способствовать ей.

Каждый их трех языков был могуч, каждый оказался в силах отстоять себя. Борьба кончилась вничью. Остались и арабский, и иранский, и тюркские языки. Но «война» не прошла для них бесследно. Только здесь каждый язык должен был прежде всего учесть свои «трофеи», результаты своих и чужих путешествий — новые слова, новые правила грамматики, новые особенности произношения… И, например, студент, который изучает персидский язык, обязан сегодня знать арабскую грамматику.

Вообще, если языки долго живут бок о бок, их грамматика начинает сближаться. На Балканском полуострове соседствуют достаточно далекие друг от друга албанский, новогреческий, румынский и болгарский языки. Не родственники они, во всяком случае не близкие. Их четыре, и принадлежат они к четырем языковым ветвям. Но вот в албанском и новогреческом языках, например, слились родительный и дательный падежи. В непохожих языках идут похожие процессы. Аналогично повторяющие друг друга явления происходят в румынском и болгарском языках. Соседи начинают вести себя как родственники.

Есть одно странное правило для результатов такого долгого соседства языков. В научной книге профессор В. Звегинцев формулирует его так: «Твоя-моя не понимай». Пожив рядом, языки-«шабры» становятся попроще. Исчезают сложные правила грамматики.

Каждый, кто изучал английский язык, знает, как трудно там научиться правильному произношению. Зато у преподавателей есть все основания утешать учеников тем, что английская грамматика гораздо легче русской. А все дело в том, что тысячу с лишним лет назад Англия была поделена почти точно пополам между англосаксами, хозяйничавшими к тому времени в ней уже несколько веков, и новыми пришельцами, прибывшими из Дании, — данами. Англосаксы и даны народы родственные, но языки их уже не были взаимопонятны. Даны старались, чтобы их поняли англосаксы, англосаксы хотели быть понятными данам. Результат? В английском языке практически нет падежей, то есть почти не склоняются существительные и прилагательные. За это английские школьники должны быть «благодарны» данам. Для данов старались предки англичан обходиться без «лишних тонкостей» и привыкли к этому.

Крайний случай упрощения — языки, которые появились на островах Индийского и Тихого океанов как средство общения между колонизаторами и аборигенами. Языки, возникшие как прямое следствие эпохи Великих географических открытий и колониальных захватов. Иногда о них говорят как о языках смешанных, с английской грамматикой и словами (пиджин-инглиш) английскими и туземными. И все-таки это не смешанный, но упрощенный английский язык. Доля в пиджин-инглише «чужих слов» не больше их нормы для обычного языка. Зато правила грамматики упрощены. Этот язык отверг не только падежи, но даже любые формы множественного числа. Оно передается просто прибавлением к форме единственного числа словечка «all» — «все». Значит, они = все + он.

Число правил невелико, число слов в языке тоже. Их легко запомнить. Но из-за отказа от многих грамматических правил такие языки становятся чрезвычайно громоздкими, фразы там переполнены словами. Особенно трудно передавать сложные и новые понятия. Поскольку в языке нет слова «рояль», то на свет появляется определение: большой ящик, ты бьешь по нему, он кричит. (Звегинцев тут же вспоминает стихи Тредиаковского:

И что очень любопытно; в этом языке, составленном по английским правилам с множеством туземных слов, есть много слов неизвестного происхождения. Местные жители думают, что они английские, англичане считают их местными.

ПОЛНОМОЧНЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ

Каждый день каждый из нас собственной властью вызывает к себе на службу по меньшей мере десятки слов-пришельцев из дальних мест. Да не простых пришельцев, а полномочных представителей народов чуть ли не со всех сторон света. Стоит сказать: хозяин взвалил на спину чемодан с пижамами — и вы сразу оказались в обществе трех персов и одного римлянина. Слово «хозяин» пришло к нам из иранского языка, и не случайно оно напоминает то слово «ходжа», которое на Востоке иногда обозначает паломника в Мекку, а иногда становится просто почтительным обращением. Слово «пижама» тоже иранское, как и «чемодан», впрочем, оба они особо близкая родня, потому что «чемодан» был на родине «пиджамаданом» — вместилищем пижам.

Слово «спина» кажется настолько своим, что дальше некуда, а вот оно латинское… Ученые говорят, что меньше тысячи лет прошло с тех пор, как вошло это слово в русский язык. До этого его роль играло слово «горб».

Хотите порассуждать о рыбной ловле? И сразу появятся «финны» — камбала и таймень, семга и сиг.

С островов далеких южных морей примчалось «табу», из Африки — «кофе», из Америки — «шоколад», индейцы Центральной Америки, даже тибетцы, скрытые за своими горами, сделали пусть совсем маленькие, но собственные вклады в наш привычный лексикон. Даже… Да называйте кого хотите. Вавилоняне?.. Мы получили от них слово «топор», на который, правда, «претендуют» еще и скифы. Впрочем, возможно, что скифы тоже правы, поскольку выступали здесь как посредники между Вавилоном и Русью, разделенными не только расстоянием, но и многими веками.

Т. А. Шумовский пишет в книге «Арабы и море»: «Арабская струя в море русского языка шире, чем принято думать, и нередко именно обитателям далекого полуострова мы обязаны даже, казалось бы, исконными русскими словами…Неожиданностью бывает установить арабский источник в таких словах, как «зипун» (из санскрита) или «котомка».

Как видно из цитаты, для слова «зипун» арабы, с нашей точки зрения, сделали то же, что скифы для «топора», — передали его русским. Вот вам и индийский гость. Должен, однако, добавить, что иногда «зипун» объявляют гостем из венецианского диалекта итальянского языка, причем передали нам «зипун» в этом случае греки.

Впрочем, всегда надо иметь в виду, что о происхождении одного и того же слова ученые могут быть разных мнений, и, по заключению известного этимолога Макса Фасмера, «баржа» попала к нам не от арабов, как считает Шумовский, а по цепочке, в число звеньев которой входят Рим, Греция и Древний Египет.

Акула — «древний исландец», серьга — «древняя чувашка», флаг — «голландец». Рыбка анчоус приплыла в русский язык из голландского (или немецкого), в голландский из французского, во французский из баскского.

Но хоть все эти слова и иностранцы, а без анкеты с вопросом о далеких предках этого никак не поймешь. Ходят между нами как свои, да и вправду свои — никуда не денешься. Хоть и всего десятую долю русского лексикона составляют, но так же привычны, как остальные девяносто процентов. Одни слова живут с нами тысячи и больше лет, другие века, третьи всего лишь десятилетия, но ни в слове «кино», ни в слове «метро» чужого ведь не чувствуешь?

Молдаване и румыны, умелые скотоводы, передали восточнославянским народам «брынзу» и «цигейку» и некоторые другие слова, относящиеся к той же области хозяйства.

В свою очередь, почти треть лексикона румынского языка составляют славянские по происхождению слова.

В словаре современного албанского языка из 5140 наиболее употребительных слов только 430 «собственных» албанских по происхождению, остальные заимствованные (из романских, славянских, новогреческого и турецкого языков).

Кстати, и русский, и другие славянские языки щедро делились с соседями сокровищами своего словарного запаса. Немало русских и славянских слов не только в румынском, но и в литовском, в венгерском языках. Русские слова заняли важное место в языках всех народов СССР, связанных с русскими общей историей.

Еще интереснее и может даже служить предметом гордости то обстоятельство, что образованное на латинской основе слово «интеллигенция» родилось в своем нынешнем смысле в России и отсюда совершило путешествие в другие страны мира.

Мощный поток русских слов устремился в языки других стран после Великой Октябрьской революции — от «Совета» 1917 года до «спутника» 1957 и так далее.

Слова путешествуют по земле, хотя, конечно, не все заимствования необходимы. Недаром против чрезмерного увлечения иностранными терминами боролись Ленин, Горький, Маяковский.

Любопытно, что исландцы никогда не принимают в свой язык чужих слов в первозданном виде, а занимаются их переводом.

«Телефон» в Исландии стал суммой двух чисто исландских слов: сложили вместе «говор» и «веревку». В переводе слова «телеграф» «веревка» осталась, на место «говора» встало «письмо». «Парикмахер» — волосорез, «пессимизм» — дурной взгляд, «театр» — дом игр, и так далее. Исландский язык пускает к себе знатных иностранцев, но заставляет их менять свои имена на местные.

Конечно, жители маленькой страны прочно защищены от «чужесловия». Но такое ли уж это преимущество? И разве плохо, что, приняв в язык слова «социализм», «коммунизм» и «партия», мы послали дальним и близким соседям свои «Совет», «спутник», «лунник».

БУКВЫ В ДОРОГЕ

Человек научился говорить уже сотни тысяч лет назад. И все еще продолжает удивляться этому своему умению.

То начнет священную книгу с сообщения, что в начале было слово, то припомнит в стихах, как «солнце останавливали словом, словом сокрушали города».

Бывает, конечно, и другое, каждому приходилось сокрушенно думать о том, что «мысль изреченная есть ложь». Но снова и снова воспевали поэты родной язык, и в нем все языки и все слова мира.

А вот к письму, открытому куда позже, чем речь, мы почему-то привыкли прочнее. Как будто всегда люди умели читать и писать.

А между тем среди прочих разделений прошлого людей на периоды есть и такое: история бесписьменная и история письменная.

Необозримые выгоды, которые давала письменность, человек почувствовал немедленно. Хорошей иллюстрацией служат тут события, разыгравшиеся в одном из районов Африки в начале XIX века. Здесь была изобретена письменность! В племени вай нашлись люди, составившие систему знаков, каждый из которых передавал слог. «Азбука» пользовалась успехом. Очень быстро почти все племя научилось письму. Казалось бы, этому можно только радоваться. Но соседние племена увидели в письме лишь чрезвычайно опасное колдовство. Сначала они просто перепугались, и это резко подняло престиж грамотного племени, принесло ему немало выгод. Соседи задабривали колдунов всеми доступными им способами. А люди племени вай были весьма не прочь выгодно использовать свое новое положение. Грамота стала — не в первый раз в истории — орудием угнетения. Но кончилось торжество изобретателей печально: страх в конце концов толкнул окрестных жителей на войну, кончившуюся разгромом вай. Тоже не впервые в истории грамотные были побеждены неграмотными.

Но обычно в таких случаях победители брали у побежденных в числе иной добычи и письменность, приспособляя ее к своему языку. А если «письменный» народ одерживал победу над бесписьменным, он все-таки передавал свою тайну побежденным. Впрочем, чаще всего письменность путешествовала из страны в страну, не выбирая себе в спутники меч. И конечно, людям тех земель, где она бывала новоселом, совсем не обязательно было перенимать чужой язык, чтобы освоить письменность. В принципе не обязательно было даже брать за основу своей грамоты чужие знаки и буквы. Здесь мы снова сталкиваемся с принципом, о котором говорили в главе о путешествиях домашних животных. Там конкретные приемы приручения, кормления, строительства изгородей можно было разработать и заново, гораздо важнее оказывалось знать, что все это в конечном счете дает определенные результаты.

Вот и с письменностью так же. Знаки для звуков своего языка не так уж трудно придумать, если известно, что это возможно в принципе.

Ведь боливийский индеец в XIX веке изобрел собственное иероглифическое письмо, преподал его родственникам и соседям — и чуть было действительно не создал новую письменность.

Другой индеец, по имени Секвойя, из США создал для своего племени чероки слоговую письменность, причем она вошла в такое употребление, что некоторое время выходила газета, напечатанная новым письмом. (Кстати, по имени этого индейца и была названа американская секвойя — великан растительного царства.)

В XX веке у нас в стране чукча разработал систему письменных знаков, чтобы общаться со своим немым сыном. В Африке, в Азии, в Америке люди первобытных племен, знающие об умении европейцев закреплять слова на бумаге, создают собственные способы такого закрепления.

И крупные специалисты находят, что среди этих полустихийно возникающих новых письменностей есть весьма перспективные. Если их доработать, они вполне могли бы посоперничать с исторически сложившимися системами письменных знаков. Но все-таки проще и удобнее пользоваться уже давно разработанными алфавитами. И изобретения наших дней в этой области, как правило, пропадают втуне.

Удивительнее, что так же исчезли и многие древние азбуки, уступив место другим. А азбуки-победительницы почти все в родстве между собой, восходят к одному корню, и их утверждение на новых и новых землях бывало каждый раз итогом путешествий — ну и превращений, конечно, мы ведь знаем, что одного без другого почти не бывает. Но давайте по порядку.

Сейчас существуют сотни разных письменностей, среди них преобладают алфавитные, а иероглифическое и слоговое письмо в явном меньшинстве. Правда, такие многонаселенные страны, как Китай и Япония, пользуются иероглифами.

Зато почти весь остальной мир пользуется алфавитным письмом, в котором знаки передают элементарные звуки, фонемы. Многие индийские языки, впрочем, используют слоговое письмо. Современные звуко-буквенные системы письма используют в основном латинский, славяно-кирилловский и арабский алфавиты.

Все это прекрасно иллюстрирует связи, существовавшие и существующие между такими многочисленными и такими разными культурами и народами Земли.

А самый восточный алфавит Евразии был создан пятьсот лет назад в Корее на основе упрощенных китайских иероглифов, которые стали здесь обозначать звуки. Замечательный шаг сделал тогдашний правитель Кореи, приказавший создать этот алфавит, замечательную работу проделали корейские ученые, сумевшие такой приказ выполнить.

Когда-то древние египтяне, кроме иероглифов, передававших слова, изобрели и иероглифы, обозначавшие отдельные звуки, но те играли в их письменности второстепенную роль. Однако этот опыт был использован другими народами. Насколько могут судить ученые, первыми хорошо отработанными алфавитами, где каждая буква обозначала звук, были финикийский и уга-ритский. Свой вклад в развитие финикийской алфавитной системы сделали, по-видимому, и жители соседней Месопотамии, и выходцы с Крита.

Советский ученый Г. Ф. Турчанинов отстаивает гипотезу об участии в создании финикийского письма людей, прибывших в Финикию в начале II тысячелетия до нашей эры с Кавказа. Они, по его мнению, пользовались сначала собственным, древнеабхазским письмом, ставшим одной из тех составных частей, из которых возник финикийский алфавит. И дальше алфавиту суждено было развиваться во времени и пространстве, переходя от народа к народу.

При этом каждый из них щедро делился с другими народами своими усовершенствованиями азбуки. Грекам очень понравился новый алфавит, но для их богатого гласными языка он не подходил. Зато согласных было явно в избытке. Тогда чужие буквы, для которых в греческом языке не находилось соответствующих согласных звуков, были «переведены на другую работу» — стали обозначать гласные. От греков алфавит пошел на запад, в гордый Рим.

История возникновения каждого алфавита новых письменностей — это история народов и людей, научных открытий и подвигов. Сколько алфавитов, столько можно написать повестей об их создании, совершенствовании, распространении.

Вот в V веке нашей эры возникает армянский алфавит.

«Этот алфавит был создан гениальным человеком с поразительным чувством родины — был создан однажды и навсегда, — он совершенен. Тот человек был подобен богу в дни творения… Армяне сохранили алфавит неизменным на протяжении полутора тысяч лет. В нем древность, история, крепость и дух нации. До сих пор рукописная буква не расходится у них с печатным знаком, и даже в книгах, в типографском шрифте существует наклон руки писца. Рукопись переходит в книгу, почти не претерпевая графических «метаморфоз».

Так пишет советский писатель Андрей Битов в книге «Уроки Армении».

А гениального человека, создавшего армянский алфавит, звали Месроп Маштоц. В пору, когда он жил, за власть над Арменией боролись между собой — и с армянами — Восточная Римская империя и Иран. Создание собственной письменности было необходимо народу, чтобы сберечь свой язык.

«В армянской букве, — говорит Андрей Битов, — величие момента и нежность жизни, библейская древность очертаний лаваша и острота зеленой запятой перца, кудрявость и прозрачность винограда и стойкость и строгость бутыли, мягкий завиток овечьей шерсти и прочность пастушьего посоха…»

Все это можно увидеть глазами поэта, и ученый ни с чем здесь, наверное, не стал бы спорить, но добавил бы, что армянский алфавит создан на основе греческого и арамейского.

А кроме того, как пишет В. Истрин в книге «Возникновение письма»: «Буквенно-звуковой состав армянского алфавита был построен Маштоцем на базе глубокого научного анализа фонетики армянского языка… Графика созданных Маштоцем букв тоже лишь отдаленно напоминает графику греческого и сирийско-арамейского письма, но зато находится в тесной органической связи с народной армянской орнаментикой». (И еще добавляют историки письменности, что несколько букв вошло в армянский алфавит уже после Месропа Маштоца.)

А пятью веками позже армянского появился на свет славянский алфавит — два выходца из болгаро-греческого города Солунь (ныне Салоники) Кирилл и Мефодий, сами, по-видимому, славяне по происхождению, пошли миссионерами к славянам, еще не знавшим христианства. И для того чтобы могли те читать священные книги на своем языке, придумали для него письменность. И стали святыми. Впрочем, что нам за дело до того, как почтили их труд византийский патриарх и его советники? Память о Кирилле и Мефодии воистину свята для нас, мы обязаны им знаками, которыми написаны летописи и «Евгений Онегин», «Слово о полку Игореве» и поэма «Владимир Ильич Ленин».

Перед двумя учеными прошлого встала задача: создать алфавит, которым можно было бы пользоваться при передаче звуков славянского языка, ведь для них явно не хватало двадцати двух букв греческого алфавита. Впоследствии средневековый монах Черноризец Храбр писал, разъясняя эту задачу для своих славянских читателей:

«Како можеть ся писати добре греческыми письмены: бог, или живот, или зело, или церковь, или широта, или ядь, или уду, или юность, или языки и иная подобная симь?» Каждое из приведенных Храбром слов начинается со звука, для которого не было подходящей буквы у греков. А разве наш язык может обойтись без Б и Ж, 3 и Ц, Ч, Ш, Щ, У, Ю, Я?

Видимо, у Кирилла и Мефодия уже были на Руси предшественники, которые до них создавали варианты такого алфавита. И возможно, что Кирилл и Мефодий довели до конца дело, начатое кем-то другим.

Конечно, по пути от IX века к XX алфавит становился строже, исчезли буквы, нужные греку, но не требовавшиеся русскому, менялись звуки самой славянской речи, и алфавит шел за нею. «Ять» исчез ведь не из-за того, что такое постановление приняло молодое Советское правительство, но потому, что веками раньше исчез в русском языке звук, соответствовавший этому самому «ятю». Что же, каждое изобретение с годами совершенствуется.

Уже в нашем веке русский алфавит проник в письменности Кавказа и Средней Азии. Иногда он при этом сменял своих троюродных братьев, потомков того же первого алфавита: арабские буквы. Иногда становился основой письменности, которой до того у народа просто не было.

Старая добрая азбука при каждом новом своем путешествии каждый раз переживает и новое рождение. В нее добавляются буквы, которых не хватает для незнакомых русской речи звуков; над старыми буквами порою появляются значки, указывающие на незнакомые нам правила фонетики и иные…

Общее происхождение почти всех азбук мира бесспорно. Пытались некоторые ученые искать единый центр и для главных иероглифических письменностей Старого Света. При этом одни ученые доказывали, что шумерское письмо происходит из египетского, а другие — обратное.

Опираются, строя такие гипотезы, и на сходство ряда знаков в разных странах, и, главное, на то, что ученые довольно хорошо знают, как развивалась с начальных стадий шумерская письменность. О начале же письменности в Египте и особенно в Китае известно гораздо меньше. Первые иероглифические китайские надписи середины II тысячелетия до новой эры явно представляют вполне зрелую письменность, между тем ясно, что она не могла возникнуть в таком виде на голом месте. А египетская письменность сформировалась поразительно быстро; путь к хорошо организованной системе знаков был ею пройден чересчур стремительно, что и заставляет некоторых историков думать о заимствовании Египтом основ письменности у Шумера.

Большинство специалистов, однако, настаивает на самостоятельном возникновении всех этих письменностей, а сходство отдельных знаков не так уж трудно объяснить тем, что они отражают сходные между собой объекты внешнего мира; недаром же похожи как раз знаки человека, воды, огня и др.

Далее, скорость развития письменности в разных условиях может быть различной; наконец, Шумер имел (с точки зрения археологов) перед Китаем и Египтом то преимущество, что его обитатели писали на твердых, почти не разрушаемых временем глиняных плитках, рядом с которыми проигрывают и «письменные» кости, и дерево Китая, и кожа, и папирус Египта.

Вывод: Египет, Шумер, Китай, как и мексиканский центр цивилизации, создали свои иероглифические системы самостоятельно. Могли путешествовать и путешествовали между Египтом, Шумером и Китаем лишь отдельные иероглифы.

КАМЕНЬ НА КАМЕНЬ

Искатели следов пришельцев из космоса ищут себе все новые «жертвы» среди древних строений, чтобы объявить их делом рук космических гостей. Читаю плоды их размышления и облегченно вздыхаю, дойдя до конца. До мегалитов всерьез еще не добрались! А странно ведь. Так и просятся они в современную мифологию, эти грандиозные сооружения, воздвигнутые по велению мифологии древней.

Мегалиты. Гигантские камни в переводе. А точнее, сооружения из гигантских камней.

Конечно, как ни велики «камешки», из которых состоят мегалиты, а все-таки любой из них уступает плитам знаменитого Трилитона Баальбекской террасы, некоторые даже каменным блокам из египетских пирамид. Глыбы, составляющие мегалиты, весят обычно всего лишь тонны, а триста тонн для них уже максимум, своеобразный рекорд. Другое дело, что есть мегалитические сооружения из многих сотен таких «камешков».

Но если пирамиды сооружены на земле великой и могущественной цивилизации, занимающей почетнейшее место в истории, в стране, издавна заселенной более чем густо, и все пирамиды сконцентрированы, грубо говоря, на нескольких «пятачках» в долине Нила, то мегалиты разбросаны в полосе шириной в сотни, а то и тысячи километров. А длина этой полосы поражает воображение. Япония, Корея, Южный Китай, Индонезия, Лаос, Бирма, Индия, Восточная Африка, Северная Африка, Палестина, Малая Азия, Кавказ, Греция, Италия, Испания, Франция, Англия, Дания. Я назвал много стран, в которых находят мегалиты. Но далеко не все эти страны.

Сначала-то, естественно, считали, что мегалиты построили обыкновенные великаны. Существа, перекидывавшие многотонные камни с ладони на ладонь. Греки звали сооружения из больших камней циклопическими, потому что их, совершенно ясно, соорудили циклопы, одноглазые гиганты, один из которых позже был ослеплен Одиссеем. По другой древней гипотезе, эти камни могли двигаться сами — например под музыку Орфея. Но вариант с циклопами пользовался куда большей популярностью.

В XVIII веке «великанская» версия была решительно отвергнута. И вскоре взамен решили, что это пришельцы, привыкшие на родине хоронить своих мертвых в естественных пещерах, стали в новых землях ладить пещеры искусственные. Да вот беда — в Испании, например, обычных пещер хватает, но буквально рядом с ними появились дольмены.

Впрочем, давайте разберемся в именах, которые носят разные группы мегалитов.

Каменная плита может просто стоять вертикально, и тогда ее зовут словом «менгир», взятым из языка кельтов, древних обитателей Франции, Англии, Ирландии и некоторых других земель.

К этой вертикальной плите может быть прислонена другая, наклонная; или на вертикальной плите может лежать горизонтальная; так что выходит словно стол для какого-то гиганта.

Следующий шаг к услужению — пара камней, накрытых третьим, как крышей. Это уже простейший дольмен — словечко тоже кельтское. И сколько бы теперь камней ни было соединено в ящик или камеру с крышкой, все такие сооружения тоже называются дольменами. Часто в них ведут каменные галереи или коридоры.

Эти каменные ящики служили гробницами. Там, где не было больших камней, камеру могли сложить из камней поменьше. Иногда, по похожему плану, гробницы вырубали в скалах.

Многое тут зависело от условий местности, но не все. Меловые утесы Южной Англии словно созданы для того, чтобы вырубать в них искусственные пещеры, но там дольмены построены на поверхности. А в Южной Испании кое-где рядом расположены мегалитические гробницы разных типов, подземные и надземные. Почему одни из них построены, а другие высечены, неизвестно. Впрочем, когда речь идет о мегалитах, слово «неизвестно» у ученых в большом ходу. Даже относительно того, что дольмены — погребальные сооружения, археологам не сразу удалось прийти к согласию. А уж относительно того, чьи это гробницы, споры продолжаются до сих пор.

Большинство дольменов было сооружено в конце III и начале II тысячелетия до нашей эры, то есть в конце неолита и в бронзовом веке. Были, впрочем, места, где дольмены продолжали строить и гораздо позже, а уже построенные использовались во многих странах как гробницы для представителей все новых и новых поколений. Может быть, это одна из главных причин, в силу которых у археологов так много неясностей с мегалитами, — внутри гробниц смешаны между собой вещи, оставленные разными эпохами.

А есть еще кромлехи — совсем уж диковинные создания, на взгляд нашего времени. Самый знаменитый из них — Стоунхендж. Представьте себе огромный круг, образованный поставленными «на попа» каменными столбами ростом в восемь с лишним метров. На каждом из столбов лежит плоский камень, соединяющийся с остальными такими же перекладинами в единое кольцо. На верхней плоскости столбов есть шипы, а в горизонтальных плитах гнезда для этих шипов; там же, где плита соединяется с соседней, камни снабжены язычками и соответственно канавками для них. Как в пластмассовом конструкторе, который я купил для маленького сына. Только вот столб в среднем весит 25 тонн, а плоский камень на нем «всего» 700 килограммов. Но это у нас шла речь о внешнем круге Стоунхенджа, о первом из четырех. Второй круг состоит из менгиров, одиночных камней, относительно некрупных. Зато третий образуют группы, каждая из трех плит — двух вертикальных, накрытых одной горизонтальной: вес несущих камней здесь достигает 40 тонн.

Третий круг, как и последний, четвертый, тоже из трилитов, незамкнут, это скорее не круги, а подковы. Просветом они обращены к точке, в которой восходит солнце во время летнего солнцестояния — 22 июня, если пользоваться нашим календарем.

Разумеется, время внесло свои «поправки» в это сооружение, но именно так оно выглядело три с лишним тысячи лет назад.

Что это? Храм? А может быть, обсерватория бронзового века? Или то и другое?

А здесь описан лишь самый знаменитый, но отнюдь не единственный кромлех. А кромлехи — только одна из разновидностей мегалитов.

Дж. Хокинс и Дж. Уайт, авторы книги «Разгадка тайны Стоунхенджа», пишут:

«Стоунхендж — это намного больше, чем просто установленные вертикально камни, и его истинная история гораздо интереснее, гораздо чудеснее, чем все легенды, окутавшие его словно туман».

Джеральд Хокинс — астроном, он четко показал астрономическое назначение основных частей этого сооружения. Гигантские арки, из трех камней каждая, фиксируют важнейшие, на взгляд астронома, точки восходов и заходов солнца. Отдельные детали позволяют считать, что создатели Стоунхенджа использовали его даже для предсказания солнечных и лунных затмений. Впрочем, обсерватория была и храмом, а возможно, служила еще каким-то целям.

«…памятник предательски убитым воинам… дворец северных владык… капище древних богов? Буддийское святилище… друидический алтарь… круг для поединков… замок королевы? Место, где встречались летающие блюдца? Сигнал с земли небесам? Кладбище… суд… больница… рынок…,скотный двор? Ратуша… школа… колледж… собор? Хранилище неведомых тайн погибшей Атлантиды? Храм… место поклонения змеям или духам… вход в царство мертвых? Обсерватория?

Очень многим из этого он не был, но многим был. Чем же именно?

Много веков назад он, несомненно, был для людей очень важен и нужен, а потом водоворот жизни унесся прочь, и его назначение, функции и возможности были забыты, как и его мертвецы… В последнее время… некоторые из его секретов были разгаданы. Как ни поразительно то, что уже удалось узнать, будущее может принести еще более поразительные открытия», — пишет Хокинс. Он продолжает:

«И я думал в шутку и все-таки всерьез: «Все книги о Стоунхендже или о других мегалитических сооружениях следовало бы снабжать посвящением: «Человеку каменного века — непонятому, оклеветанному и недооцененному».

Почти все, что здесь говорится о Стоунхендже, относится к огромному числу мегалитов, да и сам Хокинс вспоминает о них, когда заводит речь о посвящении, которым следовало бы снабжать книги такого рода.

Итак, мегалиты как будто бывают разными. Но вот один из крупнейших английских историков, Гордон Чайлд, утверждает, что, несмотря на все разнообразие мегалитов в этом своеобразном каменном поясе, соединяющем Англию с Японией, можно говорить об общем плане множества из них почти независимо от географического расположения.

Воображение ученых давно поразило это истинное или мнимое, но, во всяком случае, бросающееся в глаза сходство. В одно время (что там для бронзового века столетие-другое) по всей Земле, а точнее — по побережью Тихого, Индийского и Атлантического океанов и их морей, появляются гробницы сходного типа. И не успели мы перестать доверять легендам о построивших мегалиты великанах, как сразу появились новые легенды, еще более яркие и красивые (хотя до легенд о «пришельцах» было еще далеко — о темный XIX век!).

Прежде всего место великанов в качестве строителей мегалитов заняли люди какого-то неведомого, но гениального и могущественного племени. Естественно, казалось бы, предположить, что один и тот же народ ставил по сходным планам камни на камни от Дальнего Востока до Шотландии. Не зря же почти все мегалиты так явно тяготеют к морю, так упорно размещаются в приморских странах. (У нас на Кавказе, например, дольмены, по существу, выстроились цепочкой вдоль берега Черного моря. Кое-где на Кавказе их строили и подальше от благодатного побережья, но эти «более континентальные» дольмены все мельчают по мере удаления от моря, пока окончательно не теряют права зваться мегалитами — огромными камнями.)

Впрочем, ни один серьезный ученый не настаивал на том, что народ мегалитов населял почти все прибрежье Старого Света одновременно. Казалось более реальным, что строители мегалитов — весь народ или все племя — двигались, оставляя гигантские сооружения позади себя, точно неизгладимую цепочку следов.

Естественно, опять-таки мнения о том, что это был за народ, откуда он вышел, куда направлялся, почему и как исчез, разошлись. Одни исследователи считали, что он шел с востока на запад. Другие настаивали на движении его с запада на восток. Третьи говорили о выходцах из Шумера, пошедших и на восток и на запад, но, поскольку как раз в Месопотамии мегалитов не было-, такой вариант быстро отпал.

Четвертые полагали, что это Египет разослал по морям и землям своих разведчиков, это его торговые агенты, они же миссионеры, уговаривали жителей подведомственных им областей обзавестись грандиозными гробницами и сами подавали им пример. Сторонники такой версии вспоминали прежде всего о египетских пирамидах, тоже ведь гигантских гробницах. По мнению этих ученых, «сыны Солнца», выходцы из Египта, распространившись по всему миру, разнесли по нему семена, из которых взошли дольмены. Причем прежде всего эти путешественники селились в местах, где находились месторождения ценных для их родины минералов: в Испании, Сардинии, Ирландии — вблизи медных рудников; у залежей олова — на Западной Украине и в Англии; рядом с местами добычи золота — в Западной Франции и Ирландии; на Оркнейских островах близ Северной Шотландии, где добывался жемчуг; на восточном побережье Дании, служившем источником янтаря.

Гордон Чайлд отмечает, что действительно налицо общее сходство между распространением гробниц бронзового века и расположением важных в ту эпоху месторождений, но немалое число гробниц находится там, где никакие залежи не разрабатывались. И главное, по обычаям тех же египтян, в гробницах должны были бы лежать рядом с останками людей сокровища, ради которых эти люди сюда забрались, но в Дании в дольмены крайне редко попадал янтарь, в Ирландии там маловато находят золота и меди и так далее. И наконец, повсюду в дольменах мало или вовсе нет привозных вещей. Это уж совсем странно, если перед нами могилы владельцев «торговых факторий» или находившихся под их сильным влиянием людей. Мы ведь знаем, что, скажем, в бронзовом веке вместе с дорогим покойником закапывали обычно самые дорогие ему и наиболее ценившиеся обществом предметы или, реже, хотя бы нечто, олицетворявшее, представлявшее собой такие предметы (глиняного коня вместо настоящего и т. п.). Но в дольменах по большей части вообще нет ничего чужестранного. В этих сооружениях, которые так схожи внешне, в каждой стране лежат прежде всего вещи, созданные населявшими ее в ту пору племенами. Это резко противоречит идее об одном народе, который построил все мегалиты, где бы они ни стояли.

Надо сказать, впрочем, что отдельные энтузиасты предлагали в качестве строителей мегалитов даже атлантов. Но если уж поверить Платону и признать Атлантиду реальностью, то надо помнить, что построены были дольмены и проч, спустя тысячелетия после платоновской даты гибели Атлантиды.

Не менее фантастической была версия о дольменах как памятниках путешествия по миру людей «праарийской расы» — предков индоевропейских народов. Ведь, кроме всего прочего, дольмены стоят и там, где индоевропейцы никогда не были, — в Корее, в Восточной Африке…

Надо все-таки сказать, что иногда мегалиты определенно свидетельствуют о движениях племен. Мегалиты Южной Эфиопии в своем сходстве с мегалитами Ассама в Индии переходят обычные для мегалитов границы.

По обе стороны Индийского океана стоят цилиндрические столбы с округлой верхушкой, точно гвоздики со шляпкой, только высота самого «гвоздя» до четырех метров. Трудно не признать это доказательством путешествия жителей «одной из сторон» океана через этот самый океан. Конечно, его можно обойти и по суше — вокруг Персидского залива, через Аравию и узкий пролив, отделяющий Йемен от Восточной Африки. Но не исключены и дальние морские рейсы Васко да Гамы каменного или бронзового века.

Подтверждением такого переселения некоторое время считали общее название у двух племен: племя нага есть в Эфиопии, и племя нага есть в Индии. Потом между «однофамильцами» оказалось чрезвычайно мало общего, версию о едином происхождении отвергли, а заодно и идею о переселении из Индии в Африку людей, делавших огромные каменные «гвозди». Но отвергли не единогласно и не навсегда.

Так или иначе, но на вопрос: «Какой народ построил дольмены» — сегодня наиболее верный ответ не точен, зато краток: «Разные».

И все-таки сходство дольменов во всем мире поразительно, и еще поразительнее то обстоятельство, что в масштабах истории они появляются всюду почти одновременно, притом в странах, населенных народами с весьма отличными способами хозяйства, обычаями, идеологическими представлениями, в странах, находившихся на разных уровнях исторического развития. Люди неолита, люди медного века и люди бронзового века жили тогда на земле одновременно (как сегодня с нашим железным веком соседствует каменный век где-нибудь на Новой Гвинее). И те, и другие, и третьи, хоть в разной степени и далеко не все, оказались причастны к мегалитам, обтесывали чудовищные плиты, громоздили их друг на друга, расставляли в порядке, общем для мест, разделенных многими тысячами километров.

Не о массовом передвижении того или иного народа, но о движении по земле совокупности представлений о мире здесь, очевидно, следует говорить.

Представлений, связанных с почитанием мертвых. А развившееся к этому времени хозяйство было уже способно прокормить множество работников, что не жнут и не сеют, а перетаскивают огромные камни.

Это значит, что во всех странах, где появились дольмены, уже полным ходом шло классовое расслоение — иначе кому бы ставили эти гробницы, ведь не простым же смертным? Уже появилась знать, эксплуататоры и рабовладельцы. Вожди становились царями, родовые старейшины превращались в аристократов. Все они нуждались в подчеркивании своей власти, в символическом утверждении ее вечности и незыблемости. Как в том же самом нуждались и египетские фараоны со своими жрецами, полководцами и чиновниками. И сходные причины вызвали появление сходных следствий. Так бывает. Мексиканцы, например, начали строить свои пирамиды через тысячу лет после того, как египтяне уже перестали строить свои. Временной разрыв здесь воспринимается вполне естественно — ведь майя или ацтеки отставали в развитии от Египта на несколько тысяч лет. И связей у них с Египтом, по-видимому, не было, уж во всяком случае, постоянных. А пирамиды были.

Но тут необходимо подчеркнуть разницу между пирамидой и мегалитом типа дольмена или кромлеха.

Форма пирамиды такова, что идеально подходит для символа вечности. Обычная груда неровных камней, стоит их обтесать и сложить «покрасивее», превращается в пирамиду. С древнейших времен именно с пирамидой сравнивали само классовое государство, потому что в каждом новом слое камней, если идти снизу вверх, камней все меньше — как людей в разных слоях классового общества, а наверху — один камень, символ правителя. Впрочем, боюсь, что это сравнение, несмотря на всю свою древность, все-таки появилось после того, как была построена самая первая пирамида. Ну а древние египтяне — те, по-видимому, материализовали в пирамиде сноп солнечных лучей, верхушка которого — солнце. Поскольку солнце часто отождествлялось с фараоном, пирамида была одновременно символом власти. Есть немало и других объяснений…

Но если теории, придуманные для объяснения формы пирамид и обращения людей в разных землях к этой именно форме, в основном дополняют друг друга и сами укладываются в этакую аккуратненькую пирамиду, то гипотезы про мегалиты взаимно отталкиваются. Устройство мегалитов слишком сложно, чтобы совпадения в его плане на разных концах света могли получаться случайно.

Большинству историков кажется несомненным именно странствие мегалитов по миру, а не появление их в каждой стране или хотя бы части света самостоятельно, безо всякого влияния со стороны ближних или дальних соседей. В то же время, безусловно, верно, что построил мегалиты не один и тот же народ. Выход из этого внешнего противоречия, повторяю, как будто возможен только один: от народа к народу по Европе, Азии и Африке передавалась связанная с мегалитами сумма представлений — не простенькая мысль о важности огромного погребального сооружения, но именно сумма, комплекс представлений, связанных с этой мыслью. Разумеется, воспринимался этот комплекс только там, где общество было уже достаточно развито, имело достаточно сил для грандиозных ритуальных работ.

Сама по себе возможность такого грандиозного путешествия целых систем взглядов — а она засвидетельствована, как видите, весьма весомо — очень много говорит о реально существовавших связях между народами далекого прошлого. Сделать из этого факта достаточно далеко идущие выводы многим историкам мешает обстоятельство, что мы все-таки слишком уж мало знаем о мегалитах и их строителях. Но даже то, что стало известно о тех и других, заставляет увидеть племена наших предков совсем не такими темными и оторванными друг от друга, как казалось. Заставляет, пользуясь терминами Хокинса, снять с человека каменного века пятно клеветы, лучше его понять и выше оценить его достижения.

Гордон Чайлд, перечислив и разгромив наиболее популярные предположения об общих строителях всех мегалитов, с явным облегчением и удовольствием переходит к людям, которые тоже часто хоронили своих мертвых в дольменах, но сами, видимо, жили уже спустя века после того, как дольмены были сооружены. Вот тут-то ц можно было, казалось, найти следы какого-то одного народа, группы людей которого странствовали по значительной части Европы. Группы маленькие — погребения «странников» не образуют обширных кладбищ. И почти всегда и почти всюду (исключение — Центральная Испания) такие погребения находятся среди погребений людей других народов.

При раскопках следы этих странников узнают прежде всего по глиняным кубкам колоколообразной формы. И у археологов потому закрепилось за этим племенем имя народа колоколообразных кубков.

Чайлд видит в бродивших по Европе «странниках» кучки вооруженных купцов, торгующих золотом и медью, янтарем и ямшой. С ними путешествовали мужчины-металлурги и женщины, занимавшиеся гончарным делом. Путешественницы-то и изготовляли кубки. Чайлд говорит о хозяевах кубков как проводниках при установлении торговых и иных отношений между народами Европы. Они же распространяли новые приемы обработки металла, словом, играли согласно Чайлду роль этаких «разносчиков культуры» по доисторической Европе! Впрочем, их возможную прогрессивную роль сильно компрометирует одно обстоятельство… В знаменитых колоколообразных кубках иногда находят зерна проса, а из проса тогда варили хмельное пиво. Мощь народа колоколообразных кубков, если он существовал, в наибольшей степени опиралась на его «монополию» на этот бодрящий напиток. «Кубковые люди» спаивали предков тех европейцев, что тысячелетия спустя пришли в Северную Америку не только с ружьями, но и с водкой.

Народ колоколообразных кубков жил несколько более тридцати веков назад — не такой уж длинный срок. В конце концов, письменность в Египте и Шумере к тому времени уже две тысячи лет как существовала. Мы знаем довольно много об отдельных культурах и народах того времени, но у «кубковых людей» не было письма, и у племен, среди которых они жили, тоже, и с этим народом пока связано гораздо больше загадок, чем ответов на них.

Народ колоколообразных кубков должен был оказать немалое влияние на культуру Европы. Есть ученые, которые считают, что названия серебра и свинца и в языках индоевропейских, и в баскском языке восходят к неведомому языку «кубковых» людей». Возможно, что следы их деятельности остались и в Африке. Центром, откуда шли носители этой культуры, был Пиренейский полуостров. В Центральной Европе они, вероятно, встретились с двинувшимися примерно в это время на запад индоевропейскими племенами.

В этом взаимодействии, возможно, выковалась культура европейцев преддверия античности.

Ну а собственно строители мегалитов, по крайней мере некоторые из них, поддерживали все-таки связи с мощными средиземноморскими цивилизациями. Одна из плит в гигантском кромлехе Стоунхенджа хранит два изображения: бронзового топора и бронзового кинжала. Топор местный, таких в Англии найдено немало, а вот кинжал наверняка привозной, и пункт, откуда он был экспортирован, точно известен: именно такие кинжалы во множестве находят на Крите. От Крита до Англии, от восточного Средиземноморья до северо-западного края Европы достаточно далеко. И возможно, и даже скорее всего, что в начале и середине II тысячелетия до нашей эры никакие критяне еще не добрались до Англии, а самим англичанам серьезные морские путешествия даже не снились. Слишком много морей и земель лежало на этом пути. Слишком много народов на нем жило — народов, не ведавших принципов международного права. От народа к народу, через посредников всех родов двигались бронзовые кинжалы в Англию. Впрочем, не только кинжалы и не только в Англию. Клады топоров и кинжалов, клады с балтийскими янтарными бусами и средиземноморскими бусами из пасты (непрозрачного стекла) отмечают торговые пути времен создателей мегалитов и наследников этих создателей.

Клады вообще вещь мудреная. Ну сами посудите. Находка клада — это же удача. Тома Сойера или археолога — кому повезет. Все поздравляют счастливца, его имя, если он историк, входит в науку, каждый клад добавляет новое важное слагаемое в общую сумму человеческого знания… Но ведь чаще всего это, в точном смысле слова, счастье, построенное на несчастье другого. Клады оказываются в земле потому, что хозяева вещей их спрятали. Почему спрятали? Причины бывают самыми разными. Знаменитые норманны Скандинавии, по мнению специалистов, зарывая клады, часто даже не собирались их доставать из земли. Этих людей вполне удовлетворяло — по сложным идеологическим мотивам — сознание, что сокровища принадлежит им и никому другому их не достать.

У многих народов в разных странах земля была своего рода сейфом, который всегда под рукой. Не нужны драгоценности — закопай их до поры, пока понадобятся.

Но, бывало, прятали сокровища в минуту опасности, просто для того, чтобы их не могли отобрать — да и бежать без груза легче. А если такой клад остался в земле, это говорит о реальности угрозы, о том, что убежать не удалось, а ежели и удалось, то уж вернуться было вовсе невозможно. Были, наверно, и случаи, когда человек просто не мог найти места, где копал, но такое, конечно, случалось редко. И многие (хотя не все) клады на торговом пути можно рассматривать как своеобразные памятники, отмечавшие смерть человека или его разорение. А кладов от эпохи бронзы осталась тьма-тьмущая. Только в наше время в Европе их найдены сотни, а сколько было найдено за предыдущие тридцать-сорок веков, сколько, наконец, будет найдено в будущем или так и останется навсегда в глухих пещерах, под слоем торфа в болоте или на дне глубокого озера…

Да, опасной была профессия купца в то время. Странникам приходилось плохо. Путешественник по Центральной Европе подвергался тогда куда большим опасностям, чем путешественник по Центральной Африке в XIX веке.

И все-таки янтарные бусы попадают с Балтики в Италию, Грецию, золото из Ирландии прибывает на Крит, пастовые египетские бусы археологи находят в Венгрии, Голландии. Англии. Все это уже в первой половине II тысячелетия до нашей эры. В то время, когда строили последние европейские мегалиты. Раз путешествовали вещи, могли путешествовать и обряды. Могли путешествовать и представления, что покойникам надо строить гробницы из огромных камней.

Ну а сходство планов мегалитов в разных странах… Оно велико, но некоторые общие детали можно объяснить и без представления о том, что народ народу передает скрупулезно разработанные планы гробниц. Ленинградский археолог С. А. Семенов напоминает в своей книге «Техника каменного века», что, по сути, все мегалиты состоят из систем комбинаций трех простейших элементов: отдельной вертикально стоящей каменной плиты; двух плит, одна из которых вертикальная, а другая прислонена к ней, и, наконец, вертикальной плиты, накрытой горизонтальной. Закрытая погребальная камера — сочетание таких систем элементов. Ведущий к ней коридор тоже.

Читаешь об этом и думаешь: а может, с помощью такого малого количества основных деталей слишком большого разнообразия и не создашь, если специально стараться не будешь. И вообще, каменный ящик повторяет в увеличенном виде основные черты жилища. А это вполне естественно — всюду люди старались придавать своим погребальным сооружениям приметы обычных домов, и не зря же «гроб» по-украински называется «домовина».

Мудрено ли, что каменные ящики опоясали Евразию, пройдясь и по Северной Африке? И все-таки мудрено. Есть у некоторых далеких друг от друга мегалитов такие черты сходства, которые этим простым способом не объяснить.

Да, с разных сторон примеряются историки и археологи к мегалитам, на этих гигантских камнях разбились уже десятки теорий и сотни гипотез.

Своеобразно примыкают к дольменам курганы нашего юга. Та же идея борьбы со смертью и забвением, что вдохновляла древних египтян и европейских, азиатских и африканских строителей мегалитов, подвигла скифов и сарматов возвести искусственные холмы из камней и земли. Курганы внешне непохожи на мегалиты, как и на пирамиды. Но многие историки считают тем не менее, что создатели курганов подражали строителям пирамид.

СТРАНСТВУЮЩИЕ БОГИ

Сначала боги были домоседами — племена индейцев или австралийцев поклонялись каждое своим тотемам (животным-предкам; богами в точном смысле слова их назвать нельзя). А раз тотем — предок, то в нем заинтересованы и рассчитывать на его помощь могут только потомки. Чужим, не родственникам, он не нужен. Языческие боги в какой-то степени, хотя и не все, унаследовали эту верность «своим». Города и села, области и страны имели собственных богов-покровителей, и чужеземец мог принести им жертву, разве что приехав на «родину» бога, да и то не всегда: бывали и такие боги, которые не принимали от чужих ничего. Разумеется, за них это решали жрецы. Случалось ведь, что враги, чтобы одержать победу, задаривали богов противника… Так же, как они подкупили бы при случае враждебного полководца.

Фридрих Энгельс констатировал:

«Религия возникла в самые первобытные времена из самых невежественных, темных, первобытных представлений людей о своей собственной и об окружающей их внешней природе… Боги, созданные таким образом у каждого отдельного народа, были национальными богами, и их власть не переходила за границы охраняемой ими национальной области, по ту сторону которых безраздельно правили другие боги».

Но время шло, люди все больше общались друг с другом, распространялись культура, сведения о соседях и мире, а вместе и сведения о богах соседей. Победы войска объясняли силой его богов — и побежденные нередко принимали меры, чтобы перейти под их защиту. Случалось и так, что победители заставляли покоренные племена признавать новых богов.

Наконец, вера более культурных соседей часто манила к себе не менее сильные, но менее просвещенные племена.

Римские боги постепенно принимали многие черты греческих, и мы сейчас ничтоже сумняшеся отождествляем Марса и Ареса, Венеру и Афродиту, Вулкана и Гефеста.

Мы вообще за двадцать веков новой эры привыкли к порядку и систематизации. И нам уже трудно разобраться, когда у греков в роли бога Солнца выступает Аполлон, а когда — Гелиос. В прошлом они служили богами Солнца разным племенам. Когда племена соединились, богов Солнца — общих для народа — стало два, но это в ту пору никого не смущало.

У русских в пору язычества тоже было два бога Солнца: Дажбог и Хоре. Хоре, по-видимому, пришел (а точнее, остался) от скифов, смешавшихся на своих древних землях со славянами, Дажбог был собственно славянским богом Солнца. «Пришелец» и «хозяин» прекрасно уживались друг с другом.

Римская империя была единой. Для поддержания единства требовалась общая религия. Правители, по-видимому, поставили цель: все римляне должны были поклоняться всем богам империи сразу. А сколько вошло в империю стран, районов, городов… И всюду были свои боги…

И тогда в Рим стали свозить идолов наиболее почитаемых богов всех областей империи в качестве представителей «своих» религий.

Спустя многие сотни лет после римских владык «коалицию» местных богов Руси создает киевский князь Владимир — всего за несколько лет до того, как он устроил крещение Руси и стал решать задачу создания единой религии другим способом. На другом краю света, в южноамериканской Инкской империи, ее правители приказали доставить в храм Солнца в Куско главных местных идолов со всех завоеванных территорий.

Эти попытки объединить пестрое божье воинство были отнюдь не случайными. Единой власти на земле должна была соответствовать единая власть и на небе. И если общество еще не пришло к единобожию, то нуждается хотя бы в систематизации и объединении в иерархию многих богов.

Почти за тысячелетие до римлян аналогичную попытку предпринял вавилонский царь Набонид, тоже собравший у себя в столице идолов из разных городов своей державы.

Надо сказать, что почти все такие «механистические» попытки объединения местных религий были не очень удачны. Одно из немногих, если не единственное исключение — опыт Индии. В какой-то мере «объединить богов» удалось индийскому брахманизму. Бесчисленные тысячи богов его ничуть не мешают друг другу.

Мало того. Вот уже двенадцать веков, как фанатичный ислам принес в Индию своего аллаха, ни с кем не расположенного делить небо и храмы. Первая заповедь ислама гласит непререкаемо: нет бога, кроме бога. Нов Индии случается невероятное: мечеть «по совместительству» служит порою и индуистским храмом.

Это уже удивительная особенность древней индийской культуры.

Но боги, а точнее, связанные с ними представления, могли путешествовать и от народа к народу.

Тут сразу вспоминается христианство. Если в Америке и кое-где в Азии и Европе его насаждали силой пришельцы из других мест, то на большей части территории Старого Света оно победило изнутри, поскольку больше отвечало новому уровню развития общества.

Победители насаждали мусульманство в Северной Африке, но во многих районах Центральной и Западной части Черного материка оно победило без военной помощи арабских полководцев.

А если заглянуть в историю поглубже?

У нас нет никаких оснований считать, что хоть один египтянин когда-нибудь побывал в Восточной Сибири или в Заонежье. Но на скалах в Забайкалье не раз был выбит в незапамятные времена четкий рисунок солнечной ладьи. Лодка с высоко поднятым носом и кормой, в ней гребцы, а на носу — солнце, круг с исходящими из него лучами. Рисунок, который мы назвали бы сегодня детским. Но не дети били камнем о камень, проводя эти четкие линии.

Солнечная ладья «плавает» на скалах в Карелии и Азербайджане, на Скандинавском полуострове и в Англии. И она же любимое изображение древних египтян.

Древний Египет переправил к нам через тысячелетия свои молитвенные гимны. Благодаря этому мы знаем ежедневное расписание бога Ра, который каждые сутки совершал кругосветное путешествие. Днем он плывет по небесному Нилу к западным горам, где находится вход в подземный мир. Там со своей дневной ладьи Ра пересаживается в новую, ночную, и плывет в ней уже по подземному Нилу. Ровно в полночь схватывается здесь бог Ра с олицетворением тьмы — змеем Апопом. Тот пытается остановить ладью Ра, выпив всю воду подземного Нила. Побежденный, Апоп изрыгает воду обратно.

В следующие сутки все повторяется. Нелегкое это дело — быть у древних египтян богом Солнца. Но надо же им было как-то объяснить себе смену дня и ночи. А если вспомнить, что Египет, по старому определению не более чем «дитя Нила», что страна всем обязана этой реке и даже создана ею, ее наносами — мудрено ли, что вверху и внизу, на небе и под землей, эта великая река тоже течет.

А по реке, естественно, плывут на ладье.

Но древние египтяне не могли заставить Нил течь в Тихий океан. А солнечные ладьи есть ведь даже на берегах Амура и Уссури. Ладья — и змеи рядом — в пещере в горах Тянь-Шаня.

Впрочем, солнечная ладья путешествует не только в пространстве, но и во времени.

Русский праздник масленицы привязан к определенному дню христианского календаря, но на самом деле у него куда более древнее языческое происхождение. И связан этот праздник с солнцем, недаром он приходится на дату, близкую к весеннему равноденствию. И не случайно на народных гуляньях в день масленицы русские северяне нередко устраивали катания в лодках, поставленных на полозья. В лодках же полагается путешествовать и дневному светилу.

Словом, солнце для множества народов плыло по небу не в переносном, а в самом прямом смысле. Изредка оно пересаживалось в колесницу — так было у греков гомеровских времен и индийцев, да и в латышских народных песнях солнце ездит в колеснице.

Иногда миф объединял ладью и колесницу. Слова, из которых, по мнению многих лингвистов, получилось наше «карнавал», значат «морская колесница». И в праздниках карнавала у некоторых народов важное место занимают бутафорские корабли, снабженные колесами.

Все эти сведения позволяют понять смысл солнечных ладей, изображенных на скалах. Но, в конце концов, может быть, каждый народ самостоятельно пришел к идее о плавании солнца?

В принципе, вероятно, в этом не было бы ничего невозможного. (Хотя далеко не во всех странах мира водный путь играл ту же роль, что в Египте.)

Но почему-то солнечные ладьи никогда не находили в Америке. А вот на Амуре и в Швеции они появляются примерно в одно время — три-четыре тысячи лет назад. Иначе говоря, во II тысячелетии до нашей эры. Схожие представления обычно рождаются одновременно и независимо у народов, живущих примерно в одинаковых условиях. Но в Египте в это время уже существовало государство, и жили египтяне в бронзовом веке, а древние амурцы, тяньшанцы, скандинавы были еще людьми каменного века.

И сейчас большинство историков убеждено, что солнечные ладьи расселились по Старому Свету из Египта, и мало кто с ними не согласен.

Кто не знает, как широко распространилось когда-то по земному шару христианство! Исторически раньше христианства отправилась в путешествие по Европе И Азии другая быстро распространившаяся религия. Ее название — митраизм, а путь ее начался в Иране.

В Иране тогда царило многобожие. Но оно довольно сильно отличалось от многобожия греков. Об этом можно судить по священной книге древних иранцев — Авесте.

Греки не знали дьявола. Плутон, владыка Ада, был братом и помощником Зевса. Мелкие злые боги были слишком мелки, чтобы хоть как-то сталкиваться с царем богов. А вот у персов мир живет благодаря вечной борьбе Ормузда и Аримана — бога света и бога тьмы. Но были в иранском пантеоне и еще боги, кроме двух основных, и среди них постепенно «выдвинулся» на первый план Митра.

Обязанности Митры были разнообразны и менялись на разных этапах его карьеры. Сначала он, по мнению некоторых ученых, олицетворял общину, воплощал в себе силу союза между людьми, связанными общим местом жительства и родством. Ведь само имя Митра означало на языке священных книг слово «друг». Другие ученые полагали, что Митра, наоборот, отображает идею верховной власти, воплощенной в царе. Возможно, верны обе точки зрения — с течением времени изменялось общество, почитавшее Митру, и при этом «пересоздавало» бога на новый лад.

Советский исследователь Г. А. Кошеленко предположил, что развитие общества привело к превращению Митры из безличной силы в конкретное божество.

Каждый из богов проходит в своей жизни через множество перипетий. И Митра, побыв воплощением идей общественного порядка вообще, постепенно стал их хранителем (недаром же в Индии он числился согласно Махабхарате в касте кшатриев — воинов). Среди его обязанностей вскоре выступает на видное место одна чрезвычайно важная и характерная: Митра становится покровителем и защитником договоров между странами. Это, наверное, и возможно стало прежде всего потому, что его чтили уже представители разных народов. С другой стороны, такие международные функции способствовали авторитету Митры у соседей, которым остальные боги иранского и индийского пантеонов могли казаться чужими.

Митра всевидящ и правдолюбив, он бог солнечного света, как Аполлон у греков. А боги, ведавшие солнечным светом, далеко не во всех странах оказывались верховными богами, но почти всегда пользовались особой любовью народа. (Недаром согласно некоторым греческим мифам отцом бога, который сменит у власти Зевса, должен был оказаться Аполлон.) Словом, по «личным качествам» Митра оказался удачным претендентом на пост единого бога новой религии. В самих Иране и Индии это облегчалось тем обстоятельством, что языческая религия там не возбраняла выбор человеком для себя из бесчисленного сонма богов одного как главного. И не требовала, чтобы этим главным богом был непременно официальный верховный бог.

А в Европе и на Ближнем Востоке назрела уже к началу нашей эры потребность в новой религии. В ней неосознанно нуждалась новая государственная организация, объединившая огромную территорию, — Римская империя.

Новые формы эксплуатации создавали потребность в новых формах религии у господствующего класса. Старые уже не могли в нужной эксплуататорам степени подчинять народные массы.

В Индии к тому времени такая новая религия уже победила. Ею стал буддизм. В III веке до нашей эры император Ашока принял эту веру и занялся ее распространением. Из Индии буддизм, меняясь и развиваясь, продвинулся в Китай, в Центральную Азию, в Японию.

Но буддизм, по-видимому, благодаря каким-то своим чертам не подходил ни персам, ни грекам, ни римлянам. Им нужна была религия… более деятельная, что ли. И претендентом на трон единого бога Запада выступил сначала Митра. Этому опять-таки способствовали его «обязанности» по налаживанию контактов между народами — не зря же он был ко всему прочему богом — покровителем политических союзов.

Есть у Киплинга роман «Меч Виланда», составленный из серии то ли новелл, то ли повестей, рассказывающий о событиях разных эпох английской истории. В одной из этих новелл римский офицер Парнезий, охраняющий от жителей нынешней Шотландии великую стену между нею и Англией, спасает воина из какого-то германского племени, воюющего против римлян в Британии.

«Я наклонился и увидел на его шее вот такую медаль, — Парнезий поднес руку к своему горлу. — Поэтому, когда он был в состоянии заговорить, я задал ему один вопрос, на который можно ответить только известным образом. Он выговорил нужное слово — священное слово поклонников Митры, моего божества; пока он поднимался на ноги, я прикрывал его своим щитом… Он сказал: «Что же дальше?» Я ответил: «Как желаешь, брат мой, оставайся или уходи…» Я знал… что почитателей Митры много в различных племенах, а потому не стал раздумывать об этом случае».

Киплинг не придумал ничего невозможного. Мигрантов становилось все больше не только в Иране и Римской империи, но и за ее пределами. Следы митраитских храмов находят и в Англии, и во Франции, и в Германии. Мало того, один такой храм нашли в районе Упсалы, древней столицы шведских королей!

Но и среди богов налицо конкуренция. Молодое христианство одолело старого бога индоевропейцев. Почему?

Сложный вопрос. Одной из составных причин могла быть как раз меньшая «оппозиционность» Митры по отношению к язычеству. Он сам был «из язычников», поклонение ему не было, как поклонение Христу, осознанным или неосознанным актом протеста против римской власти. А христианство, прежде чем стать государственной религией, в какой-то степени объединяло вокруг себя силы, враждебные существовавшему общественному устройству, хотя и не собиравшиеся большей частью активно бороться против него.

Когда-то английский историк Карлейль удивлялся, почему говорят о стремлении людей к благополучию и покою. Судя по истории, говорил он, главные приманки для человека — мученичество, самопожертвование. Да, бывают моменты, когда эти слова оправдываются. Митра был «легальным» богом, Иисус — «нелегальным». Разумеется, тут лишь одна из причин, другие могли быть и поважнее, но и эту не стоит скидывать со счетов.

Играло роль и то, что христианство было более синтетической, если можно так выразиться, религией. Оно сумело включить в свою мифологию философию и мораль, многие важные детали из систем мировоззрения, выработанных египетской, иудейской, греческой, индийской и другими культурами. Вошли в него как составная часть и некоторые элементы митраизма. Вошли до такой степени наглядно, что дата «рождества Христова» — 25 декабря, как и у Митры. И отчетливые черты Митры приобрел архангел Михаил, тоже главнокомандующий небесных воинов. Но главный, может быть, вклад митраизма в христианство — идея сатаны, олицетворяющего силы зла. Ведь именно таков Ариман у древних персов.

Правда, Эрнест Ренан, видный французский историк, говорил, что, если бы в свое время «христианство» поразил какой-нибудь смертельный недуг, мир стал бы митраитским.

Кончились путешествия Митры, начались — Христа. Только в конце X века состоялось крещение Руси, еще позже — крещение Норвегии, причем здесь король — «апостол» Олаф, в конце концов, погиб в сражении с язычниками. Очень любопытным образом произошло введение новой религии в Исландии, самом северном из населенных островов Европы. Борьба с язычеством кончилась соглашением на народном собрании, и по этому соглашению языческие жрецы просто-напросто стали христианскими священниками.

Стоит напоследок упомянуть еще об одной религии — возможной конкурентке христианства. Если в I веке новой эры римляне начали гонения на христиан, то в первом веке до нашей эры они примерно теми же методами боролись с поклонниками египетской богини Изиды. Это кажется странным. Официальный Рим, позже вообще стремившийся ввести в свой пантеон богов всех областей, включенных или готовых к включению в империю, в этот момент считал «изидизм» опасным конкурентом для культа исконных римских богов. Против поклонения Изиде боролись, ее храмы разрушались. Но, может быть, сам размах этой борьбы был вызван именно очень большой популярностью Изиды в самом Риме. Когда Сенат в 50-м году до новой эры постановил уничтожить храм Изиды в Риме, в городе не нашлось ни одного ремесленника, готового за любую плату начать разрушение. Страх перед богиней или ее почитателями был слишком силен. Рушить храм начал консул, дабы было выполнено государственное решение.

Гонения вели к волнениям и даже мятежам. В конце концов, прямое преследование верных Изиде пришлось прекратить.

Изида стала на несколько веков предметом почитания не только в Египте и многих областях Римской империи, но и. в Парфии, отзвуки ее культа доходили до Средней Азии и Индии. Изида приобрела к этому времени международное значение, о чем свидетельствует такой гимн I века до новой эры.

«Дарительница богатств, царица богов, всемогущая, счастливая судьбой, Изида… создавшая все сущее… Ты установила законы, чтобы царил порядок, изобрела искусство, чтобы жизнь была хороша… Все народы, которые живут на бескрайней земле, — эллины, финикийцы, варвары — все прославляют твое прекрасное благое имя, хотя на родном языке каждый зовет тебя по своему… Все, ожидающие смерти в тюрьме, жестоко без сна страждующие, плывущие по морю во время страшной бури… — все обретут спасение, моля тебя, чтобы ты пришла на помощь…»

Но этот же гимн заставляет вспомнить и о культе богоматери, особенно развитом ныне в Испании и Италии. Изида оказалась одним из прообразов для создания святой Марии-богоматери. Мы ведь уже видели, что боги умеют меняться, перебираясь из страны в страну, из века в век. Богам это делать легко, ведь они выдуманы.

АЛЕКСАНДР И АЛЕКСАНДРИИ

Простое путешествие древнего грека через всю Малую Азию, Персию, Вавилонию, путешествие, во время которого он пересек Среднюю Азию, побывал в Пере-поле и Тире, в Египте и в Индии, — повторяю, простое путешествие такого рода во времена, предшествующие Александру, сделало бы неутомимого путника знаменитым.

…Это до сих пор, спустя двадцать три века, кажется поразительным. Двадцатилетний юноша отправляется покорять мир… и покоряет весьма солидную его часть. Его чисто военные достижения, прямые открытия в военном деле высоко оценивал Фридрих Энгельс. Непревзойденный воин, укротитель необъезженных коней, Александр к тому же знаток поэзии и ученик Аристотеля — главы тогдашней мировой науки. Вот кому довелось стать во главе греков, объединенных мощью его отца. Вот кто совершил «невозможное»: сокрушил Персидскую империю, превосходившую маленькую Грецию во многие десятки раз и по населению и по площади.

Сколько лет, как этому походу не перестают удивляться!

Но современники, боюсь, все-таки меньше удивлялись победам Александра, чем потомки. Исторические неожиданности кажутся неожиданностями, как правило, потому, что мы слишком мало знаем о причинах и предыстории определенных событий.

Даже самые поразительные исторические события происходят в силу законов истории, а не вопреки им. И завоевания Александра в глазах советских ученых выглядят на общем фоне эпохи как следствие вполне объективных причин, результат конкретной исторической обстановки.

По-видимому, соотношение сил между Грецией и Персидской державой задолго до Александра стало складываться не в пользу Персии. Греческие города ушли далеко вперед в своем социально-экономическом развитии. Греция была на подъеме, и недаром до сих пор человечество помнит имена ее поэтов, ученых, политических деятелей и полководцев. Греческие солдаты и моряки славились тогда по всей Ойкумене.

Карл Маркс писал: «Высочайший внутренний расцвет Греции совпадает с эпохой Перикла, высочайший внешний расцвет — с эпохой Александра».

Греки и македонцы сделали несколько значительных чисто военных изобретений и открытий, разработали новые правила стратегии и тактики.

Задолго до начала македонских завоеваний греки выиграли несколько войн с Персией, пытавшейся покорить Элладу.

За полсотни лет до Александра спартанский царь Агесилай уже вторгся в глубь Персидской державы, разгромил правителей нескольких областей, привлек на свою сторону иных вражеских наместников и «сильных людей» разных городов и вообще поставил врага на край гибели.

Уже планировался поход на Эктабаны, тогдашнее местопребывание персидского владыки, и, может быть, великую державу спасло лишь то, что усиления Спарты боялись другие эллинские государства.

Афины и Фивы послали против своей грозной соперницы сильные армии. Царь Агесилай с войсками был срочно отозван на родину и подчинился приказу. Не забудьте, царь в Спарте отнюдь не был владыкой страны или хотя бы правителем ее, царей было двое, да и на их общую долю падала только часть государственной власти. (Кстати, Агесилаю, как позже Александру, были предложены божеские почести — это сделали жители острова Фасос в Эгейском море. Агесилай ответил: пусть сперва они обратят в богов себя самих, тогда я поверю, что и меня они в состоянии сделать богом.)

Несколько позже философ Исократ призывал греков к объединению ради мира в стране и завоеваний вне ее, причем опять-таки считал вполне реальным захват всей Персидской державы. И, насколько мы можем судить, никто не обвинял его за этот план покорения Персии в бессмысленном прожектерстве; увы, куда более пессимистически смотрели политики тех времен на возможность объединения Греции, разорванной на многие десятки государств.

Наконец, сам Аристотель, объявивший, вообще говоря, идеальным государством такое, в котором было бы не более десяти тысяч граждан, иначе как же им обсуждать государственные дела, — сам Аристотель, повторяю, считал, что греки достаточно сильны для покорения мира. Объединившись, они могли бы его покорить, но тогда, меланхолически замечал великий философ, это были бы уже не те греки…

Можно считать это точным политическим предсказанием. Объединенных сил греков хватило для разгрома и покорения не только персов, но и многих народов восточнее, севернее и южнее Персидской державы.

Благодаря Александру Македонскому европейцы лучше познакомились с Индией и Средней Азией, и в этом смысле весь поход его был путешествием, причем не одного, а многих тысяч людей. Но гораздо важнее для истории оказалась вызванная им встреча двух миров.

В «Краткой всемирной истории», изданной Институтом истории Академии наук СССР, подчеркиваются глубокие исторические последствия восточного похода Александра.

Там говорится, в частности: «Период от смерти Александра до завоевания Римом Греции и Ближнего Востока принято называть периодом эллинизма. Под эллинизмом понимается установление греческого господства на Ближнем Востоке и взаимовлияние двух цивилизаций: греческой и восточной — их экономики, политических форм, культуры. Эллинизм, несомненно, сыграл исторически прогрессивную роль… Особенно плодотворным оказалось взаимовлияние двух культур».

Для «отца истории» — Геродота, жившего за век-полтора до македонских завоевателей, мир резко и отчетливо делился на две основные части: Эллада и земли варваров. Эти две части прямо противостояли друг другу. Свою «Историю» Геродот начинает с выяснения, кто именно был виновником раздоров между эллинами и варварами. При этом варвары для него нечто единое, живут они в Колхиде или Финикии, Персии или Египте.

После походов Македонца эллины оказались разбросаны по всей огромной территории империи в качестве чиновников и солдат.

Культуры Востока и Запада неизбежно должны были не просто соприкасаться между собой и воздействовать друг на друга, но смешиваться, как смешались в молодой и недолговечной Македонской державе разные народы и разные политические системы.

Впрочем, на самом деле здесь встретились не две культуры, а гораздо большее их число. В состав империи Македонца вошла ведь и часть Индии, в ту пору, как и ныне, отличавшейся яркой и своеобразной цивилизацией, поражавшей воображение людей Запада сильнее, чем любая другая страна.

Египет, вот уже почти два века подчинявшийся персам, добивался независимости. Здесь все время вспыхивали восстания. Персидское влияние на египетскую культуру оказалось ничтожно, и египетская цивилизация была до тех пор вполне самостоятельной.

Да и огромное наследие Вавилона, лежавшего в самом центре Персидской империи, осваивалось громоздкой державой далеко не в достаточной мере. Персидское государство делилось на области, между которыми не было почти ничего общего.

Александр же якобы повелел, чтобы все считали своим «родным городом — мир», его «акрополем — лагерь», чтобы родственниками считали всех доблестных, а чужестранцами дурных людей. Конечно, под миром тут понималась его собственная Мировая держава.

В I веке до нашей эры историк Диодор Сицилийский в своей книге процитировал одно из программных заявлений Александра. Из него следует, что Македонец задумал построить город с заведомо смешанным населением. Мало того. Целые народы должны быть перемещены из Азии в Европу и наоборот, причем без вреда для этих народов; словом, Александр задумал, если верить Диодору, целую систему мероприятий по превращению гигантского конгломерата племен и народов в единый народ. Такая задача не под силу одному человеку, какою бы властью он ни обладал. Но поражает уже самый замысел. (Если, конечно, он существовал. В истории не раз случалось, что позднейшие писатели, осмысляя дела политиков, вкладывали в их уста собственные суждения.)

В Греции жило в это время немало больших ученых. Но почти все они ставили эллинов несравненно выше «варваров». Никому из них в голову не могла прийти идея о растворении греков в «варварском» море.

А для Александра эта идея стала, по-видимому, любимым детищем.

И начала в какой-то степени осуществляться.

Основой для такой попытки послужила, конечно, не сама по себе «воля завоевателя», а исторически сложившееся положение вещей, подготовившее возможность резкого сближения культур многих стран Запада и Востока.

Торжество эллинистической культуры на развалинах Македонской державы вопреки расколу империи на множество государств опять-таки подтверждает историческую обусловленность похода Александра. Культуры разных народов смогли в определенной мере объединиться прежде всего потому, что созрели для такого объединения. Иначе монархия Александра оставила бы совсем иной след в истории.

Александр придавал большое значение тому, чтобы выглядеть в глазах своих новых подданных не завоевателем, а законным государем. Он всячески напоминал, что разгромленный Дарий перед смертью сам объявил его своим наследником. Он женился на дочери Дария, чтобы закрепить свои «наследственные права». А еще раньше взял в жены дочь побежденного князя Бактрии. (Бактрия лежала в основном на территории Афганистана и на юге нашей Средней Азии.) Но если в первом случае Александр никого не призывал следовать своему примеру, то, женясь на персиянке, он в этот же день переженил тысячи своих воинов на бактрийках, индианках, персиянках…

Всякая встреча народов оборачивается, в частности, смешением их крови, но Александр первым, вероятно, сделал смешанные браки поощряемыми в государственном масштабе.

«Международная свадьба» была закреплением новых хозяйственных и культурных контактов, волей-неволей возникавших в великой державе.

Но и это было только небольшой, хотя и многозначительной деталью общей картины событий.

В 1972 году издательство «Наука» выпустило книгу английского археолога Мортимера Уилера, посвященную наследству, оставленному временем Александра.

У книги есть подзаголовок: «Поворотный пункт истории». Ответственное заявление! Но случалось, что ученые решались на еще более категорические характеристики, когда речь шла об эпохе македонских завоеваний. Русский академик В. Бартольд утверждал, что образование империи Александра самое важное событие в мировой истории. С этим, конечно, нельзя согласиться, и все-таки о масштабе факта такие определения говорят достаточно хорошо.

Культуры Востока и Запада, Азии, Европы и Африки, конечно, вступали в контакт и до этого.

Жил, например, в Греции скульптор Мирон, имя которого до сих пор вспоминают с благоговением художники всего мира. Многие, наверное, видели статуи его работы, в копии, разумеется. Но современники считали не менее талантливым скульптором и грека Телефана, который работал, по сообщению Плиния, «исключительно в царских мастерских Ксеркса и Дария» — персидских владык. Впрочем, вся эта книга говорит о движении людей, вещей, и, кажется, из нее видно, что все эти движения достаточно интенсивно происходили и до Александра. Но тот буквально «впрессовывает» разные культуры друг в друга. Так бруски свинца и меди, мощно придавленные друг к другу, образуют диффузионный слой, в котором смешаны молекулы обоих металлов. А на перекрестке Египта, Греции, Вавилона, Индии и еще доброго десятка стран возник тот сплав культур, который мы называем эллинизмом.

Сразу надо оговориться, что термин «культура» в устах ученых обозначает гораздо более широкое понятие, чем в нашей разговорной речи. Хозяйство оказывается тут только частью культуры в этом смысле слова. И взаимовлияние различавшихся друг от друга хозяйственных укладов часто весьма полезно в самом что ни на есть практическом смысле. Греки ввели в сельское хозяйство Египта, например, такие важные культурные растения, как виноград и оливки, завезли новые породы скота. Советский историк А. Павловская пишет: «Соединение технических достижений и трудовых навыков местного и пришлого населения, греческой предприимчивости и египетского трудолюбия привело к повышению производительности всех отраслей сельского хозяйства и ремесла». Видный советский ученый В. Сергеев говорит об эллинизме как о прогрессивном этапе в развитии рабовладельческого общества, подчеркивает роль эллинизма для роста производительных сил в этом обществе.

«…Вследствие греко-македонских войн сама Греция как бы переместилась на Восток. Все устремились туда: воины, торговцы, промышленники, художники, ученые, простолюдины. В результате постоянного оттока населения с Запада на Восток Греция потеряла свое былое значение, уступив во многих областях первенство эллинистическому Востоку» — так пишет советский историк и философ В. Чалоян.

Простейший, пожалуй, пример. Все мы знаем имя Евклида. А где жил этот великий греческий геометр? Да в египетской Александрии! И там же цветник других греческих имен, в числе которых имена самих царей и членов царской семьи — Птолемеев, потомков македонского полководца Птолемея Лага. Один из них оказался великим астрономом, другой — замечательным историком. В Александрии жил грек Эратосфен, первым измеривший земной шар. Здесь же учился и долго работал великий Архимед.

Происходит чудо: египетский город, основанный Александром, одна из семидесяти его Александрий, сменяет Афины в качестве столицы греческой культуры.

Птолемеи именовали себя фараонами и поклонялись египетским богам, но их двор, армия и чиновники говорили по-гречески. Первый Птолемей создал александрийские Музей и Библиотеку. Это были не музей и не библиотека в современном смысле. Музей скорее соответствовал Афинской академии, точнее, был первым университетом мира, огромным высшим учебным заведением, просуществовавшим несколько столетий. Герои, изобретатель паровой машины, как и Евклид, был одним из профессоров этого университета, Архимед — одним из студентов. Библиотека же была местом не только хранения книг, но и размножения их; она же занималась и книжной торговлей.

Тут стоит процитировать Герберта Джорджа Уэллса. Он писал не только фантастику. Ему принадлежит еще, в частности, книга под названием «Краткая история человечества (от возникновения жизни на Земле до Октябрьской революции и начала возрождения России)».

Вот что пишет Уэллс в этой книге об эллинистическом Египте:

«…Здесь мы ясно видим первые зачатки того умственного процесса, который продолжается в наше время. Мы видим здесь систематическое собирание и распространение знаний. Основание этого Музея и Библиотеки отмечает одну из величайших исторических эпох в жизни человечества. Это истинное начало Новой истории».

Как видите, для Уэллса гораздо важнее сравнительно далекие последствия Александровых походов, чем они сами. И тут он, возможно, прав, хотя с тем, как он делит историю на периоды, согласиться трудновато.

Но эта африканская Александрия не исключение.

В Сирии процветают города с греко-сирийской культурой, в Индии пышным цветом распускается греко-индийская культура. Цари с греческими именами правят на юге Средней Азии и на севере Индии. В Ираке, Средней Азии, Афганистане и Индии находят сделанные на месте, но очень похожие на греческие, изображения людей и богов.

Правивший Индией в III веке до нашей эры император Ашока, сделавший буддизм государственной религией, выбивал на скалах, статуях и стенах домов надписи не только на санскрите, но и по-гречески (впрочем, также и на арамейском языке — для своих подданных на бывших персидских территориях).

Цепочки городов, где вместе с коренным населением страны жили греки, потянулись в центр Азии, захлестнув долины меж отрогов Памира и Гималаев.

А греческий город на чужбине представлял собой тогда не просто город, заселенный греками. Город, полис, в представлении эллинов был настоящим организмом, целым и прекрасным живым существом, и счастлив мог быть человек только в своем полисе, где он принимал участие в общественной жизни (не зря же Аристотель определил человека как политическое животное. А слово «политика» — оно и происходит от гордого имени «полис»).

Этими своими правами, правами свободных людей, греки так дорожили, что иные основанные Александром города тут же начинают восставать против него, борясь за политические права. И в этой борьбе, конечно, принимают участие не одни лишь греки.

Греческая культура дала свежие ростки на чужой земле, потому что стала для этой земли своей. Историки говорят о греко-бактрийских и индо-греческих царствах и городах. Потому что греки не только насаждают свою культуру, но принимают и чужую. Выходцы из Малой Азии, из Сирии и Армении приезжают в Афины и Александрию, чтобы стать здесь видными учеными. Просто принять греческую культуру — на это народы новой империи не пошли бы. Она была привита как яблоневая ветка к яблоне другого сорта, произошло соединение.

Эллинизм, общая культура Греции и Востока, стал затем основой и римской культуры. Крупнейший римский прозаик, великий Лукиан, живший через целых пять столетий после Македонца, был по происхождению сирийским греком, представителем не только римской, но и эллинистической культуры.

Юлий Цезарь, полководец и писатель, торжественно объявил когда-то о даровании римского гражданства представителям эллинистической философии. Это были широкий жест и щедрая награда. Среди философов, которые ее получили, были люди, родившиеся свободными, но были и бывшие рабы, отпущенные на волю, — весьма ограниченная в своих правах группа населения. Между тем само римское гражданство, пожалуй, представляло собой в ту пору не менее редкую и не менее ценимую награду для иноземца, чем в царской России дворянство. Юридический акт был признанием роли, которую играла эллинистическая философия для Рима. В то время как римляне покоряли Грецию и Восток силой оружия, та и другой брали реванш, влияя на их культуру.

Через восемь с лишним веков после походов Македонца византийские императоры закрыли Афинскую академию, запретили языческие философские школы. Та самая деятельность, за которую Юлий Цезарь давал римское гражданство, оказалась в Новом Риме почти вне закона. Но ж тому времени эллинизм как культура вошел в кровь и плоть византийцев, на его основе развивалась их цивилизация. Они не могли отказаться от наследия эллинизма, как не могли начать ходить на четвереньках.

И когда в VII веке нашей эры арабы заняли в числе прочих земель часть бывшей империи Александра, они получили в наследство эллинизм, учение Аристотеля и Пифагора.

Сила эллинизма была в соединении разнородных элементов, в том, что он умел и учил принимать дары разных культур, способствуя взаимообогащению народов. Страны и народы, попавшие в сферу его влияния, не чувствовали себя вынужденными отказаться ни от богов своих, ни от обычаев. Александр был завоевателем, но культура, которую несли греки, вступала с местной культурой в мирное и плодотворное взаимодействие.

Эллинизм же сделал возможным появление христианства, потому что сам по себе представлял контакт культур, давших христианству и форму его, и содержание. Характерная для Египта идея смерти и воскрешения бога; мораль, разработанная представителями греческой философии, прежде всего школой стоиков; иудейское учение о едином боге и о спасении человечества его посланцем, мессией; индо-иранское представление о боге, покровительствующем всему человечеству, — все эти разнородные элементы вместе с другими, тоже разнородными, объединившись, образовали основные элементы нового религиозного учения.

И их синтезу предшествовал синтез, пусть далеко не полный, самих культур, породивших эти элементы.

Александр Македонский был великим полководцем, государственным деятелем, но, кроме этого, начатому им делу еще и удивительно везло. Посудите сами. Он в конце-то концов был завоевателем, он пролил крови и сжег городов, наверное, немногим меньше, чем другие «покорители мира», хотя те и не ходили в учениках у Аристотеля. Вызванные им потрясения дорого обошлись и завоеванным народам, и самим македонцам, и грекам. Но возникшая на землях недолговечной империи эллинистическая культура оказалась одним из ценнейших достижений человечества. На многих странах, оставленных Македонцем в покое, тоже сказались последствия его походов. Персидские мастера, например, бежали в оставшиеся свободными районы Индии, и там по-новому расцвело все живое в старой культуре Среднего Востока.

Думая о судьбе Александра, я каждый раз вспоминаю диалог из пьесы Хенрика Ибсена «Борьба за престол», пьесы, посвященной отнюдь не греческой, но норвежской истории, пьесы, рассказывающей, в частности, о том, как утвердилась в средневековой Норвегии власть короля Хокона. Но этот диалог кое в чем, по-моему, отражает и жребий Александра:

«Епископ Николас. Кто совершает величайшие дела в мире?

Ярл Скуле. Величайший из мужей.

Епископ Николас. А кто величайший?

Ярл Скуле. Самый отважный.

Епископ Николас. Так говорит вождь. Священник сказал бы — самый благочестивый, ученый сказал бы — самый мудрый. Но это ни тот, ни другой, ни третий, ярл. Счастливейший — вот величайший. Величайшие дела совершает счастливейший, тот, на кого требования времени нисходят сами собой… родят мысли, которых он сам не понимает, но которые указывают ему пути…»

И, пожалуй, Александр действительно был счастливейшим в том смысле, какой придал этому слову норвежский драматург.

Повторяю, Александр жил в очень удачное время, когда культура Запада и Востока созрела для встречи. Недаром же, я говорил уже об этом, Персию могли бы завоевать и до Александра.

Итак, логика истории дала Македонцу победу. А что же сам Александр? На первый взгляд, как говорилось, в роли завоевателя мира оказался человек, развитый и физически и духовно.

И в русской дореволюционной и в западноевропейской буржуазной историографии оказалась очень сильна тенденция идеализировать Александра. Начало ей было положено еще некоторыми античными историками, но на духовном облике Александра резко сказались противоречия эпохи; более того, душа человека, пытавшегося объединить Запад и Восток, стала ареной бит_: вы между Западом и Востоком. Милый юноша проявил, став неограниченным владыкой, множество весьма отрицательных черт характера; мало того, он даже позволил египетским жрецам провозгласить себя сыном бога Аммона и богом.

Личные мотивы, руководившие царем Александром, когда он дал себя обожествить, далеко не так важны, как подлинные социальные причины, вызвавшие это обожествление. Оно стало свидетельством того, насколько быстро греки воспринимали отдельные черты восточной культуры.

Историки считают, что обожествление Александра было реваншем Востока в борьбе с победившей его Элладой; оно знаменовало поражение эллинских политических идеалов при столкновении с привычным для Востока возвеличиванием царской власти.

Еще отец Александра на предложение провозгласить его богом ответил полупристойной насмешкой. Презрительно встретил попытку своего обожествления уже упоминавшийся спартанский царь Агесилай. А лаконичные сограждане Агесилая, узнав о провозглашении Александра богом, сурово произнесли: «Если Александр хочет быть богом — пусть он будет им».

Согласно Плутарху после первых же побед у Александра начались конфликты с друзьями, добывавшими ему эти победы, не раз спасавшими полководцу жизнь. Новые друзья, «варвары», пошедшие на службу к победителю, не только дрались за него, но и охотно падали перед ним ниц — по первому намеку и без такового. Грекам же и македонцам претило хотя бы встать перед кем-нибудь на колени. Александру не нравилась эта гордость. Впрочем, подробный разбор достоинств и недостатков «Сына Аммона» был бы в этой книге не к месту.

Но, так или иначе, в глазах потомков Македонец оказался тоже «счастливейшим», стал олицетворением своей эпохи. Сама популярность его имени до наших дней свидетельствует об этом. Имя Александр давно вошло в число наиболее употребительных европейских и азиатских имен. В Средней Азии очень распространено имя Искандер — это все тот же Александр. Нетрудно узнать его же в имени албанского национального героя Скандербега. Мало того, оказалось увековеченным и имя прекрасной бактрийки Роксаны, ставшей женой завоевателя. Оно тоже живет уже третье тысячелетие, причем остается чрезвычайно популярным на Востоке. Равшан, Раушан, Рушан — так зовут многих узбечек и таджичек, а это и есть имя, в устах греков принявшее форму «Роксана».

Кстати, помните ли вы пьесу французского писателя Ростана «Сирано де Бержерак»? Имя Роксаны носит ее героиня.

Об Александре и сейчас рассказывают бедуины на привалах и курды в горных поселениях.

Но если поразительны походы Александра, то еще поразительнее, как бы это точнее сказать, посмертные приключения и путешествия Македонца.

Давайте проследим за движением во времени и пространстве сказания об Александре.

Первый его вариант — «Роман об Александре», который приписывали Каллисфену, племяннику Аристотеля. Тому самому Каллисфену, которого по приказу царя то ли казнили, то ли просто уморили в темнице. Поскольку роман описывает и смерть самого Александра, то о ложности этого «авторства» спорить не приходится.

Никто не знает, кто сочинил этот роман, мало того, Е. А. Костюхин, автор книги «Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции», настаивает: «Нет смысла и в споре об авторе романа: над созданием его работал не один человек».

Судьба романа интересна как всякое долгое и богатое приключениями путешествие, но, что еще важнее, в сказании отразился международный характер деятельности Александра, и наиболее явное признание этого — те изменения, которые вносятся разными вариантами сказания в родословную его героя.

Роман в своей древнейшей редакции появился в Александрии, в Египте. Естественно, что Александр оказывается сыном египетского царя. Тот был изгнан с родины, бежал в Македонию и обманул там царицу, выдав себя за бога Аммона.

Роман прославляет Александра буквально до небес, выделяя и гиперболизируя часто в его образе те же черты, которые дороги нам и сегодня: черты искателя и первопроходца, человека величайшей творческой дерзости. Биография Александра давала фантазии писателей разных эпох благодатную основу — и фантазия строила на ней свои причудливые сооружения.

«Роман об Александре» прибавляет Македонцу завоеваний. Он только готовился к походу на Италию — его «двойник» в романе совершает такой поход. Мало того, Александр идет еще в страну мрака за живой водой. А потом он доходил и до края земли, ему вещали будущее волшебные деревья, и птицы с человеческими лицами запрещали ему вход в «страну блаженных».

«Роман об Александре» продвигается со временем на запад, на север, на юг и на восток, далеко за пределы давно исчезнувшей Македонской империи. Все сильнее становятся в нем фольклорные мотивы, и по праву сотворцов люди разных народов продолжают работу над образом героя и его приключениями. В эфиопской версии романа Александр оказывается… христианином. Он беседует со святыми Ильей и Енохом, а умирая, оставляет свое состояние христианским храмам.

Пророк Мухаммед тоже хотел числить Александра в единоверцах. Имя его под «псевдонимом» Зу-л-Карнайн, что значит Двурогий, вошло в коран, где он назван пророком Аллаха, одним из предшественников Мухаммеда.

Любопытно преломилась биография Александра у персидских историков и поэтов.

Представления персов о царской власти не допускали, чтобы на трон державы мог сесть человек, не имеющий на него прав: корона была признаком божественной благодати, ни больше ни меньше.

Александр с этой точки зрения не мог завоевать персидскую монархию, он мог только ее унаследовать. На персидских землях Александр превратился в племянника Дария (а иногда и в сына его), принадлежащего к той же династии Ахеменидов. Имя Македонца в своем восточном варианте — Искандер — расшифровывалось иногда как Искан-Дарий. Филипп Македонский вместо отца оказывался дедом завоевателя — матерью Александра становилась его дочь. Греция выступала как вассальное царство Персии.

Казалось бы, просто исторический курьез, но не проглядывает ли здесь отсвет действительного стремления Александра быть своим на Востоке и Западе? Не свидетельство ли это удачи такой попытки? Своим становится Александр после смерти и далеко на Востоке. Там он «меняет» не только предков, но и потомков. Александр объявляется основателем нескольких династий малайских султанов. При этом Аристотель тоже оказывается их предком — в родословную султанов он внесен в качестве сына своего ученика!

Пожалуй, вершина всех превращений Александра-Искандера, даже считая превращения в бога, достигнута в яванской исторической поэме XVII века. В ней Серат, барон Секендер (искаженное Искандер), воюет с демонами и титанами, женится на испанской принцессе и создает Ост-Индскую компанию — самую грозную империю из известных яванцу XVII века.

В своих посмертных походах Александр покорил даже море, пригрозив морскому царю, что его воины вычерпают всю воду своими шлемами. Причем, для того чтобы можно было потребовать дань с морского царя, Александр приказал выловить морского человека, женил его на земной девушке и ультиматум морскому владыке предъявлял с помощью их сына, знающего оба языка. Как причудливо преломилась в этой фантастической истории страсть Александра к «организации» смешанных браков!

Александр глубоко проник в святая святых культуры любого народа, в фундамент любого искусства — фольклор. И в грузинской сказке Александр строит лестницу, чтобы забраться на небо и завоевать его, а потом роет путь в подземное царство — опять же для завоеваний.

Посмертные путешествия Александра по Европе (и Руси в том числе) носили менее экзотический характер.

В литературе Западной Европы в средние века Александр — обыкновенный герой рыцарского романа, одержимый страстью к единоборству. Побежденные цари и князья становятся его вассалами.

В средневековой Руси Александр Великий оказывается идеалом государя и полководца, его историю знают летописцы и проповедники, русские князья рассматривают Александра как образец для подражания. Внимание же русских мастеров привлекает сообщение «Сказания об Александре» о полете царя на небо — белокаменная резьба одного из владимирских храмов изображает Македонца в корзине, которую несут птицы.

И все истории о его замогильных странствиях стоило рассказать вот еще по какой причине. Они очень хорошо показывают, что, с одной стороны, у легенд часто бывает весьма реальная основа, но, с другой стороны, легенда от этой основы может уйти чрезвычайно далеко. Представьте, что мы бы ничего не знали об Александре, кроме эфиопской версии, где он христианин? Или черпали сведения о нем только из замечательной «Шахнаме» персидского поэта Фирдоуси, где Македонец всего-навсего очередной иранский шах-завоеватель.

Но для этой книги главный смысл посмертного путешествия Македонца в интересе, который равно проявляли к его личности, пусть идеализируя ее, народы Востока и Запада, Русь и Индонезия, Рим и Эфиопия… Сказания об Александре, переосмысленные в соответствии с конкретными историческими, литературными и иными традициями, стали частью национальной культуры многих народов. Точно так же, как неотъемлемой частью многих национальных культур и мировой культуры в целом стали творческие достижения эллинизма.

А вот другая история «посмертных странствий» реальной исторической личности, но личности гораздо менее примечательной.

СУДЬБА ДРАКУЛЫ

Вы слышали про Дракулу? Нет? Вам повезло. И за это надо благодарить наш кинопрокат, слава богу, не покупающий за рубежом фильмы о вампирах. Дракула — это вампир, и самый знаменитый из всех киновампиров. Мало того что о нем самом создано немалое число кинокартин, но Дракула дал еще свое имя целому киножанру, пускай и низкопробному. Жанр этот возник в Америке. Но Дракула отнюдь не коренной американец. Он герой страшного романа «Вампир» англичанина Брэма Стоукера. Однако Дракула и не англичанин. По роману это карпатский граф, проклятый за ужасные преступления то ли собственные, то ли его предков. Дракула в романе сначала бесчинствует в Карпатах, потом перебирается в Лондон.

Но на самом деле первое свое путешествие это имя совершило задолго до рождения Стоукера. Прозвище Дракула — дракон, змей — получил от «благодарных» подданных валашский господарь Влад Цепеш, живший в XV веке. Цепеша отличало пристрастие к простым решениям сложных проблем.

Нищенство он искоренял, сжигая нищих после заданного специально для них большого пира. С женской ленью тоже все решалось просто: жена крестьянина, ходившего в рваной одежде, подлежала казни — зачем-де не зашила. Турецкие послы сняли перед Цепешем шляпы, оставив у себя на макушке крошечные шапочки. Они говорили, что не снимают их и перед своим владыкой, и Цепеш велел прибить шапочки к головам послов железными гвоздями.

Неудивительно, что, несмотря на малые размеры своего княжества, господарь успел перебить, пока сам не погиб на войне, больше ста тысяч людей.

Имя Цепеша знают только историки. А прозвище Дракулы сохранили посвященные ему рассказы, в том числе русская повесть, созданная в том же XV веке. Вся средневековая Европа приходила в ужас от описанных в повести злодеяний.

В XIX веке имя Дракулы и связанный с ним эмоциональный заряд, заряд ненависти и страха, продолжали жить, Стоукер подобрал имя и придал ему новое значение, оставив при нем и страх и ненависть. Писатель хотел, чтобы действие романа происходило в настоящем, и правитель государства стал графом.

Так с Дуная на Карпаты, с Карпат в Англию, из Англии в Америку, а уж оттуда вместе с голливудской продукцией в разные уголки большого мира проделал свое путешествие Дракула. Как видите, отрицательные герои тоже умеют странствовать. А рассказал я эту историю, чтобы подготовить вас к рассказу о еще более поразительном движении по лицу Земли.

СКИТАЛЕЦ РУСТАМ

До сих пор поют о нем песни в долинах Таджикистана, Афганистана и Ирана— песни о железнотелом и подобном по силе слону богатыре Рустаме.

В споре с зазнавшимся шахом гордо и гневно говорит Рустам о себе, по словам великого персидско-таджикского поэта Фирдоуси:

Много он одержал побед, много совершил славных: дел, но в старости постигло Рустама страшное несчастье. Прибыл к границам Ирана с великим войском исполин юноша по имени Зураб (Сухроб). Ни один персидский богатырь не мог устоять против этого воина, дерзко вызывавшего на поединок вражеских витязей. И выступил против него Рустам, скрыв свое имя, дабы юный витязь не возгордился чрезмерно.

После-долгой битвы пересилил Рустама Зураб, вскочил ему на грудь и хотел снести голову сопернику. И тогда обманул Рустам врага, сказал ему, что есть обычай в Иране: мало повалить противника в рукопашном бою один раз, чтобы иметь право убить его. Нужно свалить борца дважды. Отпустил наивный юноша старого богатыря. Тем более что чувствовал себя сильнее и недавно даже насмехался над старостью противника. А Рустам попросил дэва вернуть ему ту часть силы, что отдал он в молодости, когда тяготила его собственная слишком великая мощь.

Теперь уже он поборол насмешливого юнца — и тут же пронзил его кинжалом. И услышал от умирающего, что обманщику отомстит отец Зураба — богатырь Рустам.

Пятнадцать лет назад Рустам тайно женился в чужой стране. Он уехал оттуда, а жена его родила сына. Тот вырос и пришел в Иран искать отца, а нашел смерть.

Национальный былинный герой трех народов десятки лет, если верить сказаниям, бился с врагами древних иранцев на севере, востоке, западе и юге, за что и вошел в легенды и великую книгу Фирдоуси «Шахнаме» — «Жизнь царей». Но все странствия Рустама, описанные в «Шахнаме», меркнут рядом с его посмертными путешествиями. Меняя имя и род свой, титулы и биографию, скитался Рустам по планете.

Наш Руслан, знакомый всем благодаря Пушкину, в старинных русских книгах наделен отчеством. Его именуют Ерусланом Лазаревичем. И если учесть, что отца Рустама зовут у иранцев Залем, то нетрудно понять, как стал Рустам Залевич Ерусланом Лазаревичем. Возможно, что имя Руслан происходит от персидского «арслан» — «лев». Уподобления богатыря Рустама льву — постоянный рефрен сказания о нем. Но путешествия имен далеко не самое интересное и важное.

Оплакивая сына, Рустам говорил:

Но как раз отцов, совершавших подобное, мировой фольклор и мировая литература насчитывают великое множество. У кавказских народов, у грузин и сванов, у пшавов и осетин до сих пор бьются в песнях и легендах отец с сыном, и гибнет обманутый сын, и имена у них часто прежние, хотя нередко певец или рассказчик называет здесь своих героев не персами, а кавказцами.

Но это вблизи Ирана. А вот эстонская легенда. Живет на берегу моря богатырь Кивви-аль. Так он могуч, что гнетет его (как Рустама!) собственная сила, и прячет он избыток ее под камень, чтобы не мешала. (А Рустам, как было сказано, отдал часть своей силы на сохранение дэву.) Собственно говоря, само имя эстонского витязя значит — тот, чья сила под камнем. Женится Кивви-аль, а потом покидает родную семью и землю, перебирается за Финский залив к родственным, но враждебным в это время финнам. Вместе с новыми земляками, как враг и завоеватель, возвращается Кивви-аль много лет спустя в родную страну и схватывается в смертном бою с неузнанным сыном, добрым молодцем, презирающим воинственного и бессильного старика. И снова хитрость отца, спасающая его от верной смерти, возвращение им себе припрятанной силушки, гибель юноши и позднее отчаянное прозрение сыноубийцы.

Кем приходится Кивви-аль Рустаму? Только ли товарищем по несчастью? Слишком много, кажется, в двух историях общих деталей, чтобы не увидеть здесь черты Рустама, только под другим именем.

Итак, перед нами как будто четкая параллель: Иран и Эстония. Неужели от центра Азии до Восточной Балтики добрался Рустам, сменив по дороге имя?

Но если так, это не первое и не последнее его «путешествие под псевдонимом».

У древних германцев могучий Гильдебранд бьется со своим сыном Алибратом.

Герой ирландского эпоса Кухулин — со своим сыном, юношей по имени Коклаох. Отважен Коклаох и могуч, и свято выполняет переданный ему когда-то завет отца: не называть никому своего имени и никому не отказывать в бое. Бежит от него Кухулин, но бежит за волшебным копьем, которое и приносит смерть младшему богатырю.

Порою сражаются отец с сыном и на русской земле — на поединок с Ильей Муромцем приезжает из чужой земли витязь Сокольник. Впрочем, сказители то и дело заменяют это имя характеристикой «Нахвальщик», и в некоторых вариантах былины кличка, данная певцом, становится именем юноши. Недаром.

Едва появившись под Киевом, обещает Сокольник князю Владимиру:

И Илью Муромца наглец встречает вопросом:

Ну а дальше варианты былины начинают неистово спорить друг с другом. Бывает, что лежит поверженный Илья и дивится этому обстоятельству, поскольку «у святых отцов написано, что «не быть ему побежденному». Прихлынула к Илье новая сила, как к Рустаму, и сбрасывает он с себя Нахвалыцика и поражает его, а затем узнает в нем сына по перстню, когда-то оставленному его матери. В другом случае на обман идет сам Сокольник — побежденный и оставленный в живых признавшим его отцом, он хитростью пытается убить Илью, и тот произносит древний вариант горьких слов Тараса Бульбы:

Но даже в этой истории мы видим в какой-то момент Илью-неудачника, Илью, который, на волосок от гибели, прячется от врага за лошадиную гриву, сжимая в руке остаток разлетевшейся от удара палицы.

А есть версии, в которых сам Илья — обманщик. Как Рустам. И есть другие, в которых все кончается хорошо, и богатыри вместе служат Руси.

Впрочем, хорошо, миром и ладом, кончаются обычно также и французские и византийские повести о борьбе отца с сыном.

А в некоторых европейских сказаниях сын побеждает. В Древней Греции Эдип, решивший загадку Сфинкса, убил своего отца, фиванского царя Лая, в случайном дорожном поединке.

И великий Одиссей погибает от руки своего сына Телегона. Телегон отправился искать отца по просьбе своей матери, волшебницы Цирцеи — той самой, что когда-то обратила в свиней спутников Одиссея.

Но погодите-ка! Неужели и Одиссей в этой легенде только одно из имен Рустама?

Конечно, нет. В этой главе мы подошли к чрезвычайно сложной проблеме о странствиях сюжетов — сказочных, легендарных, поэтических. Во многих легендах о боях отцов с сыновьями немало общего, причем часто в довольно мелких деталях. Некоторые ученые видели в этом ясное доказательство того, что сюжет возникает в одном месте— например, в древнейшем Иране, — а потом, переходя от одного народа к другому, обрастает новыми бытовыми деталями, бредет по миру, пока не доберется до океанских рубежей. И сколько бы одежд этот сюжет ни переменил по дороге, под ними он все тот же… Так полагал знаменитый русский литературовед, фольклорист и лингвист XIX века А. Н. Веселовский, из большой работы которого я взял несколько примеров для этой главы. Прав ли он?

А автору книги о странствующих и путешествующих положено искать примеры странствий и путешествий. Но тут все далеко не так просто. И когда позже многие специалисты боролись против идеи бродячих сюжетов, это было не только отражением очередной «научной моды». Разве конфликт между отцом и сыном в новорожденном классовом обществе был так уж редок? Неужели только в Древнем Иране случалось сыну идти против отца?

Для того чтобы привиться в новой стране, сюжет нуждался в подходящей почве. Но если почва уже была готова, тот же сюжет мог ведь возникнуть и самостоятельно.

Увы, в ранних государствах и «предгосударствах» дряхлеющий царь и его юный нетерпеливый наследник часто оказывались врагами. А само образование государств было делом сложным и бурным, во время этого процесса гибли устаревшие моральные нормы и вместе с тем, как ни грустно, расшатывались моральные нормы, далеко не устаревшие. Человек переставал в прежней степени быть клеточкой своего племени, на первый план выходили часто его личные черты, и не всегда лучшие.

Все мы знаем, что человек творил богов по своему образу и подобию. Так вспомните судьбу греческих «ми-родержцев». Уран свергнут и искалечен Кроном, Крон свергнут и искалечен Зевсом. Боги-отцы так сравнительно легко отделались лишь потому, что они бессмертны. В реальной жизни отцам или сыновьям приходилось умирать.

В XIX веке трагедия становления молодого государства разыгралась в Южной Африке. Вождь одной из ветвей племени зулусов, Чака, прозванный европейцами Черным Наполеоном, объединил вокруг себя сотни тысяч и миллионы африканцев. Казалось бы, он должен стремиться к тому, чтобы трон унаследовали его сыновья. Но в отличие от подлинного Наполеона он боится рождения престолонаследника и тщательно следит, чтобы ни одна из его жен не стала матерью. Сын для владыки — естественный враг. Осторожность, проявленная Чакой в этом отношении, не помогла грозному владыке. Его убили заговорщики, которых возглавил… брат Чаки.

Разумеется, в такой вражде отцов и сыновей не было ничего от врожденной якобы ненависти сына к отцу, которой пытались объяснить аналогичные события некоторые психологи. В семьях владык в определенных социальных условиях брат подымался на брата, внуки свергали дедов и бабок и так далее.

Прошли сверхтревожные времена образования классового общества. Государства укрепились, и, хотя порою царевичи устраивали еще заговоры против царей, правилом это уже перестало быть.

Но древняя трагедия борьбы отцов с сыновьями глубоко затрагивала чувства людей, будоражила их воображение. Мотив ошибки, неузнавания как причина борьбы еще сильнее обострял поэтическую ситуацию, тем более что народу, видимо, естественнее всегда казалась любовь родных, а не их ненависть.

А материал для самой возможности того, чтобы отец не узнал сына, а сын отца, для возникновения тайны давало недавнее прошлое. Эпосы рождались в эпоху, когда во многих странах на смену матриархату только еще приходил патриархат. Дети были более связаны с матерью, чем с отцом, но уже знали, что они — его наследники.

На общей почве из одинаковых семян вырастали одни и те же ростки — вот какой вывод напрашивается. И выходит, не Рустам скитается из страны в страну, а у каждого народа собственный Рустам. Если этот народ живет неподалеку от иранцев, он может взять у них для своего богатыря то же имя. Но тут переходит границу только имя героя.

…Я изложил теперь вторую из двух крайних точек зрения на путешествие сюжетов. Если согласно первой из них на любой земле почти каждая легенда — гостья, надевшая местный народный наряд, то согласно второй никакая молва не в силах одолеть государственных (или, до возникновения государства, племенных) границ, все сказки и легенды — домоседки, а границы между народами и племенами представляют собой невидимые глазу, но непреодолимые для слова стены.

Сейчас, после многолетних работ ученых, достаточно ясно, что истина не может оказаться до такой степени односторонней, как любая из этих двух точек зрения.

Может быть, я поспешил, назвав Кивви-аля, вслед за А. Н. Веселовским, эстонским Рустамом. Дело обстоит гораздо сложнее.

Эстонский Кивви-аль не потому убивает сына, что это до него сделал Рустам; но очень возможно, что часть силы Кивви-аля потому хранится под камнем, что Рустам долю своей силы отдал дэву. Это ведь очень важный для развития сюжета ход. Даже если у эстонцев сказание о Кивви-але возникло независимо от эпоса о Рустаме, эту-то деталь они скорее всего переняли у далеких иранцев. В общении между собой народы делились, как делятся сегодня, не только техническими, но и поэтическими находками.

И здесь оказывается верным то же правило, которое действует в истории распространения сугубо практических вещей. Зерно, повторяю, всходит только на уже возделанной почве. Сюжет приживается там, где, пожалуй, его могли бы уже и сами придумать, где есть те же страсти и ситуации, ю которых говорит пришедшая в гости сказка или легенда.

И само по себе сходство одного сюжета с другим нельзя считать основой для суждения о его заимствовании. Глубокий исследователь фольклора, крупный советский ученый В. Я. Пропп, отнюдь не отрицал способности сказок к путешествиям. Но он напоминал слишком пылким сторонникам «сказочного туризма», что разные варианты того, например, сюжета, который мы с вами знаем как сказку о царевне-лягушке, живут среди русских и полинезийцев, среди индейцев Америки и коренных жителей Африки. Значит, эта сказка родилась по меньшей мере дважды — в Старом и Новом Свете.

Хорошо сказал о совсем разных причинах, по которым могут напоминать друг друга сказки, мифы и легенды, французский лингвист и историк А. Мейе:

«Сказки о животных встречаются повсюду, сходство некоторых животных с человеком так очевидно, что вполне закономерно приписывать животным поступки, присущие людям, и тем самым выражать то, что не так просто высказать прямо. Эти сказки можно сравнивать между собой, чтобы определить их формы, характер, сферы применения и создать таким образом общую теорию сказок о животных. Соответствия, которые устанавливаются при этом, проистекают из общечеловеческих свойств, а различия — из разнообразия типов и различия в уровне цивилизации. Таким путем можно узнать кое-что о характерных, общих для человечества чертах, но ничего нельзя узнать о его истории. Если же рассматривать… индоевропейские мифы о напитке бессмертия, то получатся иные результаты. Мысль о напитке, который может давать бессмертие, слишком естественна, чтобы принадлежать лишь одному народу. Но когда у различных народов, говорящих на индоевропейских языках, обнаруживается в более или менее полных версиях миф о напитке бессмертия, сваренном в огромном чане, причем к нему присоединяются история невесты-изменницы и легенда о борьбе между богами и демоническими существами, то такая совокупность отдельных мотивов, внутренне никак не связанных, не может появиться случайно».

А. Мейе полагает, что разные индоевропейские народы унаследовали эту легенду от своих общих предков.

Да, со сказками, и народными, и созданными писателями, бывает по-всякому. Вот пример.

Американский писатель XIX века Вашингтон Ирвинг много путешествовал по Европе. В Испании его очень занимало наследство, оставленное маврами, много сот лет хозяйничавшими на большей части Пиренейского полуострова.

Вашингтон Ирвинг написал потом прекрасную книгу «Альгамбра». Открывает книгу «Легенда об арабском астрологе». Вот как она начинается:

«Давным-давно, много столетий назад, жил-был мавританский султан по имени Абен Абус, повелитель Гранады. Это был завоеватель в отставке, то есть такой, который когда-то, в дни своей молодости, проводил жизнь в беспрерывных набегах и грабежах, а теперь, состарившись и одряхлев, «жаждал покоя» и мечтал лишь о том, чтобы жить в ладу со всем миром, почивать на лаврах и безмятежно править владениями, некогда отнятыми им у соседей».

Даже если вы не читали Ирвинга, эти строки должны вам напомнить что-то очень знакомое… Ну конечно!

Сходство не случайно. Видимо, Пушкин взял основу сюжета из сказки Ирвинга, правда, несколько более жестоко поступив со своими героями. У Ирвинга и султан и мудрец остались живы…

Может быть, и выбор для сказки этого сюжета, и суровое обращение с персонажами объясняются тем, что как раз перед созданием «Сказки о золотом петушке» у Пушкина произошла очередная ссора с Николаем I (когда-то такую фразу о ссоре сочли бы оскорбительной для царя; сегодня она просто кажется очень странной — действительно, какая может быть ссора между столь неравными людьми, как великий поэт и царь!).

Вот откуда строчка: «Но с царями плохо вздорить». Для литературоведов вся эта история не была секретом, а Пушкин отнюдь не скрывал своего первоисточника. И тем не менее сказка-то получалась совершенно русская. Где здесь мавры и испанцы, где, наконец, хоть какой-то след американского писателя? А прекрасная колдунья-христианка стала у Пушкина Шемаханской царицей — по азербайджанскому городу Шемаха.

Так путешествует сюжет литературного произведения.

А в индонезийской сказке, очень похожей на сказку о царе Салтане, сюжет с мальчиком в бочке приобретает чисто восточную гиперболичность. Царица рождает не одного Гвидона, а сразу сто детей — девяносто девять мальчиков и одну девочку с семью золотыми волосами на темени. Преследуют их не сестры их матери, а две старшие жены отца. Но говорят вздорные бабы царю о том, что у младшей царицы родился невиданный урод. Говорят почти теми же словами, что Пушкин…

А три тысячи лет назад греческий миф рассказывал о царской дочери Данае, которую вместе с новорожденным сыном Персеем швырнули в заколоченном ящике в море.

Что же, кто здесь хозяин, а кто гость, кто передал, а кто получил?

Замечательный турецкий писатель Назым Хикмет писал в предисловии к сборнику «Влюбленное облако», составленному из переработанных писателем турецких народных сказок:

«Сказки сплачивают человечество. В конечном счете все народы в своем общественном развитии, быстрее или медленнее, идут одним и тем же путем: от первобытного коммунизма к великой цели — международному коммунистическому обществу. Поэтому и сказки при всем их национальном своеобразии, в конце концов, походят друг на друга. Ученые спорят, почему это произошло… Но меня интересуют не причины этого сходства, а то, что сходство сказок сближает народы».

Во многом схожие мысли высказывал Карел Чапек.

«Сказки выражают определенные факты реального человеческого опыта, с которыми мы сталкивались и сталкиваемся точно так же, как эскимосы, кабилы или малайцы. Из всего этого, помимо литературно-исторического удовлетворения, рождается еще и особая радость, вызванная душевной красотой и общностью всех племен человечества».

В 30-е годы этот большой чешский писатель создал свои блестящие заметки по поводу научных теорий происхождения сказки и ее структуры. Он большей частью не оспаривает всерьез положения теоретиков о переходе сказочных сюжетов от одного народа к другому, о следах, оставленных в сказке минувшими тысячелетиями. Чапека гораздо сильнее интересуют выраженные в сказках черты, которые принадлежат настоящему:

«…немалое количество сказочных мотивов вполне может происходить не из Индии, а из куда более близкого источника: я имею в виду общечеловеческий опыт.

…В великом множестве, пожалуй, даже в большинстве сказок вы обнаружите ядрышко сказочного жизненного опыта. Более того, опыта почти одинакового у всех народов мира… Сказочное счастье может одинаково улыбнуться и бушменскому охотнику на антилоп, и герою чешской сказки, разница только в том, что наш сказочный герой удовольствуется принцессой и троном, тогда как happy end представителя африканского племени немыслим без сказочного изобилия мяса…»

«…Подай милостыню сгорбленной старушке, убери с дороги камень, помоги в опасности муравью или птенчику — за любой добрый поступок ты будешь сторицей чудодейственно вознагражден в момент крайней нужды. Но ведь и мы стремимся снискать благосклонность судьбы своими добрыми поступками, какой-то голос нашептывает нам, что при случае это зачтется, что, возможно, мы вызовем какую-то благоприятную перемену во вселенной или хотя бы в своей собственной жизни. Это вовсе не расчетливость, а чуть слышный голос человеческого доверия, одно из истинно сказочных ощущений, которые нам дано испытать в нашем трезвом мире».

Чапек, вероятно, поменял местами причину и следствие. «Общечеловеческие чувства» воспитаны историей, а в том числе и сказками. Но перед человеческой теплотой и нравственной глубиной его суждений должна сложить оружие логика.

МИРЫ СОЕДИНЯЯ

Свои открытия знает долгая история искусства; есть среди этих открытий режиссерские, есть операторские, есть и чисто технические. Кино стало звуковым, цветным, стереоскопическим…

Но хотя техническая основа более всего бросается в глаза в киноискусстве, она важна и для других искусств. Мы смотрим в музеях на холсты Рубенса и Васнецова, Дюрера и Врубеля. Но ведь не всегда же картины писали на холстах и масляными красками. Только в начале XV века голландец Ян Ван Эйк усовершенствовал известную уже с полтысячелетия, но почти не применявшуюся технику живописи маслом. Ван Эйк открыл новые составы красок, возможно, сам способ, как правильно «накладывать» краски на холст. А уже после этого было сделано открытие, тоже касавшееся техники живописи, но совсем в другом смысле слова. Были открыты новые приемы изображения светотени, давшие художникам неизвестные до того возможности.

Гравюры всех разновидностей смогли появиться только после изобретения самого принципа гравирования. А без новых изобретений в этой области мы не узнали бы ни офортов того же Рембрандта и Гойи, ни литографий великих художников XX века.

Когда-то был открыт впервые и тот способ изображения пространства, который мы называем перспективой. Дальние предметы стали изображать в другом масштабе, меньшими, чем более близкие, или (говоря условно, поскольку железных дорог в то далекое время не было) рельсы в изображении с прямой перспективой должны постепенно сходиться. Это кажется настолько естественным, что и открывать тут как будто нечего. Ведь глаз видит именно так: чем дальше предмет, тем меньше он ему кажется.

Однако не все, что сегодня само собой разумеется, на самом деле само собой и приходит. Старая русская икона, а до того византийское искусство соблюдали как раз принцип обратной перспективы. И «рельсы» на такой иконе, если бы кому-нибудь, соблюдая стиль, вздумалось их нарисовать, должны были бы расходиться. Далекое словно бы казалось больше близкого. Впрочем, в свое время появление обратной перспективы тоже было художественным открытием, тоже распространившимся из одной страны в другие. Ведь такая перспектива все же давала художнику возможность передать объем, была шагом вперед.

В XIX веке произошло замечательное событие. Европейские художники открыли для себя Японию. Целое направление искусства живописи, импрессионизм, сформировалось под сильным влиянием этого открытия. Японские художники знали такие приемы передачи увиденного, которые покорили многих французов, русских, англичан.

Японское классическое искусство ставило своей целью не добиваться сходства, а передавать «дух» предмета, заботилось не о соответствии изображения изображаемому, но лишь о впечатлении, которое это изображение должно произвести. Недаром импрессионисты, самое название школы которых происходит от слова impression — «впечатление», увидели в японской живописи черты того подхода к действительности, который они искали.

Парадоксальность ситуации заключалась в том, что западные художники встретились при этом не с самобытным восточным искусством, как сами они, по-видимому, думали. Импрессионисты любовались картинами художников, воспитывавшихся под сильным влиянием европейских форм искусства. Японская живопись XIX века и вершина ее — картины великого Хокусаи родились на скрещении японских и китайских традиций, с одной стороны, и воздействия европейской живописи — с другой.

Только в XIX веке японское правительство отказалось от политики изоляции, открыло порты для торговли, подписало первые торговые соглашения. Но сами японцы начали открывать для себя Европу задолго до того.

Впечатление, произведенное на передовых японских людей европейской (в том числе и русской) наукой и культурой XVII–XVIII столетий, было прямо-таки ошеломляющим.

В китайской живописи, принципам которой в основном следовали до того японцы, художник обязан рисовать, пользуясь определенными, строго регламентированными приемами. Было задано, как надо рисовать горы, и при этом получались горы вообще, а не конкретная Фудзияма, и не конкретный дом, а «какой полагается», и не конкретный цветок, а такой, какой принято изображать. Точное воспроизведение реальных предметов признавалось поделкой ремесленника; задачей художника классической школы было передать дух предмета. Оно бы и хорошо… Но, как сформулировал Сатакэ Есиацу, один из первых японских художников, работавших в западном стиле: «Чтобы живопись была хоть сколько-нибудь полезной, она должна правдиво передавать то, что изображает. Если нарисовать тигра похожим на собаку, отсутствие сходства становится смешным. Возвышенные умы, провозглашающие, что художник должен изображать идеи, а не просто внешнюю форму, упускают из виду практическую пользу живописи».

А вот что писал, например, один из культурных деятелей Японии того времени: «Один человек спросил меня: «Почему европейская живопись отличается от китайской или японской?» Я ответил: «Европейская живопись воспроизводит объект в мельчайших подробностях, так, чтобы картина точно походила на объект, который изображает, и служила каким-нибудь практическим целям. У европейцев существуют правила живописи, которые помогают художнику в достижении этой цели. Они различают деление солнечного освещения на свет и тень, а также соблюдают то, что именуется у них законами перспективы. Например, если бы кто-нибудь задумал нарисовать en face нос человека, он не нашел бы в японской живописи способа передать высоту переносицы. Европейская же живописная техника требует, чтобы по обе стороны носа были положены тени, благодаря которым можно судить о высоте переносицы».

Можно, пожалуй, упрекнуть автора этого высказывания (кстати, взятого из книги Д. Кина «Японцы открывают Европу») в излишнем практицизме, но то была реакция на слишком оторванное от жизни искусство.

Зато именно декоративность китайской классической живописи в том же XVIII веке, за столетие до импрессионистов, вызвала интерес во Франции. При дворе очередного Людовика вошло в моду все китайское (за которое, кстати, иногда по незнанию принимали и иранское). Возник стиль шинуазьери (от Шин — Китай), который наложил определенный отпечаток на европейское искусство.

Конечно, восточная живопись этого времени была гораздо более ограничена в своих возможностях, чем европейская. Ее условность сужала область воздействия на человека. Но ведь существует же во всем мире и не собирается умирать такая переполненная условностями разновидность искусства, как опера.

Искусство, в частности, способ для общества узнать чувства и мысли личности, особенно тонко и глубоко воспринимающей действительность. Мало того, способ передать чувства и мысли одного человека всем остальным.

И каждое из искусств позволяет по-новому увидеть какие-то черты привычного мира. Это наглядно заметно на примере народов, в силу исторических обстоятельств не знавших долгое время того или иного из искусств. Часть австралийских племен к XIX веку не имела представления о многокрасочной живописи.

Человек из такого племени, впервые увидев австралийские пейзажи, написанные европейцем, долго смотрел на них и сказал: «Я узнал, как красива моя страна».

Сейчас, когда в любом концертном зале звучит музыка разных стран и народов, полезно вспомнить, что и в Австралии песни и целые своеобразные «оперы», сложные представления с музыкой и текстом, путешествовали с одного края материка на другой, от племени к племени, раз по десять и более меняя «труппы исполнителей». При этом полагалось испрашивать у авторов представления согласия на его повторение своими силами, да еще и оплачивать это согласие.

Большой соблазн сказать, что и в первобытном обществе искусство не знало границ, но это было бы явным преувеличением, другое дело, что искусство умело (хоть и не всегда) преодолевать границы.

В книге «Олень Золотые Рога» академик А. П. Окладников, открывший и исследовавший, в частности, многие сибирские наскальные изображения, пишет:

«Нелегко было поверить, что на Лене оказались не только хвостатые человечки с воздетыми кверху руками, ближайшие родичи которых находятся на скалах Богуслена в далекой Скандинавии, но и солнечная ладья Осириса. Еще удивительнее было, что рядом с ними, всего лишь в нескольких метрах, стояло, разинув пасть, жадное легендарное чудовище мифологии Центральной Азии. Древний Египет и Западная Европа воочию столкнулись в сибирской тайге! Все это контрастно противостояло знаменитой формуле Киплинга, который утверждал когда-то, что Запад всегда был Западом и Восток — Востоком и они никогда не сойдутся вместе. «Восток» и «Запад» сошлись перед нашими глазами на берегах великой сибирской реки, в самой середине Азиатского материка!»

Да и Скандинавия, пишет Окладников далее, «как показали работы скандинавских ученых, издавна, еще с неолита и бронзового века, как и вся Западная Европа, испытывала влияние древневосточных культур… Выходит, таким образом, что мир был тесен и узок для идей и образов искусства уже в эти далекие времена. Выходит, что идеи и художественные образы, возникшие в одном конце света, в странах древнейших цивилизаций, у первых земледельцев Переднего Востока и Запада, свободно пересекали леса и горные цепи, великие реки и степи Европы и Азии, достигая тех далеких северных областей, о которых не имели никакого понятия ни древние египтяне, ни древние греки».

Снова и снова возвращается в этой книге ученый к теме взаимодействия художественного творчества разных народов, давая почти афористической краткости и силы формулировки. Вот послушайте:

«Художественные стили, мифы и живые образы искусства причудливо сталкивались, смешивались и переслаивались друг с другом. Мир тех отдаленных времен, когда еще. не было ни радио, ни кино, оказывается, был почти столь же тесен для художественных идей и образов, как и наш современный!

Родившись в каком-то одном месте, в причерноморской степи или таежной глуши, такой художественный образ через некоторое время оказывался где-нибудь еще за сотни и тысячи километров, но уже не в прежнем виде, а в новом качестве, существенно видоизмененным и обогащенным. Он рождался заново и к новой жизни».

В тропическую Африку глубоко проникала еще в средние века арабская культура. В Кении и Танзании, Эфиопии и Судане на разных языках рассказывают анекдоты из жизни иракского поэта раннего средневековья Абу-Нуваса. Вместе с малайскими переселенцами древности пришли на Мадагаскар и проникли затем в Восточную Африку сказки, впервые записанные древними индийцами.

Но эксплуататорские классы заинтересованы в насаждении расистских и националистических взглядов.

Одна из форм расизма сегодня — «культурный расизм», пытающийся отделить, начисто оторвать друг от друга людей с разным цветом кожи.

Расисты утверждают, что каждая раса создает свое собственное искусство, ненужное и непонятное другим расам. И среди «белых» расистов, и среди азиатских и африканских теоретиков искусства есть люди, настаивающие на том, что «культура белых» и «культура черных», как и «культура желтых», резко различны и не имеют точек соприкосновения.

Вся история человечества опровергает эти утверждения.

Вот что записал великий немецкий художник Альбрехт Дюрер в своем дневнике после знакомства с произведениями мексиканского искусства:

«Никогда в жизни я не видел ничего, что так радовало бы мое сердце, как эти предметы. Глядя на столь поразительные творения, я был изумлен утонченным гением людей чужих стран».

В. Б. Мириманов, один из авторов книги «Африка: встречи цивилизаций», пишет: «Приоритет Африки в скульптуре ныне общепризнан…»

Африканская скульптура оказала сильнейшее влияние на европейское искусство XX века, а частично и XIX, и не только на скульптуру, но также и на живопись. Увлечение искусством неевропейских народов заставило художника Поля Гогена назвать античность «греческой ошибкой». Это была, разумеется, субъективная оценка, но она показывает, до какой степени изменилось само восприятие искусства в Европе.

И замечательный чешский писатель Карел Чапек отмечал в одной из своих статей:

«…Сейчас мы, блуждая во времени и пространстве, обнаруживаем законченность формы там, где усматривали творческое бессилие, видим стиль, а не варварство и улавливаем неведомое доселе совершенство в том, о чем было принято говорить как о неуклюжих младенческих потугах… Когда-то идеалом искусства было не ударить в грязь лицом перед Рафаэлем. Идеал современного искусства — не ударить лицом в грязь не только перед Рафаэлем, но и перед деревянным идолом из Центральной Африки, перед античностью и детским рисунком, перед Сезанном и «Вышеградским кодексом» (книга XI века с замечательными рисунками. — Р. П.). Как видите, задача эта грандиозна и необыкновенно конкретна».

Джаз, созданный американскими неграми на основе африканских ритмов, покорил Европу в XIX–XX веках. Африканского в конечном счете происхождения многие современные танцы — фокстроты, румбы, мамбо. При этом, разумеется, они прошли на своем пути через Америку. Но это только последнее (пока), пятое действие пятиактной драмы, в которой каждый акт равен веку.

В XVI веке, тоже через Америку, благодаря рабам, захваченным в Африке испанцами, в Европу проник танец, получивший имя сарабанды. Для того чтобы создать его, соединились традиции испанского роман-серо, африканских барабанов и индейских народных инструментов. Было время, когда испанского танцора, отважившегося исполнить сарабанду, ждал суд. Приговор заранее определялся законом. Сначала двести ударов кнута. После этого мужчину ждали шесть лет каторги на галерах, женщину — изгнание из Испании. По-видимому, соответствующий закон вскоре же пришлось перестать исполнять, потому что уже в XVII веке сарабанда, а вместе с ней африканские же фанданго и чакона были «приняты» во дворе. Сегодня фанданго — национальный испанский танец. Разумеется, он изменился, но сохранил и память о своем тропическом прошлом. Стоит вспомнить и то, что «Хабанера» Бизе в опере «Кармен», хотя и кажется рожденной испанским народным характером, своим названием указывает на «Афро-Америку»: ведь «хабанера» в переводе значит — гаванская музыка.

Связи искусств разных народов могут иметь исторические корни, уходящие в глубь тысячелетий. Недавно вышел специальный номер журнала «Курьер ЮНЕСКО», посвященный роли традиционной музыки в современном мире. Вот что, в частности, пишет в нем Ален Даниелу, музыковед-этнограф, десять лет возглавлявший международный институт сравнительного музыкознания в Венеции:

«…Многие музыкальные формы доколумбовой Америки имеют, по-видимому, какие-то связи с музыкой Дальнего Востока, а музыка народов Полинезии родственна древней музыкальной семье, включающей различные племена и народности, от коренного населения Индии до австралийцев…»

Задолго до прихода европейцев в Азию музыкальные культуры этого огромного материка обогащали друг друга. Японская музыка с IX века принимала достижения китайской, корейской и тибетской школ. Вьетнамская музыка сумела творчески освоить китайские и индийские традиции. Арабская и среднеазиатская музыка еще тысячи лет назад проникала в Индию, а навстречу шла индийская.

Вот что писал в том же номере «Курьер ЮНЕСКО» великий советский композитор Дмитрий Шостакович:

«…в чем я твердо убежден, это в справедливости тезиса о принципиальном равенстве перед лицом культуры человечества всего многообразия национальных музыкальных традиций… Дело, по-моему, не в «совместимости» или «несовместимости» различных музыкальных систем, но в том, как и какими методами решается проблема взаимодействия и взаимовлияния культур разных в этническом и географическом отношении народов…

Мне представляется, что одной из естественных и закономерных форм развития национальной традиции является не только ее непосредственная связь с окружающей действительностью, с новыми социальными условиями и ростом народного самосознания, но и ее способность вбирать в себя, обогащаться за счет всего подлинно прогрессивного в идейном и технологическом смысле, что создают другие традиции, порой даже очень далекие…

Разве обращение Бородина, Балакирева, Мусоргского, Римского-Корсакова к отдельным образцам или элементам фольклора народов Востока не обогатило их творчество? Насколько бедней бы стала русская музыка без «Половецких плясок» Бородина, «Исламеи» Балакирева, «Плясок персидок» Мусоргского, «Шехереза-ды» Римского-Корсакова и многих других страниц русской музыки о Востоке. А самоотверженная работа ряда московских и ленинградских композиторов в республиках Средней Азии, где на протяжении небывало короткого исторического срока возникли свои национальные композиторские школы, использующие опыт русской и западноевропейской музыки для строительства своей национальной социалистической культуры…»

Композитор, безусловно, прав уже потому, что еще никогда никому и нигде не удавалось сохранить, точно в заповеднике, старую форму искусства без вреда для нее самой. Взаимообогащение искусств — один из законов их развития.

Так, современный роман — детище именно европейской цивилизации. А в последние десятилетия прогрессивные писатели Нигерии, Южно-Африканской Республики, Сенегала, Алжира и некоторых других африканских стран создали немало романов, вошедших в мировую литературу.

Рассказывая в одной из своих работ о первых веках развития русской литературы, академик Д. С. Лихачев подчеркивает:

«Славянские народы не были провинциальными самоучками, ограниченными местными интересами и местными традициями. Через Византию и другие страны они дышали воздухом мировой культуры. Они развивали свою общую и местные культуры на гребне общеевропейского развития. Для своего времени их культуры в известной мере были итогами общеевропейского развития. Великим счастьем для славян было то, что сама византийская литература не была узконациональной, а в значительной мере многонациональной. На основе многовекового общеевропейского опыта можно было в дальнейшем глубже отразить национальные интересы и создать литературу высоких национальных форм».

И если уж говорить о литературных влияниях, о книгах, созданных в одной стране, но имеющих мировое значение, в последние полтора столетия ни одна страна не дала в этом отношении планете так много, как Россия. Великая русская литература XIX века изменила литературную картину мира. Толстой, Тургенев, Достоевский стали учителями не только для многих писателей во всех странах, где существовала и существует литература. Они воздействовали на множество явлений в культуре в широком смысле слова, и лишь для иллюстрации этого положения я повторяю известнейшие слова Эйнштейна о том, что Достоевский дал ему больше, чем Гаусс.

Разумеется, важно было научиться и приемам «высокого ремесла» писателя, техническим деталям художественного воспроизведения действительности. И тут наша литература особенно много дала искусству Востока.

Академик Н. И. Конрад рассказывает в одной из своих работ о том, как в конце XIX века японский писатель Хасэгава Фтабатэй перевел на свой язык рассказ Тургенева «Свидание». Позже отрывки из той части перевода, в которой описывалась березовая роща, стали включать в японские хрестоматии, а классик японской литературы Куникида Доппо вставил, отнюдь не маскируя «плагиат», отрывки из перевода в собственное оригинальное произведение. Японские художники слова, наследники тысячелетней литературы, не умели еще давать детальные художественные описания конкретной природы, как японские живописцы до XVIII века не умели передавать объемность предметов.

Перевод русского рассказа дал японской литературе ключ к новому творческому методу, включил в ее арсенал новые языковые средства.

Но дело, разумеется, не только в такого рода помощи, которую одна литература оказывает другим.

Роман большого писателя — это концентрат реальности. Он переносит к своему зарубежному читателю не только конкретные ситуации, пейзажи, характеры героев, их чувства. Книга выступает как представитель своей родины, носитель ее особенностей, выразитель ее идеалов. Художественная литература, вероятно, наиболее экономный по используемым средствам способ описания действительности. Энгельс писал, что из Бальзака он «…даже в смысле экономических деталей узнал больше (например, о перераспределении реальной и личной собственности после революции), чем из книг всех специалистов — историков, экономистов, статистиков того периода, вместе взятых».

И русский роман XIX века принес веяние своей родины во все края света. А потом точно так же разнеслась по миру поэзия Маяковского. И в книге о мексиканской литературе я прочел, что почти вся современная поэзия огромной Латинской Америки развивалась и развивается под влиянием его поэтических идей и поэтического стиля.

Идеи Чайковского в музыке, Станиславского в театре, Эйзенштейна в кино принадлежат теперь всему миру.

По-настоящему народное искусство становится близким и другим народам. И в этом нет никакого противоречия. Еще Александр Сергеевич Пушкин предостерегал от неверных представлений о народности. Вот что он писал, например:

«Один из наших критиков, кажется, полагает, что народность состоит в выборе предметов из отечественной Истории, другие видят народность в словах, то есть радуются тем, что, изъясняясь по-русски, употребляют русские выражения.

Но мудрено отъять у Шекспира в его «Отелло», «Гамлете», «Мера за меру» и проч, достоинства большой народности; Uega и Кальдерон поминутно переносят во все части света, заемлют предметы своих трагедий из итальянских новелл, из французских ле; Ариосто воспевает Карломана, французских рыцарей и китайскую царевну. — Трагедии Расина взяты им из древней истории. Мудрено, однако ж, у всех сих писателей оспоривать достоинства великой народности».

А советская писательница Вера Панова очень хорошо сказала о самом Пушкине и мировой роли русской литературы:

«Он обнял душой весь мир, и Запад и Восток; всю духовность мира обнял он — и этим сокровищем напитал родную литературу. И наша литература не осталась перед миром в долгу. В лице Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова она вернула миру интеллект и духовность такой мощи и проникновенности, каких раньше мир не знал. Когда читаешь самых серьезных западных писателей нашего столетия — Томаса Манна, Ромена Роллана, Хемингуэя, Фолкнера и других — все время ощущаешь в их произведениях пульсацию русской мысли, пульсацию той тревоги, того страдания за судьбу всех людей, что принесла мировой литературе литература русская, ставшая совестью и духовной вершиной человечества».

СВОЕ И ЧУЖОЕ

Сейчас стоит сказать, что в давнем споре о роли в истории взаимодействия культур крайние позиции занимают представители двух буржуазных течений. Одно из них называют крайним автохтонизмом, или изоляционизмом. Другое — диффузионизмом.

Изоляционисты считают, что каждый народ сам совершенно самостоятельно создает свою культуру — во всех ее деталях без исключения.

Диффузионисты склонны все на свете объяснять заимствованием. Любое культурное достижение любого народа оказывается, по их мнению, ручьем, источник которого лежит на чужой территории.

Из страны в страну переносятся, по мнению крайних диффузионистов, древние благодетели-просветители. Некоторые диффузионисты видят единый центр, родину таких просветителей, в Египте. Другие — в Вавилоне. Третьи приписывают всевозможные открытия предкам германских народов. В числе гипотетических «отцов культуры» побывали и индийцы, и китайцы, и японцы. Перечислять можно долго. Иногда очередной народ — претендент на звание основателя человеческой цивилизации бывал представлен человеком, считавшим себя потомком этого народа, иногда — ученым, который изучал историю этого народа. Но, что бы ни было побудительной причиной, возмутительный расизм или простительный (?) энтузиазм специалиста, ошибка от этого не становилась менее грубой. История Земли не знает общих для планеты «культуртрегеров», которые, дескать, все узнали, все открыли, сделав все остальные страны своими учениками. На этой точке зрения твердо стоят советские историки.

Сверхдиффузионизм с его представлением о едином центре мировой цивилизации сильно сдал свои позиции в буржуазной науке в последние десятилетия. Иногда, правда, он пытается взять реванш. И тогда создателями всех древних цивилизаций Америки, Полинезии (а порою Африки и Азии) объявляются «белые бородатые люди» из индейских легенд.

Но ведь одно дело сам факт доколумбового появления в Америке европейцев, и совсем другое — признание этих европейцев учителями, а индейцев — их покорными подражателями. Второе означает уже расизм.

Не так давно в Ленинграде журнал «Знание — сила» проводил встречу с историками, изучающими древнейшие цивилизации мира.

От имени журнала ученым был задан такой вопрос в числе прочих: можно ли считать, что какая-либо из древних цивилизаций была своего рода (хотя бы в какой-то мере) инициатором возникновения остальных?

Ученые единодушно сочли, что уже употребление слова «инициатор» в таком вопросе неверно.

И. М. Дьяконов, доктор исторических наук, специалист по истории Месопотамии, ответил так:

«Между инициаторством и влиянием — огромное расстояние. А влияние любая цивилизация оказывает на другие».

Член-корреспондент АН СССР, один из крупнейших мировых специалистов по истории и этнографии Африки, Д. А. Ольдерогге, подчеркнул, что великие цивилизации, по сути дела, в одиночку не возникают:

«Район возникновения цивилизации, подобно району очеловечивания, не может быть ограничен каким-либо одним определенным пунктом, но можно очертить район возникновения множества сходных по развитию обществ».

Р. В. Кинжалов, доктор исторических наук, американист:

«…инициатором возникновения цивилизации, в полном смысле этого слова, никакая из древних цивилизаций быть не может. Такое утверждение, однако, не исключает ситуации, при которой подошедшие уже к порогу цивилизации народы заимствуют у несколько вырвавшегося вперед соседа отдельные элементы цивилизации».

Затронут был в анкете журнала и старый вопрос: нуждается ли наука в гипотезе об «Учителях учителей», о более древней, чем все остальные, но пока неизвестной нам цивилизации вроде Атлантиды, например.

Историки древности сказали, что они верят в творческие способности народов, способности, которые такая гипотеза прежде всего ставит под сомнение.

Есть, правда, и другой диффузионизм. Его приверженцы менее категоричны, гораздо более скромны, никак не связаны с расизмом. Они признают каждый народ мира создателем множества культурных ценностей, в чем, безусловно, правы. Все народы мира оказываются сразу учителями и учениками, передают и получают, создают и делятся, и это тоже, безусловно, верно. Слабость диффузионизма этого рода в другом. Каждое открытие, как нередко доказывают сторонники этого направления, может быть сделано только один раз и только одним определенным народом. При таком подходе культура каждого народа выглядит как мозаика из деталей, созданных им самим и привезенных издалека, но при этом сами детали, если можно так выразиться, стандартны, любая из них используется в том же самом виде, хотя и в иных сочетаниях с другими деталями, любой культурой мира.

Но дело обстоит далеко не так. Любое культурное достижение, свое или чужое, живет и во времени, оно меняется, преобразуется, принимает новые черты. Народ усваивает новую идею, скажем, как человек пищу, — идея становится частью его образа мыслей.

Можно опять вспомнить хотя бы, как фанатически сражавшийся против идолов ислам Мухаммеда, по сю пору борющийся в Северной Африке даже с живописью, в Индии стал терпимым к запретным изображениям вплоть до совмещения порою в одном здании индуистского храма и мусульманской мечети.

Спор диффузионизма всех разновидностей с изоляционизмом очень напоминает еще более древний спор о степени влияния на человека наследственности, с одной стороны, и воспитания — с другой. Изоляционисты напирают, так сказать, на наследственность, диффузионисты — на воспитание. Между тем истина, как ей и полагается, лежит если и не точно посередине, то, во всяком случае, между двумя крайними течениями, на Острове объективной исторической оценки.

Создавай свое, но и учись у других — иначе нельзя. Эстафета знаний, быстро или медленно, но передается не только во времени, но и в пространстве.

Однако не все «палочки», передающиеся в этой эстафете, полезны. Не все приходящее стоит принимать. Нельзя забывать и о борьбе идеологий, в ходе которой буржуазная пропаганда пыталась и пытается подсовывать свои отравленные плоды. Сильная народная культура никогда не превратится во флюгер, поворачивающийся туда, куда дует ветер, откуда бы этот ветер ни исходил.

Трудная проблема: что из пришедшего со стороны принять как полезное и необходимое, а что отвергнуть, дабы сохранить свою самостоятельность. Но проблему эту в истории приходилось решать каждой стране, каждому народу.

Махатма Ганди, великий борец за счастье Индии, говорил:

«Я хочу, чтоб ветры всех культур свободно веяли вокруг моего дома, но я не хочу, чтобы какой-нибудь из них свалил меня с ног».

Еще раз подчеркну, что, откуда бы ни принесло семена, растения питает принявшая их почва. А если почва не годится, то семена и не взойдут.

И тот самый Александр Николаевич Веселовский, который столько писал о «бродячих сюжетах» и преувеличивал, по-видимому, их роль, говорил в то же время, что в заимствовании важен не факт заимствования, а формы национальной обработки.

Или, как гласит русская поговорка: «Не та мать, что родила, а та, что вырастила».

Современный советский философ С. Артановский пишет: «Культура каждого народа самобытна, но это проявляется не в мнимом отсутствии в ней чужеземных влияний, а в ее способности поглощать и по-своему перерабатывать эти влияния».

А вот как подводит итог взаимодействия наук Востока и Запада в древности другой советский философ, B. Чалоян:

«Если на Востоке существовала лишь сумма разрозненных знаний о явлениях природы, то греки систематизировали эти знания и создали целостную естественнонаучную картину мира. Таким образом, идеи Древнего Востока в условиях Эллады стали качественно новыми воззрениями — появились новые системы, школы и направления в философии, точно так же, как и само общество, его социально-экономический строй претерпели изменения, приобретя новое качество. Из всего этого следует, что преемственность выражается в единстве старого, унаследованного и качественно нового».

А вот цитата из книги доктора исторических наук C. А. Арутюнова «Современный быт японцев»:

«Авторучка с кистью вместо пера — несомненно, изобретение, которое не может распространиться за пределы Японии или, во всяком случае, Восточной Азии, так как требует навыка письма кистью. Но технический принцип авторучки… или новый вид синтетической ткани, или новый миниатюрный транзисторный телевизор, где бы они ни были изобретены, могут быть использованы людьми любой культуры, хотя и несколько различно, сообразно их национальным навыкам. Поэтому явления самых разных национальных культур могут совершенствоваться на основе технического прогресса».

ЗАКОНЫ ДАЛЬНОДЕЙСТВИЯ

Уже давно плата рабочим на уборке сахарного тростника в буржуазных государствах Центральной Америки зависит от урожая сахарной свеклы в Европе, а создание каучуковых плантаций в Малайе разорило когда-то сотни тысяч бразильцев, обезлюдив десятки городов, построенных на пути каучука к бразильскому побережью Атлантики.

И очередные приступы валютного кризиса, начинающиеся на биржах Нью-Йорка и Лондона, затрагивают так или иначе и Данию и Японию.

Сегодня любой культурный человек знает в общих чертах содержание Гомеровой «Илиады». Не знаю, однако, обратили ли вы внимание, что великая поэма рисует войну греческих племен против малоазиатского города, притом не самого крупного, чуть ли не как мировую. На помощь Трое приходят и амазонки с северных берегов Черного моря, и цари из сердца Азии, и даже грозный владыка эфиопов. Эллины схватываются у Гомера чуть ли не со всем известным им тогда населенным миром.

Взаимосвязь между собой его отдаленных частей греки сознавали уже в ту пору. Такие люди, как Геродот, Платон, Аристотель, понимали и то, что наука Греции — преемница египетской, вавилонской, финикийской. Самих себя, пусть и не всегда верно, древние греки вписывали в систему народов, происходящих не только от богов, но и друг от друга.

Кто не помнит миф о прекрасной царевне Европе, похищенной Зевсом, принявшим облик быка! Наша часть света всегда готова освежить тут память своим названием. Но Европа была в мифе финикийской царевной, и ее брат Кадм, отправившийся на поиски сестры, стал согласно мифу первым царем Фессалии в Греции. Древнюю связь Европы и Азии, незапамятной давности путешествия и контакты увековечила эта легенда.

В раннем средневековье византийский император подсчитывал военную мощь владык Восточной Азии, потому что среди врагов у них и Византии были и общие. Сила, с которой западные тюрки могут ударить по Византии, зависела от их отношений с тюрками восточными.

И налоги, которые брали византийские наместники с крестьян Северо-Восточной Африки, зависели в числе прочего от состояния китайской армии, а также от трудностей, испытываемых хазарским каганатом на Волге в его борьбе с народами Северного Поволжья.

Из африканского золота чеканились арабские динары, которыми платили восточные купцы русским князьям и скандинавским конунгам за товары.

Из конца в конец огромного мира прокатывались события, которые часто кажутся на первый взгляд затрагивающими лишь отдельные страны. Все мы знаем крестьянскую войну Болотникова в начале XVII века. А в 20—40-е годы XVII века крестьянские восстания потрясли Францию Людовика XIII. А в 90-е годы XVI века, всего лет за десять до движения Болотникова, крестьяне поднялись на борьбу далеко на востоке — в Турции. И почти одновременно с французским «восстанием босоногих» очень похожий на него крестьянский мятеж разыгрался в Персии. В самый же год «восстания босоногих» — 1639-й — началось в Китае антифеодальное движение Ли Цзы-чэна, и только на два года предшествовало ему начало Симабарского восстания в Японии. Все эти примеры приводит в своих работах академик Николай Иосифович Конрад, и «синхронность» событий на разных концах мира просто поражает.

В одни и те же века и даже в одни и те же десятилетия берутся за оружие крестьяне, разделенные многими тысячами километров, — это ли не доказательство общих закономерностей экономических и социальных процессов во всем мире! И всюду — от Германии до Китая — при всех местных особенностях после разгрома крестьян устанавливался феодальный абсолютизм.

Разумеется, самые отдаленные части Старого Света были связаны и зависели друг от друга задолго до средних веков с их крестьянскими войнами. Академик Конрад обращает особое внимание на то, что из трех крупных держав, существовавших в начале нашей эры, две — Ханьская империя в Китае и Парфянская держава (в Иране) — распались почти одновременно; и это же время (II–III век нашей эры) было началом распада Римской империи.

По мнению Конрада (правда, оспариваемому), эпоха Ренессанса, Возрождения, которую мы связываем только с Европой, притом часто лишь с ее югом и западом, была общемировой. И началась она в Восточной Азии. В VIII веке Конрад видит китайский Ренессанс. В Средней Азии, Иране, Северо-Западной Индии начало Возрождения искусств и наук приходится на IX век. Итальянский Ренессанс — это уже XIII век. А окраин тогдашнего мира, Англии на западе и Японии на востоке, Возрождение достигает лишь в XVI веке.

Убедительно иллюстрирует всеобщие связи такая история. Без малого тысячу лет назад в Гренландии была основана норманнская колония, процветавшая несколько столетий. Но с XIV века нашей эры связь с нею Европы почти прервалась, корабли все реже достигали гренландских берегов, и в конце концов поселения норманнов в Гренландии вообще исчезли.

Причин тому называли много. От нападений эскимосов до резкого ухудшения климата, от внутренних неурядиц в Норвегии, из-за которых тамошнее правительство не смогло наладить постоянные контакты с гренландцами, и до чьего-то разбойничьего нападения на единственных моряков, знавших путь на самый большой остров мира.

Среди этих предполагаемых причин есть вещи вполне реальные. В это время действительно происходило ухудшение климата, а политическая жизнь Норвегии была сложной и трудной. Впрочем, какая страна и в какое время могла бы похвастать, что целые столетия пользуется полным внутренним миром и внешним покоем? Зато исследования ученых XIX–XX веков, подолгу живших среди эскимосов, показали, что этот народ вряд ли мог вести истребительную войну, да еще против норманнов. Должен сказать, что какое-то нападение на норманнские поселения в Гренландии действительно могло иметь место. Только не нападение эскимосов. В то время на морях вовсю бушевали пираты. Англичане, а то и турки (не удивляйтесь: именно турецко-алжирские пираты в XVII веке произвели опустошительный набег на Исландию) вполне могли добраться и до Гренландии.

Но мы знаем, как восстанавливались после тяжелейших разгромов, например, испанские города в Латинской Америке. Как вставали из пепла русские города после татарского нашествия. Нет, один лишь военный удар не может обычно решить судьбу той или другой страны. Значит, даже если пираты и обрушились на гренландцев, это была просто последняя капля воды, переполнившая чашу.

Что касается предположения о гибели знавших дорогу к Гренландии моряков, то сам по себе путь на этот остров не был таким сложным, чтобы в результате гибели нескольких человек его можно было забыть. Да и история об этой гибели «путезнатцев» оказалась вымышленной.

По-видимому, справедливо совсем другое объяснение. А для этой книги, кстати, именно оно и представляет особый интерес.

Судьбу норманнов в Гренландии решило очередное изменение в международных торговых связях.

Гренландская колония просто потеряла свое экономическое значение. Потеряла потому, что у нее появились сильные конкуренты. Притом отделенные тысячами километров. Одним из них была Африка, другим Северная Русь.

Главным гренландским товаром были моржовые клыки — ценнейшее сырье для изготовления всевозможных украшений, поделок и даже лекарств. Но налаживающиеся в позднем средневековье связи Европы с Африкой дали европейцам слоновую кость — материал более красивый, да и более экзотический.

А гренландская пушнина — второй по важности предмет вывоза — не выдержала конкуренции с поступавшей в Европу через Новгород пушниной Руси.

Корабли перестали пересекать север Атлантического океана просто потому, что это сделалось невыгодно. Печальная история. Но она демонстрирует зависимость друг от друга далеких стран мира не хуже любого происшествия со счастливым концом.

Римские монеты на Камчатке, древнегреческий орнамент в Древней Японии, типично ассирийские львиные маски в китайском театре, изображения Александра Македонского на стенах древнерусских храмов — деталей такого рода множество, вместе мозаика их образует убедительную картину прочно сколоченного мира. Но есть еще более поразительные явления, бросающие на эту картину новый свет, в котором отдельные элементы мозаики кажутся еще точнее прилаженными друг к другу.

Практически одновременно, примерно две с половиной тысячи лет назад, в Древней Греции, Индии и Древнем Китае возникают философские течения, до сих пор остающиеся предметом пристального внимания не только историков, но и современных философов.

При всех различиях, вызванных особенностями государств и народов, некоторые философские школы трех стран одинаково стремятся рассматривать мир как целостное единство, а не хаотическое нагромождение случайных, не связанных между собой явлений, видят в строении мира закономерности, сходными путями ищут естественные первоосновы бытия.

Мысль человечества пульсировала в такт на разных концах Ойкумены.

Корни нашего единства уходят и гораздо глубже. Восток и Запад, как два полюса одного магнита, друг без друга существовать не могли.

Вспомните о людях, тысячи и десятки тысяч лет назад снова и снова связывавших в неостановимом движении Африку и Европу, Азию и Америку, Океанию и Австралию. Вспомните о путешествиях замыслов, открытий, обычаев, образов искусства по просторам мира, от Скандинавского полуострова до берегов Австралийского материка, от Египта в Восточную Сибирь. Вот что пишет советский историк Л. С. Васильев в книге «Культы, религии, традиции в Китае»:

«Сравнительное изучение погребальных обрядов всех древнейших земледельческих народов Евразии показало, что в их основе лежала сходная система представлений, которая свидетельствует о культурном и, возможно, генетическом (то есть по происхождению) единстве всей древней Ойкумены».

Пещера Шаньдиндум близ Пекина. Двадцать пять тысяч лет назад здесь уже жили люди. Жили и хоронили своих мертвых. А перед тем как похоронить, покрывали трупы красной краской, да еще и украшали специально обработанными камнями и раковинами. Обычай, кажущийся сегодня нелепым. На самом деле ему придавали глубочайший магический, я рискну даже сказать, философский смысл. Цвет крови был священным потому, что он связывался с идеей воскрешения, возрождения умершего. Потому и тела мальчиков, найденные в нашей стране у реки Сунгирь под Владимиром, были густо засыпаны охрой — красной минеральной краской. Такие же погребения находили и в других частях Евразии.

Ученые говорят о культурном единстве людей, заселявших материк в конце древнего каменного века.

Китайские мудрецы могли считать свою страну сначала островом в варварском море (точь-в-точь как гордые римляне), а потом владыкой всего мира, опять-таки варварского. Они могли утверждать, что китайцы — зрячие, греки (позже франки) — кривые на один глаз, а все остальные народы Земли слепы.

Но это не могло в конечном счете отрезать Китай от всех «кривых» и «слепых». Особенно в ту давнюю пору, когда до этакой влюбленности в собственную философию было еще далеко.

Историки отмечают, что, вероятно, не случайно названия основных религиозно-философских категорий в Китае — «тянь» и «дао» — перекликаются с санскритскими (санскрит — книжный язык Древней Индии) словами «тео» — бог и «дью» — небо.

Древнее шумеро-аккадское учение о существовании в мире активного и пассивного начала, рам и рем, возможно, стало основой глубочайшей, разработанной в Китае философской концепции о противоположных силах в природе — «ян» и «инь».

Китай, возможно, принял частично то деление времени, которое было создано в Древней Месопотамии: год делится не только на месяцы, но и на декады.

На Западе и на Востоке одинаково насчитывали двенадцать знаков зодиака.

Наконец, совпадают иные вавилонские и китайские астрологические правила прогнозирования будущего: в долине Тигра и долине Хуанхэ одни и те же небесные происшествия предсказывали смерть государя, одни и те же — воинскую победу. Все это доказательства очень древних контактов культур, еще на заре цивилизации связанных между собой вопреки расстояниям.

Индия послала в Китай на рубеже нашей эры буддизм, который сначала боролся за власть над страной с другими религиями, а затем, по существу, слился с ними.

История буддизма в Китае ярко показывает, что заимствование чужого редко бывает именно простым заимствованием, что, как правило, происходит переосмысление и переработка чужого на фоне своего, с учетом особенностей страны-хозяина.

В Индии для буддийского монаха даже мысль об участии в военных действиях была невозможна. В Китае буддийские монахи порою служили в армии, нарушая заповедь «не убий», в буддизме самую святую.

Объясняют это так. В буддизме есть еще заповедь, требующая сохранять и спасать все живое. Эта заповедь и была противопоставлена первой. Во имя защиты ближних, подвергающихся опасности, буддист получил право браться за оружие. Такое столкновение заповедей удивительно напоминает борьбу первого и второго законов робототехники в рассказах Айзека Азимова. (Первый закон требует от робота охраны во всех случаях прежде всего жизни и здоровья людей; второй настаивает на выполнении приказов людей при условии, что эти приказы не противоречат первому закону.) Такое сходство и естественно, потому что Азимов пишет на самом деле о людях, а не о роботах. Буддийские термины на китайский язык не переводили, а передавали с помощью близких по значению и смыслу китайских понятий. Но эта близость бывала порой весьма относительной.

Скажем, в индийской философии природа состоит из четырех элементов: земли, огня, воды и ветра.

А «переводили» этот состав природы согласно китайской традиции, называя пять первоэлементов: первые три элемента совпадают, а место ветра у китайцев занимают металл и дерево. Фраза из буддийского текста: «Муж поддерживает жену» превращалась в традиционную китайскую формулу: «Муж контролирует жену». Вместо «Жена заботится об удобствах для мужа» появилась: «Жена почитает мужа».

Приход буддизма в Китай и превращения буддийских принципов на новой почве снова иллюстрируют две мысли этой книги:

1) для развития культуры в каждой стране важно не только внутреннее развитие (самое главное в конечном счете), но и контакты с другими культурами, освоение достижений ближних и дальних стран;

2) в обмене культурными ценностями, в эстафете культур, одна страна передает другой не мертвую палочку, а живое деревце, которое на новой земле приносит не только старые, но и новые плоды.

Почти все примеры, касающиеся прочных связей между дальними окраинами мира, относятся все-таки к трем материкам Старого Света. Но и Австралия, например, этот самый как будто изолированный из всех заселенных континентов, была все же частью нашего общего владения на Земле.

Для техники каменного века в определенный период было характерно использование так называемых микролитов — маленьких, хорошо обработанных камней. Микролиты соединяли в лезвия для ножей, серпов и т. п. Уже давно было замечено, что сходство микролитических культур Индии и Африки так велико, как будто они имеют общее происхождение. Сейчас говорят скорее о влиянии одной географической группы этих культур на другую. Австралийская микролитическая техника многими деталями напоминает индийскую и, возможно, развивалась не без ее влияния. Советский исследователь В. Р. Кабо в книге «Происхождение и ранняя история аборигенов Австралии» говорит и о точно установленных, и о предполагаемых связях Австралии с Индонезией и Цейлоном, Индокитаем и Индией. Вот цитата из этой книги:

«Отмеченные нами аналогии в характере культур обширного культурно-исторического мира, включающего Индию, страны Юго-Восточной Азии и Австралию, объясняются в значительной мере общностью или близостью уровня общественно-экономического и культурного развития и однородностью процессов, происходивших в географической среде. Но многочисленные случаи специфического сходства в формах и типах орудий труда не могут объясняться только этим — они свидетельствуют также и о наличии культурных связей… в эпоху мезолита и неолита… Однако в отличие от предшествующего исторического периода передвижения населения из сопредельных стран в Австралию уже не играли никакой роли в распространении культур. Речь идет теперь лишь о взаимовлияниях и заимствовании аборигенами Австралии некоторых культурных достижений их соседей, а через них — и более отдаленных культурных миров».

Один из памятников таким контактам — керамика. Сами аборигены в силу своего полукочевого образа жизни так и не освоили гончарного дела. Керамика поэтому может быть в Австралии только «иностранной». Самые древние среди найденных пока что черепков относятся к концу III века до нашей эры. Эту посуду, в числе которой был и китайский средневековый фарфор, оставили индонезийские моряки, многие века добывавшие у австралийских берегов трепанга.

С севера изредка появлялись в Австралии папуасы Новой Гвинеи, на северо-востоке материка, видимо, случалось высаживаться гордым хозяевам океана — полинезийцам. Но из этих трех «каналов связи» с большим миром главным, конечно, был морской путь к Индонезии. По нему случалось проходить и австралийцам, конечно, на чужеземных судах. Как отмечает В. Р. Кабо, у гостей из других областей научились австралийские аборигены бить дюгоней и рыбу гарпуном, строить лодки из дерева, а не из коры. Все это позволило жителям некоторых прибрежных районов Австралии стать из охотников, преследовавших животных на суше, рыболовами и охотниками на морского зверя. Но не только на орудиях труда жителей пятого материка отразились древние связи их со Старым Светом. Ряд ученых видит следы этих связей и в религии и в искусстве австралийцев.

Кто не слышал о знаменитом лабиринте на Крите? Построил' его, говорят мифы, великий изобретатель Дедал по приказу царя Миноса. А маленькие лабиринты, выложенные из камней, нарисованные на скалах, выдавленные на глине и т. д., находят во многих местах Евразии. У нас же на Кольском полуострове лабиринты из камней до недавних времен почитались среди саамов священными местами. Случается, что эти каменные узоры и сегодня по старой памяти обновляют. На Кольском полуострове, а также в Англии, Щвеции, Норвегии, Финляндии лабиринты — своего рода спирали из необработанных камней, образующие круги или овалы, реже прямоугольники. Сам по себе узор довольно похож на иные картинки из детских журналов, предлагающих маленьким читателям найти среди множества возможных «дорог» единственно верную.

Уже давно предпринимаются учеными попытки связать между собой Критский лабиринт и лабиринты Севера, найти их общие корни. Очень вероятно, что эти корни лежат в весьма глубокой древности. Во всяком случае, первые изображения лабиринтов появились в Евразии за добрых сто веков до эпохи мифических Дедала и Миноса. В меньшей степени, но тоже вероятно, что узор лабиринта пришел на другие континенты из Евразии.

В Восточной Австралии, подлинно на другом конце мира, изображения лабиринта вырезали на стволах деревьев в местах, где совершали инициации — обряды посвящения подростков в магические тайны зрелости, после которых юноши считались взрослыми. В Западной Австралии в этих обрядах играли важную роль раковины с тем же изображением. Такой узор был священным, это обеспечивало ему долгую жизнь. Может быть, настолько долгую, что лабиринты смогли выдержать весь долгий путь из северного полушария в южное. Хотя не исключено, что этот узор австралийцы изобрели и сделали священным независимо от своих далеких братьев из других частей света. Но даже если верно последнее, это не опровергает общего положения о связи между собой разных частей мира, о благотворном в сумме влиянии этой связи на взаимообогащающиеся культуры.

Десятки тысячелетий прошли с тех пор, как человек разумный осваивает Землю, путешествует по суше и морю. А между тем уже наступила пора путешествий космических.

После первого полета советского спутника человечество ощутило, что стоит на берегу бескрайнего звездного океана.

Хоть на Земле предстоит еще решить столько важнейших проблем, но мы, люди планеты, взяли еще один старт — старт в космос. И как не рассказать в этой книге, где так много говорилось про контакты между земными цивилизациями, о проблеме контактов с цивилизациями внеземными. Тем более что автору книги довелось принять участие в международной встрече, посвященной как раз этой проблеме.