Волчья тропа

Опять глава 1 А я всё о своём

За печкой трещал сверчок, навевая дремоту и спокойствие. Любопытный месяц, прикрываясь листьями дубов, подглядывал в окошко, но непослушные лучи выдавали его. В пятне лунного света плясала ночная бабочка, то прячась в полутьме, то снова вылетая на видное место. Деревья перешёптывались, лаская друг друга лёгкими касаниями. Сквозняк от приоткрытой двери царапал половицы.

У входа, размазывая кровь по заусенчатым доскам, корчился волк.

Когда огромный сильный зверь выглядит беспомощным слепым щенком, это страшно. Самое естество рушится: не под чем спрятаться от дождя, потому что раскидистые кроны превращаются в облезлые ветки; нечем согреть дом, потому что огонь тухнет и не разгорается вновь; нечем напиться, потому что вода обращается песком у самых губ. А когда этот беззащитный зверь – твой муж, твоя личная незыблемая стена и крепкое плечо, горестный вой так и рвётся из горла.

Я хотела перетащить волка к печи, но побоялась тронуть. Он хрипел, отплёвываясь кровью. На миг замер, а следом страшная судорога свела тело. Оборотень впивался зубами в собственную плоть, словно выискивая блоху, клочьями срывал шерсть, отпихивал ошмётки кожи.

Превращения ужасны. Человека в зверя или обратно – неважно. Все одно мучительно. Серый просил отворачиваться… Но как спрятаться от звука? От скрежета когтей, от клокотания крови в горле, от треска суставов… Звериные поскуливания слишком медленно сменялись человеческими хрипами. Жутко смотреть, но не видеть ещё страшнее.

Наконец стало тихо. На полу, притянув колени к груди, лежал нагой Серый. Я опустилась рядом, и он прижался щекой к моему колену. Отволочь бы на постель, да муж, хоть и худощавый, а тяжёлый. Диво! Жуть что творится, страшно… Но привычно. И каждый раз думается: ну как обратится не целиком? Вдруг так и останется с кривым хребтом и волчьей мордой? Смогу любить-то?

Серый тяжело дышал. Лучше бы подождал до рассвета, когда не так больно менять личину. Но, видать, что-то страшное случилось, раз муж воротился домой, не поохотившись толком.

Лицо оборотня стало почти одного цвета с волосами. Несладко ему пришлось. Благо, пока зверь становился человеком, раны и ссадины запеклись. Эдак пару раз отмучаешься, перекинешься туда-обратно, наверное, и переломанные ноги срастутся. Вот только одно другого не стоит. За пару дней подлечу оболтуса без всякой волшбы. Пригодится бабушкина наука…

– Не смотрела б, – прохрипел Серый, приоткрыв глаза.

– Не смотрю, – согласилась я, изучая следы побоев. Нарвался милый не на добрых людей. – Встанешь?

– Куда ж деваться? Вёр-р-рст5 десять отсюда, – он говорил с трудом, временами срываясь на рык, – семь человек. И дор-р-рогу, кажется, знают. Теперь задер-р-ржатся, поплутают. Да и подлечиться им не помешает. Но все равно придут быстро. Собир-р-р-рай вещи. И… Прости, – добавил муж, отводя взгляд.

Он обещал, что больше бежать не придётся. Выходит, снова обманул. Это не его вина, знаю. Но я полюбила этот дом. Помнила, что нельзя, но всё-таки… Связки сушёных трав по заветам бабушки Матрёны украшали стены. Их тоже придётся бросить. Разве что ольхи прихватить. Зверобоя. Ох, как Серый его не любит! Вот и попотчую вдоволь. Ромашки. Это для меня. От жизни нелёгкой. Ворох заячьих шкурок на печи. С собой их не потащишь. Останутся лежать тут незваным гостям на радость. Лоскутные одеяла. Моя гордость. Хоть их криво-косо, а шить научилась.

Дважды я уже прощалась с домом и на сей раз зареклась обживаться, привыкать. А всё одно: будто частичку души оставляла на лавке у печки, предавала любезно впустившего нас домового. Это не первый дом, который я теряю. Но ведь каждый раз надеюсь, что последний.