Волчья тропа

Глава 6 Кушайте, не обляпайтесь!

– Старая тварь! Отопри немедля! Я тебя сама сожру, гадина!

Я молотила в дверь больше для виду. Ну как хозяева решат, что гостья напугана или рыдает? Хотя напугана я была, ещё как! Ведь в кладовке оказалась не первой. Царапин и выбоин на двери хватало, значит многие тщились её одолеть. Не преуспели…

Кричи, не кричи, а помощи ждать неоткуда. Серый не услышит: толстые стены заглушат любой звук. Повезёт, если утром заподозрит неладное до того, как меня пустят на колбасу. А если после? Молить же о пощаде стариков-хозяев и вовсе курам на смех.

Впрочем, я пробовала. Просила, уговаривала, торговалась. Людоеды лишь посмеивались да точили ножи. Я сулила им несметные богатства и выкуп за свою жизнь, но старуха горько выдавила:

– На что нам здесь тратиться, дочка?

А старик поддакнул:

– И вещички-то твои всё одно нам достанутся. Опосля…

Я было воспряла духом и рискнула предложить:

– Так пойдёмте отсюда со мною вместе!

Ответом стало тягостное молчание. Кто ждёт их там, за рекой? Кому нужны безумные старики и, главное, нужен ли ещё кто-то им?

Сказать по правде, мне маленько повезло. Могли ведь и сразу голову снести, не дав очухаться от зелья. Навряд людоеды меня пожалели. Скорее, не думали, что оклемаюсь. Но я оказалась крепка. Голова, конечно, кружилась, а к горлу то и дело подкатывала тошнота: кладовой достигал запах жареного мяса. Живот снова скрутило…

Хороший взвар сготовила хозяюшка, крепкий! Руки и ноги от него до сих пор оставались тяжелы, подняться в полный рост не удавалось. Я сидела, опираясь плечом о дверь, а затуманенная голова так и норовила упасть на грудь. Тут не то что древняя бабка, кутёнок хвостиком махнёт – свалишься.

Глубоки борозды на двери! Кто-то сил не пожалел в надежде процарапать её. Сколько людей здесь побывало?! Спасся ли хоть кто из деревни или, запертые разлившейся по весне рекой и голодом, они сожрали друг друга, как дикие звери? «Ушёл», – сказали старики про сына. Я решила, что к праотцам ушёл, но угадала ли? Ушёл ли молодец в город, спасая жизнь, или это его жареным мясом пропах весь дом?

– Эй, старуха!

– Что, милая? – отозвалась бабка елейным голоском.

– А что ж сынок твой? В город подался али уже в задке разлагается?

Старуха взвыла и швырнула что-то в дверь кладовой. Покряхтела, прошаркала лапоточками туда-обратно по избе.

– Ты, деточка, на нас с дедом не серчай. Не по своей воле выбрали такое бытьё, – вздохнула она. – Мы зла никому не желали, да голод не тётка. Надо было выживать как-то. Доеды далеко, через лес за день не перейдёшь, а и перейдёшь, кто ж нас спасать станет?

Прошлый год, хоть и выдался снежным, напоив по весне землю влагой, выел из закромов все припасы. А лето так и вовсе затопило поля и сгноило посевы. Молодёжь из деревень подавалась в город, пытаясь прокормить семьи, а там и забывая о корнях, оставаясь в более хлебной стороне.

Нас с Серым голод не коснулся: в глухом лесу мы ели досыта добытой оборотнем дичи, а крохотного огородика с лихвой хватало на двоих. В Доедах было иначе.

– Мыши в амбарах дохли не жрамши, – продолжала карга. – Зимой не пройти по снегу, а по весне речка разлилась, от леса нас отрезала. Уже и не поохотишься. А рыбы в Рогачке испокон веков почитай не водилось… Иные деревни, кто поближе к тракту, ремеслом да торговлей живут. А нам торговать нечем. Да и не с кем.

– Попросились бы к соседям… Сколько деревень окрест!

Я осеклась: Выселки тоже стояли не так-то далеко. А бабка заскрипела зубами.

– К этим-то голодранцам? Оне сами сухарями да водой перебивались.

– Но человека… – Я не договорила: тошнота вновь поднялась к горлу. Безнадёжно выдохнула: – Вы богов прогневали. Теперь не отмоетесь.

– А что нам те боги?! – вскричала старуха. – От голода не спасли, а наказать нас спустятся? Так пуш-ш-шай спускаются! Я им в зенки-то их сытые плюну!

– Лесовика бы попросили, полевика… Авось не бросили бы.

Старуха не то заскулила, не то захохотала. Навряд здесь верят в помощь добрых духов. Вряд ли в неё здесь верили хоть когда-то. Здесь бог был лишь один, и имя ему – Голод.

Я осмотрелась, безнадёжно поворошила кучу тряпья, что было не по возрасту и не по размеру хозяевам дома. А старуха всё баяла:

– Мы ведь не звери какие. – И чирк точилом по ножу! – В голову никому бы не пришло человечинки попробовать.

Бабка так мерзко причмокнула губами, что стало ясно: о своём поступке она, может, и жалеет, да только вкус добытого мяса ей уж очень понравился.

– Охотник наш единственный в собственный капкан по глупости угодил, мясо, почитай, до кости снял. А без ноги какой же он охотник? И деревне ничем не поможет, и сам мучается.

– И вы его?.. – с ужасом поняла я.

– А что, милка, ты б небось пожалела?

Я пролепетала:

– Подлечить можно…

– И-и-и, дочка! Не знала ты голода. Единственный охотник, кормилец деревни, спаситель наш слёг. Нам без него всё одно что добровольно на погребальный костёр взойти. Привыкли огороды возделывать, сколько декад тем кормились. А тут ни тебе запасов, ни мяса. Ты небось никогда не видела, как люди от голода с ума сходят? Как друг дружке в глотки заглядывают, боясь, что сосед плесневую свеклу припрятал? Николка сразу понял, что его, болезного, выхаживать никто не станет. Зачем на умирающего еду переводить? Он и не просил. Затухал, аки свечечка… А там уж… Не то сам не выдержал, не то помог кто, рассудком от голода повредившись. Хоронить мы его не стали. Дело такое… Противно, а есть-то хочется. И пошло. Кто старуху невменяемую – тюк топориком, мол, с лестницы свалилась да череп проломила. Чего добру пропадать? Кто в злой драке упал и не встал. А дальше кому повезёт…

Чирк.

– А вы самые везучие оказались. Здоровье крепкое?

– Нет, милая. Здоровье у нас, сама видишь, какое. Дед, тот вообще не ходок – сосед хребет перешиб. Прям в тот день мы его… Как не стало его. Сын нас до последнего защищал. Хороший он у нас был. Ночами не спал, всё сторожил, чтоб не подкрался кто к дому. А как никого, считай, в деревне не стало, моё сердце не выдержало.

– Да что ты?

– А как? Мы ж сына любили больше жизни!

– Видимо, всё-таки не больше, – прошептала я, в который раз отгоняя дурманное забытьё.

– Я ж сама под нож лечь хотела! Сына спасти. Да умирать страшно, знаешь?

Знаю.

– Так уж вышло, что вывернулась, а теперь и не изменишь ничего. Живём как можем.

И говорила она это так просто. Как о попавшем в силки зайце. Да только заяц тот её плотью и кровью был.

Чирк!

– Ты – старая сумасшедшая тварь, – процедила я. – Убила и сожрала собственного сына. Вся ваша деревня – нелюди, глотки друг другу перегрызшие. И ты со своим ненормальным дедом не спасёшься, а сдохнешь позорной и одинокой смертью. А там, где окажетесь после, вам обоим припомнят жареное мясцо.

Старуха должна бы отворить дверь да кинуться на обидчицу в злобе. Но не зря она оказалась одной из последних выживших. Умная.

– Хитра… – протянула она. – Надеялась, драться к тебе полезу? Ну нет. Ты девка здоровая, вона даже от зельица мого пробудилась. Старую женщину и зашибить ненароком можешь. Ты давай-ка охолони там маленько. Покуда снадобье моё по крови разойдётся. Потом потолкуем.

Хлопнула дверь. Бабка вышла в сени, а я выругалась и бессильно лягнула подвернувшуюся кадушку. Та, рассохшаяся, с грохотом покатилась, ударилась о стену да разлетелась в щепки. Хорошо вдарила! Ажно сама удивилась!

– Эй-эй! Не бузи там! – пригрозил дедок.

– А что, отец, – весело крикнула я, – вы меня целиком запечёте али по частям резать будете? Может, рецептик какой присоветовать?

Дед одобрительно загоготал:

– От молодца! Люблю весёлых! Ты правильно, правильно. Не расстраивайся. Мы ж все не вечны, верно? Всё едино в мире. Вот мы благодаря тебе ещё месяцок протянем, добрым словом помянем. А там и тебе воздастся. На том свете.