Волчья тропа

Глава 4 Милости просим!

В этот раз собираться было тяжелее. Прошлый дом никак не удавалось обжить: тёмный, холодный, он казался вечно пустым и одиноким, хоть и стоял почти на окраине Ельников – деревеньки всего в четверти дня пути на лошадях от ненаглядных Выселок. Когда мы нашли отдалённый домик и спросили владельцев, пустят ли пожить за малую денежку, местный голова чуть не заплясал от радости. Владельцем был он, но, видать, не привечал вовремя домового7, поэтому так никто здесь и не остался. Изба потихоньку ветшала, утварь, как по сглазу, ломалась одна за одной, а злая прохлада намертво поселилась в комнатах. Нас и пустили на постой с условием, что избу подправим, а после уже и об оплате поговорить можно.

При таком раскладе мы, конечно, с починкой не торопились. Вот и вышло, что дом всегда выглядел полуразрушенным, будто его не чинят, а ломают, одежда так и лежала на лавке в узелке. Готовила я в походном котелке, да и вообще не питала к жилищу особой любви, справедливо полагая, что оно лишь временное. Надеялась ещё через месяц-другой вернуться в родную деревню.

Другое дело – крохотный охотничий домик посреди леса. Аккуратный, утопленный в зелени, почти незаметный стороннему взгляду, он будто только нас и ждал. Вначале почудилось, это деревья кучно растут, и только потом стало видно крышу, присыпанную землёй и укрытую одеялом мха. Зайди мы с другой стороны, наверное, и вовсе не заметили бы хибарки, так удачно спрятавшейся за холмом.

Домик, видно, пустовал давно: нас встретил затхлый дух да скрип заржавевших петель. Рассудив, что негоже такому удобному жилищу стоять без дела, мы сноровисто обустроились. Невзирая на щели, иной раз толщиной с палец, здесь никогда не гуляло сквозняков. Маленькая аккуратная печь с благодарностью приняла живой огонь и с пары поленец обогрела комнату. Неведомый владелец так и не вернулся. Серый предположил, что тут жил бирюк-охотник, но на старости лет перебрался поближе к людям.

Мы сразу полюбили этот дом, приютивший нас почти на два года. А теперь покидали и его.

Я носилась по избе как ужаленная, не зная, за что хвататься. Набирала полную охапку засушенных совсем недавно трав и тут же бросала, напихивала торбы снедью и одеждой, но, передумав, опустошала их, чтобы бежать налегке… В итоге просто упала на лавку и расплакалась.

Серый обнял меня и долго сидел так, не произнося ни слова. Мы оба знали, на что шли. Что не сможем жить спокойно. Но почему каждый раз так больно?! Я всхлипнула и уткнулась в грубую льняную рубашку мужа. Ему было не легче…

Выплакавшись, собираться оказалось куда легче. Я махнула рукой на накопленные богатства. Подавитесь вы этими заячьими шкурами! Прихватила самые нужные травки, чтобы подлечить по дороге мужа, еду – мешочек перловой крупы и остатки вяленого ароматного окорока, схватила румяный, ещё горячий хлеб. Смешно помыслить: когда вынимала его из печи, знать не знала, что он станет последним, приготовленным в ней. Сложила удобную, а другой и не водилось, одежду и напоследок набрала флягу свежей воды.

Уходя, мы аккуратно притворили двери. Быть может, гостеприимный дом приютит ещё кого-то, кому понадобится не меньше нашего. Я коснулась дверного косяка кончиками пальцев, тщась сохранить в памяти тепло, которым одарили нас лесные духи. Я должна была уже научиться прощаться. Но, боги, почему же так больно?!

***

К утру мы так запутали следы, что ни одна самая натасканная собака не найдёт. Не то чтобы перестали спешить: когда на хвосте ватага охотников, излишней расторопности не бывает. Но животный страх отступил – недруги остались далеко в стороне. Лесной домик стоял почти на самой границе с Морусией, и, раз уж в нём нас всё-таки обнаружили, следовало податься в противоположную сторону. Конечно, пойти по тракту, так удачно ведущему через Малый Торжок прямиком к столице, нельзя. По крайней мере пока. Но к проезжей дороге, как мелкие речушки, впадающие в озеро, вели просёлочные почти из каждого селения вдоль границы. Так что рано или поздно затеряемся в толпе, а там уж само Лихо одноглазое8 не сыщет беглецов.

Путь предстоял неблизкий – на лошадях не меньше двух дней, а пешими хорошо, если за седмицу управимся. И это напрямки. Благо Серый хорошо потрепал охотников, и, даже если они вскоре оклемаются и продолжат поиски, пойдут не сильно быстрее. Но остановятся навряд. Вон, почти до соседнего государства добрались, куда уж тут сдаваться!

Потому Серый не сбавлял шаг. В отличие от меня, вроде как выросшей у леса, он двигался совсем бесшумно. Сразу видать привычного зверя, будь он хоть в каком обличье: ни единого следа не оставил, ни паутинки не сорвал. А ведь ещё и пожитки волочит, не отнять. Хотя сам идёт-шатается.

– При смерти небось тоже помощь не примешь? – буркнула я.

– Угу, – коротко отозвался муж. Совсем притомился, иначе отбрехался бы ядрёнее.

Первые солнечные лучи робко выглядывали из-за деревьев, вылавливая и съедая редкие клочья тумана. Мы шли всю ночь. Ноги, отвыкшие от дальних переходов, ныли, в животе требовательно урчало.

– Может, привал?

Серый раздражённо обернулся, и я пожалела, что открыла рот. Но то ли видок у меня был совсем безрадостный, то ли оборотни тоже устают. Он деловито спросил:

– До реки дотянешь?

Я кивнула, не соображая, где мы находимся, и лишь втайне надеясь, что до воды и правда недалеко.

Речка Рогачка текла недалече от Ельников. Одним своим краем она упиралась в полноводную Лесну, перечёркивающую соседствующие государства, и вела через всю Пригорию, огибая Городище. Кривые, «рогатые» берега путники не жаловали: те больше задерживали, чем задавали направление. Так что тракт лежал через лес. Зато, держась шума воды, можно до поры двигаться, не боясь заблудиться, и забрать в сторону торгового большака9, только когда он оживёт. Серый вёл нас умно. Но мне было не до здравниц в его честь. Ещё через версту захотелось лечь под ближайшим кустом и помереть, и я сказала как есть:

– Я сейчас под ближайшим кустом помру!

– У меня в сумке свежий хлеб и мясо, а без них ты помирать не захочешь. Надо до Рогачки дойти. Схоронимся между холмами, и отдохнёшь.

– Можно подумать, ты сам ещё с ног не валишься. Полдня же вчера бегал!

– Не зря ж бегал. Ушли зато вовремя.

– Вот именно. Ушли. Уже всё, можно и на боковую.

Оборотень покладисто кивнул.

– Ладно, убедила. Тем более, что мы уже на месте. Поешь только и спи.

Серый бережно раздвинул ладонями частый ивняк, и мы оказались аккурат на вершине небольшого склона, у подножия которого текла мелкая и грязная Рогачка. Назвать этот ручеёк в два прыжка рекой не повернулся бы язык. Но для привала годилось. Я резво спустилась с холма в объятия маленьким белёсым облачкам тумана. Не успела затормозить и залезла по колено в воду: ледяная!

– Здесь передохнём, – скомандовал муж, заглядывая под пышную крону плакучей ивы. – Только без костра. Мало ли.

Хлеб в торбе помялся и попахивал кислым: завернули горячим. Однако ж аппетита его вид не поубавил, напротив. Когда следом Серый достал остатки окорока и взялся строгать мясо, я едва в голос не застонала. Муж делал всё чинно и подчёркнуто неспешно, словно я одна изнывала от голода. Ещё и нож придирчиво попробовал пальцем – острый ли? Наконец, я блаженно вгрызлась в свой кусок. Живот заурчал особенно громко. Теперь ему долго придётся обходиться пустой кашей да грибами.

– В Городище? – спросил-решил Серый. – Если нас нашли в глухом лесу, надо прятаться в большом городе.

– В Городище, – согласилась я, укладываясь вздремнуть. – Ты никому из… наших не говорил, что ты оттуда?

Серый покачал головой:

– Знает только Глаша. Но из неё слова не вытянешь. Я думал, они про нас забыли.

– Может и забыли. Почти три года вон не трогали.

– Два. Через год нам из Ельников пришлось уйти. Вот упрямые ж! Столько лет покоя не дают!

Я хихикнула:

– Сильно мы им понравились.

– Ага. Ты понравилась. А меня – на воротник.

– Не-е-е, – зевок едва не вывихнул челюсть, – какой воротник? Облезлый ты больно. Разве шкуру снять да на лавку у печи кинуть.

На самом деле шерсть у волка была заглядение. Не у всякой девки волос такой пушистый да мягкий. Но Серый подыграл:

– И то верно.

Он опустил ладонь мне на голову, зарылся пальцами в растрёпанные волосы, запутался в нечёсаных прядях. Да, отрастила я косу за эти годы… А ума, как водится, не нажила. Блаженно выдохнула, искренне веря, что вот сейчас открою глаза, уложу спать мужа, а сама стану сторожить.

***

Когда я открыла глаза, солнце было уже высоко и плескалось в реке подле нагого молодца. Серый брызгался и отфыркивался, умываясь и бодря тело. Кожа его посинела: даже в полдень Рогачка оставалась холодной.

Сколько лет минуло с нашей первой встречи под яблоней, а Серый почти не изменился, разве что вверх вытянулся и волосы бросил стричь, оброс по самые плечи. От ножниц нынче бегает, как от огня, дескать, мало ли что я ему отрежу. Всё такой же тощий, плотно обтянутый жилами, просвечивающими сквозь тонкую, по-девичьи нежную кожу.

Левый бок уродовал шрам с толстой кровавой коркой, вчера только бывший живой раной. Наскоро наложенную повязку оборотень снял, бережливо ополоснул и припрятал в суму. Хозяйственный, чтоб ему. Благо на нём всё заживает как на собаке.

– Утро доброе, свет очей моих!

– И тебе, незнакомый голый мужик.

Серый засмеялся и резво вылез из воды. Днём небось станет куда как жарче, особенно пешим путникам, и об утренней прохладе он вспомнит с тоской.

– Не брызгайся! Холодно.

– А ты лучше бы и сама окунулась. Р-р-р-р! Здорово!

– Околею. У меня-то тёплой шерсти нет.

Серый улыбнулся, но глубокие тени под глазами выдали усталость.

– Ты хоть поспал?

– Немного. Мне хватит. Хорошо бы до вечера Ельники позади оставить. Там две хоженых дороги на тракт, не хочется, чтобы нас запомнили.

– А сил хватит? Тебе бы не спешить. Те… Ну, которых ты потрепал, тоже вряд ли торопятся.

– Потому и надо дальше уйти, пока время есть. Могла уж и привыкнуть: я крепче, чем кажусь.

Ноги после ночного перехода нещадно гудели и, перетруженные, обещали к вечеру отвалиться напрочь. Я решительно откинула отсыревшее одеяло и приготовилась остервенело плескать в лицо холодной водой.

Денёк выдался погожим. Если не думать о погоне, так и вовсе замечательным. Карабкаться по холмам вдоль речки дело непростое, зато вряд ли преследователи догадаются, что между бегством в тёплую Морусию и неспешной прогулкой по хожему тракту мы выбрали третий путь – кривые берега Рогачки. Дурные!

– Давай-давай! – подбадривал меня муж. – На том свете отдохнёшь!

– Вот попаду туда к вечеру, будешь знать! – пригрозила я, взбираясь на очередную кручу. – Как думаешь, по пути будут ещё деревеньки?

– Наверняка. Возле Малого Торжка и Городища их много. Жаль, мелкие. Народ последнее время в города подаётся на заработки. По домам старики да дети остаются. А у них память цепкая. Запомнят и как пить дать сдадут при случае. И ладно бы за вознаграждение, как преступников. Нет, за идею ратуют! Такие одними сплетнями и живут.

Я мечтательно вздохнула.

– Вот бы заночевать в избе… Мяса в дорогу прикупить – у меня денежка кой-какая есть.

Под ногу подвернулся скользкий камешек, я оступилась, а Серый подставил руку и сжалился:

– Ну не вечно же нам по лесам ходить. Давай так: если придётся какая по пути, я обернусь и в лесу заночую, а ты выдашь себя за какую-нибудь блаженную.

– А чего это за блаженную? – возмутилась я. – Буду купеческой дочкой, бежавшей от нежеланного замужества. Или мужа бросившей, потому что он меня обижает!

– Да хоть земным воплощением Рожаницы10. Блаженных хуже запоминают и лучше привечают.

Я умолкла, признавая правоту Серого.

***

Деревня стояла на другом берегу реки. Мы бы её миновали, не возжелай я вытряхнуть сучья из волос на вершине одного из холмов. В поздних летних сумерках было не разглядеть светящихся окошек, зато струйка дыма явственно тянулась в небо серой пуповиной.

Я ткнула в неё пальцем.

– Туда. Сегодня хочу спать на мягком.

Серый пожал плечами.

– Хорошо. Но ври, что идёшь в Морусию.

– Да уж додумкала!

Он помог мне перебраться на другой берег. Странно, что не нашлось мостков и ни одной приметной тропки от селения к реке. Точно ли кто-то ещё живёт в глухомани? Вокруг лес сплошной, до ближайшего тракта идти и идти. Впрочем, тропку по темноте мы могли и не разобрать, а мостки наверняка есть дальше по течению.

С нескрываемым удовольствием любый накрутил на меня все тряпки, что нашлись с собой, а после, зачерпнув пригоршню грязи, разрисовал лицо такими жуткими струпьями, что впору сразу на погост. Осмотрел и, наконец, отпустил к домам. Сам же освободился от одежды и перекинулся в волка.

Тропинки от деревни и правда не было, всё заросло некошеной по меньшей мере с весны травой. Да какая там деревня? Три двора, причём два вроде заброшены. Поодаль чернели развалины других построек: не то селение когда-то было крупнее да обмельчало, не то сарай затеяли строить – не поймёшь. По-настоящему жилым выглядел только один дом: большой, добротнее соседских, из крепких, надолго сложенных брёвен. В окне едва заметно плясал огонёк лучины, а то и печных углей – очень уж тусклый, из трубы шёл дымок.

Я принюхалась: вкусно пахло жареным мясом. Жаль, ветер гнал запах от реки, иначе Серый точно бы не утерпел и пошёл со мной. Я мысленно прикинула содержимое пригревшегося за пазухой кошеля. С десяток медных монет и три серебрушки. Столько же или чуть больше осталось в дорожной суме. С лихвой хватит на ночлег и ужин, если местные жители не побрезгуют содрать денег с бедной странницы, да ещё и закупиться завтра чем повкуснее червивой крупы останется.

Я робко стукнула в дверь. В избе что-то упало, покатилось по полу. Послышались торопливые шаги: сначала по кухне – шмыг-шурх, будто кота спугнули, потом в сенях. Хозяева никак не ожидали гостей.

– Кто тут?

– Сами мы не местные, – затараторила я, – странствующая нищенка, без дома, без семьи, впустите на ночлег, подсобите, чем можете!

За дверью зашебуршало, запыхтело. Открыла старушка, настолько худая и болезненная, что сама сошла бы за побирушку. Поверх древнего, местами в пятнах, платья она накинула цветастый платок. Из-под него паучьими лапками торчали грязные редкие волосы.

– Доброго вечера, хозяюшка! Путь в Морусию держу, да с дороги сбилась. Не подскажете, куда мне?

– Конечно, доченька! – обрадовалась бабка, воровато озираясь. Видать, крепко напугалась и никак не поверит, что за углом не прячется отряд оружных мужиков. – Ты проходи, проходи. Притомилась никак? Пойдём, я тебя накормлю-напою. Хоть отдохнёшь чуть.

Обрадованная, я переступила порог. В сенях было темно, хоть глаз выколи, под ногами шелестел сор. Несколько раз приложилась лбом обо что-то крупное, тяжёлое, вроде засоленного сала. Облизнулась. Всё-таки хозяева не бедствуют – удачно зашла. В комнате чуть посветлело, но толком мало что удавалось разобрать: в устье растопленной печи весело шкварчала сковорода, огромный стол тёмного дерева с трудом помещался в комнате, лавки с накиданными тряпками да пара дверей в соседние комнаты.

– Гля, дед, кого к нам принесло! – обратилась старушка к лавке.

Ворох тряпок внезапно зашевелился и выпустил росток ладони. Та отбросила с лица накидку и явила миру улыбающегося щербатым ртом дедка. Показалось, бедняга зарос паутиной, но колышущиеся от печного тепла белёсые нити были волосами и здоровенной (ох и гордился небось по молодости!) бородой, уходящей в пододеялье. Старичок словно прямиком из избы рос: не поймёшь, где заканчивается лавка и начинаются оплетённые портянками ноги. Только по-детски розовый провал рта, алевший в круге седой растительности, подтверждал, что лицо у дедка самое что ни на есть человеческое.

– Ай, – восхитилось продолжение лавки, – а мы уж решили, что не видать нам больше живой души!

Дед рассмеялся, шамкая своим детским ртом, а я поёжилась и невольно пожалела, что оказалась той самой душой.

– Что стоишь истуканом? – прикрикнул хозяин на жену. – Уважь гостью, на стол накрой. А ты, деточка, садись, садись. В ногах правды нет, это я тебе как на духу скажу!

Седой то ли захохотал, то ли надрывно закашлялся, стукнув кулаком по ногам. Те не шелохнулись. «Неходячий!» – поняла я. Бедная старушка… Как же она с ним одна-то?

– Помочь? – дёрнулась я.

– И думать не моги! Сядь!

Дедок кивнул на лавку рядом. Приближаться к нему не хотелось, и я, расценив жест как приглашение, а не требование, примостилась у противоположной стены – через стол.

– Ну, говори, гостьюшка, как звать тебя, откуда и куда путь держишь.

Старик смотрел цепко. Этот запомнит незваного гостя и вмиг растреплет, спроси кто про странных прохожих. Значит, врать надо хорошо.

– Я, дедушка, родом из Бабенок, – вспомнила я самую далёкую из известных деревушек, аж по другую сторону столицы. – Родители померли, брат из дому выгнал, сказал, блаженная.

Я тяжело вздохнула, чать нелёгкое детство пережила. Хорошо, чем больше подробностей, тем скорее старики запутаются в рассказе.

– Странствую по городам и весям. Где копеечку ухвачу, где хлеба кусок. В Малом Торжке от купцов морусских слыхала, что в их государстве сирых да убогих жалеют, без еды и крова не оставляют. Туда и держу путь, да вот беда – заплутала! Набрела на вас случайно, думаю, найдутся добрые люди, пустят на постой. Да тут, я смотрю, один дом только и остался. Как ваш край зовётся-то? И за чью доброту богов благодарить?

– Доеды мы, милочка! – крикнула из сеней хозяйка, – ДО-Е-ДЫ! Уже и не деревня никакая. Никого не осталось…

В кухоньку она внесла плошку капусты да крынку с питьём – самое то после долгого пути. Подолом вытерла липкие пальцы, и сама присела за стол. Капустка манила кисловатым ароматом, и я не удержалась – хватанула свисающую с края морковку, захрустела. Бабка проводила её голодным взглядом и поближе пододвинула крынку.

– Запей, дочка, запей.

Горло и в самом деле пересохло, а взвар добро пахнул шиповником и травами. Я не побрезговала и отхлебнула.

– Мы-то уж решили, что и человека живого не увидим до самой смерти: соседние деревни далеко, за рекой, а мы стары для таких переходов. Вот и сидели туточки, век доживали.

– Да как звать вас, хозяева дорогие? Может, родню вашу где встречу, попрошу из деревни этой умирающей забрать.

Диво! Вроде не с холода в тепло пришла, не хмельной квас пила, а разморило. В голове помутилось, язык заплетался. Переглянувшиеся старики раздвоились в глазах.

– А никак нас не звать, милая. Наш с дедом сын немного тебя не дождался. Вот только-только ушёл… Его не стало, так и звать нас некому.

Старики опечалились, вздохнули. Шутка ли – единственного сына похоронить. Что с ним могло сделаться? Не выдержал, умер от тоски, глядя, как усыхает некогда богатая деревня? Страшное дело – забыть собственное имя, потому что некому больше его произносить. И не ждёт ли нас всех такая участь? Быть может, эти старики приняли то, что мы узнаём после смерти, уже сейчас? Или они добровольно превращались в живых мертвецов, не желая покидать задыхающийся, пустеющий дом? Деревню, которая давно стала бьющимся в агонии зверем. Он извивается и тонет в собственных нечистотах, не в силах ни остановить подступающую смерть, ни ускорить её; знает, но не желает признавать, что конец не просто близок, он уже настал.

– Ты, старуха, не болтай лишку! Не пугай гостью, – одёрнул её хозяин. – Лучше давай мясо. Пора.

Седовласый облизнулся, предвкушая вкусный ужин, а его жена, всплеснув руками – как это замешкалась?! – подскочила к печке. Выудила сковороду на длинной ручке, ловко водрузила её на стол, опять отбежала, наверное за хлебом.

Живот в предвкушении заурчал, я заглянула в посудину…

В сковороде лежала аппетитно прожаренная, с золотистой корочкой, ароматная человеческая рука.

Стол резко приблизился, затылок запоздало хрустнул. Я упала лицом в миску с капустой и провалилась в спасительную темноту, едва почувствовав подступающую боль и рвоту.