Волчья тропа

Глава 3 Одна очень давнишняя осень

Шесть лет назад

По крыше барабанил дождь. То чуть затихал, собираясь уходить, то лупил так, что ещё немного – и проломит хлипкие чердачные доски. Будто из ведра кто в стены плескал. До чего же противно, грязно и промозгло снаружи. А когда в очередной раз Перун громыхает в небе, ещё и страшно.

Другое дело на чердачке: уютно, тепло от печной трубы. И пахнет намокшей пылью. Летом так пахли после ливней дороги. Те самые, что то ли кривились ядовитой ухмылкой, то ли добродушно улыбались, заманивая путников в далёкие дали.

И ещё немного пахло сушёными яблоками. Немного потому, что осталось их самая малость – остальные мы потаскали на пару с Серым.

Приятель лежал тут же, закинув одну руку за голову, а другой по-хозяйски выуживая из тканевого мешка самые аппетитные дольки. Я пригрелась у него под боком и потихоньку задрёмывала, строго себя одёргивая всякий раз, когда веки тяжелели: негоже тратить на сон столь вкусный вечер. Зевнула:

– А тебя тётка искать не бу-у-у-удет?

– А что, – ухмыльнулся Серый, – намекаешь, что засиделся?

– Не-а. Просто думаю, что, найди она тебя у нас на чердаке, отхлестает поясом. Ночь скоро, а ты дома так и не показался.

– А, – Серый беззаботно махнул рукой, попутно снова запуская её в мешок, – чего с меня взять? Ни ума, ни фантазии – сестрино отродье.

– Это она так про тебя?

– Ага. Хотя про фантазию приврала. Что есть, то есть.

Я хихикнула, припоминая летние шалости. Да, с фантазией у Серого всё в порядке. Стоило ему объявиться в Выселках, озорства у меня стало втрое больше, а удачи – вдесятеро. Если Петька с Гринькой в охотку со мной вместе распугивали кур по деревне, но ничего умнее придумать не могли, то Серый на мелочи не разменивался. Проделки становились хитрее, а соседи разводили руками, недоумевая, как загодя собранная нами репа умудрилась вырасти на кусте смородины. Баба Шура потом седмицу хвалилась чудным урожаем.

И, в отличие от старых друзей, Серый ещё ни разу не бросил соратника, когда пахло жареным. Однажды даже героически выдержал трёпку за то, что мало не до смерти напугали пьянчугу Сидора. Нам достало ума переодеться пугалами и бросаться на прохожих. Сидор то ли недостаточно принял на грудь, то ли оказался слишком пьян и смел, но решил, что огородным пугалам не уступит, и бросился в погоню. А я, как назло, запуталась в портах не по размеру и растянулась, не добежав до опушки. Забыв о побеге, Серый развернулся и помчался навстречу пьяному мужику, чем навлёк на себя праведный гнев всех Выселок, но спас от взбучки меня.

– Не хочу к Глаше, – протянул Серый, – Знаешь, куда хочу?

Я лениво пошевелилась, показывая, что покамест не уснула.

– В лес. Сходим, что ль?

Сон как рукой сняло. Шутка ли? Идти в лес посреди ночи, да ещё в эдакую непогодь?!

– Да не боись! Там ежели чуть мимо саженки пройти и в ёлки юркнуть, такие деревья растут – шатёр! Вот под них бы сейчас спрятаться – красота!

– А чем это тебя чердак не устраивает? Сыро, сквозняки, и с потолка капает. Как есть твои ёлки.

– Ну нет, – разочаровался Серый, – под ёлками другое. Устроишься, как зверь в норе. Лежишь себе, дождь слушаешь… А если глаза закрыть, то кажется, что и… дома.

Он закончил почти неслышно и тяжко вздохнул. Неровно так, будто вот-вот заплачет. Я-то, дура, думала, он меня на очередную глупость подбивает, а друг, оказывается, сокровенным делился. Ну конечно ему тяжко! Покинул родной край, живёт у вредной тётки, которая его днями не видит и видеть не желает. Серый не рассказывал, почему ему пришлось оставить семью. Обмолвился только: отец умер, а мать уехала. Я и не расспрашивала: видно же, нелегко человеку. Захочет – сам скажет. Со временем. А в краткий миг откровенности, когда друг душу открывает, отворачиваться к стенке и храпеть негоже. Хочет в дождь идти в лес, значит, пойдём. Неужто я грозы испугаюсь? Потому обречённо вздохнула:

– Мы же, покуда дойдём, промокнем насквозь.

– Не, у меня плащ есть. Отцовский. Здоровенный.

Серый вскочил, точно ему кулёк леденцов пообещали. Подал руку, помогая подняться: идём, что ли?

Протискиваясь в тайный лаз под стрехой, я поскользнулась на мокрых досках и вывалилась аккурат в заботливо подставленный другом плащ. С вечера притащил, хитрец. Уж не заранее ли задумал подбить на позднюю прогулку? Серый обхватил меня за плечи, укрывая обоих полами, и я благодарно прижалась к его горячему боку. Ноги сразу замёрзли, хоть и были затянуты в добротные кожаные сапоги: папа выменял за бесценок у купца, спешившего с ярмарки в Малом Торжке домой, в Морусию.

Выселки построились удачно: аккурат на торговом тракте между соседним государством Морусией и Городищем – столицей нашей Пригории. Посреди тракта вырос Малый Торжок, куда съезжались ремесленники из многочисленных деревень, спрятавшихся по лесам, и купцы из городов покрупнее – выгоднее торговать. Ни тебе столичных налогов, ни пошлин на ввоз товаров. Ещё и день-другой пути можно выгадать да с разбойниками разминуться. А то они дюже начали озорничать окрест столицы.

Интересно, каково жить в столице? Страшно, наверное. Столько людей вокруг… Это в деревне про всякого знаешь, кто таков, чем на жизнь зарабатывает. В городе, говорят, не так: сидишь в своей каморке и не ведаешь, убивец сосед али добрый человек. Каждый себе на уме, и лишний раз друг с другом стараются не знаться. Вот и думай, хорошо это или нет? Вроде хорошо: если водишься с кем-то, то только потому, что он тебе по душе. В деревне же люб тебе сосед али нет, будь добр, здоровайся, помогай, словом не обидь – потом хуже будет с недругом под боком. С другой стороны… Разве по-людски это?

– Чего молчишь? – Серый искоса поглядывал, следя, чтобы с плаща не капало мне на темечко.

– А твоя семья откуда родом? – бездумно спросила я. И сразу испугалась: мальчишка сейчас нахмурится, помрачнеет, говорить не захочет или, чего доброго, бросит под дождём да обиженный домой пойдёт.

Серый улыбнулся. Видать, треклятая гроза и правда навевала на него благость. Раньше он отшучивался, когда речь заходила о семье. Но сегодня заговорил:

– Из Городища.

– Из столицы?! – ахнула я.

Нет, ясно, что Серый не из деревни родом. К труду особо не приучен, руки не мозолистые, и загар не ложится на бледную кожу… Значит, семья не из бедных и любимого сына злобной тётке оставили вовсе не потому, что хлеба на всех не хватало. Да и не в захолустье отправили – мы в Выселках впроголодь никогда не жили. Но чтобы аж из столицы к нам?

– Там же столько народу…

– Столько, столько, – усмехнулся Серый. – Ты под ноги смотри.

– И там правда соседи друг с другом не знаются?

– Это ж столица! Там народу каждый день столько – не упомнишь. Разве у корчмаря какого в памяти все задерживаются: ну как захочет кто утечь, не расплатившись? Но они вообще народ особый, почитай, колдуны.

– А… – Я запнулась, не зная, о чём спросить первее. – А как там?

– Там… – Серый мечтательно зажмурился и тут же поскользнулся на кочке. – Дороги там ровные, – рассмеялся он.

– А… – я заговорщицки понизила голос, – страшно?

– С чего бы?

– Ну… народу много. Мало ли кто мимо идёт? Ну как лихой человек?

Серый серьёзно кивнул.

– А мы этих лихих на раз находили. Разнюхивали, кто чем промышляет, и гнали всякую шваль.

– Вы?!

– Ну не мы… батька мой. Вот он да. Его с… эм… побратимами городничий знал и лично просил за порядком присматривать. Было время…

Я смотрела на долговязого потрёпанного мальчишку как на диво дивное. Это ж каким важным человеком его тятя был? И почему Серый до сих пор не хвастался таким родичем? Небось быстро стал бы местным героем. И Петька с Гринькой, при любом случае всё лето задиравшие новичка, первыми просились бы в закадычные друзья. Но Серый отчего-то молчал и жил нелюдимо, из всей ребятни предпочитая общество сопливой девчонки. Приятно, что сказать.

Мальчишка остановился на склоне у разошедшейся от дождей саженки.

– Жалко, – протянул он, – гляди, как разлилась. Хотел напрямик, а придётся обходить. Была лужа лужей, а теперь почти озеро. Тьфу. Такое лето жаркое и такая сырая осень, чтоб её!

Обиженно пнул носком землю, сбрасывая ком в воду, по непогоде казавшуюся чёрной.

– Ты что! Не обижай болотника!

– Кого-о-о-о?

– Болотника. Бабушка сказывала, в её детстве тут не саженка, а взаправдашнее озеро было. Потом уже прокопали дорожки, чтоб за каждым ведром для огорода не бегать, что осталось – повычерпали. И водяной обозлился, замкнул ключи, закрыл свежую воду. Сидит теперь тут и ждёт, кого бы утащить в отместку за изувеченный дом.

Ляпнула и сразу испытующе глянула на Серого: засмеётся? Петька с Гринькой стали бы: девчонка, напридумывает всякого… А я не придумывала! Бабка Матрёна говорила много всякого про деревню, про леса, про нечистиков, которых она ещё мельком видела, а мы уж не разглядим. Слушать её было интересно и боязно. И я не сомневалась. Говорит, стало быть и правда встречала такое, от чего мурашки по коже. Но когда, повзрослев, уже после бабкиной смерти, пересказывала услышанное маме и друзьям, все только отшучивались, мол, умнее ничего не выдумала?

Серый смеяться не стал.

– И что он, страшный, тот болотник?

Я вздохнула:

– Не знаю. Летом-то тут сухо. Правда, лужа лужей. Мы играем, воду отсюда таскаем, кому надо. А осенью, если саженка разливается, сюда и не ходит никто – вязко становится, болотисто. Никого покамест не затягивало, но знаешь… Мне не то чтобы страшно, но проверять не хочется.

– Понимаю, – насупил брови Серый. – Тогда обойдём на всякий случай?

Я благодарно кивнула. Хорошо, лёжа на печи, слушать, как страшный дух вылезает из глубины, хватаясь за камыши, и осматривает свои скудные владения. Оказавшись тут в дождь да в темноте, выяснять, кривду ли баяла бабка, не хотелось. Да и взаправду что-то на том краю саженки выглядывает из воды. Небось дырявое ведро кто кинул.

О том, что ещё пару дней назад, проходя мимо саженки в лес за грибами, никакого ведра я не заметила, старалась не думать.

– Ба! Вы гляньте, кого ночью из дома вынесло!

Со стороны деревни к нам неслись бывшие друзья. Гринька пытался прикрыться телогреей, но ветер всё одно кидал тяжёлые капли ему за шиворот и к открытому боку. Догонял его запыхавшийся Петька. В темноте мальчишки и сами напоминали болотных монстров, злющих, скрючившихся, неуклюже хромающих по скользкой тропке. Дом головы стоял на самом краю Выселок, видно Гринька заметил нас в окно и решил проследить. Кликнул лёгкого на подъём Петьку – и побежали.

– Никак чего нехорошего удумали? – Гринька подходил аккуратно, забирая то вправо, то влево, словно охотился или сам себя накручивал, как злобная мелкая шавка. – Куда нашу девку повёл? Попортить собрался, покуда родня спит?

Петька, не желая оставаться в стороне, гадливо заржал. Эх, тоже мне друзья! Пусть и бывшие… Я утёрла нос и крикнула:

– А вам чего тут надо?!

– Да уж не за вами шли. Так, гуляли, – заулыбался Петька.

Молния на миг озарила лица, и стало ясно, что подобру-поздорову мы не разойдёмся: мальчишки настроились на драку. Вышла наружу таившаяся всё лето обида (хотя это мне впору злиться), а холодный дождь завершил дело, окончательно растравив душу.

– Ты это, плащик-то отдай, – Гринька протянул руку, – не дело в чужих краях всякой швали из себя городского строить.

Серый лучезарно улыбнулся:

– Нужен? Забирай. – И не двинулся с места.

Гринька тоже не желал начинать драку первым, да и Петька что-то яростно шептал на ухо. Вразумлял?

– Фроська с нами пойдёт, – заявил Петька, – и с тобой водиться больше не будет, понял?

– А Фроську никто спросить не хочет? – задохнулась от возмущения я.

– А ты вообще молчи, дура. Повертела хвостом, и будет. Пошли. Домой тебя поведём. Хватит уже с этим якшаться. Не нравится он нам.

– Так мне с вами за одним столом не сидеть, – отозвался Серый. – Не нравлюсь, гуляйте в другую сторону. – И добавил, заметив моё негодование: – А Фроська – умная и самостоятельная. Сама решит, с кем куда ходить.

Я зарделась:

– Ну с умной ты, может, и переборщил…

Гринька, недолго думая, подскочил и схватил меня за плечо:

– Пошли, сказал!

Серый молча зарядил ему кулаком в челюсть, попутно отбрасывая плащ в лицо кинувшемуся следом Петьке. Гринька взвыл, хватаясь за ушибленное место, оттолкнул меня. А поскользнулась на мокрой земле и кубарем скатилась со склона я уже без его помощи.

Так-то, я худо-бедно, но плавать умею. Но когда с размаху плюхаешься в ледяную воду, не понимая, где верх, где низ, руки сковывает холодом, что вовсе их не чувствуешь, когда вдохнуть толком не можешь, из-за брызг и сплошной стены дождя не понимая, вынырнул ты или ещё нет, – тут не до умений. Я завизжала что есть мочи и забарахталась. Помню же: та саженка, пусть и разлившаяся, едва ли выше моего роста. Стоит успокоиться и выпрямить ноги, и я стану аккурат на дно. Но то ли ноги не выпрямлялись, то ли дно ускользало из-под них. А силы – раз! – и кончились. Глупость какая! Всю жизнь здесь играли, каждая кочка знакома… Кочка. Я нащупала носком что-то твёрдое и пнула, пытаясь подняться на поверхность. Твёрдое ушло глубже, но на мгновение вытолкнуло меня.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Каким чудом Серый раскидал нападающих, наверное, он и сам бы не ответил. Но раскидал, кажется, за единый сиг6 и с разбегу прыгнул ко мне. Я тут же снова ушла под воду. Друг вцепился мне в волосы, потянул к берегу и завопил:

– Помогайте, идиоты!

«Идиоты», как за ними повелось, припустили к домам, снова побоявшись попасться. Петька, позже оправдывался, мол, за помощью побежал. Врал, конечно. Потому что помощь так и не явилась, справились сами. Гринька же и вовсе вёл себя так, точно это он чуть не потонул, а я его бросила. Но всё это я узнала потом. А тогда…

А тогда у меня поседел первый волос. Потому что, лёжа наполовину в воде, наполовину на суше, которая была совсем даже и не суша, а сплошь грязюка, увязая в ней вместе с тянувшим меня другом, я поняла, что в левую ступню что-то крепко вцепилось.

– Серый, – всхлипнула я, – меня, кажется, кто-то держит…

– Брось, просто коряга. Дергайся давай, – прохрипел он.

– Я н-н-не м-м-могу… – Зубы стучали. Но не от холода, а от страха. – Оно крепко держит…

– Никого там нет! Давай, пни ногой!

Я заскулила, осознав, что спасение выскальзывает из мокрых пальцев. Что-то тянуло меня на дно. И это что-то было сильнее, чем два напуганных ребёнка.

– Серый, уходи. Брось меня! Это наверняка болотник, он нас обоих утащит!

– Заткнись.

Я не обиделась. К чему обиды, когда вот-вот придёт конец?

– Скажи маме, скажи…

Серый, по-звериному зарычав, сиганул в воду, обхватил меня поперёк пояса и, смачно ругаясь, поволок на берег. Я зажмурилась. Гром проглатывал жуткие звуки возни, брызги становились продолжением дождя, превращаясь в водоворот.

Когда Серый вытащил и прижал меня, продрогшую до нитки и трясущуюся, к груди, я молчала. Но пока обнимала его, отчётливо слышала жуткий писк, от которого кровь грозила потечь из ушей. Окончательно обессилевшая, я закрыла глаза и забылась.