Воспитатель

ПУТЬ К СЕРДЦУ

Впервые фамилию Мозалевской Нина Федоровна услышала на семинаре воспитателей. Такие семинары за последнее время проводились в определенные дни, по разработанному плану. Вначале они не удовлетворяли Солохину. Ей хотелось услышать о том, как работают с людьми другие воспитатели, а вместо этого приходили лекторы и рассказывали подчас о том, что давно известно всем. Конечно, систематизированные и обобщенные факты, к примеру из международной жизни, были важны и необходимы, но наряду с этим Нине Федоровне хотелось получить ответы на другие вопросы, волновавшие ее. А этих вопросов было много и количество их увеличивалось с каждым днем.

Как-то Нина Федоровна рассказала об этом Вельчинской.

— Значит, я не ошиблась, — выслушав воспитателя, сказала Вельчинская. — Вы знаете, я сама задумывалась над практикой проведения наших семинаров. Мне казалось, что они оторваны от нашей повседневной жизни, работы. И беда не в том, что мы держим воспитателей в курсе событий за рубежом. Это хорошо. Плохо то, что они не делятся между собой накопленным опытом.

Солохина и Вельчинская шли по вечерним, притихшим улицам города.

— Вы не торопитесь? — опросила Солохину Фаина Александровна. — Очень хорошо. Тогда давайте погуляем. Люблю вечернюю Магнитку.

И они гуляли, незаметно для себя оказавшись на берегу заводского пруда. Величественная картина раскинулась перед их глазами. Вечер был тихий, безветренный. Пруд лежал огромным зеркалом. Казалось, чья-то заботливая рука протерла это зеркало, чтобы оно сверкало, чтобы в нем отражались зарницы, стоящие над комбинатом, и огни, серебряной цепочкой опоясовавшие дома Правобережного района и те, которые стояли на левом берегу. В стороне позванивали трамваи, и эти звонки ничуть не нарушали тишину, а наоборот, скорее подчеркивали ее.

— Вы любите спорить? — спросила Вельчинская и, не дожидаясь ответа, продолжала: — Если вы решили стать настоящим воспитателем, вы должны любить споры. Спорьте с товарищами по работе, спорьте с собой. В споре рождается истина.

Нина Федоровна не понимала, к чему все это говорит Вельчинская. Ей уже стало казаться, что Фаина Александровна забыла о начале разговора. Может быть, ей неприятны замечания Нины Федоровны. Подумаешь, работает в общежитии без году неделю и уже критикует.

— И вот на своих семинарах мы будем спорить, — сказала в заключение Вельчинская, и Нина Федоровна поняла — не забыла Фаина Александровна то, с чего начался их разговор.

Первый спор произошел на следующем же семинаре. Все началось с того, что воспитатель одного из общежитий, рассказывая о своей работе, упрекнула руководство управления Оргжилстроя в том, что оно мягко относится к нарушителям дисциплины.

— Несколько раз мы ставили вопрос о выселении из общежития нарушителей, а они продолжают жить с нами рядом. Глядя на них, стали неправильно вести себя и другие девушки, — говорила воспитатель.

— А что, эти самые нарушители разве неисправимы? — спросила Вельчинская.

— Неисправимы, — ответила воспитатель.

— А вы пробовали поговорить с ними по душам?

Воспитатель криво усмехнулась.

— Все пробовали, Фаина Александровна.

— Не помогает?

— Не помогает. Вот я вам расскажу о Мозалевской. Девушка как девушка, грамотная, работает неплохо. На работе все в порядке. А придет в общежитие — никого не слушает, озорничает. Вот взять ее, да и выселить в назидание другим.

— Но выселяют ведь таких людей, которые неисправимы.

— Так она и есть неисправима.

И все участники семинара разом заговорили. Сторонники крутых мер поддерживали воспитателя, другие возражали ей.

Неисправима! Это слово уже не раз приходилось слышать Нине Федоровне. Ее поражало, как некоторые люди легко и быстро относят юношей и девушек к категории неисправимых. «Делай так, а не эдак» — говорит воспитатель пареньку или девушке, и каждый из них делает по своему. — «Я же сказала тебе, как надо делать, что же ты?» — через несколько дней снова говорит воспитатель. Но паренек считает (иногда ошибочно) себя правым и продолжает поступать по-своему. Тогда воспитатель машет на него рукой, и вот на человека уже наклеен ярлык — «неисправимый».

Неисправимый. Может быть этим словом подчас награждают своеобразных, не похожих на других людей? А может этим словом некоторые ограждают себя от лишних хлопот и труда. Ведь легче всего сказать человеку, что он неисправим, и махнуть на него рукой.

Слушая рассуждения воспитателя о Мозалевской, Нина Федоровна чувствовала, что все в ней протестует против этих рассуждений.

Спор продолжался. Воспитатели приводили много примеров того, как юноши и девушки, казавшиеся зачастую «неисправимыми», становились хорошими людьми, как, осознав свои ошибки, они не только не повторяли их в дальнейшем, но и предостерегали от них других, как в большинстве своем эти «неисправимые» становились активистами, первыми помощниками воспитателя. А для этого необходимо индивидуально работать с каждым человеком, умело найти путь к сердцу юноши или девушки.

И тогда, еще сама не продумав до конца всей ответственности, которую она берет на себя, Нина Федоровна встала и тихо сказала:

— Товарищ Вельчинская! Я прошу перевести Мозалевскую в наше общежитие. — Сказав это, Солохина смутилась. Смутилась не потому, что была не уверена в перевоспитании Мозалевской. Нет. Она знала, что с помощью своих помощников сумеет поставить девушку на путь истинный. Смутилась потому, что другие воспитатели могут заподозрить ее в бахвальстве. Вот, мол, любуйтесь моим героизмом. Вы тут спорите, а я вам докажу, на что я способна. Солохина с беспокойством взглянула на Вельчинскую. Видимо, поняв, что происходит в душе Нины Федоровны, и чтобы дать возможность ей до конца высказаться, Вельчинская спросила:

— А для чего, собственно, это нужно делать?

— Мне кажется, что у меня хороший актив, и я думаю, мы сумеем помочь девушке, — сказала Нина Федоровна. Она хотела также добавить еще о том, что нужна кропотливая, индивидуальная работа с людьми, и что человек, который считает Полю «неисправимой», вряд ли сделает все зависящее от него, чтобы Мозалевская поняла свою ошибку, но не сказала этого. Но именно так расценили ее поступок многие воспитатели.

— Что ж, я согласна, — сказала воспитатель, сторонник строгих мер, — но спор наш продолжается.

— Совершенно правильно, наш спор продолжается, — подтвердила Вельчинская. Но никто уже не спорил. Правы ли те, которые утверждают, что Поля относится к числу «неисправимых», или те, кто возражает — это покажет сама жизнь.

Так Поля Мозалевская появилась в общежитии, где работает воспитателем Солохина. Она пришла сюда с небольшим чемоданчиком, когда все были на работе. Уборщица проводила ее в комнату. Поставив чемоданчик посредине комнаты, она внимательно оглядела ее и удовлетворенно отметила:

— Жилище подходящее. Не дует, светло, а как насчет крыши?

— Чего? — не поняла уборщица.

— Крыша как, спрашиваю. Экая непонятливая. Не протекает?

— Не протекает, — растерянно ответила пожилая женщина.

— Ну вот, значит, все в порядке. Тепло, светло и сверху не капает, — смеясь заключила Поля и, взяв в охапку постель с кровати, стоящей в переднем углу, перенесла ее на соседнюю. Потом она решительно потянула со стены вышивку.

— Материал-то некрепкий. Что это у вас все такое некрепкое?

Уборщица недружелюбно поглядывала на Полю и, наконец, не выдержала:

— Ты чего это, девонька, безобразничаешь? Чем тебе Любашкина кровать не понравилась? Девушка-то хлопотала, хлопотала, а ты пришла и разом все порвала.

— Люба-Любушка, Любушка-голубушка, я тебя не в силах позабыть, — напевала девушка, не обращая на женщину никакого внимания. Наконец ей, видимо, надоело слушать нотации. Усмехаясь, Мозалевская сказала уборщице:

— Я прошу вас, мамаша, удалиться, поплотнее прикрыв с той стороны дверь.

— Экая охальница, — говорила, выходя, уборщица.

Эту развязность в поведении Поля усвоила незаметно для себя. Рано лишившись родителей, она вместе с братом воспитывалась в детском доме. Девушка училась, закончила семилетку. Ей нравилось читать книги, особенно те, в которых рассказывалось о жизни беспризорников в годы становления советской власти. Однажды она прочла «Флаги на башнях» Макаренко. К сожалению, ей понравилась только первая часть, в которой рассказывалось о «вольной» жизни беспризорников на улице. Она даже усвоила манеру держаться — этакое сочетание насмешки и галантности. «Мадам», «синьора» — подобными словечками была пересыпана ее речь. Впрочем, насмешливо-галантной Поля была только на людях. Ей казалось, что эта галантность защищает ее от многих неприятностей, оправдывает все ее поступки. Но стоило Поле остаться одной и она становилась простой, тихой, мечтательной девушкой.

Вот и сейчас, оставшись одна, Поля раскрыла свой чемодан и стала вынимать оттуда свои немногочисленные вещи. Среди них была фотокарточка. Юноша был одет в солдатскую гимнастерку. Его ясные, большие, чуть сощуренные глаза как бы спрашивали:

— Ну как живешь, сестренка? Не унывай — скоро встретимся.

Поля присела на краешек кровати и задумалась. Она очень любила своего брата. Он ей казался самым умным, самым красивым. Так девушке всегда кажется, пока на ее пути не встретится другой юноша. И хотя брат попрежнему останется дорогим, тот, другой, будет казаться ей самым красивым и умным на земле.

Хлопоты, связанные с переездом, утомили Полю. Она прилегла на кровати, свернулась калачиком и незаметно для себя уснула. Спящей, с фотокарточкой в руке и застала ее вернувшаяся с работы Аня Любецкая. Стоило только скрипнуть двери, как Поля стала совершенно другим человеком. Она быстро перевернула фотографию лицевой стороной вниз и положила ее на стол. Аня успела прочесть «Дорогой сестренке». «Успела» потому, что Поля тут же спрятала карточку в чемодан.

— Будем знакомиться, — будто не замечая беспорядка в комнате, сказала Аня.

— Я к вашим услугам, — с обычной усмешкой ответила Поля. — Простите, я, кажется, заняла вашу кровать. Но видите ли, мне здесь понравилось.

Аня пристально взглянула на новенькую, усмехнулась чему-то. Поля ждала, что Аня начнет кричать, ссориться и тогда, она, Поля, настоит на своем. Тем самым определится ее главенствующая роль в комнате. Но Аня, видимо, не собиралась ссориться. Она спокойно сказала:

— Ну что же, если нравится, занимай мою кровать.

И ушла мыться. Именно в этом спокойствии Поля почувствовала, что завоевать главенствующую роль ей будет нелегко.

— Ну, как новенькая? — спросила вечером у Ани Нина Федоровна.

— Сразу не поймешь, шелухи на ней много, — ответила девушка. — Если сбросить шелуху, наверное, окажется самой обыкновенной. Между прочим у ней есть брат, в армии служит.

Нина Федоровна не торопилась с выводами. Она приглядывалась к Поле, которая успела уже не понравиться в общежитии многим. Особенное раздражение вызывала ее насмешливая манера говорить.

— Для нее нет ничего дорогого, над всем смеется, — жаловались девушки.

В комнате Поля продолжала «завоевывать» главенствующее положение. Только было усядутся девушки почитать, Поля выключает свет:

— Здесь вам не красный уголок.

— Но ведь рано еще, — попытается кто-нибудь возразить.

— Это для вас рано. А для меня время спать. Я с детства приучена рано засыпать.

Мозалевская не признавала порядков. Казалось, все в ней протестует против чистоты и уюта. Если, например, вещь лежит на своем месте, она непременно ее передвинет.

Однажды члены сантройки осматривали каждую комнату. Обычно к их приходу все девушки готовились заранее. Они снова и снова мыли полы, вытирали пыль, укладывали поаккуратнее книги, получше заправляли кровати.

— Сегодня вечером к нам придут члены сантройки, — сказала Аня утром. — Просим тебя, Поля, прибрать.

Но Поля вместо того, чтобы навести порядок, не только разбросала свои вещи, но и как бы невзначай, «сбила» постели других девушек.

Когда члены сантройки вошли в комнату, им представилась неприглядная картина: на столе, на стульях были разбросаны книги, тетради, платья. Поля лежала на кровати и грызла семечки.

Зачем она поступила так? Вряд ли на этот вопрос сумела бы ответить сама Поля.

Поступок Мозалевской возмутил Аню Любецкую. Взволнованная, она пришла к Нине Федоровне, которая в это время просматривала газеты.

— Нет, вы как хотите, а я считаю это безобразием. Надо непременно вызвать ее на бытовой совет и так отчитать, чтобы впредь неповадно было, — сказала девушка.

— Не поможет, Аня, — ответила Нина Федоровна. Она задумалась.

— Поговорить с ней, что ли, — несколько успокоившись, рассуждала вслух Любецкая. — Но с ней невозможно спокойно, по-человечески разговаривать. Ты с ней серьезно, а она — «уважаемая», «синьора» и прочую чепуху мелет.

Нина Федоровна продолжала молчать. Это молчание было не случайным. Ей хотелось, чтобы ее воспитанницы научились самостоятельно разбираться в людях, самостоятельно помогать им. Да, она пожалуй могла бы указать пути верного индивидуального подхода к новичку. Ведь у Поли был брат — единственный родной человек. Безусловно, больше всего на свете, девушка ценит дружбу с этим человеком, его любовь и уважение. Конечно, Солохина может кое-что посоветовать Ане. Но… пусть Аня сама подумает, как решить вопрос. Это будет лучше и для нее, да и не только для нее.

Несколько удивленная молчанием Нины Федоровны, Аня, ни слова не сказав, вышла. Она шла в свою комнату, твердо решив впервые поговорить с Полей. Но что именно, какие слова она скажет, Аня еще не знала, но сказать надо что-то такое, что заденет за «живое» Мозалевокую. Ане хотелось, чтобы Поля забыла о своих насмешках. Но подойдя к двери своей комнаты, она так и не знала, что же все-таки оказать Поле, с чего начать разговор. Войдя в комнату, Аня села и произнесла первые пришедшие ей на ум слова.

— А мы возьмем вот, да и напишем твоему брату, как ты себя ведешь здесь.

Сказано это было так, как когда-то она говорила своей младшей сестренке — «а я вот пожалуюсь маме».

Но Поля, до этого спокойно лежавшая на кровати, вдруг встала. Выражение ее лица изменилось. Она пристально посмотрела на Аню, словно оценивая — действительно ли способна она написать брату и напишет ли, или просто пугает.

— Вы и адреса-то не знаете, — ответила Поля, но тут же догадалась, что обратный адрес брата обозначен на конвертах, приходящих от него писем. Поля хорошо знала своего брата, его твердый, решительный характер. И если напишут ему, да что напишут, — скоро он сам приедет в отпуск и ему обо всем расскажут, — что будет тогда? Он ведь такой, что может уехать обратно, даже не попрощавшись. Неужели до этого доведет ее поведение, желание отличиться, выделиться среди других? Ведь она такая же как и все, также любит уют и порядок. Да, она любит быть впереди всех, главенствовать. Может быть она неправильно думает, что достичь этого можно, идя всем наперекор. Может быть. Но укажите ей, подскажите правильный путь, посоветуйте, что для этого надо сделать. Сил хватит, она сильная. Ведь и на работе редко кто за ней угонится.

Когда Аня вышла из комнаты, Поля тихо-тихо, так, чтобы никто не услышал, заплакала. Успокоившись, она принялась убирать в комнате…

Брат приехал через неделю. Об его приезде быстро узнали все проживающие в общежитии. Придя в вестибюль, он шутливо сказал:

— Я брат Поли Мозалевской. Подавайте сестренку…

Его провели в красный уголок.

— Поля, к тебе брат приехал, — сказала Аня. — Он ждет тебя в красном уголке.

У Поли упало сердце. Думая о том, что брату уже все рассказали, что он ждет ее только для того, чтобы, взглянув, тут же повернуться и уйти, она пошла. Вот она увидела знакомую фигуру, знакомые, подернутые радостью, повзрослевшие родные черты лица. «Знает или нет?» — спрашивала себя девушка, стараясь сама ответить на этот вопрос.

— Здравствуй, сестренка, здравствуй, Поленька, — говорил между тем брат, неловко обнимая ее. И Поля поняла, — не знает. Ей стало легче. Но так было недолго. В красном уголке они были одни. Когда улеглась первая радость встречи, Поля, рассказывая о себе, все время думала о том, что вот сейчас в красный уголок войдет Нина Федоровна или Аня Любецкая и тогда… Что тогда будет…

И Аня вошла. Она вошла незаметно и села в стороне. Поле, казалось, что она кого-то поджидает. «Воспитателя», — мелькнула мысль. Вошла и Нина Федоровна. Вместе с Аней они сидели в другом углу просторной комнаты и о чем-то тихо разговаривали. С той поры, как в комнату вошла Солохина, Поля не умолкала ни на минуту. Ей казалось, что умолкни она и в разговор вступят Нина Федоровна и Аня. Наконец, Поля почувствовала, что говорить больше не о чем.

«Ну, вот сейчас», — подумала она, видя, как приближается Нина Федоровна, как берет она стул и подсаживается к ним. «Не надо» — чуть не крикнула девушка.

Нина Федоровна познакомилась с братом, стала расспрашивать его о службе, о планах на будущее.

— Ну, а как тут моя родня поживает? — неожиданно спросил ее брат Поли.

Нина Федоровна помедлила с ответом. Она взглянула на девушку, как бы приглашая ее ответить на этот вопрос. Очень многое прочла в девичьих глазах воспитатель.

— А мы все трудимся, — ответила Нина Федоровна, — работает она неплохо, да и ведет себя… тоже неплохо.

И брат довольный похлопал сестренку по плечу:

— Вот это молодец. Приятно слышать.

Они поговорили еще, и Нина Федоровна ушла. Если бы она обернулась, ее взгляд встретился бы со взглядом Поли. В нем она прочла бы и благодарность, и обещание. Но Нина Федоровна, видимо, торопилась уйти и потому не обернулась. Она торопилась потому, что ей было стыдно. Впервые в жизни она солгала, но эта ложь сейчас была ценнее правды. Да, она солгала, солгала в присутствии людей, которые знали, что она говорит неправду. Но она говорила не только о прошлом, о настоящем, она говорила и о будущем. Она знала, что девушка правильно оценит ее поступок, а, оценив, станет другой, такой как все, а может быть и лучше, чем другие.

Позднее, когда брат ушел, Поля захотела поговорить с Ниной Федоровной. Взволнованная, она ходила из комнаты в комнату, наконец, заглянула и туда, где жила сама. Там она увидела Нину Федоровну. Девушка несмело подошла к воспитателю. Ей хотелось сказать этой молодой, невысокой женщине много-много хороших, идущих из глубины сердца слов, но сказала она немного.

— Простите меня.

— Прошу тебя, — ответила Нина Федоровна, — прошу тебя, Поля…

Она умолкла и Поля отлично поняла, о чем ее просит воспитатель.

Уже уходя, Нина Федоровна твердо сказала:

— Второй раз я не буду говорить неправду.

После отъезда брата Поля загрустила, и это не ускользнуло от внимания Нины Федоровны. Она видела причину этой грусти девушки не только в прощании с братом. Пройдет время, окончится служба, и брат с сестрой снова будут делить вместе и радость и беду. Причина грусти, как правильно понимала Нина Федоровна, крылась глубже. Эта грусть граничила с завистью, с хорошей завистью, которая подчас удесятеряет силы человека. Поля и брат были почти одногодки, вместе росли, воспитывались и учились в одинаковых условиях. Прошло немного времени, и вот скоро брат станет офицером. А Поля, окончив семь классов, так и не садилась за учебник. И вот результат — они стали разными людьми, между ними появилось расстояние, брат ушел вперед, Поля отстала. Ей надо во что бы то ни стало догнать его, быстро наверстать упущенное. Вот почему сразу же после отъезда брата Нина Федоровна посоветовала девушке:

— Надо учиться, Поля.

Эти слова выражали сокровенные думы девушки. Ничего не ответила она тогда на них. На следующий день, взяв свидетельство об образовании и другие документы, Поля поехала на Левый берег. Там она зашла в медицинский техникум, куда решила поступить учиться. Но здесь ее ждало разочарование. Прием в техникум был закончен.

Еще больше загрустила девушка. Об этой ее неудаче стало известно Нине Федоровне.

— Была в техникуме? — спросила Солохина Полю.

— Была.

— Ну и что?

— Прием закончен. Надо год ждать.

Нина Федоровна сощурилась. Она не любила, когда люди пасуют перед трудностями.

— Значит год пропал?

— Пропал.

— Хм, как легко, оказывается, вычеркнуть из своей жизни целый год. Ну-ну не обижайся. Я пошутила. Мы вот что сделаем. Завтра мы вместе поедем в техникум. Идет?

— Идет, — повеселевшим голосом ответила Поля.

Назавтра они вместе отправились в техникум. Да, прием был закончен неделю назад.

— Мне к директору, — сказала Нина Федоровна девушке-секретарше.

— Если по вопросам приема, то советую не ходить. Напрасно, — предупредила она.

Но Нина Федоровна все-таки пошла. Вначале директор отказал наотрез, ссылаясь на формальности.

— Ну, а если без формальностей? — возразила Солохина.

— Нельзя.

— А мне думается можно. Я воспитатель общежития. Сейчас я от вас не требую ничего, кроме того, чтобы вы меня выслушали. Когда выслушаете, тогда вам сердце подскажет следует ли принять эту девушку.

И Нина Федоровна рассказала директору все. Вначале он слушал ее рассеянно, потом его лицо стало задумчивым.

— Давайте документы, — сказал он. — Примем.

Как-то Поля возвращалась поздним вечером из техникума. Народу в вагоне трамвая было мало. Она села на свободное место и, чтобы не терять времени, раскрыла учебник. Вдруг кто-то окликнул ее. Она подняла голову и увидела воспитателя общежития, в котором жила раньше.

— А я смотрю и не могу узнать, — говорила, улыбаясь, воспитатель, — вроде как бы Мозалевская, опять же книги в руках. Вы откуда так поздно?

— Из техникума.

— Вот как!

— Учусь и работаю.

Словно не веря сказанному, воспитатель взяла из рук девушки книгу, глянула на обложку, полистала страницы, вернула. Потом тихо засмеялась.

— Помню, частенько вызывали мы вас на бытовой совет. Крепко вам доставалось. Не помогло. Бывало стоите и так насмешливо поглядываете по сторонам. Ну, а в новом-то общежитии, наверно, больше нашего попадало? И выселением не грозили?

— Никто мне не грозил, — ответила девушка и поднялась с места, направляясь к выходу, — приближалась нужная ей остановка.