Восьмерки

1 Четверг, 7 октября 1920 года (нулевая неделя)

Ну и чудна́я же штука эта шерстяная шапочка. Мягкая, но заостренная со всех четырех углов, без полей — только толстая фетровая лента, пристегнутая на пуговицы по обеим сторонам. Где должна быть эта лента — спереди или сзади? Поди знай. Ясно одно: в этой шапочке она смахивает на какого-то щекастого придворного эпохи Тюдоров с портрета Ганса Гольбейна[1], и это явно не то впечатление, на которое был расчет.

Но, несмотря на чудну́ю шапочку, Беатрис Спаркс все еще с трудом верится, что она проснулась не в захламленном особняке в Блумсбери, где провела до этого двадцать один год, а в совсем новом месте. Прощаясь накануне вечером с отцом, она чувствовала себя листком бумаги, который сложили пополам и небрежно разорвали по сгибу. Получились две маленькие странички — две уменьшенные Беатрис, и обе с неровными, обмахрившимися краями. Первый день в Сент-Хью — это ее шанс переписать одну из страничек заново.

Зеркало на стене в спальне такое маленькое, что Беатрис приходится пятиться в другой конец комнаты, чтобы увидеть себя целиком. Мантия, выписанная по почте, облегает ее талию, а не бедра, как предписано правилами, да еще и в плечах жмет. Видимо, придется купить новую, мужского размера. Но Беатрис уже привыкла к тому, что вещи ей вечно не подходят. Вот и ночью, когда она пыталась заснуть, ноги то и дело застревали между холодными металлическими перекладинами кроватной спинки. В самом деле, заурядной женщиной Беатрис никак нельзя назвать: от отца она унаследовала шестифутовый рост, а от матери — горячую страсть к политике.

Быть дочерью бывшей студентки колледжа — это, пожалуй, уже нечто особенное. Мать Беатрис — дама весьма известная: воинствующая суфражистка, последовательница миссис Панкхёрст[2], участница голодовки-протеста и сторонница равноправия женщин в сфере образования. Поэтому само собой разумелось, что Беатрис будет подавать заявление в Оксфорд, независимо от того, удастся ли ей пройти матрикуляцию. К счастью — и к радости матери, — сбылось и то и другое. Большинство женщин (да и мужчин) побаиваются Эдит Спаркс, и, как Беатрис знает по собственному опыту, угодить ей трудно. Благодарение Богу, ее муж после двадцати лет брака все еще без ума от нее.

Сегодня необычный день. Вообще-то Беатрис не из тех, кто способен войти в историю. Она, правда, была свидетельницей того, как история творится, — мама об этом позаботилась, — но чаще лишь наблюдала со стороны. Да, Беатрис свободно владеет древнегреческим языком, да, она разводила орхидеи в собственной теплице, присутствовала на дебатах в палате общин и отстукивала на машинке письма в защиту сербских сирот, но жить бок о бок с другими девушками ей до сих пор не приходилось. Она единственный ребенок в семье и совершенный уникум в одном — у нее никогда не было подруг-ровесниц. Все, что она знает о дружбе, почерпнуто из наблюдений за отношениями ее матери с другими людьми. И кажется, эти отношения схожи с какао: то слишком крепкие, то слишком слабые, то портятся, если о них забыть. А иные могут и язык обжечь.

Выглянув из своего окна на первом этаже, Беатрис видит одинокого лесного голубя: он мерит шагами лужайку, будто что-то потерял, и его пурпурно-серое оперение отчетливо выделяется на фоне мокрой травы. Глотая холодный тост с яйцом, оставленный служительницей в качестве завтрака, Беатрис слышит приглушенную возню в соседних комнатах. Очевидно, другие обитательницы коридора номер восемь тоже с трудом пропихивают кусочки тостов в пересохшее горло, застегивают пуговицы на тесных белых блузках, поправляют черные галстуки и разглаживают складки на студенческих мантиях. Они, так же как и Беатрис, сейчас отправятся в самое сердце города, в Школу богословия, где в десять часов утра станут первыми женщинами, прошедшими матрикуляцию в Оксфордском университете.

— Доброе утро. Меня зовут Беатрис Спаркс, — говорит Беатрис своему отражению.

Затем делает глубокий вдох и протягивает руку к шапочке.

В соседней комнате Марианна Грей раздумывает, как ей сказать директору колледжа Сент-Хью, что она уже на второй день решила бросить учебу.

Несмотря на то что здание колледжа построено специально для студентов, причем всего лишь четыре года назад, угловая комната Марианны с двумя внешними стенами явно продувается насквозь. Ночью матрас, словно недовольный тем, что на нем лежат, выдыхал холод всякий раз, когда она ворочалась и металась, а на указательном пальце ее левой руки уже зловеще зудит красное пятнышко. К сожалению, ее именная стипендия — двадцать фунтов в год — хотя и весьма радует, однако не позволяет раскошелиться на лишнее ведерко угля, так что придется довольствоваться теплом от огня, который служительницы разжигают дважды в день, — если она решит остаться, конечно. Вот такой перед ней стоит выбор: учиться в колледже Сент-Хью, продвигаясь к цели всей своей жизни и продолжая громоздить одну ложь на другую, либо отказаться от этой дурацкой затеи, вернуться в дом отца — приходского священника, и еще три года упражнять мозги, преподавая в воскресной школе и составляя приходской информационный бюллетень. Интересно, что сейчас делает отец? Может, готовит проповедь или завтракает пончиками, щедро намазанными кислым-прекислым крыжовниковым вареньем, которое Марианна варила летом. Миссис Уорд, у которой по четвергам выходной, наверное, поехала с внучкой к друзьям в Абингдон.

Марианна бросает взгляд на одинокую открытку, стоящую на каминной полке. На ней изображена Прозерпина кисти Габриэля Россетти[3], стыдливо склонившая голову над зажатым в руке надкушенным гранатом. Она, Марианна, в точности как эта богиня подземного мира, поддалась искушению (в ее случае — соблазну трехлетней учебы) и теперь должна заплатить за это разлукой с домом на целых полгода. Впрочем, на этом сходство между ними и заканчивается. Марианна прекрасно понимает, что никакая она не богиня и не романтическая героиня. Пусть ее и окрестили в честь Марианны из романа Джейн Остин, но той страсти и энергии, что у тезки, в ней и в помине нет. Увы, у нее гораздо больше общего с Марианой Теннисона[4] — той несчастной, что сидела под замком в башне, сходя с ума от страсти и ожидания. И уж конечно, ни одной из этих героинь не приходилось беспокоиться о цене на уголь… или об обмороженных пальцах.

Глядя в зеркало, Марианна видит ничем не примечательную девушку с тяжелыми веками, плоской грудью и волосами цвета жидкого чая. Девушку в подержанной студенческой мантии, в туфлях, которые ей не совсем по ноге, вступающую в жизнь… не вполне свою.

В комнате напротив Марианниной Теодора Гринвуд, которую родные и друзья ласково называют Дорой, мысленно поздравляет себя с тем, что ее одежда полностью соответствует требованиям к студенческой парадной форме Оксфорда, хотя внимательный глаз мог бы заметить искусно завязанную на шее черную ленту и приколотую к лацкану серебряную брошь с бриллиантовой крошкой. Длинные, по пояс, волосы туго заколоты, ни одна прядь не выбивается из прически.

Как легко и просто жилось бы на свете, размышляет Дора, будь у нее и внутри все в таком же образцовом порядке. Если бы брат мог видеть ее сейчас, он посмеялся бы над ее квадратной шапочкой, назвал бы ее старой девой и надвинул шапочку ей на глаза. Бедный Джордж! Сейчас он уже окончил бы Джезус[5] и управлял типографией вместе с отцом. Но если бы Джордж пережил битву при Камбре[6] и все последующие смертельные опасности, она здесь вообще не оказалась бы: отец бы ни за что этого не допустил. Другая, провинциальная Дора, вероятно, день за днем разливала бы чай, играла в вист или демонстрировала наряды в церкви (и ни слова о романах, Дора!).

Но Джордж не пережил битву при Камбре, и Дора осталась единственной хранительницей их детства, игр, глупых записочек, эгоистичных ссор. Даже сейчас, через три года, ей все еще трудно смириться с тем, что Джорджа с его неуемной бравадой больше нет на свете. Что он, как тысячи других, день за днем встречал грудью шквал раскаленного свинца, клинков и снарядов, пока его не разнесло на куски. Как это может быть, что ее брата — красавца и баловня, от которого пахло травой, по́том и сигаретами, который каждый раз клялся и божился, что ее мяч пролетел мимо, хотя он совершенно точно попал в цель, который за всю жизнь написал ей всего одно письмо, — нет и уже никогда не будет?

Впрочем, писем у нее, к сожалению, довольно — есть над чем поплакать. Страницы, исписанные корявыми буквами, расплывшимися от слез, письма, уже столько раз раскрытые и сложенные снова, что истерлись на сгибах в пыль. Все от Чарльза — от того, кто был бы сейчас ее мужем, не окажись жизнь такой подлой и жестокой. От Чарльза, который сейчас изучал бы юриспруденцию в Куинз-колледже. Самого видного курсанта в гарнизоне, выбравшего ее (ее!) из всех девушек в городе. Того самого Чарльза, который уводил Дору в заросли папоротника, где она чувствовала себя такой живой, такой обостренно чуткой, такой открытой и готовой к тому, что простой, привычный, знакомый мир вот-вот сделается блистающим и пьянящим. Она до сих пор хранит в памяти сладкий фруктовый привкус его губ, теплое дыхание, щекочущее шею. Будь Чарльз жив, у нее никогда не возникло бы желания учиться в Оксфорде. Даже в голову бы не пришло.

Так зачем же она здесь? По многим причинам. Чтобы быть ближе к Джорджу и Чарльзу. Чтобы убежать от безысходного горя матери и своей зависимости от нее. Чтобы читать, учиться, заниматься спортом — будто снова вернулась в школу, в те дни, когда мир еще не рухнул. И потому что не торчать же дома, превращаясь в одинокую старую деву из хартфордширского ярмарочного городка, даже не пытаясь начать встречаться с кем-то еще, — хотя она все равно не в силах отыскать в себе ни капли интереса ни к одному мужчине, кроме того, которого уже никогда не будет рядом.

Чувствуя, как от горя ломит виски и перехватывает горло, Дора закрывает крышку измятой жестянки из-под сигарет, где у нее хранятся шпильки, и принимается расставлять в шкафу теннисные туфли и хоккейные ботинки. Складывает в комод пояса, чулки, комбинации, панталоны и сорочки, а завернутый в папиросную бумагу корсет (прощальный подарок матери) засовывает под одеяло в глубине шкафа. Затем размещает в алфавитном порядке романы на полке, вспоминая, с каким удовольствием разбирала, сортировала и переставляла книги в библиотеке, где работала волонтером во время войны. Воссоздавала порядок из хаоса, как в шекспировской пьесе.

На часах уже восемь, и в окно Дора видит, что девушки собираются у входа в резиденцию директора. Бросив взгляд на Чарльза и Джорджа, она торопливо выходит в оживленный центральный проход, соединяющий западное крыло колледжа с восточным. Шагающая прямо перед ней высокая широкоплечая девушка что-то тихонько напевает себе под нос и время от времени останавливается, чтобы поправить сбившуюся на плече мантию. Дора невольно думает о том, бьется ли у этой девушки сердце так же отчаянно, как у нее самой, и не затем ли она здесь, чтобы тоже начать новую жизнь.

В отличие от остальных, Оттолайн Уоллес-Керр провела ночь не в колледже, а в доме своей тети в районе Норхэма, вместе с сестрой Герти. Вечером они переоделись к ужину, выпили коктейли, поиграли в нарды — словом, повеселились напоследок перед матрикуляцией. Герти вечно норовит скинуть детей на няню, и Отто, глядя на такое пренебрежение своим долгом, то и дело массирует переносицу, чтобы унять головную боль. Родственники Отто понятия не имеют, зачем она ввязывается в историю с учебой, когда в этом нет никакой необходимости. Мать, разгневанная из-за того, что Отто отвергла предложение Тедди, ни разу даже не спросила об Оксфорде. Отец называет ее «мой Синий Чулок Бисмарк»[7] и не относится к ее затее всерьез. Родители видят в Отто дочь, которая всегда готова сама посмеяться над собой и которая первой скажет: «Давайте сходим куда-нибудь». Чего они не видят, так это мертвого груза на ее груди, от которого в Лондоне никак не избавиться. Отто кажется, что, останься она дома, эта тяжесть утянет ее на дно Темзы, сколько бы она ни барахталась. Оксфорд — ее спасательный круг.

Утро выдалось туманное, и Герти настаивает на том, чтобы отвезти Отто на Сент-Маргарет-роуд. Намерения у сестры добрые, но манера вождения на любителя. Даже ее муж Гарри приходит в ужас, а он как-никак Сомму прошел.

— Ну вот и приехали, сестричка, — говорит Герти, подъезжая к воротам. — Боже, да это тюрьма какая-то! Я уже готова похитить тебя и отвезти обратно в Мейфэр.

Некоторые из собравшихся во дворе девушек оглядываются на них.

— Ой, да ладно тебе, Герт, — отмахивается Отто, выпрыгивая из машины. — Ты просто завидуешь.

— Еще как завидую. Просто умираю от зависти при виде твоей очаровательной шапочки. Подари мне такую на Рождество.

— До встречи за обедом!

Отто посылает сестре воздушный поцелуй, входит в ворота и оглядывается в поисках кого-нибудь старшего. Ей не привыкать ходить куда-то в одиночку, однако среди этих серьезных дев она ощущает необъяснимую нервозность. Остановившись в сторонке, она поглаживает пальцами лежащую в кармане вещицу, подаренную Герти на прощание: портсигар с выгравированной на нем бегущей во весь опор гончей. Намек на слова их бывшей директрисы — та часто говорила, что Отто находится в состоянии непрерывного движения. «Оттолайн редко подолгу сидит на месте, разве что за какими-нибудь сложными вычислениями, и справляется с ними с поразительной легкостью и завидной точностью: вы только взгляните на ее табель!»

Математика в самом деле дарит Отто моменты отрешенности и спокойствия, которые ничто другое дать не в состоянии. Даже во сне ее преследует чувство, что она должна бы сейчас быть где-то еще (или с кем-то другим). В математике ее восхищают ясность и четкая определенность: ответ либо верен, либо нет. Никакого там бу-бу-бу о различных интерпретациях, никаких эссе, переливающих из пустого в порожнее.

Поскольку она родилась в восьмой день восьмого месяца, ее любимое число, конечно же, восемь. И вот теперь, спустя два года после того, как Отто впервые задумалась об учебе в Сент-Хью, ей выделили комнату в восьмом коридоре. Очень хороший знак.

2 Четверг, 7 октября 1920 года (нулевая неделя)

Дора поглядывает на девушек, собравшихся во дворе. Особенно продуманным видом никто не выделяется, группа представляет собой эклектичную смесь поношенных пальто и костюмов от дорогих портных, непричесанных волос и тщательно уложенных локонов. В воздухе успокаивающе пахнет грушевым мылом и лавандовой водой. Дора думает о том, что чувствовал ее брат Джордж в день своей матрикуляции. Он-то наверняка к тому времени уже свел дружбу со всеми и мучился головной болью, перебрав вина накануне вечером.

— Поздравляю вас всех с этим знаменательным днем, — говорит тьютор[8] с водянистыми глазами и дребезжащим голосом, представившаяся как мисс Ламб. — Я буду сопровождать вас в здание факультета богословия. Мы построимся парами и выйдем пораньше. Там наверняка соберутся зеваки и пресса, поэтому директор, мисс Журден, хочет, чтобы мы пришли как можно скорее.

Стайка старшекурсниц за спиной мисс Ламб перешептывается, словно театральная публика в нетерпеливом ожидании спектакля.

— Прошу вас разбиться по коридорам, — говорит мисс Ламб, указывая на разные углы двора. — Четвертый и пятый коридоры строятся здесь, шестой здесь, седьмой здесь, и «восьмерки» вон там. В ближайшие несколько недель, пока вы не освоитесь, ваши соседки по коридору будут сопровождать вас, когда вы идете куда-то или едете на велосипеде.

Дора оказывается между двумя девушками, которые представляются как Беатрис Спаркс и Марианна Грей. Беатрис, та самая девушка, за которой Дора шла по главному коридору, энергично пожимает ей руку. Помимо великанского роста, у Беатрис есть и другие примечательные черты: мягко очерченный подбородок, любопытные глаза и румянец на щеках. А еще пальцы, перепачканные чернилами. У Марианны, напротив, длинная шея и бледное веснушчатое лицо. Она кажется хрупкой и почти невесомой, будто носовой платок, вытершийся до того, что ткань превратилась в тонкую сквозную сеточку. Странно думать, что с этими людьми Доре предстоит проводить каждый день в ближайшие восемь недель.

К ним присоединяется миниатюрная девушка с умело подкрашенными губами. Волосы у нее цвета мокрой терракоты, а ростом она ниже Беатрис по меньшей мере на фут. Она словно сошла прямиком со страниц светской хроники какого-нибудь из Дориных журналов.

— Привет, соседки! — говорит рыжеволосая, протягивая вялую ладонь. Изо рта у нее торчит сигарета, и Дора удивляется такой дерзости — курить на людях. — Оттолайн Уоллес-Керр. Но вы можете звать меня Отто.

Дора вспоминает, что именно эта фамилия указана на табличке, прикрепленной к соседней двери. Выходит, вот они — обитательницы четырех комнат восьмого коридора.

— Доброе утро, — радостно отвечает Беатрис. — Меня зовут Беатрис Спаркс. А это Дора и Марианна.

— Спаркс? Мне нравится. Такое имя подходит умной девушке. — Отто пускает струйку дыма через плечо Беатрис и, окинув оценивающим взглядом остальных девушек во дворе, выгибает подрисованную карандашом бровь. — Ну что же, двигаем, значит.

И процессия выходит из ворот на Сент-Маргарет-роуд. «Восьмерки» замыкают шествие.

Вокруг них высятся здания Оксфорда. На Бэнбери-роуд омнибусы с фырканьем проносятся к Корнмаркету, мимо с дребезжанием катят велосипеды, двери отелей распахиваются, пропуская постояльцев и тюки с бельем. На Сент-Джайлс студенты-мужчины выходят из зданий, построенных из песчаника, и вливаются в толпу, движущуюся на юг. Дора завороженно смотрит, как кивают в такт шагам их магистерские шапочки, как раскачиваются шелковые кисточки. Она замечает, что девушки в шерстяных шапочках, шагающие парами за мисс Ламб, удивительно напоминают школьниц на прогулке.

Вокруг стоит гул оживленных разговоров, и приходится изо всех сил напрягать голос, чтобы тебя услышали. Некоторые мужчины улыбаются и галантно уступают дорогу, другие приветствуют друг друга, перекрикиваясь через головы девушек, словно их тут и нет. Беатрис, идущая рядом с Дорой, то и дело теребит ее за руку, показывая достопримечательности: музей Эшмола[9] (уже знакомый Доре) и паб «Лэмб энд флэг» (а вот он незнаком), где Харди[10] писал главы своего романа «Джуд Незаметный». Отто идет впереди, то и дело запинаясь о брусчатку атласными ботинками с бриллиантовыми пряжками, а у Марианны в задник туфли уже засунут сложенный газетный лист. Ни та ни другая не произносят ни слова.

На углу Брод-стрит Отто решает прикурить очередную сигарету, и все четыре девушки останавливаются, а процессия продолжает свой путь без них. Пользуясь случаем, Дора поправляет шляпку и засовывает выскользнувшие шпильки поглубже в упругую копну волос. Несколько проходящих мимо мужчин засматриваются на нее, а один даже осмеливается сказать «доброе утро», отчего Дора, потупившись, краснеет. Когда же она наконец снова поднимает взгляд, у нее перехватывает дыхание. Уж не с ума ли она сходит? В двадцати футах перед ней — ее жених, Чарльз. Вот он, смеется в толпе молодых людей, идущих по Брод-стрит, — это его густые каштановые волосы и подбородок с ямочкой! Все плывет у Доры перед глазами. Она хочет окликнуть Чарльза, броситься к нему через улицу, пробиться сквозь заслон тел, но от потрясения не в силах сдвинуться с места. Тут как раз мужчина оборачивается, чтобы сказать что-то приятелю, и Дора с ужасом понимает, что он нисколько не похож на Чарльза. Этот незнакомец старше, он усат и бледнолиц. Конечно это не Чарльз. Ее жених, навсегда оставшийся восемнадцатилетним, лежит где-то во Франции в безымянной могиле… она же знает. И все-таки по какой-то необъяснимой причине он упорно видится ей всюду, куда бы она ни пошла.

Как будто мало ей странностей для одного утра. Еще три дня назад Дора жила в ярмарочном городке, отбивала мячи в теннисном клубе вместе с близнецами, слушала мамины сетования на судомойку, вздумавшую уйти от них на консервную фабрику. И вот она здесь — идет на матрикуляцию в Оксфордский университет. Творит историю в мире, где, как ей кажется, другие уже натворили более чем достаточно.

Отто делает долгую затяжку, затем кивает в сторону Бодлианской библиотеки, и они вновь пускаются в путь, вливаясь в общий поток. Марианна подумывает о том, не ускользнуть ли потихоньку, чтобы успеть на последний утренний поезд до Калхэма, но затем скрепя сердце отказывается от этой затеи. Если она исчезнет вот так, молча, это вызовет ужасный переполох, а ей не хочется портить остальным столь важный день. Делать нечего, придется потерпеть до конца церемонии.

Их процессия ушла вперед ярдов на пятьдесят, не меньше, и, прежде чем «восьмерки» успевают ее нагнать, путь им преграждает большая группа студентов, высыпавшая из дверей Баллиол-колледжа. Атмосфера здесь царит оживленная. Из окна над входом два студента отпускают в мегафон язвительные насмешки над внешним видом тех, что внизу, не умеющих пить как следует.

Марианна сразу понимает, что молодые люди, заполнившие тротуар, — первокурсники. Во-первых, мантии у них как у первокурсников, а во-вторых, они в большинстве своем так молоды, что не успели толком отпустить усы. И уж конечно, они не могли воевать во Франции. Приятно смотреть на это новое, ничем не запятнанное поколение, вступающее в жизнь. Они напоминают Марианне сорочий молодняк, собирающийся на лужайке в Калхэме: и собой красавцы, и вышагивают важно, и умом не обделены, а все же от стаи им отрываться пока рано.

— Глядите-ка, ребята, у нас тут амазонки! — вдруг раздается из мегафона, и студенты Баллиола начинают с любопытством поглядывать на девушек. — Боже правый, что это такое у них на головах?

Почуяв забаву, мужчины радостно хохочут, окружают Марианну и ее спутниц. Марианна оглядывается, но вокруг видит лишь недобро ухмыляющиеся лица и белые галстуки. Сердце в груди начинает бешено колотиться. Они в ловушке.

— Теперь вас, леди, никто замуж не возьмет! — кричит кто-то из первокурсников, и толпа встречает это бурными аплодисментами.

В голове у Марианны всплывает давнее воспоминание: деревенские мальчишки загоняют в угол дрожащую от страха полевую мышку и забивают палками до смерти. Она впивается ногтями в ладони, чтобы не схватиться за медальон, спрятанный под блузкой.

— Не надо ли кому-нибудь пуговицу пришить?

— Этак они и в Союз[11] проберутся!

— От такого все парни в Кембридж сбегут.

И еще, и еще — мужчины улюлюкают, свистят, пихают друг друга локтями, довольные собой. Марианна озирается в поисках кого-нибудь, кто мог бы вступиться за них, — проктора[12] или хотя бы привратника, — но никто не приходит на помощь. Ее спутницы, очевидно, тоже ошеломлены и растеряны. Гудят клаксоны, визжат велосипедные тормоза, и земля продолжает вертеться как ни в чем не бывало.

Первой решается действовать Беатрис.

— Не обращайте внимания, — говорит она, и ее круглое лицо заливается румянцем. Она проталкивается сквозь толпу к краю тротуара, Отто за ней.

— Идем, — шепчет Дора Марианне.

Но не успевает та сделать и шага, как мегафон вновь оживает.

— О, пожалуйста, не покидайте нас, — взывает он к Беатрис. — Такая рослая девица пригодится нам в лодочных гонках.

Отто останавливается.

— Погодите минутку, — говорит она и шагает обратно в центр толпы. Поворачивается на месте вокруг своей оси, всматриваясь в лица студентов долгим взглядом насмешливо прищуренных глаз. — Так вот что у мужчин в Баллиоле считается развлечением? — Она указывает на окно. — Оскорблять женщин, которые, скорее всего, легко обойдут вас на старших курсах в Оксфорде? Какие же вы убогие зануды. — Отто бросает окурок, пунцовый от помады, к ногам насмешников. — Я непременно передам ваши замечания магистру, когда буду обедать с его семьей на следующей неделе. Его дочери — мои близкие подруги.

Отто прекрасно понимает, какое впечатление производит своим угловатым накрашенным лицом. Ее слова повисают в воздухе вместе с ароматом гардении. Мужчины неловко переглядываются. Марианна же просто ошеломлена ее смелостью. Какое-то время никто не произносит ни слова, а затем чары Отто разрушает один из первокурсников. Уставившись на них с глупым видом и пошатываясь, он подходит ближе и запинается о край тротуара. Взмахивает руками, пытаясь удержать равновесие, а затем, падая, хватается за юбку Марианны. И дергает с такой силой, что на поясе расходятся швы. Марианна тяжело грохается на колени и заваливается набок, едва успев выставить вперед руки, чтобы не удариться головой о бордюр.

— Кажется, она не смогла перед ним устоять! — гремит мегафон.

В толпе раздается улюлюканье. Марианна в оцепенении лежит на грязном тротуаре среди окурков и сухих листьев, окруженная стеной ног в брюках и начищенных до блеска тяжелых ботинках. Она пытается встать, но не в силах даже пошевелиться — ноги запутались в юбке. Тут кто-то (а именно Беатрис) хватает ее за руку и поднимает. Ладони у Марианны облеплены грязью из сточной канавы. Смех не стихает, и щеки у нее пылают от стыда.

— Ну ты и шут, — заявляет Отто, уничтожающе глядя на виновника происшествия.

— Тысяча извинений, — бормочет тот заплетающимся языком, вскакивает на ноги и исчезает в толпе.

Дора подходит ближе.

— Вы же Марианна, да? Ушиблись? — Она берет Марианну за руку и отряхивает ее платье. — Боюсь, юбку придется стирать. Вот, держите вашу шапочку.

— Все в порядке, — говорит Марианна, хотя чувствует, как горит ободранная ладонь, и жалеет, что тут не на что опереться.

Не таким она представляла себе Оксфорд — не думала, что здесь издеваются над женщинами, высмеивая их желание учиться. Она пытается надеть шапочку, но несколько выбившихся из-под заколок прядей облепили шею. Колени саднят, юбка покрыта мокрыми пятнами — кажется, от конского навоза. К счастью, мегафон умолк, и заскучавшие первокурсники побрели по дороге в своих развевающихся мантиях.

— Мне так жаль, Марианна, — говорит Беатрис. — Как вы себя чувствуете?

Отто зевает.

— Глупые, глупые желторотые мальчишки.

Колокол бьет девять. К счастью, до начала церемонии еще целый час. В суматохе девушки потеряли из виду мисс Ламб и группу студенток Сент-Хью. Они ждут, пока Марианна приведет себя в порядок. А она размышляет, заметно ли остальным, как дрожат у нее руки.

— Позвольте спросить: вы и в самом деле знакомы с магистром Баллиола? — интересуется Беатрис у Отто.

— В глаза его никогда не видела, — усмехается та.

— Что ж, отличная выдумка. — Беатрис поворачивается к Доре и Марианне. — Магистр Баллиола — А. Л. Смит. — Они смотрят на нее непонимающе. — Сторонник реформы образования. Он считает, что Оксфорд должен быть открыт для всех.

Отто вновь обращает взгляд на Марианну.

— Не обижайтесь, но вы стали почти прозрачной, а призраков к матрикуляции наверняка не допускают. Вам нужно выпить чая. Сладкого чая. Я угощаю, и не смейте спорить.

Марианна пытается протестовать, но, когда Отто, не обращая на это внимания, берет ее за руку, она чувствует благодарность. Ей хочется поскорее убраться с этой улицы и хоть немножко прийти в себя.

Отто просовывает палец под шапочку и почесывает под узлом медно-рыжих волос.

— В одном эти мальчишки совершенно правы, — говорит она. — Эти шапочки — ужас что такое.

Она дожидается, пока мимо проедет стайка велосипедистов, и тянет Марианну через Брод-стрит к двери, за которой на втором этаже располагается чайная. Остальные идут следом.

Четыре девушки поднимаются по узкой лестнице в чайную «Удача», и дверь за ними захлопывается под звон колокольчика.

3 Четверг, 7 октября 1920 года (нулевая неделя)

В оклеенной флоковыми обоями уборной Марианна перекатывает в руках серый кусок мыла, стараясь растянуть это занятие подольше. Через открытое окно она слышит, как колокола нестройно отзванивают четверть десятого. Их звон напоминает удары ложек по медным кастрюлям. На мгновение Марианна снова оказывается в церкви Святой Марии, снова пересчитывает перед богослужением сборники церковных гимнов, вдыхая затхлый запах страниц. Прохладный ветерок овевает затылок, кончики пальцев скользят по лакированной скамье. И тут же вновь накатывает тошнота. То, что она упала на улице, — это не беда. Беда, что она бросила отца одного. Миссис Уорд позаботится о том, чтобы у него была чистая одежда, но кто теперь, без Марианны, будет печатать его письма и проповеди, организовывать доставку цветов, собирать пожертвования? А что, если он обойдется и без нее? И можно ли то же самое сказать о ней? Марианна никогда не уезжала из своего прихода, не распускала туго сплетенные нити своей жизни, накрепко связывающие ее с ним. Она не ушиблась, и потрясение уже прошло, но случившееся на улице лишь подтверждает: она здесь чужая. Девушка нащупывает под блузкой медальон, с силой прижимает его к груди и решает, что уедет из Оксфорда сегодня же.

Достав из кармана свежий, сложенный в несколько раз листок газеты, она заталкивает его за задник туфли вместо старого, уже истрепавшегося. Эти подержанные туфли, купленные в ярмарочном ларьке специально для торжественных случаев, ей великоваты, и после сегодняшней ходьбы на пятке вздулся волдырь. Марианна возвращается к столу, кивает остальным и занимает свободное место рядом с Дорой, которая то и дело поглядывает в окно. Отто и Беатрис держатся так, словно бывают в чайной каждый день. Они болтают без умолку, как будто любую паузу в разговоре непременно нужно заполнить словами. «Какие утомительные эти лондонцы», — думает Марианна.

Дора поворачивается к ней:

— Как вы думаете, нас будут искать?

— Думаю, да, — отвечает Марианна. — Простите, это по моей вине мы здесь оказались.

— Нет. Вовсе нет, — улыбается Дора. — Просто я сомневаюсь, что нам стоило показывать себя такими бунтарками в первый же день. Боюсь, во мне говорит школьная староста.

Вместе они смотрят, как по улице внизу проносится омнибус. Дворник сгребает дымящуюся кучку навоза, и ее тут же переезжает посыльный на велосипеде. «Какой у нас, должно быть, подозрительный вид, — думает Марианна. — Сидим тут в студенческих мантиях среди пожилых посетителей, заказывающих яичницу с беконом». Она пытается проглотить непонятный комок, застрявший в горле с самого ее приезда сюда вчера вечером.

Когда ей это почти удается, Дора обращается ко всему столику:

— Как по-вашему, что мисс Ламб подумает?

Отто отмахивается:

— Мы же всего на десять минут. Я закажу четыре чая — или вы предпочитаете кофе? Нет? Тогда четыре чая. — И она через весь зал обращается к официантке: — Здравствуйте!

Марианна еще никогда не заходила в чайную вот так, между делом, «на десять минут». Вот отец удивился бы! Официантка пробирается к ним между столиками, на поясе у нее болтается блокнотик на шнурке. Все столики накрыты на четверых, в центре каждого — розовая гвоздика. Неподалеку сидит мужчина с номером «Дэйли мэйл» в руках. Заголовок гласит: «Женщин на миллион больше, чем нужно: охота за мужьями в 1920 году».

— О, да это же мисс Уоллес-Керр! — восклицает официантка, от которой пахнет горячим молоком и карболовым мылом. Она вся сияет, узнав посетительницу. — Отрада для сердца — снова вас видеть.

— Привет, Бетти, как дела? — отвечает Отто.

— Не могу пожаловаться. Мой старший вернулся домой — вы, наверное, не знали. Работает на фабрике Морриса.

— Рада слышать. — Отто обводит взглядом стол. — Во время войны я работала шофером в Оксфорде. Бетти за мной присматривала.

— Мисс Уоллес-Керр была очень добра ко мне, когда я потеряла моего младшенького, Эрнеста, — говорит Бетти, и глаза у нее наполняются слезами.

Девушки выражают соболезнования, невольно отмечая, что белки глаз у Бетти — горчичного цвета.

«Желтуха», — понимает Марианна, стараясь не рисовать в воображении больную раздутую печень бедной Бетти, выпирающую под этим идеально чистым фартуком.

— Я о вас часто вспоминала, мисс, — продолжает Бетти. — Когда вы перестали приходить, я подумала самое худшее. Подруге сказала: мол, уехала наша мисс Уоллес-Керр во Францию или еще куда-то.

Отто на миг поджимает губы.

— Эта была работа всего на полгода. Родители потребовали, чтобы я вернулась домой. Нехорошо, что я не попрощалась, прошу меня извинить. — Она постукивает лакированным ногтем по меню. — Честно говоря, мы немного спешим. Нам нужно успеть на церемонию. Вы, конечно, понимаете. Четыре чая, пожалуйста.

— Хорошо. — Бетти делает пометки в блокноте.

— Очень рада снова видеть вас, — говорит Отто, смягчаясь, и Бетти слегка приседает в книксене.

Марианну завораживают усеченные гласные и та отчетливость, с которой Отто произносит каждый слог — так, словно намерена выжать из него все до капли. Под мантией у Отто скрывается облегающий бархатный жакет, брови выщипаны высокими дугами, подчеркивающими угловатые черты лица. Она напоминает Марианне маленькую холеную соседскую таксу — такую же непредсказуемую и надменную.

Они потягивают чай, принесенный Бетти, беседуя о предметах, которые будут изучать, и о том, что теперь, к счастью, более не требуется знать древнегреческий. Беатрис выбрала новую дисциплину, обозначенную как ФПЭ, Отто — одна из тех редких женщин, что увлечены математикой, а Марианна и Дора будут заниматься английским. О насмешках на улице никто не вспоминает — как будто, если игнорировать то, что случилось, это поможет им хоть отчасти сохранить достоинство.

Когда девушки собираются уходить, Отто обещает в следующий раз погадать на чайной заварке. Она оставляет щедрые чаевые (целую крону!) под салфеткой и прячет чайную ложечку в карман пиджака.

— Сувенир, — подмигивает она Марианне.

Марианну это одновременно забавляет и ужасает. Она невольно замечает, что все зубы у Отто одного размера, словно ряд крошечных костяшек домино из слоновой кости.

Необычная компания выходит из дверей чайной на Брод-стрит и направляется к плиссированным колоннам здания Кларендон. По этой дороге Отто проезжала тысячу раз. Когда она служила в отряде добровольной помощи, то парковалась у Баллиола и забегала в «Удачу», чтобы выкурить сигарету и выпить кофе, иногда по два-три раза в день; всегда в одном и том же кусачем форменном платье, она, перебегая через дорогу, нащупывала в кармане губную помаду. Пять месяцев подряд Отто колесила взад-вперед, возила врачей и раненых, бланки и лекарства, пока не почувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Ну что ж, по крайней мере, в конторе после нее остался солидный запас чайных ложечек. Теперь на ней новая форма, еще более унылая, а на улице ее донимают мальчишки, которые, в сущности, отличаются от нее лишь одним: им всем посчастливилось родиться младшими братьями.

В целом тут мало что изменилось. Те же выбоины, те же беспорядочно снующие велосипедисты, пыхтящие дымом омнибусы, голуби, плещущиеся в сточной канаве. Книжный магазин «Б. Х. Блэквелл» открыт, кебмены стоят под навесом. Но есть и то, от чего никуда не деться: повсюду молодые люди в развевающихся мантиях. Они покашливают, смеются и заполняют собой все пространство, несмотря даже на то, что некоторые из них скачут на костылях, напоминая библейскую саранчу.

Четверка студенток проходит мимо задних ворот Эксетерского колледжа и конторы «Оксфордского словаря английского языка». Эта неуклюжая девушка, Беатрис, настоящая великанша, рассказывает двум другим о словаре, но Отто уже слышала все это раньше. Один из врачей, которых она возила, — тот чудаковатый, он еще подхватил туберкулез и вернулся домой к матери, — говорил, что эта контора доверху набита листочками со словами, присланными со всего мира. Лично ей куда ближе цифры. Слова — штука эфемерная, ими легко манипулировать, их можно интерпретировать как угодно.

Девушки поднимаются по ступенькам ко входу в здание Кларендона, и Отто оглядывается на Кэтт-стрит, высматривая сиреневую шляпку сестры. После церемонии Герти устраивает обед с несколькими своими оксфордскими приятелями. Нынешние соученицы Отто ужасно серьезные, а ей не помешает выпить перед тем, как браться за распаковку вещей. Щеки у Марианны слегка порозовели, но вид все равно несчастный. Отто готова поставить гинею на то, что она здесь и недели не продержится. Все признаки налицо: мешки под глазами, обгрызенные ногти, стремление отгородиться от внешнего мира. Детей священников приучают к общению, так что едва ли причина в застенчивости. Марианна не находит себе места от тоски по дому.

Наконец все четыре девушки присоединяются к остальным первокурсницам, выстроившимся на мокрой от дождя четырехугольной площадке перед зданием факультета богословия, и мисс Ламб, явно взволнованная, ведет их внутрь.

— Веерный сводчатый потолок, пятнадцатый век, — сообщает Беатрис остальным.

Она много раз рисовала в воображении этот момент, и вот наконец она здесь, сидит среди своих сверстниц, с которыми ей не терпится обсудить то, что для нее важно: политику, архитектуру, историю, литературу, языки и так далее. Но, как бы ни хотелось ей сейчас же выложить им свои мысли и наблюдения, она подсовывает ладони под бедра и поджимает губы. Важно не оттолкнуть новых подруг тем, что ее мать называет «адски утомительным интересом Беатрис ко всему на свете».

Здание, в котором они находятся, выглядит поистине величественно. Повторяющийся на потолке узор из ребер кремового цвета, расходящихся веером от гигантских арок из песчаника, напоминает огромные раковины морских гребешков. На всех стыках вырезаны готические буквы, фиговые листья и гербы давно забытых благотворителей — каждая деталь совершенна и уникальна. Беатрис думает о том, как такое количество камня может висеть над головой пятьсот лет, как оно до сих пор не рухнуло на сидящих внизу студентов. Должно быть, все дело в геометрии.

Беатрис забавляет мысль о том, как, вероятно, смертельно скучала королева Елизавета, когда посещала этот зал в 1566 году. Тогда в Школе богословия проводились устные экзамены: ответы не писали, а обсуждали, порой днями напролет. Вытянув шею, чтобы хоть что-то разглядеть поверх квадратных шапочек, Беатрис замечает верхнюю часть спинки знаменитого кресла Дрейка[13], сделанного из досок его галеона «Золотая лань». Это и правда потрясающе, думает она, но тут же вспоминает, что мужчины проходят матрикуляцию в Шелдонском театре, расположенном по соседству. Как предписывает традиция. Без женщин.

Церемония, проведенная на латыни, занимает всего несколько минут. После нее абитуриентки собираются у входа в Бод[14] под бледным солнцем и неловко позируют для фото. Вокруг них оживленно гудит толпа преподавателей и студентов, по большей части женщин. Дора и Марианна, стоящие рядом с Беатрис, улыбаются и пожимают руки незнакомцам. Под мышкой у каждой зажат университетский устав. Несколько молодых людей, прошедших свою церемонию в Шелдонском театре, подходят к ним пожелать удачи. Беатрис, настороженная после эпизода у Баллиола, держится отстраненно, зато Дора — темноглазая, атлетически сложенная — вызывает заметный ажиотаж: сразу несколько мужчин, краснея, наперебой поздравляют ее. Отто нигде не видно.

— Мы ждали этого момента шестьдесят лет! — Какая-то пожилая женщина берет Беатрис за руку и энергично ее трясет.

Беатрис улыбается и кивает, ощущая сухое тепло распухших пальцев незнакомки. Как ни горда она тем, что прошла матрикуляцию, она невольно представляет себя победительницей эстафеты: все ее поздравляют, хотя она приняла эстафету лишь за несколько шагов до финиша. Как часто говорит ее мать, поколение Беатрис пользуется плодами многолетней борьбы, лоббирования, страданий и протестов таких женщин, как она, — тех, кто не захотел мириться с существующим положением дел.

Однако Беатрис сдала вступительные экзамены, а значит, заслуженно оказалась здесь — разве нет? По крайней мере, она надеется, что это так. Отец пожертвовал крупную сумму на восстановление Сент-Хью, и, что бы там ни думала мама, Беатрис знает, как устроен мир. Это лишь придает ей решимости доказать и матери, и самой себе, что она занимает свое место по праву. Она возьмет от Оксфорда все, что он может ей дать. Она будет упорно двигаться к своей цели.

Беатрис похлопывает по внутреннему карману жакета, проверяя, на месте ли ее счастливое пенни, и обводит пальцем знакомый контур.

— Я горда, как никогда в жизни, — говорит одна из директрис, протягивая к ним руки, словно желая обнять их всех. — Вы исторические личности, никогда не забывайте об этом. Первые женщины, поступившие в Оксфорд — величайший университет мира.

4 Четверг, 7 октября 1920 года (нулевая неделя)

Вечером, едва заслышав звонок к ужину, Дора и ее спутницы торопливо шагают по главному коридору: их предупредили, что директор не терпит опозданий. Ходят слухи, что опоздавшим приходится стоять и краснеть перед всем колледжем, пока мисс Журден не разрешит войти.

В обеденном зале, заставленном длинными ровными рядами столов, слышны разговоры и звяканье суповых ложек. Дора недовольно замечает, что в зале пахнет вареной капустой. Она ожидала чего-то более изысканного — как минимум полированной мебели и свежесрезанных цветов. За это утро она успела убедиться в одном: современное здание Сент-Хью — три этажа с равномерно расположенными окнами и стенами из красного кирпича — имеет мало общего с романтичными готическими башнями и крошащимся песчаником мужских колледжей.

— Какой-то дом призрения для гувернанток, потерявших место, — шепчет Отто.

Их усаживают вместе с другими новенькими, и Дора радуется, что предложила «восьмеркам», как назвала их утром мисс Ламб, пойти ужинать вместе. В первые дни все чувствуют себя ужасно неловко, и Дора, которой всегда нравилась школа, уверена, что и в Сент-Хью она приживется — главное, не позволять себе слишком много думать о войне. Спальня у нее не такая роскошная, как комната ее брата в Джезусе, зато довольно уединенная — в самом конце коридора. Рядом комната Отто, напротив — Марианны. А вот Беатрис не повезло: ее соседка с одной стороны — сурового вида преподавательница истории. Она ходит на костылях, и дверь у нее то и дело открывается и хлопает. К счастью, преподавательница, мисс Бейзли, похоже, там не ночует, а со студентками держится так, будто их нет. По другую сторону от комнаты Отто находится уборная, а рядом с ней — выложенная красной плиткой кладовка, которой заведует служительница Мод.

— Вы читали правила? Вот уж не ожидала таких строгостей, — говорит неопрятного вида девушка, сидящая напротив Доры. У нее курносый нос, а мятая мантия выглядит так, будто мала ей на два размера. — Патриция Клаф, современные языки, — по-армейски представляется она.

И Доре кажется, что она вот-вот отдаст честь.

— Я собиралась поступать на классическую литературу, но брат сказал, что античная классика — это ужасно сложно для девушки, — продолжает Патриция. А затем добавляет тише: — Я думала, разные курсы будут как-то пересекаться между собой, но у второкурсниц и третьекурсниц такой надменный вид, согласитесь? Они явно не желают сидеть вместе с нами.

— Наверняка им хочется наговориться друг с другом после летних каникул, — предполагает Дора, не сводя взгляда с верхней губы Патриции: она покрыта мелким пушком и слегка подергивается, когда девушка потягивает суп из ложки.

— Могу поспорить, они думают, что нам все далось легко. Ну, знаете, нас ведь сразу приняли, — говорит Патриция.

Беатрис кивает в знак согласия.

— Я их не виню. Им пришлось доказывать, что они способны учиться на равных с мужчинами. А теперь они стали студентками как бы между прочим, а вся слава досталась нам.

— Строить колледжи практически без денег, на лекциях ютиться на задних рядах, будто прокаженные. Вот уж весело, должно быть, — добавляет Отто.

Дора замечает, что Беатрис проливает суп на грудь, но лишь слегка промокает пятно салфеткой, оставаясь совершенно невозмутимой.

— Я слышала, кое-кому из них досталось на орехи за то, что они продолжали учиться в университете во время войны, — говорит Патриция.

— Вот как? Почему же? — спрашивает Дора.

— Когда парни отправились воевать во Францию, девушки почти все остались здесь. Учились как ни в чем не бывало, раскатывали по Оксфорду на велосипедах. Целыми толпами, — с удовольствием, смакуя, добавляет Патриция: этот разговор ей куда более по вкусу, чем жидкий луковый суп.

— Ну зачем же так упрощать? — Отто бросает ложку в тарелку с таким грохотом, что несколько студенток за соседним столом оборачиваются.

— Что вы хотите этим сказать? — спрашивает Патриция, и ее пушистая верхняя губа подрагивает.

— Хочу сказать, что глупо вот так с ходу судить о том, кто чем занимался во время войны, вам не кажется? — поворачивается к ней Отто. — Вы были в Оксфорде в это время, мисс…

— Клаф. Патриция. Нет, не была, но…

— Так откуда же вам знать, что делали все эти девушки?

— Я… я просто пересказываю то, что слышала.

Патриция оглядывается на остальных в поисках поддержки, но никто не хочет за нее вступиться в их первый вечер.

Дора находит себе занятие: начинает собирать пустые тарелки.

— Я была здесь во время войны, — говорит Отто, — и видела студенток Сомервиля с окровавленными руками: они собирали лен для обтяжки самолетных крыльев. Перчатки, которые им выдавали, через три дня превращались в лохмотья.

— Я…

— Я видела, как студентки помогали бельгийским беженцам учить английский и искать жилье. Видела женщин, которые собирали на каникулах фрукты, и тех, что в свободное время работали переводчицами. Видела, как студентки читали книги солдатам в госпитале, ставили для них спектакли, копали грядки под овощи в Порт-Мидоу, устраивали чаепития, чтобы собрать средства для сирот. Судя по всему, что мне известно, те девушки, что оставались здесь, были изобретательны, трудолюбивы и неутомимы.

— Ох, я не имела в виду…

— Замечательно сказал об этом Бертран Рассел, — продолжает Отто. — «Очень жаль, что сплетники целиком поглощены скрытыми пороками людей, тогда как следовало бы обращать внимание на их скрытые достоинства». — Она наклоняется вперед так, что ее бусы стукают о край стола. — Вы согласны, Патриция?

И, повернувшись к Беатрис, Отто меняет тему разговора. Патриция какое-то время сидит со смущенным видом, а потом пытается разгладить многочисленные складки на своей мятой мантии. По ее шее из-под воротника расплывается красное как мак пятно. Дора, почему-то изначально отнесшая Отто к числу таких же сплетниц, понимает, что никогда больше не станет недооценивать свою новую соседку.

Когда приносят новые блюда — жидкое кроличье рагу и хлебный пудинг, — кто-то трогает Марианну за руку.

— А вы, мисс Грей?

Марианна поднимает глаза и видит лицо, обращенное к ней с явным ожиданием.

— Я спросила, почему вы решили поступить в Сент-Хью? — поясняет Патриция Клаф, очевидно не стушевавшаяся после стычки с Отто. Марианна медлит с ответом, и Патриция продолжает: — Я выбрала его из-за мисс Журден. Она большой талант в современной лингвистике. И, что самое интересное, она видит привидения.

— Привидения? — вежливо переспрашивает Марианна. — Надо же.

Марианна знает, что их директор тоже дочь священника, правда, она одна из десяти детей. Марианна же — единственный ребенок, невольно убивший свою мать при рождении. Когда растешь возле церковного кладбища, волей-неволей ощущаешь присутствие умерших, она сама может это подтвердить.

— Мисс Журден — спиритуалистка. Всегда ходит в черном. В Оксфорде многие женщины экспериментируют с такими вещами, занимаются медитацией и прочим подобным. Общаются с божественной сущностью… — Патриция, судя по всему, не только осведомлена об интересных подробностях жизни колледжа — ей еще и не терпится поделиться ими.

— Мама говорит, она следит за всеми, как ястреб, а ночами бродит и проверяет, все ли в порядке, — говорит Беатрис, жуя кусочек хлеба. — Именно для этого она потребовала при строительстве колледжа разбить помещения на коридоры, а не на этажи — так удобнее следить за студентками. Во время войны она работала переводчицей и не раз устраивала облавы на немецких шпионов. В общем, ей лучше не перечить.

Марианна бросает взгляд на преподавательский стол. Мисс Журден, сидящая среди менее элегантных коллег, одета в черное платье с кружевным воротником, поверх темной ткани блестит рубиновый кулон; густые, пшеничного цвета волосы уложены в узел на затылке. Ее скорее можно принять за какую-нибудь модистку, чем за человека, наделенного способностью общаться с загробным миром. Директор поднимает глаза от своих записей и встречается взглядом с Марианной. Фиалковые глаза этой немолодой женщины вызывают какое-то неуютное чувство. Они смотрят друг на друга долю секунды, а затем мисс Журден стучит ложкой по стакану с водой, и в комнате становится тихо. Она встает и, откашлявшись, начинает:

— В этом триместре в университете будут учиться более пятисот женщин и четыре тысячи мужчин. Хотя мы и празднуем сегодня победу, нам еще есть к чему стремиться. Пока мы не имеем Королевской хартии, не обладаем всеми правами мужских колледжей и не можем участвовать в принятии решений на высшем уровне. Большинство клубов и печатных изданий остаются для нас закрытыми. Да, многие ученые-мужчины нас поддерживают, но немало и тех, кто считает студенток — цитирую — «второсортными глупышками».

Голос у мисс Журден легкий, женственный, однако Марианна уверена, что им можно резать металл.

— Мы живем в эпоху больших перемен, на нас лежит тень войны, в которой кое-кто все еще сражается. В этот ключевой для женщин Оксфорда момент очень важно поддерживать высокие стандарты. Мы не должны позволить маловерам уличить нас в незнании правил приличия или недостатке интеллекта.

Беатрис с готовностью кивает.

— Давайте же покажем всему миру, какой ценный вклад женщины — и школа Сент-Хью — способны внести в образование и в жизнь общества. Давайте вместе идти вперед, вооружившись любознательностью, храбростью, усердием и достоинством. — Мисс Журден поднимает стакан с водой, словно провозглашая тост. — Ubi concordia, ibi victoria, леди. Где единство, там победа!

Раздаются долгие аплодисменты. Несколько девушек за дальними столиками утирают глаза. Марианна невольно чувствует, как надежда кошкой трется о ее ноги. Если она сумеет приспособиться к такой жизни — двадцать четыре недели в году, три года подряд, — то получит возможность обеспечить свое будущее, стать когда-нибудь преподавательницей или ученой. Нужно быть целеустремленной! Отец не вечен, а на замужество ей вряд ли приходится рассчитывать. Доказать, что женщины равны мужчинам в интеллектуальном плане, посвятить себя умственному труду? Что ж, это уже что-то.

— Как вы думаете, такая еда будет каждый вечер? — спрашивает Отто, когда все четыре девушки выходят за дверь. — Два супа и пудинг — такой вязкий, что в нем можно потопить океанский лайнер?

Марианна не знает, что ответить. Этот ужин значительно превосходил ее обычный рацион.

— Давайте пойдем в мою комнату, — предлагает Отто, когда они доходят до восьмого коридора. — У меня есть имбирное печенье и граммофон.

Комната Отто так завалена всякой всячиной, что кажется вдвое меньше остальных. Марианна до сих пор и не подозревала, что у человека может быть столько красивых вещей. Свернутые в трубку коврики, перевязанные бечевкой, горки вышитых подушек, картины маслом, составленные у стены. Стопки журналов и грампластинок, баночка с ароматическими палочками, детские счеты, хрустальная пепельница, растение в горшке, раскинувшее в разные стороны гигантские руки-листья.

— Вы печатаете на машинке? — спрашивает Беатрис.

— Боже мой, ну конечно! У кого в наши дни есть время на что-то еще? Хотя где сейчас эта чертова машинка — ума не приложу, — говорит Отто, энергичными движениями заводя граммофон. — А не скажете ли вы нам, Спаркс, что такое ФПЭ?

— Это значит «философия, политика и экономика». Изучение структуры и принципов современного общества. И еще мы будем учить языки: французский, немецкий и итальянский. Идея состоит в том, чтобы подготовить людей, способных преуспеть на государственной службе, в бизнесе, в общественной жизни и так далее.

— Похоже, это ужасно тяжелый труд, — говорит Отто. — Но очень благородный.

Марианна не может удержаться от вопроса:

— Вы там единственная женщина?

— Нас три: еще две студентки — из Леди-Маргарет-холла и из Сомервиля, — отвечает Беатрис. — А через год-другой и новые примкнут.

— Наверняка, — кивает Отто и протягивает ей стопку грампластинок. — Выбирайте.

— Какой красивый оттенок синего, — замечает Дора, поглаживая шелковый шарфик, лежащий на диване.

Марианна старается не разглядывать Дору в упор, но это трудно. Дора, с ее печальными темными глазами и маленьким розовым ртом, вполне могла бы стать музой прерафаэлитов — подобно Джейн Моррис или Фанни Корнфорт[15].

Отто берет шарф и бросает его Доре.

— Это старье? Возьмите себе, у меня таких целая дюжина.

— Спасибо, но я не могу. — Дора краснеет и аккуратно вешает шарфик на спинку дивана. — У вас такое интересное имя. Я никогда не встречала девушек по имени Отто.

Отто пожимает плечами.

— Мама его ненавидит, называет меня только Оттолайн — наверное, поэтому мне и нравится «Отто». — Она смеется, а затем затягивается так глубоко, что половина сигареты сразу превращается в пепел и падает на пол.

Марианна сдерживает порыв кинуться и поднять, а Отто небрежно отбрасывает пепел ногой в сторону камина.

— А во время войны из-за этого не было неприятностей? — спрашивает Беатрис, протягивая Отто грампластинку. — Имя-то вроде как немецкое.

— Ох, мне сто раз говорили, чтобы я его сменила, что такое имя может быть только у поклонницы гуннов и изменницы. Но я никого не слушала. Знаете, ведь Отто значит «удача в бою». Отец всегда хотел мальчика, а я у него младшая, вот ко мне и приклеилось такое прозвище. Он называл меня маленьким Бисмарком, потому что я умела обернуть любую ситуацию к собственной выгоде. Этим искусством я обязана тому, что росла одной из четырех сестер.

— Четырех? Боже ты мой! А я единственный ребенок, и Марианна тоже, — говорит Беатрис. — Правда ведь?

Марианна кивает.

— Конечно, самое прекрасное в имени Отто — это его симметрия, — улыбается Отто. — Если писать прописными буквами.

— К тому же это палиндром, — добавляет Беатрис.

— А вы заметили, что все наши полные имена состоят из восьми букв? — спрашивает Отто. — Теодора, Марианна, Беатрис и Оттолайн[16]. И коридор у нас восьмой. По-моему, это очень хороший знак. Имбирного печенья кто-нибудь хочет?

Беатрис берет два.

— Так вы разбираетесь в нумерологии?

— Я не занимаюсь подсчетом букв, если вы об этом, но я и правда питаю слабость к числу восемь. Дома говорят, что я на нем помешалась. В Китае это счастливое число, потому что на китайском «восемь» звучит так же, как «богатство». А вот четверка считается несчастливой.

— К компании присутствующих это не относится, — вставляет Дора, и все смеются.

— Почему вы собираетесь уезжать домой на выходные, Марианна? — меняет тему Беатрис. — Я слышала, как вы говорили это Доре за ужином.

Все взгляды устремляются на Марианну, и щеки у нее вспыхивают.

— Только раз в две недели. Отец у меня нездоров, — поясняет она. — Мне разрешили ездить к нему, если я не буду отставать в учебе. Это недалеко, на поезде совсем быстро.

— Обидно. Вы ведь будете пропускать все развлечения по выходным, — говорит Дора. — По пятницам и субботам здесь все ходят в театр или на концерты.

— А как же учеба? — спрашивает Беатрис.

Марианна слышала, что ложь звучит убедительнее всего, когда опирается на правду.

— Можно и дома в субботу позаниматься, и в поезде что-то почитать, — говорит она. — Мой отец — приходской священник, и ему нужна моя помощь с воскресными службами. Сейчас у нас нет служки.

— Значит, вы будете уезжать во вторую, четвертую и шестую недели? — уточняет Отто.

— Да.

— Что ж, это уже что-то, — кивает Отто. — Не люблю нечетные числа. Помолитесь там за меня. Мне нужна любая помощь.

Больше девушки ни о чем не расспрашивают Марианну, но она понимает, что ее планы вызвали недоумение. Неизвестно, сможет ли она учиться в таком режиме. Брать учебники с собой нет смысла: дома ведь у нее все равно не будет ни одной свободной минутки.

И, думая об этом, она понимает, что уже дала себе разрешение остаться здесь. По рукам и ногам разливается удивительное тепло. Другие девушки улыбаются и болтают между собой. Марианна наклоняется и берет с тарелки печенье.

Да, возможно, из ее плана что-то и выйдет.

Да, она останется.

Отто тем временем рассказывает:

— Мисс Ламб остановила меня после ужина и предупредила, что мисс Журден не терпит коротких стрижек. В прошлом году она заставила одну девушку отрастить волосы.

— Боже мой, — охает Дора. — А если она и вас попросит отрастить?

— Ну, этого я не боюсь, — отвечает Отто. — Удача в бою, помните? Но вы видели эту нелепицу?

Она берет со стола «Университетские правила для студенток» и взмахивает ими. Экземпляр этих правил лежит у каждой из них в ящичке для бумаг.

— Если не считать запрета на алкоголь в колледже — это, как я понимаю, личное распоряжение мисс Журден, так что прокторы тут ни при чем, — то мне больше всего нравится вот это. — Отто начинает высокопарным тоном зачитывать из списка: — «Она не имеет права без разрешения выходить в город после ужина и должна возвращаться к одиннадцати часам вечера, сообщая о своем появлении». — Она бросает документ Марианне на колени. — Я взрослый человек, в конце концов. Я живу в Лондоне. Часто я в одиннадцать только из дома выхожу. Похоже, самая дерзкая идея для безумной ночи тут — вечеринка с какао при свечах.

— Боже, а длинный-то какой, — говорит Марианна, просматривая список. — Я еще не читала.

— В общем, — подытоживает Дора, — если мы захотим хоть немного развлечься, придется сначала получить разрешение директора и заплатить сопровождающей. Без их ведома нам нельзя никуда ходить и даже разговаривать с мужчинами после лекций. Ужасные строгости.

— Мама говорит, что за всем этим стоит новый ректор, Фарнелл, — замечает Беатрис. — Он называет такой подход «равенство с разделением». Это сделает из Оксфорда посмешище.

— Хуже, чем в школе, — соглашается Дора. — А я школу окончила два года назад.

— А я и вовсе не ходила в школу, — говорит Беатрис. — У меня были репетиторы.

— Ну, тогда для вас это станет в некотором роде шоком, — смеется Дора.

— Не совсем. Я привыкла к большому женскому обществу, но о школе в детстве мечтала.

— А я в детстве мечтала с ней расстаться, — фыркает Отто. — А вы, Марианна?

— Я ходила в деревенскую школу, а потом отец сам меня учил, — говорит Марианна. — Но меня с раннего детства отпускали свободно гулять по всему приходу.

— Боже, не могу представить, чтобы папа меня учил, — корчит гримасу Отто. — Он убил бы нас обоих. — Она смотрит на Дору. — А вы где учились, Гринвуд?

— В Челтенхемской женской школе, — отвечает Дора. — Кажется, это было сто лет назад. Я понимаю, война все перевернула вверх дном, и мы старше, чем обычно бывают первокурсницы, но мне совсем не нравится, что в двадцать лет со мной обращаются как с ребенком.

Отто скидывает с кровати какую-то коробку, плюхается на матрас и зевает.

— Мне двадцать четыре. По сравнению с вами я музейная древность. И меня это, в общем-то, вполне устраивает, да и все равно у нас тут кавалеров негусто.

— Интересно, у мужчин те же правила, что у нас? — спрашивает Беатрис.

— Сопровождающие, которые ходят за ними по пятам, и запрет на спиртное в колледже? Очень сомневаюсь, — отвечает Отто. — Но я знаю, что в пабах им бывать запрещено. Прокторы ходят и разгоняют их.

Еще некоторое время они беседуют о своих списках литературы (длиннющих!) и о том, кто чем занимался во время войны. Отто рассказывает о работе в Оксфорде без особенных подробностей, зато Беатрис описывает свою должность машинистки в Женском добровольческом резерве во всех красках. Дора работала в курсантской библиотеке, пока не потеряла во Франции брата и жениха. Об этих событиях, признается она, ей до сих пор больно говорить.

На какое-то время признание Доры и соболезнования остальных вытесняют из комнаты все веселье. Марианне хочется рассказать Доре, что ей тоже знакома тяжесть утраты, что встреча в ночь прекращения огня едва не погубила ее. Но нет, нельзя доверяться этим девушкам, да еще в первый же день. И вообще никогда.

— Жизнь продолжается, — говорит Дора, а затем рассеянно оглядывается по сторонам и тихонько покашливает. — Может быть, вам помочь, Отто? Разобрать коробки, раз уж мы все здесь. Я люблю распаковывать вещи.

Остальные кивают, граммофон вновь начинает играть, и в комнату возвращается оживление.

— Какая великолепная идея! — Отто вскакивает с кровати и берет в руки дорогую дымчатую вазу с выгравированной на ней лучницей. — Электричество тут, судя по всему, отключают каждый вечер в одиннадцать, так что нам лучше поторопиться. — Она отступает на шаг и окидывает взглядом Беатрис. — Какой же все-таки у вас рост, Спаркс?

— Шесть футов с небольшим, — улыбается Беатрис.

— И впрямь амазонка. Что ж, мисс Спаркс, можете развесить картины.

5 Понедельник, 11 октября 1920 года (первая неделя)

— Моя мама на этой неделе приедет получать диплом, — сообщает Беатрис за завтраком.

Теперь, когда матрикуляция позади, весь колледж говорит о другой, еще более важной церемонии, которая должна состояться в четверг. Женщины всех возрастов со всей страны соберутся в Оксфорде, чтобы получить дипломы, которые они заработали в свои студенческие годы, но до сих пор не имеют на руках — выдавать их было запрещено.

— Мама училась в Сент-Хью, — продолжает Беатрис. — Так что потом она придет сюда на чай и произнесет речь. Она в дружбе с мисс Журден.

— Надеюсь, вы хоть поужинаете по-человечески, — говорит Отто, глядя на свою жидкую кашу. — Не могу понять, почему все нахваливают еду в Сент-Хью. Гадость же.

Беатрис засовывает отцовское письмо в карман жакета, берет тост и скромно кладет на него немного масла и мармелада. Дома она намазала бы вдвое щедрее, но уже заметила, что некоторые девушки здесь внимательно следят за подобными вещами.

— Мама будет занята с важными людьми, но папа пообещал пригласить меня на ужин.

— Я всегда мечтала встретиться с настоящей суфражисткой, — говорит Дора. — Ее арестовывали?

Беатрис кивает:

— О, маму арестовывали восемь раз, и дважды она попадала в Холлоуэй[17]. В первый раз она бросила кирпич в окно торговца картинами на Риджент-стрит и отсидела неделю. Во второй раз забралась на крышу и бросила кусок шиферной черепицы в асквитский поезд. За это она получила пять недель.

Девушки, завтракающие по соседству, прерывают свое занятие и прислушиваются. Ложки перестают звенеть, чайные чашки зависают в воздухе. Суфражистки считаются в женском колледже общим достоянием, и Беатрис уже привыкла к поклонению, которым окружена Эдит Спаркс.

— Во второй раз она объявила голодовку, и ее кормили насильно. Ее рвало кровью. По ее словам, это было для нее самое страшное унижение в жизни. Хуже родов. Она потеряла сознание, ударилась головой и очнулась в лазарете. Мученическая смерть им была не нужна, поэтому ее выпустили раньше срока.

— Ужас какой, — отзывается Марианна. Лицо у нее бледное, но вид уже не такой затравленный, как четыре дня назад.

— О, она была в восторге от такого внимания! — Беатрис наливает себе еще чая, подавляя зевок. — Мама ужасно гордится своей медалью за голодовку — говорит, это ее величайшее достижение за всю жизнь.

— Ну, все-таки… Вам тогда, наверное, нелегко пришлось, — предполагает Марианна. — Ужасно одиноко было, да?

— Я привыкла. Она и так редко бывала дома. Мной занимались няня и учителя. Мама нисколько не скрывает, что не создана для материнства. Часто говорит, что никогда не хотела иметь детей.

На мгновение все умолкают.

— Боже мой! — вздыхает Дора.

— А ваш отец поддерживает суфражизм? — спрашивает Марианна.

— О да, абсолютно. Он обожает маму, хотя и беспокоился, когда они начали действовать под девизом «Дела, а не слова». Ходил за ней повсюду, как тень. Она ведь его вторая жена. Он намного старше ее. Они познакомились в художественной галерее, когда она увлекалась скульптурой.

— А у моей мамы энтузиазм вызывает только теплое молоко за послеобеденным чаем, — рассказывает Дора. — Она считает, что женская борьба за избирательные права — это что-то чудовищное.

— А моей нравится сама идея, но у нее нет ни малейшего желания как-то участвовать в этом, — говорит Отто. — Снимаю шляпу перед вашей мамой.

Поддерживая тему, две первокурсницы, Нора Сперлинг и Айви Найтингейл, развлекают весь стол рассказами о том, как их матери, некогда лучшие подруги, поссорились из-за вопроса о воинствующем суфражизме и с тех пор не разговаривают. Их отцы теперь вынуждены обедать в своем клубе тайно.

Отто это приводит в восторг.

— О, это замечательно, расскажите еще!

Марианна смеется вместе с остальными, и черты ее лица на мгновение смягчаются. Беатрис вспоминает, что у Марианны мама умерла. Может, следовало проявить побольше такта и вообще не поднимать тему матерей? Насколько она успела заметить, Марианна — девушка весьма здравомыслящая, и едва ли это ее задело, но все же не хотелось бы расстраивать новую подругу. Вот бы в Боде нашлась книга о дружеском этикете — в кожаном переплете, с комментариями, зачитанная, с загнутыми уголками страниц на самых важных разделах, таких как «Смерть родителей», — вот тогда она быстро вошла бы в курс дела.

По пути в свою комнату Беатрис останавливается и разглядывает фотографии в рамках, развешанные по стенам главного коридора. Она быстро находит на них свою мать, окруженную разномастной группой современниц. Все они держат в руках самые разнообразные предметы — от скрипок до хоккейных клюшек. Одна женщина с круглым, как луна, лицом — и единственная, кто улыбается, — прижимает к себе мопса. Эдит Спаркс выглядит совсем молодой: тонкая талия, лоб без морщин. Она стоит рядом со своими подругами — мисс Дэвисон и мисс Рикс. Несмотря на свой вспыльчивый характер, мать никогда не испытывала недостатка в приятельницах, чему Беатрис завидовала. Однако она и представить себе не могла, что дружба состоит из таких простых, обыденных дел: сговариваться идти куда-то вместе, делиться расписанием на день, одалживать вещи. Не то чтобы ей это не нравилось, но такая зависимость друг от друга и постоянное общество других ей в новинку. Иногда ей отчаянно хочется побыть одной — мать, несомненно, сочла бы это слабостью.

— Это все немного в духе Ф. Т. Барнума[18], правда? — говорит Отто, откуда-то возникшая рядом и внимательно разглядывающая фотографию. — Знаете что? Мы тоже должны сделать такое фото. Портрет «восьмерок», отправляющихся на первую лекцию. У меня в комнате есть «Брауни»[19]. Что скажете?

— Отличная идея, — отзывается Беатрис.

По дороге из колледжа они заходят в сад, чтобы сфотографироваться. На цветочных клумбах, уже переживших свои лучшие дни, торчат увядшие стебли, пожелтевшие дубовые листья устилают лужайку.

— Встаньте вон там, — говорит Отто остальным. Она очень довольна своим фотоаппаратом, Kodak Brownie № 2 Autographic, — еще одним прощальным подарком Герти. Последняя модель в корпусе, обтянутом черной кожей, с посеребренными деталями и позолоченной окантовкой, к тому же идеального размера — умещается в корзину велосипеда.

Отто устанавливает «Брауни» на садовые солнечные часы и смотрит в видоискатель. Сговорившись с проходящей мимо служительницей, что та нажмет на спуск, она щелкает задвижкой сбоку, и объектив выдвигается вперед на прямоугольниках сложенного гармошкой холста, напоминая часы с кукушкой. Отто подкручивает серебряное кольцо со стрелочками вокруг диафрагмы, выбирает «облачно» и «среднее расстояние», а затем подбегает и встает возле Марианны.

— Улыбочку! — Она подталкивает подруг локтями. — Марианна, к вам тоже относится.

Отто упирает руку в бедро, приподнимает брови на полдюйма и чуть склоняет голову набок. Марианна, стоящая за ее левым плечом, неловко стискивает ладони. От нее пахнет мылом и кофе. Слева от Марианны — Дора, неправдоподобно цветущая, с темными ресницами и безупречной кожей; она замерла, сцепив руки за спиной. С другого края — Беатрис: волосы в беспорядке, пояс врезался в талию, а жакет никак не хочет сходиться на бедрах. Она похожа на веселую кухарку из детской сказки. Еще пару недель назад Отто и представить себя не могла в такой странной компании, но это неожиданное соседство начитает ей нравиться все больше.

Раздается щелчок: затвор спущен. Отто снова подходит к фотоаппарату, открывает заднюю крышку и, как показывала ей сестра, пишет иглой на красной бумаге дату: 11 октября 1920 года.

— Вы собираетесь вступать в какие-нибудь клубы? — спрашивает Дора, когда они берут свои сумки и идут к выходу. — Я непременно буду играть в хоккей и теннис, а вот насчет лакросса еще не решила.

— Я думаю о хоре Баха, — говорит Марианна.

— Хм, хор Баха…

Отто прикуривает сигарету и бросает спичку в кашпо с фиолетовыми цикламенами.

— Он смешанный, — добавляет Марианна. — Один из немногих смешанных клубов.

— Даже если так, я не вижу себя в хоре, дорогая, а вы? — Отто указывает на велосипедные стойки вдоль стены. — Кстати, мы должны приучить вас с Беатрис ездить на велосипеде. Ненавижу ходить пешком — почти так же, как ездить на омнибусах.

— Я каталась на папином велосипеде, — говорит Марианна, — но это было давно. Мисс Журден сказала, что я могу взять велосипед в колледже.

— А мой прибудет на следующей неделе, — добавляет Беатрис.

Отто зевает.

— Можно пойти в парк потренироваться. Устроим пикник.

— Хорошая мысль, — поддерживает Дора. — В последнее время я чувствую, что засиделась в четырех стенах. Дома я почти каждый вечер играла в теннис.

— Мама считает, что мне нужно заняться спортом, — с сомнением в голосе произносит Беатрис. — Говорит, это всегда идет на пользу.

— В этом году женщины завоевали пятую часть всех медалей на Олимпийских играх, — сообщает Дора. — Большинство из них — в теннисе. Рекомендую.

— Думаю, для начала я вступлю в «Войну и мир» и в Дискуссионный клуб, — говорит Беатрис. — Хотя, как я слышала, клуб любителей эссе тоже неплох.

Отто насмешливо фыркает:

— Я вообще-то не любительница клубов. Разве что этот клуб находится в Лондоне и нарушает сухой закон. — Она протягивает фотоаппарат Доре. — Но раз уж вы выступаете за активный образ жизни, не хотите ли прогуляться в корпус?

Дора закатывает глаза, затем кивает и бежит в сторону восьмого коридора. Отто кричит ей вслед:

— Встретимся на выходе!

«Превосходная все-таки осанка у Доры», — думает она и тоже распрямляет плечи.

У главных ворот их обгоняют две третьекурсницы. Они однояйцевые близнецы — болезненно худые, как вешалки для шляп, с одинаковыми римскими носами. На обеих под университетскими мантиями надеты плащи, и одна катит перед собой обшарпанный черный мотоцикл.

— Я слышала о них, — шепчет Беатрис. — Во время войны они работали посыльными в Лондоне.

— Ой, вот бы мне такой, — говорит Отто. — Гораздо быстрее, чем крутить педали.

Одна из близнецов прислоняет машину к дереву и застегивает шлем сначала на себе, а потом на сестре. Первокурсницы завороженно наблюдают, как девушки приподнимают юбки, под которыми оказываются одинаковые гетры и ботинки, и по очереди устраиваются на сиденье.

Затем та, что сидит на водительском месте, наклоняется вперед и берется за руль. Ее сестра тоже подается вперед, и фигуры становятся параллельными — обе под углом сорок пять градусов.

— Как замечательно, что они могут никогда не разлучаться, — говорит Марианна, когда мотоцикл уносится по дороге, выкашливая клубы дыма, пахнущего железом.

— А я как раз за этим сюда и приехала, — говорит Отто, раздувая ноздри. — Чтобы убраться подальше от своих сестер.

Первая лекция в году, посвященная Бодлианской библиотеке, проходит в обеденном зале Эксетерского колледжа.

— Вход для женщин здесь. — Привратник ведет их к той из двух дубовых дверей, что расположена дальше, и показывает на один из длинных узких столов, за которым они все должны усесться.

Тяжелые скамьи не рассчитаны на то, чтобы на них сидели в юбках, так что даже Доре не удается сохранить элегантность, усаживаясь на свое место. Липкие темные сиденья усеяны крошками от чьего-то завтрака и каплями пролитого молока. Отто рада уже тому, что лекции теперь проходят без сопровождающих, однако вчера за ужином им не раз напомнили о запрете разговаривать со студентами мужского пола до или после занятий. Нельзя же отвлекать молодых людей от учебы!

Студенты-мужчины тянутся друг за другом в первую дверь. Некоторые, заметив девушек, краснеют, поправляют воротнички, нервно приглаживают волосы. Другие подталкивают соседей локтями и перешептываются. Отто сразу отличает недавно демобилизованных — по глубоким морщинам на лицах. Те, кто помоложе, — вероятно, только что из Итона, Чартерхауса или Регби, — мало что знают о тех кошмарах, которые мучают их старших соучеников. Отто замечает среди ветеранов знакомое лицо: кажется, это друг Герти или их средней сестры Виты. Рыжеволосый парень сидит в конце центрального ряда, лицом к девушкам. Словно услышав мысли Отто, он поднимает голову от тетради и встречается с Отто взглядом, но та и теперь не может понять. Она пытается вспомнить, где же они встречались раньше, и эта мысль не дает ей покоя. Отто терпеть не может, когда что-то ускользает из-под ее контроля.

Она знает, что выглядит нелепо в своем студенческом наряде. Что за гений додумался надеть на девушек шапочки, какие носили студенты четыреста лет назад? Они ужасно колючие. Отто уже пробовала натягивать свою на уши и сдвигать на затылок, но ничего не помогает. Удивительно, но Марианна, длинношеяя, как гусыня, выглядит так, словно родилась в этой шапочке. За последние дни Марианна успела проявить и отзывчивость, и сдержанное чувство юмора, и такое сочетание кажется Отто неожиданно привлекательным, однако сегодня у Марианны вновь озабоченный вид, а руки она стискивает так, что белеющие костяшки пальцев напоминают жемчужины.

— Это всего лишь беседа, мы же не идем ко дну вместе с «Титаником», — шепчет Отто ей на ухо.

Марианна поворачивается к ней:

— Я никогда не видела ничего подобного. Здесь, наверное, сидели Уильям Моррис и Бёрн-Джонс[20]. — Она указывает жестом на скамейку рядом с собой. — На этом самом месте.

Отто вслед за ней обводит взглядом зал с высокими балками и обшитыми панелями стенами. Из золоченых рам глядят ректоры в курчавых париках, а над ними — украшенная резьбой галерея, где кто-то, наверное, играл на лютне. Черно-белая плитка на полу, судя по виду, положена недавно. Над столами через равные промежутки висят электрические лампы в гофрированных темно-красных абажурах. Все это кажется Отто довольно внушительным.

— Не забывайте, что Уильям Моррис был всего лишь человек, — шепчет она Марианне. — Просто мужчина с кошмарной бородой.

Дойдя до кафедры в дальнем конце зала, мистер Артур Коули — библиотекарь Бодли — отмечает присутствие студенток обращением к залу: «джентльмены… и леди», что вызывает ропот и полушутливые аплодисменты. Мистер Коули не похож ни на мумию, ни на отшельника, каким его представляла себе Дора: он румян и добродушен. Он не предлагает Беатрис ответить на вопрос, несмотря на ее поднятую руку, при этом охотно обменивается шутками с некоторыми молодыми людьми, сидящими впереди.

Пока Коули рассказывает об истории библиотеки, ее устройстве и традициях, а также о том, что в ней хранятся все книги, изданные в Британии, Дора вспоминает необычный разговор, состоявшийся между «восьмерками» вчера вечером. После ужина они снова собрались в комнате Отто, и Беатрис поведала им о Мари Стоупс и ее книге «Любовь в браке», где приводятся разные советы о зачатии и о том, как его избежать. «Вот такую шапочку женщина наденет с радостью!» — заметила Отто сквозь неудержимый смех. Они согласились, что современные женщины должны обсуждать такие вещи, а не узнавать о них, наблюдая за совокуплением животных, как когда-то их родители. Отто рассказала, что некоторые мужчины из Оксфорда ездят в Лондон, чтобы сходить к проституткам, а возвращаются на позднем поезде, идущем с Паддингтонского вокзала, который прозвали «Прелюбодеем». Разговор вышел ужасно неловким и в то же время неотразимо увлекательным. В ту ночь в постели при мысли о том, как они могли бы делать все это с Чарльзом, Дора чувствовала, как пульс тяжело бьется между ног. Она наверняка выставила бы себя полной дурочкой.

Сегодня она много думает о нем. Наверное, это Оксфорд ее растревожил. Она вспоминает его раздвоенный подбородок и его неуклюжее предложение, сделанное в прихожей. Думает о том, что сейчас он сидел бы на лекции — может быть, на этой самой. О том, как же это все несправедливо. Даже когда после лекции они идут в Бодлиан, чтобы принести библиотечную клятву, Дора не может удержаться от сравнения: под какой защитой находятся книги в Оксфорде и сколь беззащитны жизни, погубленные во Франции. Книги хранят в священных зданиях и ревностно оберегают. На руки не выдают из опасения, как бы их не испачкали, не испортили, не повредили. От посетителей требуют клятвенных заверений в том, что они никогда не подвергнут тома воздействию «огня или пламени».

Вот если бы Чарльза и Джорджа ценили столь же высоко.

Во вторник Дора проходит экзамен на степень бакалавра, который должен показать, насколько хорошо она знает математику и латынь: она ведь не сдавала квалификационные экзамены в школе, как другие девушки из восьмого коридора. Математика оказалась сложнее, чем она ожидала, но это не беда. В среду у нее первое занятие. На англосаксонский язык вместе с ней будет ходить Марианна и еще две девушки — Темперанс и Джозефина, а вот раннюю и среднюю английскую литературу Доре в этом году предстоит изучать наедине с мисс Финч. Как ни странно, новый язык Дору не пугает, зато мысль о том, что она окажется с глазу на глаз с оксфордской преподавательницей, приводит ее в настоящий ужас. Когда она стучит в дверь кабинета, у нее дрожат руки.

Мисс Финч — коренастая седовласая женщина, считающая беспощадную честность добродетелью. Она вышагивает перед Дорой, засунув руки в карманы твидового пиджака.

— Следующие несколько недель мы будем изучать «Беовульфа». Вам нужно прочитать его до следующей недели и попытаться перевести. Что вы знаете об аллитерационном стихе, мисс Гринвуд?

Когда на Дору не падает тень от мисс Финч, солнечный свет льется сквозь оконные стекла прямо ей на макушку. Ей трудно сосредоточиться, и она не понимает, что мисс Финч хочет от нее услышать. Что это — экзамен, дискуссия или и то и другое? Здесь все совсем не так, как в школе.

— Это устная традиция, — говорит Дора наконец, вглядываясь в лицо преподавательницы в ожидании реакции. Кажется, ответ правильный. — И поэтому такой стих должен быть легко запоминающимся и увлекательным.

— Рассказывайте дальше, — кивает мисс Финч. Подталкивает ее, направляет.

Дора судорожно подбирает слова.

— Возможно, у этой поэмы было множество вариантов. Она могла немного изменяться каждый раз, когда ее рассказывали заново.

Глаза мисс Финч сужаются.

— Так как же мы можем доверять тому, что читаем?

— Думаю, нам следует полагаться на тот текст, который до нас дошел, — отвечает Дора. — Хотя, возможно, он говорит нам что-то и о переписчике.

— Хорошо, хорошо, — бормочет мисс Финч, протягивая Доре потрепанную книгу по англосаксонской грамматике. — Для начала нам лучше пройтись по основам. А завтра проведем групповое обсуждение. Знаете ли вы, что первое зафиксированное употребление слова «друг» — freond — встречается именно в «Беовульфе»?

К концу этого часа Дора приходит к выводу, что мисс Финч не так уж и страшна, как сперва показалось, хотя ей, судя по всему, не удалось произвести впечатление на преподавательницу. Дора знает: ей повезло оказаться здесь, занять место в Оксфорде мечтают многие женщины, но все же она остро чувствует, что готова отдать все это, лишь бы вернуть Чарльза или Джорджа. Ни на секунду не задумалась бы.

— Как вы полагаете, это нормально — видеть войну во всем, что читаешь? — спрашивает она вдруг, не удержавшись.

Впервые мисс Финч смотрит на нее с неподдельным интересом.

— Потому что я не могу читать книги, пьесы, стихи и не думать о ней, — добавляет Дора.

Мисс Финч не хмыкает презрительно, не смеется: она смотрит на Дору с непроницаемым выражением лица. Дора не упоминает, что утром, на первой лекции, думала о Чарльзе. Даже сейчас, через три года, он мерещится ей повсюду. Она не рассказывает преподавательнице всей правды — а правда в том, что она почти все время видит мир сквозь призму войны.

— Я знаю людей, которые во время войны вообще не могли читать художественную литературу, — наконец произносит мисс Финч, прихлопывая муху на подоконнике. — Я бы сказала, это очень личная реакция, но совершенно нормальная. — Она размазывает насекомое пальцем по оконному стеклу и вздыхает. — Я могу говорить только за себя. Война, несомненно, изменила мое восприятие Шекспира. Прошло уже два мирных года, а комедии, где люди воскресают из мертвых или выдают себя за других, по-прежнему кажутся мне дикими. Но в его хрониках и трагедиях у меня находит отклик тема хаоса, вызванного «безудержным честолюбьем». Может быть, способность смотреть шекспировскую комедию — это то, к чему мы должны стремиться, вернейший знак перехода к мирной жизни?

Как было бы замечательно, если бы жизнь была комедией, а не трагедией, думает Дора. Тогда они могли бы все вместе выйти из Эшриджского леса: и она, и Чарльз, и Джордж. Люди воскресли бы из мертвых или вернулись бы в виде своих двойников, и все завершилось бы свадебным завтраком в гольф-клубе.

— Что вы любите читать, мисс Гринвуд?

— На отдыхе или в поезде я люблю почитать детективы, но мои любимые авторы — Шарлотта Бронте и Джейн Остин. И стихи я тоже люблю — Харди, Вордсворта, Браунинга.

Мисс Финч стряхивает останки насекомого в корзинку для мусора.

— Я часто размышляю о том, почему детективы сейчас так популярны. Если вдуматься, в них содержатся все элементы шекспировской трагедии. Когда увидите мисс Кокс, одну из ваших сопровождающих, попросите ее что-нибудь вам порекомендовать. Она большая поклонница этого жанра.

Дора встает, и мисс Финч протягивает ей листок бумаги.

— О, я забыла сказать: вы успешно сдали латынь, а вот математику, боюсь, придется пересдавать.

— Я провалилась? — переспрашивает Дора.

Она еще никогда в жизни не проваливала экзамены. Обескураженная, она садится обратно в кресло. Либо она сделала какие-то ошибки по небрежности, либо виноваты ее нетвердые познания в алгебре. Последний год в Челтнеме был сущим кошмаром. Она так много времени проводила дома или сидела, оцепеневшая, в своей комнате в школе, что руководство предложило помощнице взять на себя ее обязанности старосты. Почему она не сдала оксфордские испытания перед отъездом? Тогда ей вообще не пришлось бы держать эти чертовы экзамены на бакалавра.

— Не стоит беспокоиться, вы можете попробовать еще раз. — Мисс Финч ободряюще улыбается. — Сроки строго не ограничены, но до конца учебного года экзамен нужно сдать. Думаю, вам придется немного поднапрячься, возможно, нанять репетитора, а в следующем триместре попытаться снова.

6 Четверг, 14 октября 1920 года (первая неделя)

Ровно через неделю после отъезда из дома Марианна просыпается на рассвете. Густые, лоснящиеся полосы света падают на покрывало. Будто слои масляной краски.

За окном в пожелтевших вишневых деревьях выводят трели малиновки и черные дрозды, а в корпусе утро возвещают шаги Мод. Марианна знает, как начинается день служительницы. Ведра с углем, огонь в каминах, белье, которое нужно собрать, мусорные корзины, которые необходимо опустошить. Утренний кофе для Отто. Потом разобрать постели, выгладить одежду, вымыть полы, сбегать по разным поручениям. К счастью, у самой Марианны таких обязанностей по дому стало меньше с тех пор, как в прошлом году к ним пришла миссис Уорд.

Мод работает сноровисто, избегая разговоров с обитательницами своего коридора. Когда она сосредоточена, то часто издает забавное фырканье, которое Отто уже начала передразнивать. Худая, плоскогрудая, Мод говорит в нос, и руки у нее мускулистые, как у мальчишки. Марианна ее слегка побаивается.

Начинает Мод всегда с кабинета мисс Бейзли и проводит там меньше десяти минут. Затем переходит в комнату Отто, где подбирает все, что валяется под ногами: черепаховые гребни, портсигар, носовые платки, испачканные коралловой помадой, которые придется кипятить. В комнате Беатрис она бесшумно собирает чайные чашки, складывает в стопку старые газеты и достает грязное белье из корзины. Возможно, заправляя за ухо сальную прядь волос и бросая взгляд на спящую фигуру, Мод думает о том, почему ее сверстницам можно целыми днями чесать языком и называть это учебой, а она должна за ними убирать. Затем она отправляется в комнату Доры, чтобы развести огонь, но там долго не задерживается: Дора — сама аккуратность, у нее всегда все в порядке.

Марианна намеревалась весь триместр держаться в тени, находя себе занятия: пуговицы, которые нужно пришить, ботинки, которые нужно вычистить, книги, которые нужно прочитать. Намеревалась не отвлекаться от учебы, не заводить слишком много подруг, которым придется слишком много врать. Но другие девушки то и дело стучат в ее дверь: зовут идти вместе на обед, на ознакомительные беседы, на чаепития в комнате отдыха. Приглашают вступить в какой-нибудь клуб, посидеть в библиотеке, сходить погулять. Иногда стучат просто так — потому что вышли из своих комнат в туалет, так почему бы заодно не поболтать. Марианна никогда не жила бок о бок с другими девушками, не слышала их храпа за стенкой. Но теперь она уже каждую различает по походке, узнает решительные шаги Беатрис в мужских ботинках, легкую поступь Доры и шаркающую — Отто. Они нанизали на нитку квадратики бумаги и повесили на каждую дверь вместе с огрызком карандаша, чтобы оставлять друг другу записочки: «Ушла в Бод с Отто», «Встречаемся у выхода в 11 утра», «Мы в ОКМ». Девушек так часто видят вместе, что в колледже их уже прозвали «восьмерками».

Накануне вечером они сварили на кухне какао и пили его в саду после наступления темноты. Небо было бархатно-черное, усыпанное звездами. Они нашли Пегаса (перевернутого) и длинноногого Водолея. Дора клялась, что видит шляпную стойку, а Отто утверждала, что разглядела женскую грудь («большущую, совсем как у вас, Беатрис»), и тогда они принялись сочинять гороскопы. Всякое ребячество: «Шляпные стойки — постарайтесь не быть такими жесткими. Грудь — будьте осторожны, чтобы не привлекать к себе нежелательного внимания». Марианна поймала себя на том, что впервые за долгое время смеется по-настоящему, так, как смеются люди, когда чувствуют себя свободными.

Наконец Мод входит и в ее комнату, и, чтобы не смущать ни себя, ни служительницу, Марианна притворяется спящей. Она вспоминает о своих конспектах, книгах и авторучке, которые оставила вчера на столе после первого занятия с мисс Финч, переваривая глубокомысленные теории преподавательницы о Гренделе и его матери. Вернувшись в свою комнату, она сняла медальон, чтобы умыться перед ужином, и аккуратно уложила цепочку спиралью. Мод наверняка уже увидела его и, возможно, удивилась его дороговизне. Вероятно, даже взяла в руки, не удержавшись от искушения рассмотреть поближе. Может быть, сейчас она опорожняет бельевую корзину, стоящую у стола, украдкой смахивает медальон локтем и смотрит, как он зарывается в ворох грязного белья.

Марианна быстро поднимается и нашаривает на холодном полу тапочки. Мод стоит на коленях у камина, укладывая хворост шалашиком. Она фыркает и вытирает пальцы о юбку, оставляя на ней следы, напоминающие хвосты комет. Медальон лежит на столе — так, как Марианна его оставила, — и его драгоценное содержимое надежно спрятано внутри.

Позже в тот же день женщины из Сент-Хью собираются на скромный прием в колледже. В обеденном зале пахнет как в чайнике, окна запотели. Мод, явно чувствующая себя неловко в накрахмаленном фартуке и головной повязке, подает бутерброды с рыбной пастой и пирожки с джемом. Звенят чашки, гул разговоров то нарастает, то затихает, словно прибой на галечном пляже.

Теперь, когда всем стало известно, кто ее мать, остальные студентки окружили Беатрис лестным вниманием; на первом собрании клуба «Война и мир» (членский взнос — два шиллинга и шесть пенсов) Джозефина Боствик даже настояла на том, чтобы последний инжирный рулет достался именно Беатрис. Несмотря на это, присутствие матери в колледже вызывает у Беатрис неприятный холодок в животе — совсем как в те времена, когда Эдит Спаркс возвращалась домой после предвыборной кампании или заключения в Холлоуэе. Беатрис тогда пряталась от маминых внезапных перепадов настроения у себя в комнате, перечитывала «Приключения Тома Сойера» и представляла себя героиней, переживающей вместе с Гекльберри Финном все эти захватывающие перипетии.

Мама наверняка постарается изобразить безразличие, однако Беатрис понимает, как много значит для нее этот день. Но знает она и то, что за пределами Сент-Хью жизнь идет своим чередом. Матери рожают, горничные убирают, вдовы плачут, жены ходят за покупками, официантки обслуживают клиентов, а дочерям велят сидеть тихо. Большинство ее ровесниц не осознают значения этого дня. Он — лишь еще одна крошечная песчинка в ведре прогресса. Вот уже и донышко почти покрыто.

Когда мать Беатрис выходит вперед, в толпе воцаряется тишина. Эдит Спаркс начинает свою речь, только убедившись, что к ней приковано внимание всего зала. Она отлично умеет управлять аудиторией.

— Я часто спрашиваю себя, — говорит она, — если бы женщин всегда учили рисовать, лепить, издавать книги, составлять отчеты, писать, считать, переводить, экспериментировать — в каком мире мы жили бы сейчас? И сможем ли мы когда-нибудь узнать о вкладе женщин в великие научные и культурные достижения прошлого? Что нам известно о женщинах, которые выслушивали, редактировали, советовали, вдохновляли, записывали, помогали знаменитым мужчинам? О женщинах, которые были вычеркнуты из истории, вклад которых не признан и не оценен по достоинству? Я хочу сказать, что страна становится по-настоящему демократической только тогда, когда всем ее гражданам предоставляются равные возможности на самом высоком уровне.

Зал взрывается аплодисментами. Дора подталкивает Беатрис локтем, а Марианна ловит ее взгляд и сочувственно улыбается. Эдит, безусловно, фигура мощная, ей ничего не стоит воодушевить полный зал женщин. К участницам чаепития она обращается с такой же страстью, с какой взывала бы к работницам на Гайд-парк-корнер.

— Впервые у нас в парламенте есть женщина, к тому же разведенная. Женщины уже дважды получали Нобелевскую премию. И все же до сих пор находятся мужчины — уважаемые врачи, — которые утверждают, что женщины слишком эмоциональны, неспособны к рациональному мышлению, что их внутренние органы могут самовоспламениться, если женщины посмеют слишком глубоко задуматься над решением уравнения.

Зал разражается хохотом. Отто, стоящая у дверного косяка со скрещенными на груди руками, подмигивает Беатрис и изображает, как у нее взрывается живот.

— Да, страна сделала шаг вперед, но какой позор, что для этого понадобилась война. Факт очевиден: мужчины — большинство мужчин — хотят, чтобы мы оставались в подчиненном положении. — Эдит делает паузу, и аудитория кивает в знак согласия. — Женщины вашего возраста до сих пор не могут голосовать. А работницы теперь вынуждены уступать вернувшимся военным свои рабочие места. Места, на которых им платят меньше, чем их коллегам-мужчинам.

Беатрис слушает эту речь уже не в первый раз. Она знает, что мать, все сильнее распаляясь, вот-вот начнет брызгать слюной. Беатрис пристально смотрит на подбородок Эдит. Он нависает над складкой под челюстью, которая подрагивает, когда мать говорит. Слегка отвисшая верхняя губа закрывает верхние зубы. На висках вьются пряди волос — белые, седые. Мать до сих пор носит корсет — по привычке и из кокетства, хотя и говорит, что это полезно для позвоночника. Беатрис уважает ее политические взгляды, но больше не видит в ней той яркой личности, перед которой преклонялась в детстве, той, которой сейчас очарованы эти ряды запрокинутых лиц, полных надежды. За ней они не разглядят женщину, которая то отвешивает слугам оплеухи, то балует их — в зависимости от того, выспалась она сегодня или нет. Женщину, которая постоянно говорит так громко, будто у нее что-то со слухом. Женщину, которая за завтраком не даст дочери спокойно съесть тост, не спросив: «Зачем сразу два, Беатрис, зачем?» Женщину, которая выражает удивление, что дочь приняли в Оксфорд, и требует показать письмо. Женщину, которую Беатрис одновременно любит и ненавидит, которой восхищается, которую отвергает и превозносит. Родиться у такой женщины, как Эдит Спаркс, — значит вечно чувствовать себя вымотанной до изнеможения. Ее присутствие в любой комнате ощущается так остро, что не хватает воздуха. Она настолько лишена способности выражать привязанность физически, что ты вздрагиваешь, когда она прикасается к тебе.

Хотя Беатрис училась дома — ведь закрытые школы не способствуют свободомыслию, — она привыкла не видеть мать по несколько недель кряду. Вспоминая гостиную в Блумсбери, она представляет себе отца с газетой, который вслух читает ей выдержки. Сейчас она поднимает глаза и видит его. На его лице написан такой восторг, будто он слышит эту речь впервые.

7 Беатрис, июнь 1912 года

Беатрис до глубины души взволнована тем, что мать хочет видеть ее на сегодняшнем митинге, где будут выступать Сильвия Панкхёрст, Дороти Петик и Мод Ройден[24]. Это важный день для женщин Оксфорда, и лондонцы должны выразить им свою поддержку — в том числе и дети. Беатрис, которой на прошлой неделе исполнилось тринадцать, с гордостью входит в здание Паддингтонского вокзала рука об руку с матерью, у всех на виду. И так ли важно, что при этом ее щиплют за руку и велят (шепотом) закрыть рот, если она не хочет выглядеть дурочкой.

Хотя в состав группы входят еще три дочери, Беатрис единственная удостоилась путешествия в обитом кожей купе первого класса. Она сидит отдельно от матери, но время от времени слышит ее разносящийся по всему вагону звонкий смех, напоминающий звук кларнета.

В ее купе оживленно беседуют две волонтерки из Женского социально-политического союза. Им поручено присматривать за Беатрис, однако они не обращают на нее никакого внимания. Мужчина, сидящий напротив, выразительно цокает языком за своей газетой, когда женские голоса переходят в визг. Беатрис оправляет на себе новое платье невыносимо яркого аквамаринового оттенка. Оборки, которыми отделаны подол и рукава, такие неуклюжие и пышные, что кажутся отлитыми из свинца.

Погода стоит на редкость жаркая, поэтому они берут такси от вокзала до центра Оксфорда. Сегодня день летнего солнцестояния, и мама говорит, что это очень символично.

— Нужно, чтобы все женщины увидели свет. Чтобы они открыли глаза и начали действовать. Если мы будем стоять в стороне, то ничего не изменится. Понимаешь?

— Понимаю, — говорит Беатрис. Ей хочется, чтобы все видели: эта девочка — нет, женщина — готова действовать.

Громадная толпа собралась там, где широкая улица сужается и раздваивается, огибая готического вида монумент. Похожий на торчащий из земли церковный шпиль, он возвышается на шестиугольном постаменте из восьми ступеней, который удобно использовать как возвышение для ораторов. Лондонская группа располагается напротив, у ограды отеля «Рэндольф». Беатрис достает путеводитель, который дал ей отец, и читает, что это Мемориал мученикам, посвященный протестантам Кранмеру, Ридли и Латимеру — их сожгли на костре неподалеку от этого места.

— Это наглядный пример того, как страх и предрассудки способны разделить то, что должно быть единым, — говорит мисс Дэвисон[25], аккуратно прикалывая к лацкану Беатрис розетку из лент — символ Женского социально-политического союза. — К тому же тут рядом стоянка кебов.

Мисс Дэвисон, подруга матери Беатрис по колледжу Сент-Хью, приехала вместе с ними. Высокая, с вьющимися волосами, заколотыми кое-как удерживающими их шпильками, с кустистыми бровями и грустными глазами. Она всегда мила, но у нее такие тонкие губы, что их почти не разглядеть, и Беатрис никогда не видела ее улыбающейся. Каждый раз, когда мисс Дэвисон разговаривает с ней, кажется, будто она в это время думает о чем-то своем.

— Я говорила твоей маме: любому делу необходим мученик, — рассказывает мисс Дэвисон сквозь шум толпы. — Кто-то, кого и через триста лет будут помнить. Это единственный способ добиться серьезного отношения к себе.

— Не забивай ей голову, Эмили, ей же всего тринадцать. — Мать поворачивается к Беатрис: — Мисс Дэвисон решила попробовать себя в роли мученицы, спрыгнув с тюремной ограды, но застряла ногой в решетке и отделалась огромной шишкой на голове. Очень глупо. — Она гладит мисс Дэвисон по щеке тыльной стороной ладони. — Мы должны быть бойцами, да. Но самоубийцами? Ни в коем случае.

Беатрис знает: мисс Дэвисон только что отбыла шестимесячный срок в тюрьме Холлоуэй за поджог почтового ящика, а в день переписи она спряталась в чулане в парламенте. Мисс Дэвисон работала учительницей, чтобы скопить денег на триместр в Сент-Хью, где и получила первую степень по английской литературе, хотя никакого диплома ей, конечно, не полагалось. Странно, что в других английских университетах женщинам дают дипломы и ученые степени. Наверное, Оксфордский университет считает, что может поступать как ему заблагорассудится, потому что он старше Англиканской церкви. Однако сегодня речь пойдет не о дипломах. Они собрались здесь потому, что все женщины должны иметь право голосовать по вопросам, касающимся их самих и их семей. Мама говорит, что их обязанность — встать на защиту женщин, которые не могут сами постоять за себя. Бездействие — это трусость.

— Мисс Журден здесь, в мантии, и мисс Роджерс тоже.

— Замечательно, — отзывается мама, как всегда воодушевленная собравшейся вокруг толпой. Она пожимает тонкую белую руку мисс Дэвисон, а затем бросает взгляд на Беатрис. — Жди здесь и позаботься о мисс Дэвисон, ей нужно отдохнуть. Я вернусь через минуту, — говорит она и, протиснувшись боком между двумя зрителями, исчезает.

Беатрис думает: может, будь она более интересной личностью, мама не исчезала бы так часто? Может, тогда она обращалась бы с Беатрис так же, как с мисс Дэвисон: спрашивала бы, как она себя чувствует, о чем думает, пожимала бы ей руку?

На улицах и тротуарах уже теснятся сотни людей. По словам мисс Дэвисон, не меньше тысячи. Толпа запевает «Марш женщин», и, как ни расстроена Беатрис тем, что она недостаточно хороша для своей матери, она тоже ощущает душевный подъем. Женщины-активистки, суфражистки, одеты в белые блузки и юбки, в летние шляпки, украшенные так, словно дамы собрались на пикник в саду. У некоторых в руках целые охапки цветов; аромат китайских лилий, пионов и жасмина витает в воздухе. К блузкам приколоты ленточки, розетки, медали, над головами развеваются фиолетово-бело-зеленые флаги. На других — студенческие мантии или красно-зеленая одежда не воинствующих суфражисток. Мать и дочь, накинув на шеи объемные хлопковые сумки, достают из них и раздают листовки, призывающие зрителей не обращать внимания на тех, кто нарушает порядок на митинге, хотя подобное кажется Беатрис почти невероятным — настолько дружелюбная атмосфера царит вокруг. Усатые бобби[26] в касках и ботинках на толстой подошве прогуливаются по периметру, сверкая пуговицами. Раскрасневшиеся от полуденного солнца, они приветливо кивают.

Стоящие парами мужчины с кожаными ремнями на бедрах поднимают огромные знамена с золотыми кистями. Беатрис хорошо знакомы начертанные на них аббревиатуры: дома их подают на завтрак, на обед и на ужин. Ее любимое — знамя оксфордского отделения ЖСПС с вышитым портретом Эммелин Панкхёрст. Ее лицо смотрит с высоты в три фута, а под ним видны слова: «Спасительница женщин». Держат люди и плакаты попроще — грубо нарисованные красками на квадратах выбеленного дерева. «Право голоса для женщин», «Не слова, а дела» — все как обычно. Один такой плакат, брошенный кем-то, прислонен к ограде неподалеку. Перевернутая вверх ногами надпись гласит: «Фортуна благоволит храбрым». Беатрис подмывает поднять плакат, но она не рискует — мама часто жалуется, что эти доски оставляют занозы.

В море женских голов мелькают канотье, котелки и кепи. Беатрис с грустью думает об отце, которому было велено сегодня не появляться. Он предлагал снять номер в отеле «Рэндольф», чтобы дочка могла наблюдать за происходящим из окна, но матери эта идея не понравилась.

К полудню цветы начинают буреть и увядать, и общий пыл слегка угасает под июньским солнцем. Мисс Дэвисон отправляется в отель на поиски воды и уборной. Беатрис присаживается на край тротуара, но ее беспрестанно задевают то сумки, то юбки, а один раз даже, кажется, замахнувшийся кулак. От земли поднимается удушливый жар, пахнущий нагретой кожей, навозом, бензином. Беатрис возвращается в безопасное место, к ограде отеля, и прислоняется к ней спиной. У нее болят ноги, и маму она не видела уже несколько часов. Впервые она жалеет о том, что пришла сюда.

Беатрис с изумлением видит, что студенты из колледжа Баллиол пытаются мешать выступающим. Из окна по другую сторону улицы несется оглушительная граммофонная музыка, а молодые люди бросают в толпу кусочки рафинада. Кто-то выдувает нестройные ноты из трубы, выглядывающей из-за штор, а несколько человек забрались на ступеньки мемориала и пытаются «выкурить» оттуда ораторов, дымя трубками. Мисс Дэвисон все не возвращается, но вскоре Беатрис замечает ее в толпе — они с мамой стоят рука об руку. Женщины смыкают ряды. Беатрис надеется, что скоро можно будет уйти домой.

К тому времени, когда на ступени мемориала поднимается Сильвия Панкхёрст, атмосфера уже накалена. Беатрис вздрагивает, видя, как из дальнего круга толпы в спины женщин, стоящих в центре, летят мелкие камешки. Женщины поначалу держатся стойко. Беатрис встревоженно оглядывается в поисках матери и мисс Дэвисон, но их нигде нет. Группа немолодых мужчин, мускулистых, в распахнутых рубашках и брюках на подтяжках, пробивается сквозь толпу, расталкивая локтями женщин с такой силой, что те шатаются, будто кегли. Это рабочие, возвращающиеся с ночной смены — может быть, с железной дороги. Они так и кипят неприкрытой яростью. Возникают стычки: протестующие начинают толкаться в ответ. Полицейские наблюдают за этим, однако ничего не предпринимают. Беатрис вновь оглядывается по сторонам в нарастающей панике. Внутри у нее все сжимается. Она одна-одинешенька у этой ограды. В голове мелькает мысль: не уйти ли в отель, как предлагал отец? Но она не может заставить себя оторвать ноги от тротуара.

— Почему фабричная работница должна получать за ту же работу меньше, чем ее муж, а придя домой, приниматься за другую тяжелую работу по хозяйству, когда его рабочий день закончен? — взывает мисс Панкхёрст. — Почему она не должна иметь возможности голосовать за тех, кто сделает ее жизнь и жизнь ее детей лучше?

Она спокойна и серьезна — опытный оратор. Беатрис слушала ее уже много раз. В голосе мисс Панкхёрст слышатся мягкость и вежливость, которые обычно успокаивают Беатрис, но сегодня — нет.

Насмешки становятся все громче:

— Что вы знаете о тяжелой работе?

— Иди домой к своему женатику, потаскуха!

— Домой, сучка!

С тротуара Беатрис видит размахивающие руки, слышит приглушенные крики и вопли. Кровь отчаянно стучит в ушах. Она оглядывается, ища глазами мисс Дэвисон или мать, но не видит никого из тех, кто ехал с ней в поезде. Тогда она вжимается спиной в ограду, вцепившись руками в железную перекладину, словно прикована к ней наручниками. В толпе поднимается паника, люди разбегаются в разные стороны. Двое мужчин взбираются на ступени мемориала и срывают розетки с груди женщин, застывших с раскрытыми ртами, — словно сердца вырывают. Мужчины хватают деревянные плакаты и швыряют их в толпу. По меньшей мере две женщины падают, истекая кровью. Раздаются крики, протестующие разворачиваются и бегут в сторону Беатрис — с раскрытыми ртами, поднятыми руками, удерживающими шляпки, высоко вскидывая колени, путающиеся в длинных юбках. Беатрис крепко зажмуривается и ждет, когда эта волна захлестнет ее.

Над ней нависает тень. Совсем рядом ощущается тепло чужого тела. Табак, жир, запах мяса… Кошка, обнюхивающая мышь в мышеловке. Беатрис вся сжимается, стараясь сделаться совсем маленькой. Невидимой.

— Вот что бывает с негодными девчонками, — произносит ей в ухо чей-то возбужденный голос.

Она приоткрывает рот, чтобы позвать на помощь, но тут его накрывают мокрые губы. Оттуда вырывается тяжелое дыхание, язык тычется в самое горло, проводит по зубам… Щетина царапает ей верхнюю губу и подбородок. Беатрис задыхается, ее мутит. Чья-то рука задирает подол платья, словно ища, за что ухватиться, а затем с силой стискивает ее между ног.

И вдруг все заканчивается — так же быстро, как и началось. Беатрис, вся дрожа, открывает глаза. Мимо проталкиваются люди: кто-то кричит, кто-то всхлипывает, кто-то рыдает в голос, у кого-то кровь течет из разбитой головы или из носа. Полицейские свистят, под ногами валяются обезглавленные цветы. Беатрис стоит, замерев, может, секунду, может, минуту, а может, час. Потом кто-то берет ее за руку, говорит: «Идем, Беатрис», и вот она уже в кебе, и лошадиные копыта стучат в такт ее сердцу.

В кебе мисс Дэвисон, закрыв глаза, клонится на плечо матери Беатрис. Эдит Спаркс с раскрасневшимися щеками взволнованно обмахивается веером. Она что-то сердито бормочет про себя, а потом поднимает глаза на дочь.

— Отчего ты плачешь?

— Я… — начинает Беатрис.

Ей хочется рассказать матери о случившемся, но она боится, как бы самой не остаться виноватой. Она вытирает слезы подолом платья, перепачканным цветочной пыльцой.

— Там был один мужчина…

Ее мать вздыхает.

— Там было много мужчин, Беатрис. Мы все их видели.

— Он говорил всякие гадости…

— И?

Веер машет быстрее.

— Я не знаю…

Беатрис разглядывает собственные ноги. Туфли облеплены увядшими коричневыми лепестками. Тут кеб дергается, и мать чуть не падает вперед. Они с Беатрис сталкиваются коленями.

— Бога ради! — рявкает мать, и лицо ее искажается в гримасе. — Ты хоть понимаешь, сколько с тобой сегодня было мороки? Зря я тебя с собой взяла.

Затем она поворачивается к мисс Дэвисон и принимается говорить с ней тихим, успокаивающим голосом.

Позже Беатрис думает — уж не померещилось ли ей это все, но в своей спальне в Блумсбери, глядя в зеркало на расцарапанную губу и подбородок, убеждается в обратном. Она никому не рассказывает об этом случае. Она понимает, что мать отмахнется, как от пустяка, а то и вовсе не поверит. Или обвинит Беатрис в том, что она, как дурочка, стояла у ограды отеля «Рэндольф» и сама позволила мужчине распускать руки.

В конце концов, бездействие — это трусость.

8 Суббота, 30 октября 1920 года (третья неделя)

Отто сдерживает свое обещание устроить пикник в парке — правда, из-за Марианниных семейных обстоятельств приходится отложить его до субботы третьей недели.

На велосипеде, одолженном в Сент-Хью, — тяжелом, с длинным изогнутым рулем, — Марианна вынуждена сидеть, выпрямив спину и держа руки точно под прямым углом. Сиденье слишком высоко, а руль дрожит и вибрирует, отчего плечи ходят ходуном вместе с ним. Пару раз она чуть не упала, едва успев выставить ногу, и это досадно: ведь когда-то она немало поездила по деревне на отцовском велосипеде, хотя вот уже больше двух лет на него не садилась. Подол у нее испачкан маслом, чулки порваны в тех местах, где цепляются за педаль. Будет вечером забота — штопать.

— Ничего-ничего, Марианна, в Оксфорде все ездят на велосипедах.

— Смотрите вперед. Крутите педали. Рулите. Рулите!

Университетские парки занимают огромную территорию, длинная граница которой проходит вдоль реки Черуэлл. По периметру, в тени высоких вязов и ив, проложены известняковые дорожки, по которым Марианна уже несколько раз прогуливалась с Дорой ранним утром. Парки — излюбленное место отдыха горожан и студентов. Тут и там среди деревьев виднеются футбольные и крикетные поля. Победы и поражения в спортивных матчах разыгрываются над останками фермеров бронзового века, давным-давно превратившимися в дерн. Война еще напоминает о себе в дальних уголках, но и там овощные грядки постепенно становятся клумбами с розами, место в самолетных ангарах занимают газонокосилки, а прямоугольники вытоптанных лугов зарастают молодой травой.

Дора, самая крепкая из всех (еще бы, столько часов проводить в теннисном клубе), бежит рядом с велосипедом, а Отто стоит впереди, лицом к ним — уперев руки в бедра и наклонившись вперед, она пытается отдышаться. Отто с Дорой, конечно, ездят отлично, а Беатрис на другом велосипеде с победными криками выписывает по траве большие круги. В плетеной корзинке у нее лежит зеленый клетчатый плед, и она уверяет, что научиться ездить оказалось «легче легкого». Марианна же вся в поту. Копчик ноет. Чтобы поймать ритм, она вспоминает короткое стихотворение Теннисона — единственное, что приходит на ум в ямбическом размере. На каждом ударном слоге она давит ногой на педаль.

Марианна стрелой летит вперед, и прохладный воздух обдает ей щеки.

— Держитесь, Марианна! — кричит Отто. — Держитесь!

Укротив наконец этот редкостно неуклюжий велосипед, Марианна ждет, пока ее догонят остальные. Октябрьское солнце не особенно греет, зато радует. Запах скошенной травы с влажной металлической ноткой ощущается то сильнее, то слабее. Группки болельщиков подбадривают футболистов, бегающих в новенькой, с иголочки, форме; на эстраде с хрипами и визгами настраиваются духовые инструменты. Семьи гуляют с колясками, и Марианна впервые с тех пор, как уехала из дома, видит играющих малышей.

Одна девочка выделяется среди прочих. Ей лет десять, она сидит на скамейке и читает, а родители стоят у нее за спиной и взволнованно перешептываются. Даже издали Марианна видит, что мать ждет ребенка. Может показаться, что девочка с головой ушла в книгу, однако за все время она не переворачивает ни одной страницы. Изредка она поднимает голову, и на ее пухлом розовом личике отражается бессильная ярость.

Эта сцена напоминает Марианне другой октябрь — тогда, десять лет назад, ее отец начал подумывать о новой женитьбе. Пока он распивал чаи с эффектной молодой вдовой, миссис Крессвелл, Марианна искала себе товарищей среди других детей, тоже оставшихся без матери, вроде Пипа Пиррипа и Оливера Твиста[28]. Теперь, задним числом, Марианна понимает, что из миссис Крессвелл, получившей образование в Гиртоне, вышла бы прекрасная пасторская жена, но тогда она была вне себя от ярости и негодования. В ее представлении вдова сошла прямиком со страниц Диккенса: злобная чужачка, безжалостная тиранка, которая наверняка с ходу заведет разговоры о закрытой школе. Однажды, в попытке отпугнуть гостью, Марианна приволокла к столу кроличий череп с кишащими в нем червями, но это только раззадорило миссис Крессвелл. После этого Марианна стала демонстративно уходить с книжкой на могилу матери, не желая сидеть дома за чаем с двумя благовоспитанными одинокими взрослыми.

К Рождеству отец оставил эту идею. Сердце его к ней не лежало — по крайней мере, так хотелось думать Марианне, — и миссис Крессвелл перестала их навещать. Поначалу она еще писала им, но переписка оборвалась, когда она вышла замуж за миссионера и уехала в Индию. Не будь Марианна такой эгоисткой, все могло сложиться иначе, и отец сейчас был бы не одинок. А теперь единственное, что осталось хранить преподобному Грею, — тайна его дочери.

В конце концов девочке велят захлопнуть книгу, и она неохотно плетется за родителями к эстраде. Марианна отводит взгляд и видит, как по парку движется группа выздоравливающих офицеров в инвалидных колясках, — видимо, вышли на прогулку из близлежащего Рэдклиффского лазарета. Все они одеты в больничную одежду: однобортные мундиры, красные галстуки, белые рубашки, начищенные туфли (у кого-то одна), полковые фуражки и медали. Когда они оказываются ближе, Марианна замечает среди них паренька с прыщиками на лбу и мягкой полоской усов. Он похож на малыша в школьной форме; штанины его брюк аккуратно подвернуты и заколоты под короткими культями. У другого нет рук, а по всей груди, над сердцем, тянется ряд медалей — будто клавиши пианино. У некоторых мужчин нет явных физических повреждений, однако они безучастно смотрят прямо перед собой, и при виде этих молчаливых фигур с тусклыми глазами сердце у Марианны щемит сильнее всего. Медсестры — молоденькие, в накрахмаленных вуальках и саржевых накидках, развлекают раненых веселой бессодержательной болтовней. Марианна невольно задумывается, почему за этими мужчинами не ухаживают дома жены или матери? Но тут же напоминает себе, что не ей об этом судить.

Сопровождающая, мисс Страуд, тоже идет по парку. Ее присутствие — требование директрисы, давшей разрешение на эту прогулку. Мисс Страуд, коренастая насупленная женщина лет шестидесяти, напоминает Марианне линкор, заходящий в порт: такая же нудно-скрипучая и при этом неутомимая. Девушки, снова собравшись вместе, направляются к реке, не дожидаясь, пока их догонит темная массивная фигура мисс Страуд. Они выбирают местечко на берегу, на достаточном расстоянии от Парсонс-Плежер, где аристократы купаются голышом. Марианнин отец одобрил бы такое. Церковь Святой Марии расположена в излучине Темзы, и он сам за четверть века своего священства купался голышом много раз.

Положив велосипеды на землю, девушки расстилают плед и усаживаются лицом к реке. Обед для них приготовила Мод. Служительница, несмотря на свой хмурый вид, с видимым удовольствием выполняет поручения Отто, за что получает недурную плату. Девушки едят вареные яйца и бутерброды с ветчиной (свежей ветчиной!), пьют родниковую воду в бутылках, привезенную из Дербишира. Смотрят на лодки, посмеиваясь над парнями, которые никак не могут освоить греблю шестом. Хитрость, очевидно, заключается в том, чтобы быстро вытянуть шест из воды, а затем снова опустить и оттолкнуться. Марианна, выросшая у реки, умеет грести веслом, но шест — совсем другое дело. Это не просто вид гребли, это одна из уникальных примет Оксфорда. Сотни лет студенты здесь гоняют на лодках, отталкиваясь палками, и улыбаются хорошеньким девушкам.

Словно в доказательство этого очередная лодка едва не опрокидывается, когда гребцы вскакивают на ноги и комично кланяются Отто и Доре. «Каково это — иметь лицо, которое привлекает других?» — думает Марианна. Наверняка красивым людям жизнь дарит множество дополнительных возможностей.

Наблюдение за спортсменами прерывается нестройными криками за спиной. Обернувшись, Марианна видит мисс Страуд, замершую в нескольких футах от раненых офицеров. Один из них поднялся на нетвердых ногах со своего кресла и теперь стонет и кричит, держась за голову. Мисс Страуд стоит бледная, с приоткрытым ртом. Медсестра выставляет вперед ладонь, делая ей знак не двигаться. Мужчина срывает с себя галстук — дергает его в разные стороны, пока тот не остается в руке. Затем скидывает мундир. Пуговицы рубашки разлетаются в разные стороны, когда он распахивает ее, будто крылья. Девушки смотрят на это в безмолвном ужасе. Кто-то из пациентов смеется и отпускает язвительные шуточки. Сестры умоляют раненого остановиться, но их голоса рассыпаются эхом, не долетая до берега реки. Они пытаются взять его под руку, но он, очевидно, столь же силен, сколь и несговорчив. Брызгая слюной, он выкрикивает в небо невнятные проклятия. Стягивает брюки, с размаху перебрасывает их через голову, а затем выскакивает из нижнего белья. Ботинки с тяжелым стуком падают на траву. Тело у него худое, но безупречно сложенное, безволосое, если не считать темного пушка вокруг гениталий. Крики сменяются пением, но слов песни не разобрать — какая-то бессвязная тарабарщина. Оставшись в офицерской фуражке и носках, раненый почесывает живот и опускает взгляд на свой бледный член. Тот вначале висит вяло, но затем напрягается. Мужчина мочится по идеально ровной дуге, моча льется толчками — темная, теплая, как чай из чайника. Вокруг уже собралась толпа зрителей. Некоторые медсестры стоят в слезах, кто-то из больных, сидящих в креслах, аплодирует. Ровная янтарная струя ударяет в землю у самых ног мисс Страуд.

На мгновение Марианна забывает, где она. Ей вспоминается король Лир, срывающий с себя одежду среди бушующей бури: «Прочь, прочь, все чужое!» Затем в памяти всплывает ночь прекращения огня: гнутая монетка луны отражается в воде, руки упираются в грубую ткань, пуговицы вдавливаются в щеку…

— Травма головы, — говорит Отто, отворачиваясь, но Марианна слышит, что голос у нее вот-вот сорвется, и видит ее стеклянно-влажные глаза.

— Боже мой, да будет ли этому когда-нибудь конец? — восклицает Дора. Она засовывает костяшки пальцев в рот, и плечи у нее начинают вздрагивать.

— Не смотрите туда, милая. — Отто похлопывает Дору по руке.

— Может, пойти помочь? — предлагает Беатрис, поднимаясь на ноги.

Марианна встает следом, но помочь тут нечем.

Они видят, что на подмогу медсестрам приходят двое молодых студентов. Они хватают раненого и держат. Тот вырывается, машет руками и попадает одному из них по лицу, разбивая ему нос в кровь. Студенты кричат своим приятелям, те подбегают, и наконец раненый без сил падает обратно в инвалидное кресло. На него натягивают мундир, а нижнюю часть тела укрывают одеялом. Порядок восстановлен, и после этой санитарной процедуры день возвращается в состояние равновесия. Калеки с помощью сестер, катящих кресла, покидают парк. Ничего не заметившие гребцы все так же гоняют лодки вдоль берега. Вороны все так же кружат в вышине.

С минуту все молчат.

— Журден это не понравится, — замечает наконец Отто. — «Я вами очень недовольна, леди. Я не давала никому разрешения смотреть на пенисы!»

— Я вот посмотрела и теперь склоняюсь к тому, что мраморные мне как-то больше по душе, — отзывается Беатрис.

Отто, развеселившись, хлопает в ладоши.

— Умора с вами, Спаркс! Правда? До сих пор ни разу не видели? — Она поворачивается к остальным: — А вы?

Дора сморкается.

— Конечно. У меня ведь есть младшие братья.

— Мне тоже не впервой, — говорит Марианна. — Только, пожалуйста, не расспрашивайте.

Все три девушки удивленно переглядываются, и на душе у Марианны неожиданно становится легче.

— Неужели я одна такая? — спрашивает Беатрис.

— В кои-то веки Беатрис знает о чем-то меньше, чем остальные. Бывают в жизни огорчения, Спаркс, — усмехается Отто.

— Бедная мисс Страуд! Я должна подойти к ней, — говорит Марианна, но тут же на нее нападает смех.

Это какой-то совершенно неудержимый рефлекс — словно в организм проникла частичка того безумия, которому она только что была свидетельницей. Подруги смотрят на нее как на сумасшедшую, а потом тоже начинают смеяться. И вот уже все они заходятся в безудержном, истерическом, захлебывающемся, мучительном, щекочущем горло смехе.

К тому времени, как мисс Страуд подходит к расстеленному для пикника пледу, девушки уже сыты. Смущенные тем, что не подошли к ней, они суетливо, путано бормочут извинения. Дора смотрит, как их сопровождающая неловко усаживается на землю в своем корсете и старомодных юбках, и ей становится стыдно: они не догадались захватить с собой что-нибудь, на что она могла бы сесть. Платье мисс Страуд спереди все заляпано темными влажными пятнами мочи. От нее исходит слабый запах аммиака.

— Дать вам воды, мисс Страуд? — спрашивает Дора.

Руки у мисс Страуд дрожат. Серебряная булавка с головкой в виде цветка барвинка, приколотая к ее плечу, выскальзывает и падает на плед, похожая на какого-то экзотического муравья.

— Простите, если мы… — начинает Беатрис.

— Когда-то и я была молода. Считала, что только мой взгляд на мир имеет значение. Что я особенная, — фыркает мисс Страуд.

Дора косится на Отто — та закатывает глаза.

— Вы, возможно, смотрите на меня с жалостью, но и я смотрю с жалостью на вас. Поколение, придавленное виной, раненое поколение… — Мисс Страуд достает из сумочки носовой платок и сморкается. — Грустно, очень грустно.

— Жаль, что так получилось с вашим платьем, — вставляет Дора.

— Мы не над вами смеялись, мисс Страуд, уверяю вас, — поспешно добавляет Беатрис.

— Хотите чего-нибудь поесть? — спрашивает Марианна.

Меж тонких бровей мисс Страуд блестят бисеринки пота.

— Я ничего не хочу.

— Кажется, пора домой. — Марианна глядит на Дору, та пожимает плечами.

Отто пинает плед.

— Ну вот еще, — говорит она. — Мы же всего час назад пришли.

— Действительно, пора. Помогите мне подняться. — Мисс Страуд вытягивает руки, напоминая портновский манекен.

Дора с Марианной вдвоем ставят ее на ноги. Мисс Страуд вытирает глаза и лоб платком, нащупывает свою сумку и, шаркая ногами, идет прочь через парк.

— Она расстроилась. Пойдемте лучше за ней, — предлагает Дора, убирая еду.

То, что сказала мисс Страуд, — это же правда? Они все искалечены. Но она не может позволить себе думать так, иначе просто сойдет с ума. К тому же всегда есть кто-то, кому еще хуже. Какое право она имеет жалеть себя? Нужно сказать спасибо, что не сидит в инвалидном кресле. И все же хорошо бы однажды взглянуть на небо, на картину, на цветок и полюбоваться ими просто так, не испытывая ни ужаса, ни стыда. Но в этом дивном новом мире, как она успела понять, чувство вины растворено повсюду, неотвязное и неизбежное, как воздух.

— Завидует, ведьма старая, — ворчит Отто, хватая плед за один угол.

Серебряная булавка отлетает к кромке воды.

— Булавка… — охает Дора.

— Да бросьте вы ее, — рявкает Отто.

Зубы у нее так крепко сжаты, что на щеках подрагивают мускулы. Она поднимает с земли велосипед, запихивает плед в корзинку и стремительно катит прочь. Дора торопливо обшаривает высокую траву в поисках булавки, но не может ее найти. Она не понимает, почему Отто так расстроилась из-за преждевременно закончившейся прогулки, но собирает свои вещи и спешит за ней.

После ужина они снова, как обычно, собираются в комнате Отто.

— Думаю, мы все заслужили по бокальчику, — говорит Отто, подавая шампанское на изящных стеклянных блюдцах.

Никто не отказывается, хоть это и против правил. Выпивают по бокалу, по второму… В общем, пьют и пьют, почти без разговоров, и Дора чувствует, как приятно тяжелеют язык и нижняя челюсть.

Молчание нарушает Марианна:

— Я никак не могу перестать думать об этом бедняге.

Она морщится, делая глоток, но пить не перестает.

— А с виду был совершенно нормальный, — замечает Беатрис. Она сидит на полу и листает журнал «Пан». — Мозг — такая странная, хрупкая штука. Мой отец читал статью о человеке, у которого после войны развилось отвращение к газетам. Чуть только в руки возьмет или запах почувствует, как его дрожь пробирает от страха.

— Наверняка и с телеграммами бывает то же самое, — говорит Дора, и, хотя перед глазами у нее тут же встает образ матери в холле Фэйрвью, прижимающей к груди телеграмму, на этот раз она ничего не чувствует. Какое же облегчение — вырваться из дома после этих двух лет, разговаривать с женщинами, которые ее всерьез слушают, которые смотрят на мир совершенно иначе, чем ее мать.

— Жизнь ужасно коротка, а человеческое тело такое непрочное. Удивительно, что мы вообще еще здесь, — добавляет она, проводя указательным пальцем по выгравированному на бокале греческому меандру. Кончик пальца покалывает.

Отто поворачивается к ней, прищурившись.

— Что там происходит в вашей невозможно очаровательной головке, Гринвуд?

— Вы не беспокоитесь о том, удастся ли вам выйти замуж? — спрашивает Дора. — Моя мать только поэтому и согласилась отпустить меня сюда — потому что здесь мужчин больше, чем женщин. Сказала, что это мой последний шанс.

Этот невысказанный вопрос, долго висевший между ними, постоянно тяготил ее — и шампанское, кажется, заставило его вырваться наружу.

— Я и не хочу, — отвечает Марианна. — Теперь уже не хочу.

— Я уж лучше не выйду замуж вовсе, чем свяжу жизнь с каким-нибудь идиотом, — заявляет Отто, откинувшись в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза.

— Если я не выйду замуж, мне придется жить с родителями, а когда они умрут, близнецы не захотят терпеть меня в доме, — вздыхает Дора.

Отто поглаживает ее по подбородку.

— К тому времени у вас уже борода вырастет.

— Не могу я жить с мамой. Не могу, и все, — признается Дора.

— По статистике, две из нас останутся старыми девами. Но я не думаю, что это будете вы, Дора, — искренне говорит Беатрис. — Слишком уж вы… цветущая.

Остальные разражаются смехом.

— Цветущая или нет, но, если верить газетам, мне одна дорога — миссионером в одну из колоний, — отвечает Дора.

— В Канаду, — добавляет Марианна и тихонько икает.

— Вам не обязательно жить с родителями, вы можете делать все, что захотите. Работать, снимать комнату, самостоятельно оплачивать свои счета. — Беатрис растягивается на полу и подкладывает под голову бархатную подушечку с бахромой. — В Лондоне многие женщины…

— А я не хочу быть независимой женщиной, — перебивает Дора. — Я хочу быть матерью, женой, хочу иметь большой уютный дом.

— Учительницей, — вставляет Марианна. — Таков мой план. У нас ведь не вечно будет пасторский доход.

— Дора, вы можете жить со мной, — предлагает Отто. — Две старые девы, поселимся в избушке в чаще леса и будем пугать детишек своим неприглядным видом.

— Да, Отто, уж вы-то такая неприглядная, смотреть жалко, — замечает Дора.

Отто посылает ей воздушный поцелуй.

— Беспокоиться надо о таких женщинах, как Мод, вот о ком, — говорит Беатрис.

— Мод тоже может поселиться с нами в избушке, — фыркает Отто.

Дора встает и тянется к бутылке, стоящей на каминной полке.

— Знаете, меня здесь не было бы, если бы мой брат остался жив. Папа и думать бы об этом не захотел, но гибель Джорджа совсем его подкосила, — говорит она, неумело наливая себе шампанское. — Как же меня злят эти правила: в комнаты можно заходить только братьям, только братья могут покатать девушку на лодке. У нас больше нет никаких братьев, черт возьми, и даже если бы мой брат захотел зайти ко мне в комнату или покатать меня на лодке, то катать было бы некого — меня здесь не было бы.

— Сядьте-ка, Гринвуд, пока не упали. — Отто усаживает ее рядом с собой на ковер.

— Мы должны использовать все возможности. Это все, что в наших силах, — говорит Марианна.

Отто заглядывает в коробку из «Селфриджес», выложенную черной папиросной бумагой, и достает оттуда расшитое бисером зеленое платье без рукавов, с глубоким V-образным вырезом и заниженной талией.

— Как вам?

Дора поглаживает слои изумрудного шелка и шифона.

— Наряд для модной красотки, — говорит она, зарываясь лицом в ткань. Материя пахнет сандалом, ванилью и деньгами.

— Возьмите, примерьте, завтра назад принесете. — Отто бросает ей платье.

Дора знает: ее мать пришла бы в ужас, узнав, что она надела на себя чужую одежду, но ее порядком утомили эти скучные провинциальные правила. Все чаще она задается вопросами: что сказала бы Отто, что сделала бы Отто? Отто — вот мерило того, на что способна новая Дора. Отто не из тех, кто живет прошлым.

— Сейчас же и примерю!

Дора с гримаской осушает бокал, идет в соседнюю комнату, стаскивает с себя юбку и блузку и накидывает платье через голову. Оно сползает вниз и застревает на бедрах. Дора пытается стянуть его тем же путем, но слои ткани путаются, бусины царапают нос и подбородок. В темноте она не может найти пуговицы. Что-то — может, как раз пуговица — зацепилось за волосы. Дора теряет равновесие и, вскрикнув, падает на кровать. Лежит, дыша сквозь ткань, пока комната не перестает раскачиваться.

Она — ярко-зеленая бабочка в коконе, переживающая метаморфозу. Но где же все-таки эти чертовы пуговицы?..

— Ну же, Гринвуд, дайте нам взглянуть, — доносится откуда-то издалека голос Отто.

— Целую вечность вас ждем, — вторит ей Беатрис.

«Влипла, влипла, влипла», — напевает про себя Дора. Через несколько мгновений ее грезы прерывают чьи-то руки, осторожно ощупывающие кокон снаружи.

— Не шевелитесь, — говорит Марианна. — Тут придется повозиться.

9 Пятница, 5 ноября 1920 года (четвертая неделя)

В пятницу четвертой недели Отто просыпается от стрельбы в ухе. Вскоре приходит и боль, отдающая от коренного зуба в десну, в челюсть и в шею. Она вспоминает, что накануне почувствовала, как во рту что-то треснуло, когда она жевала кусочек нуги, которым Беатрис угостила ее в кинотеатре. Спазмы во время месячных — ничто по сравнению с этой мукой. Больше никогда в жизни она не будет жаловаться на менструации! Отто подбирает с пола вчерашнюю одежду и влезает в нее. На столе лежит незапечатанный конверт, адресованный ей. Она вытряхивает из него содержимое. Это записка от мисс Журден — она просит Отто передать друзьям и родственникам, чтобы они пореже звонили в колледж. Даже смять ее нет сил.

Остается одно — обратиться к местному дантисту, но эта мысль приводит Отто в ужас: этак она станет похожа на их коридорную, мисс Дженкинс, у которой во рту таинственных прорех больше, чем в Стоунхендже. Вот если бы какая-нибудь из сестер — лучше всего Герти — взяла это на себя и отволокла ее к дорогому врачу на Харли-стрит… Даже маму Отто сейчас вспоминает с тоской, хотя прошло уже больше года с тех пор, как она видела ее в последний раз — на свадьбе старшей сестры. Теперь мама в Нью-Йорке, помогает Каро обустраивать дом на Пятой авеню. По словам Герти, это значит, что они тратят дикое количество долларов Уоррена в R. H. Macy и позируют для фото на благотворительных обедах. Очевидно, Каро, с ее песочного цвета кудрями и цветистыми туалетами, — звезда Манхэттена. Та самая Каро, которая во время семейных обедов жеманничала и улыбалась, а под столом пинала Отто по ногам до синяков. Та самая Каро, которая держала кукол Отто над огнем, пока их лица не начинали стекать на каминную решетку. Та самая Каро, которая почти не замечает Отто, а если замечает, то обзывает «крыской». Для нее Америка — дом родной.

Марианне хватает одного взгляда на Отто, чтобы послать Мод за аспирином и грелкой.

— Мне просто нужно отдохнуть, — говорит Отто, но это не убеждает ни Марианну, ни ее саму.

— Дантист вам нужен, — отвечает Марианна.

Она обнимает Отто за плечи и ведет обратно в спальню, а Отто боится, как бы не заплакать. Она ни слезинки не проронила с тех пор, как ушла из волонтеров, и довести ее до слез, казалось бы, не так-то легко, но в заботе Марианны чувствуется такая нежность, что она ничего не может с собой поделать.

Мод приносит новость: к дантисту их должна сопровождать мисс Страуд. Отто не видела ее со дня происшествия в парке и все еще не простила ей сорванного пикника, хотя, если быть честной, тот гнев, который она тогда испытала, был, скорее всего, проявлением чего-то другого. С тех пор как она сняла форму Добровольческого медицинского отряда[29], все, что связано с медициной, действует на нее не так, как раньше. Это трудно объяснить даже самой себе.

Мисс Страуд в нелепой коричневой шляпке, похожей на мертвого фазана, плетется вперевалку по Бэнбери-роуд — так медленно, что Марианна предлагает сесть в омнибус. Омнибус подходит, и кондуктор приглашает их подняться по лестнице. Это оказывается нелегким испытанием для мисс Страуд, потому что омнибус тут же трогается, дергаясь при переключении передач. Понятно, почему нижний этаж переполнен: на верхнем капли с нависающих над улицей деревьев летят прямо на головы, и Марианне приходится смахивать со скамейки мокрые листья. Кондуктор пожимает плечами, бросает их монеты в поясную сумку и пробивает билеты. Отто терпеть не может омнибусы. Все, которые были на что-то годны, отправились во Францию, а оттуда вернулись уже развалинами — та же история, что с мужчинами. И кому теперь охота ездить по Бэнбери-роуд в старой машине скорой помощи или в бывшей голубятне, битком набитой незнакомыми людьми, между которыми, будто вирус гриппа, витает эхо войны? Жестокая зубная боль в сочетании с выхлопными газами вызывает тошноту, и Отто, пытаясь отвлечься, сильно щиплет себя за бедро.

До Саммертауна ехать меньше мили, но Отто чувствует, как у нее дрожат ноги, когда она спускается по лестнице и, пошатываясь, выходит на тротуар. Марианна берет ее под руку. Мисс Страуд, пыхтя и охая, невыносимо медленно выбирается следом. Отто с трудом сдерживается, чтобы не ткнуть пальцем в тестообразную мякоть старушечьей щеки.

Вот наконец и кабинет дантиста. Марианна стучит в дверь узкого трехэтажного дома, и их впускает медсестра в вызывающе белом переднике. Одного ее вида и запаха лизола достаточно, чтобы Отто захотелось развернуться и начать царапать ногтями дверь, но не успевает она опомниться, как оказывается в темной приемной с зеленым линолеумом на полу. Медсестра снимает с нее пальто. Отто с трудом осознает, где находится: все кажется каким-то ненастоящим, бумажные обои словно отделяются от стен и вращаются вокруг нее. Марианна что-то негромко говорит ей, но она не может разобрать слов. Потом она ложится в кресло и вцепляется в ручки, нащупывая в коже вмятины — будто специально для ее пальцев. В голову лезут дурные мысли — те, что приходят иногда по ночам. Перед глазами мелькают синие мундиры, ржавые бинты в лотках, формой напоминающих человеческую почку, теплые судна. Вода, пролитая на подушку. Губы на ободке жестяной кружки…

— Нет, нет! — Она пытается встать с кресла.

— Не глупите, — говорит медсестра, усаживая ее снова.

— Откройте рот, — велит дантист.

Он просовывает пальцы между ее зубов и разжимает челюсти. Отто ошарашена такой вольностью. Он роется у нее во рту так, словно ищет вилку в ящике буфета. Когда волоски на его руках касаются ее губ, Отто улавливает запах карболового мыла.

— Хм, вот этот? Надвое раскололся. Придется удалять. Закись азота, пожалуйста.

За спиной у Отто слышится какая-то возня, а затем веселое насвистывание дантиста. В горле у нее пересохло, кожа на голове словно натянулась и покалывает. Хочется вскочить, убежать, но она не в силах пошевелиться.

— Держитесь за меня, — предлагает Марианна, вкладывая теплую ладонь в сжимающийся кулак Отто.

На лицо опускается резиновая маска, и Отто этому рада. Она глубоко вдыхает. Во рту появляются металлический привкус и сухость, кончики пальцев покалывает так, будто они распухли. Когда маску снимают, она чувствует, как кто-то копошится у нее во рту, как костяшки пальцев проводят по зубам. Потом ее голову и плечи отрывают от спинки кресла, чьи-то руки укладывают ее ниже. Кажется, она задыхается, но, как ни странно, ее это не особенно волнует. Треск волокон, щелчок… А потом — горячая волна боли. В углу комнаты хлопает крыльями фазан мисс Страуд. А Марианна — лебедь с длинной белой шеей.

Вечером в воскресенье, когда Марианна возвращается, уставшая, после своего второго уик-энда дома, она обнаруживает у себя на столе записку от Беатрис. К ней прилагаются смородиновая булочка в бумажном пакете и банка сгущенного молока.

Марианна тронута заботой Беатрис. Разговоры и смех подруг разносятся по всему коридору, однако она не присоединяется к ним. Ей необходимо наверстать упущенное в плане учебы и сна и к тому же провести часок-другой в спокойных раздумьях, чтобы свыкнуться с переходом из одной жизни в совсем другую.

Наутро она встречает подруг за завтраком, ожидая, что сейчас придется отбиваться от вопросов — почему у нее такой усталый вид и почему она за все выходные не прочитала ни одной страницы? Однако девушки сегодня в благодушном настроении — даже Отто, которая обычно раздражается от любой мелочи, — и делятся новостями. Мисс Бейзли перебралась в более удобный кабинет, поближе к столовой, так что ее комната теперь пустует. А еще подругам не терпится рассказать Марианне о том, как в субботу засорился туалет.

— Я грешу на Спаркс, — говорит Отто. — Система не выдержала такой нагрузки.

Беатрис фыркает от смеха.

— Я же вам объясняла — я готовилась к дебатам с Норой в комнате отдыха.

— Нам пришлось идти в седьмой коридор, — шепчет Дора. — Ужас.

— Айви Найтингейл у себя в комнате целый день ходит в красном клетчатом переднике, — говорит Отто.

Дора наклоняется ближе:

— Оказывается, она устраивает ежедневные чаепития и на студенческой кухне готовит для своих гостей тосты с анчоусами. С виду и не подумаешь, что она изучает гуманитарные науки — самую трудную специальность.

— А комната Джозефины Боствик — это что-то убийственное, — говорит Отто. — Хуже, чем у Спаркс. Дверь нараспашку, всюду раскиданы спортивные принадлежности, и запах оттуда доносится очень специфический.

— Определенно плесень, — добавляет Дора, прихлебывая чай.

Беатрис морщится:

— Я бы сказала, это ваше счастье, что вы уехали, Марианна. Как прошли ваши выходные?

— Да, мы хотим услышать все подробности о проповеди вашего отца, — усмехается Отто.

— «Не могли бы вы помолчать, Уоллес-Керр!» — передразнивает кого-то Марианна, и остальные в восторге заливаются хохотом.

Камера Рэдклиффа с ее круглыми галереями и изящным гипсовым куполообразным потолком уже стала для Марианны самым любимым читальным залом в Бодлиане. Запас книг в библиотеке колледжа невелик, а спрос на них всегда большой, поэтому по понедельникам после обеда «восьмерки» занимаются в Рэддере[31]. Жизнь у Марианны теперь насыщенная, дни полны хлопот. Она записалась в хор Баха и еженедельно сидит на репетициях произведений Пэрри и Воана-Уильямса[32] среди молодых людей, чьи приподнятые подбородки и искренность исполнения трогают ее до слез. Вместе с Дорой она продает рекламные места в «Имп», журнале Сент-Хью, выходящем раз в триместр, а когда есть время, печатает листовки для Дискуссионного клуба — в качестве одолжения Беатрис. Однако в эти драгоценные часы в Бодлиане Марианна наслаждается царящей вокруг тишиной. Эта атмосфера напоминает ей о молитве. Некоторые мужчины бросают на нее любопытные взгляды, но большинство проскальзывают по лестнице мимо или опускаются на соседний стул с таким видом, будто девушки их нисколько не интересуют, и это само по себе безмерно радует.

В шесть вечера, чтобы успеть одеться к ужину, подруги выходят из библиотеки и направляются к своим велосипедам, стоящим у невысокой металлической ограды, окружающей здание. На площади перекликаются звонкие колокола, отзванивающие время.

— Боже правый, у меня ужасный вид, — говорит Отто, утыкаясь носом в пудреницу.

После пятничного похода к дантисту лицо у нее все еще опухшее. Операция была быстрой и кровавой, и Отто, обычно такая уверенная в себе, перепугалась до смерти. По возвращении Марианне пришлось уложить ее в постель, где она и пролежала до конца дня. Реакция Отто на удаление зуба оказалась такой острой, что Марианна невольно задумывается, не стоит ли за этим что-то еще, но решает не расспрашивать. Пока Марианна не готова раскрывать собственные секреты, она не имеет права и на чужие.

— Я считаю главными виновниками вас и вашу нугу, Спаркс, — бросает Отто через плечо.

— Кстати, о нуге — я умираю от голода, — отзывается Беатрис, застегивая пуговицы пальто.

Как раз в тот момент, когда Марианна втыкает в волосы шпильку, прикалывая шапочку, из дверей Брасеноуз-колледжа, расположенного в двадцати футах от них, выбегает молодой человек в мантии.

— Помогите! — кричит он. — Пожалуйста, помогите!

Он разворачивается и, толкнув дверь обеими руками, влетает обратно. Изнутри раздаются крики ужаса. Девушки во главе с Дорой бросают велосипеды, бегут вдоль ограды, роняя шапочки, и, распахнув старинную, украшенную гвоздями дверь, влетают в Брасеноуз. Запыхавшиеся и растрепанные, они оглядываются по сторонам. Перед ними — выход в пустой внутренний двор с аккуратно подстриженным газоном. Все тихо. Из лестничного колодца шаркающей походкой выходит преподаватель с чашкой чая в руке. Он приветливо улыбается и идет дальше.

— Чем могу быть полезен, леди? — спрашивает привратник в шляпе-котелке, опуская на пол ящик с вином.

Второй привратник выходит из арки возле почтовых ящиков. Его рот едва различим среди глубоких складок на лице. Он окидывает девушек усталым взглядом и, не произнося ни слова, скрывается в помещении.

— Кто-то звал на помощь, — говорит Беатрис, показывая рукой в сторону двора.

Остальные кивают и вновь оглядываются. По задней стене вьется виноградная лоза, ее темно-красные листья подрагивают, подобно маленькой овсянке, и опадают на землю. На стене слева — синие солнечные часы, такие несуразно огромные, что и окна, и даже двери рядом с ними кажутся крошечными. Из-за угла — или, может быть, из окна, Марианне не удается определить — доносится заливистый смех. Дора тоже слышит его и жестом предлагает остальным пройти туда.

— Простите, мисс, не могу впустить вас без приглашения. У нас правила: никаких женщин без сопровождающих.

Привратник надвигает котелок еще ниже и вытягивает руки, выпроваживая девушек обратно на улицу. За его спиной раздаются шевеление и шепот, но он этого упорно не замечает.

— Уходите, леди.

Четыре девушки выходят на улицу, в надвигающиеся сумерки.

— Опять над нами подшутили, — говорит Беатрис.

Пока Дора подбирает их шапочки с мощеной дорожки, Марианна вспоминает свое унижение в день матрикуляции, когда она лежала в сточной канаве, а Дора держала ее шапочку, — просто анекдот какой-то.

— Подумать только, Эдуард седьмой тоже учился в Брасеноуз, — замечает Отто, потирая челюсть.

Дора рассказывала им разные истории о том, какие шутки шутили над ее братом в Джезусе. Наверное, размышляет Марианна, студенты всегда так себя ведут. Молодым людям нужно как-то выпускать пар. Но, вернувшись к велосипеду и заглянув в корзину, она обнаруживает, что ее сумочка исчезла. А там кошелек, расческа, авторучка и заметки для эссе, сделанные днем! Ужас, который она подавляла все последние недели, выходит из берегов и накрывает ее с головой.

— Вот прохвосты! — восклицает Отто. — Мой лучший портсигар! Тот, с собачкой.

— Они не могли далеко уйти, — говорит Дора, осматриваясь по сторонам.

На вымощенной булыжником площади царит полумрак, лишь уголок еще освещен последним лучом солнечного света.

— Они могут быть где угодно, — замечает Беатрис.

— Наверняка в колледже. У здания есть еще один вход, с Хай-стрит, — говорит Отто.

Пока остальные спорят, Марианна стоит, вцепившись руками в ограду. Кошелек, ручка, да еще сама сумка… Для ее спутниц такая потеря — пустяк, у них вещей в избытке, а ей, чтобы купить новые, придется пожертвовать большей ценностью — билетом на ближайший поезд домой.

Когда они поворачиваются, чтобы выйти на Хай-стрит, из-за угла им навстречу выбегает студент во фланелевом костюме клуба гребли. Как раз из тех, кто внушает Марианне панический страх: свежая стрижка, искусно повязанный шарф, навощенные усики. С улыбкой он останавливается в нескольких шагах от них. Беатрис шумно вздыхает, мягкие губы Доры слегка приоткрываются, а у Отто делается какой-то голодный вид.

— Прошу прощения за беспокойство, леди, но вы, случайно, не потеряли ваши сумочки?

С первого взгляда мужчина кажется Марианне очень молодым, по крайней мере моложе ее. Он, бесспорно, красив и, как она рискнула бы предположить, весьма состоятелен. Он объясняет, что кража сумок в Брасеноуз — старый трюк. Злоумышленники пролезают через окно в то время, как их незадачливые жертвы бегут к дверям. Это традиция колледжа, испытание, позволяющее прошедшим его вступить в престижный обеденный клуб.

— Позвольте мне принести вам извинения от лица Брасеноуз, — произносит юноша с поклоном. — Артур Мотсон-Браун. К вашим услугам.

Девушки по очереди представляются, пожимая ему руку.

— Откуда нам знать, что это не часть розыгрыша, мистер Мотсон-Браун? — спрашивает Отто, к которой начало возвращаться ее обычное жизнелюбие.

Марианна невольно восхищается ею. В ней есть то, что отец Марианны назвал бы «куражом».

— Бог мой, это был бы тонкий ход, но, боюсь, я не настолько хитер, — смеется молодой человек. — Подождите здесь, я посмотрю, что удастся найти.

Он бежит к зданию, стуча начищенными ботинками по камням.

Девушки неловко переминаются у входа. Марианна гулко постукивает каблуками по булыжникам — она вспомнила, что после всего этого им еще придется добираться домой по темноте.

На тротуаре под газовыми фонарями расплываются желтые лужицы, и становятся заметны следы пятничной суматохи — ночи Гая Фокса. На лужайке перед входом в Рэддер виднеется выжженное пятно — там, где толпа студентов сожгла кресло.

— Так значит, это правда, — говорит Дора, указывая на пятно.

Утром в «Оксфорд кроникл» появилось сообщение, что в пятницу вечером группа праздношатающихся молодых людей, решивших восстановить довоенные традиции, устроила на Хай-стрит беспорядки, в которых принимали участие и студентки. За завтраком только об этом и было разговоров. Марианна наверняка заподозрила бы в причастности Отто, если бы сама не видела ее вечером в постели.

Спустя, кажется, целую вечность, Мотсон-Браун возвращается с сумками, сложенными друг на друга, словно рождественские подарки. Он отдает их девушкам и объясняет, что нашел виновников в комнате отдыха. Дурачки-первокурсники, решившие показать свою удаль. Марианна осматривает свою сумочку и едва сдерживает слезы: ничего не пропало!

— Обошлось. — Отто бросает сумку в корзину велосипеда.

— Большое спасибо, что выручили нас, — говорит Дора.

Беатрис с Марианной бормочут что-то в знак согласия.

Мотсон-Браун улыбается:

— Я пригласил бы вас на чай, но, увы, правила есть правила.

Площадь уже погрузилась в темноту, однако теперь ее заполняют люди в мантиях, возвращающиеся в колледжи: Олл-Соулз, Хертфорд, Эксетер, Линкольн, Вадхэм и другие.

— Нам пора, — говорит Беатрис, но Мотсон-Браун ее словно не слышит.

Вместо этого он обращается к Отто:

— Как вам Оксфорд? Надеюсь, вы чувствуете себя здесь как дома?

— Что ж, здесь есть чему поучиться, — отвечает Отто, поднимая на него глаза.

— Ваше лицо мне, кажется, знакомо, — говорит он. — Мы уже встречались раньше?

— Вы, наверное, встречались с какой-нибудь из моих сестер. Нас четыре. — Она вяло протягивает руку и представляется еще раз: — Я Отто Уоллес-Керр.

— Так вы сестра Виты! — восклицает молодой человек. — Ой, она такая веселая! — Он поворачивается к остальным: — Сестры Уоллес-Керр разбивают сердца по всему Лондону.

Они с Отто обсуждают лондонские клубы и общих знакомых, перебрасываясь именами и названиями, будто играют в какую-то сложную игру, где каждый старается превзойти другого.

— Нам действительно пора, — твердо повторяет Беатрис.

Вдруг навстречу им по булыжникам с грохотом вылетает велосипед. Звенит звонок, скрипят тормоза. Велосипедист спрыгивает на ходу и небрежно прислоняет велосипед к стене.

— Опять сумки возвращаем, а, Моттер? — спрашивает молодой человек. Повисает пауза. Девушки переглядываются. — Не слушайте, что он вам тут заливает, леди, он сам участвует в этом заговоре.

Незнакомец награждает Мотсона-Брауна крепким тычком в плечо и скрывается за дверями Брасеноуз.

Девушки смотрят на Мотсона-Брауна, а тот смущенно пожимает плечами, вскидывает руки и улыбается, как ему, вероятно, думается, самой очаровательной улыбкой. Марианна мысленно удивляется: как это она его сразу не разгадала?

— Что тут сказать? Некоторые из нас готовы на все, чтобы познакомиться с самыми красивыми девушками в университете, — невозмутимо говорит он.

— О боже, так я и знала! — восклицает Отто и хохочет, запрокинув голову.

Марианне кажется, что она видит кровавую дыру у нее во рту.

— А по-моему, нисколько не смешно, — заявляет Беатрис.

Она подходит к своему велосипеду, бросает сумку в корзину и молча уезжает. Корзина трясется, когда велосипед подпрыгивает на камнях.

— Ох. — Лицо Отто искажается в притворно-недовольной гримаске. — Беатрис терпеть не может пропускать ужин.

— Не сердитесь, — говорит Мотсон-Браун. — Приходите как-нибудь на чай. Нам ужасно не хватает женского общества.

— Вы плохой мальчик и плохая реклама для Брасеноуз. — Отто достает из портсигара сигарету, еще одну протягивает собеседнику.

— По крайней мере, признайте, что вас это немножко позабавило, — улыбается тот и зажигает обе сигареты. — Правда, приходите.

Мотсон-Браун протягивает Отто визитку и, когда та кладет ее в карман пальто, на мгновение встречается взглядом с глазами Марианны. Он вежливо кивает ей, а затем отдает вторую визитку Доре.

10 Суббота, 13 ноября 1920 года (пятая неделя)

Пятая неделя посвящена памятным датам, связанным с Днем прекращения огня. В кинотеатре «Скала» на Уолтон-стрит каждые полчаса показывают хронику от кинокомпании «Пате» об открытии мемориала Неизвестному Солдату.

После шести-семи сеансов Беатрис уже может пересматривать эти кадры с закрытыми глазами: гроб, накрытый британским флагом; венки — такие огромные, что каждый несут два солдата; женщины, пробирающиеся по грудам цветов к памятнику; тысячи мужчин у Вестминстерского аббатства, разом, в едином жесте, надевающие снятые шляпы.

Мать Беатрис писала, что памятные церемонии — не более чем дымовая завеса, призванная пригасить недовольство общественности. Беатрис в целом разделяет мнение Эдит Спаркс: торжественные похороны и возведенный мемориал едва ли могут искупить гибель семисот пятидесяти тысяч человек, притом что каждый десятый до сих пор не найден, — и в то же время она неожиданно для себя понимает, что не вполне согласна с матерью. Просматривая эту кинохронику в первый раз, Беатрис плакала: она вспоминала, как шла вместе с матерью за гробом Эмили Дэвисон, как у нее комок стоял в горле, люди бросали цветы на дорогу под глухой цокот лошадиных копыт. Во второй раз она плакала по своему первому преподавателю античной литературы, мистеру Ллойд-Брауну, тихому и мягкому, любившему сливовый пирог и шахматы, — он погиб на фронте, где был санитаром. Очевидно, многим это зрелище приносит утешение, да и саму Беатрис оно невольно трогает.

В субботу «восьмерки» в дружеском молчании выходят из кинотеатра и идут по Уолтон-стрит в направлении Вустер-колледжа. В воздухе ощущается холодная свежесть, к ботинкам безбилетными пассажирами цепляются бурые листья. По просьбе Беатрис компания сворачивает на Литтл-Кларендон-стрит: ей нужно забрать в Сомервиле несколько брошюр для клуба «Война и мир». Эта узкая, оживленная улица с обеих сторон утыкана всевозможными магазинами, так что тут есть на что отвлечься от кинохроники. Возле паба «Герцог Кембриджский» им встречаются приятели Отто из Ориел-колледжа. Беатрис никогда не видела их раньше, но они, как и многие оксфордцы, ведут себя так, будто вся улица должна прыгать от восторга при каждом их слове.

Однако сегодня тон задает Отто. На ней — обновка из магазина «Веббер» с Хай-стрит: синее бархатное пальто с блестящим собольим воротником.

Отто представляет их друг другу, и взгляды молодых людей скользят по девушкам, пока, как обычно, не останавливаются на Доре. Та вежливо улыбается. Один из студентов в ответ даже прикладывает пальцы к полям шляпы. По мнению Беатрис, он выглядит полным болваном, но Дора, как она успела заметить, всегда радуется мужскому вниманию, как бы по-дурацки оно ни проявлялось. Второй студент — с густыми черными бровями и подбородком как у мистера Панча[33] — подмигивает своему приятелю и с преувеличенным интересом оглядывает Беатрис с головы до ног. Приятель ухмыляется. Она не намерена обращать на это внимание.

На другой стороне улицы одноногий чистильщик обуви поставил свою будку возле продуктового магазина. Ветхое сооружение перегораживает тротуар, и продавец — толстяк в сером комбинезоне — переругивается с чистильщиком, стоя в дверях. В магазине молодая женщина, ждущая в очереди, чтобы расплатиться, перебирает монеты в кошельке. У нее вид человека, уставшего бороться. Беатрис наблюдает, как женщина озирается по сторонам, берет из штабеля уложенных на прилавке товаров какую-то жестянку и засовывает ее в карман. Затем, уже не так торопливо, берет вторую, рассматривает этикетку и возвращает обратно. За руку ее тянет ребенок — девочка со спутанными на затылке волосами, в мужской куртке с закатанными рукавами. И дочь, и мать ужасно худые. Беатрис делается неловко от увиденного, и она быстро оглядывается — не заметил ли кто-то еще? Но нет: Отто как раз рассказывает какую-то смешную историю о своей сестре Вите, и все смеются. Чистильщик наводит глянец на сапоги одного из студентов, склонившись так низко, что, кажется, вот-вот лизнет их. Женщина расплачивается за свой товар и уходит прочь по улице, дочь за ней.

Отто ворчит, что Беатрис слишком много разглагольствует о политике, но ведь и правда — ничего удивительного, что в таких городках, как Лутон, то и дело вспыхивают беспорядки и недовольство. Люди голодают. По словам ее матери, на открытии монумента Неизвестному Солдату тоже возникали возмущения, которые в кинохронике никак не отражены: протестующие заявляли, что правительство должно тратить время и деньги на живых, а не на мертвых. Если бы только Беатрис могла заставить своих сверстников понять, что для вдов, безработных и калек война до сих пор не закончилась! Ее огорчает, что многие студенты больше озабочены развлечениями, чем социальными проблемами. Но, как говорит Отто, это объяснимо: после стольких лет в роли пушечного мяса молодые люди хотят наслаждаться жизнью здесь и сейчас.

Тягостное чувство неправильности не оставляет Беатрис и тогда, когда девушки, забрав брошюры в Сомервиле, медленным шагом возвращаются в колледж. Пока они бредут по Вудсток-роуд, Беатрис отстает от остальных, а Отто тем временем рассуждает о молодых людях, которых только что встретила.

— Вита наверняка переспала с ними со всеми, она не очень-то разборчива, — говорит она. — Мой друг Тедди должен был вернуться в Ориел в этом триместре, но у него не хватило духу. Тяжелое увечье… — она показывает куда-то ниже пояса, — там.

— А мой брат должен был вернуться в Джезус, — будничным тоном произносит Дора.

— Старший брат? — уточняет Отто.

— Да. Джордж. Он вступил в Оксфордширский полк в тысяча девятьсот пятнадцатом году, в конце первого года обучения. Умер от ран в Камбре, через две недели после смерти моего жениха.

Наступает ошеломленное молчание. Дора и раньше упоминала о своих утратах, но никогда не говорила о них так прямо. Через две недели! Беатрис вытягивает шею, чтобы взглянуть на Дору, однако лицо подруги непроницаемо. Беатрис хочет что-то сказать, но подходящие слова не идут на ум.

— Мне очень жаль, — говорит Марианна, беря Дору за руку. — Какой он был, ваш брат?

— Джордж был очень веселый, очень шумный, иногда немножко озорной. Мы часто играли вместе в теннис. Казалось, ему все на свете нипочем. — Она умолкает, когда они переходят дорогу. — Мои родители никогда не оправятся после этого.

— Прямо сразу за женихом? — переспрашивает Отто. — Какой кошмар.

— Да, Чарльз тоже мог бы быть сейчас здесь, изучать право в Куинз. Он служил в Дьявольском полку. И тоже погиб при Камбре. Я познакомилась с ним, когда он был курсантом. Его собака загрызла нашего кролика. — Дора улыбается, видя испуганные лица подруг. — Он всегда был щеголем, с прекрасным голосом. Все были от него без ума.

— Удивительный человек, — отзывается Марианна.

— О да, — соглашается Беатрис.

Они молча идут дальше и сворачивают на Сент-Маргарет-роуд.

— Чарльз выступал за то, чтобы женщин принимали в университет, — говорит Дора, когда они подходят к воротам. — Он был очень современным во всех отношениях. Вам бы нашлось о чем с ним поговорить, Беатрис.

— Не сомневаюсь, — отвечает Беатрис, приятно удивленная тем, что Дора ее упомянула.

— Он нравился моему отцу, а ему мало кто нравится, — прибавляет Дора и вдруг останавливается. — О черт, я совсем забыла! — Она замирает, побледнев. — Хоккейная тренировка перед ужином! Мне надо бежать.

— Ну что ж, — говорит Отто, когда Дора торопливо исчезает. — Как раз вовремя.

Дора любит воображать, что это Чарльз лежит в могиле Неизвестного Солдата, в дубовом гробу, который сколочен из деревьев, срубленных в Хэмптон-Корте. Она вырезала из обложки «Таймс» фотографию, сделанную Горацием Николлсом[34]. На ней изображен одинокий гроб, установленный на пустом каменном полу Вестминстерского аббатства. Стулья сдвинуты в одну сторону, сквозь высокие окна льется утренний свет. Кругом царят тишина и благоговение. Там, в гробу, лежит Чарльз (Джордж — нет, Джордж похоронен на кладбище Флескьер-Хилл, у него есть надгробие) — розовощекий, аккуратно причесанный, в чистых отутюженных брюках и начищенных ботинках. Его тело принесли с развороченных минами полей Бурлонского хребта — в целости и сохранности, словно вытянутый из земли призовой корнеплод, слегка запачканный, но сохранивший безупречную форму. На крышке гроба — меч, который король Георг выбрал из королевской коллекции. Дора утешается мыслью, что удел Чарльза — лежать не с ней, а с королями. Однако другим она никогда такого не скажет. Отто фыркнула бы в ответ и привела статистические данные, Беатрис завела бы речь о возвращении солдат на родину, а Марианна корчилась бы от сострадания. Дора читала в газете, что некоторые скорбящие у мемориала прикололи к груди маки, вдохновившись стихотворением Джона Маккрея[35]. Она переписала эти стихи — «На полях Фландрии» — и спрятала вместе с вырезкой в томик «Лирических баллад». Да, она, Дора, будет хранить веру и высоко держать факел, полученный из ослабевших рук.

Марианна просыпается посреди ночи, ничего не понимая. Не сразу до нее доходит, что кто-то стучит в окно. Она с трудом зажигает свечку онемевшими, непослушными пальцами.

— Милая, я влипла. — Отто вытирает рот тыльной стороной ладони. — Забыла оставить окно открытым.

Сердце у Марианны так колотится, что она дышит с каким-то странным присвистом. Кажется, это ей, а не Отто неплохо бы присесть. Она не без труда сдвигает окно вверх и затаскивает подругу в комнату, подхватив за подмышки.

— Отто, вы могли бы поднять свое окно. Вы же его никогда не запираете. Вы очень пьяны? — спрашивает Марианна.

— Кажется, да. — Отто плюхается в кресло. — Как по-вашему, я буду гореть в аду?

Одна из ее подрисованных карандашом бровей размазалась по переносице. За воротник пальто зацепилась сережка.

— Вряд ли вас туда пустят. Снимайте ботинки, они грязные.

Отто нагибается и теребит шнурки, пока Марианна, устав на это смотреть, не опускается перед подругой на колени и не стаскивает с нее ботинки на высоких каблуках. Кожа у них невероятно мягкая — ни дать ни взять младенческие пяточки.

— Вы что, через забор лезли? — спрашивает она.

— Вероятно, — отвечает Отто.

— Вам надо прекращать это. Иначе вас выгонят.

Марианна поднимается, выставляет за дверь заляпанные грязью ботинки и вздыхает.

— Эти люди хотя бы знают, чем вы рискуете? И стоят ли они того?

Ноги Отто в одних чулках свисают с подлокотника кресла, каждый палец очерчен грязным контуром. Марианна садится напротив и прислушивается к дыханию Отто. За окном такая мертвая тишина, что кажется, будто кроме них в округе нет ни одной живой души. Вскоре Марианна начинает клевать носом, и ее неудержимо тянет обратно в теплую постель.

— Вы скучаете по маме? — вдруг спрашивает Отто.

Марианна поднимает на нее взгляд.

— Нельзя скучать по тому, кого никогда не видел.

— Если ногу отрезать, она все равно болит. Я видела, как это бывает.

Марианна устало поднимается, идет к столу, возвращается с запотевшим стаканом воды и протягивает его Отто.

Отто делает глоток.

— У меня есть мать. В Америке. Она не хочет со мной разговаривать, пока я не уеду отсюда и не выйду замуж за Тедди. Как вам такое?

Отто смеется и плачет одновременно, утирая нос рукавом дорогого пальто.

Марианна склоняется над ней:

— Выпейте воду. До дна.

— У нее привкус водопровода, — кривится Отто, однако подчиняется, а потом показывает большим пальцем на серебряный медальон, выбившийся из-под Марианниной ночной рубашки. — Мамин, да?

Марианна засовывает медальон обратно под рубашку.

— Можете спать в кресле, если хотите, но у вас есть своя превосходная кровать.

— Здесь так холодно…

— Я не покупаю уголь сверх положенного. Вы же знаете.

Марианна накидывает на ноги Отто одеяло, стараясь укутать их как можно плотнее.

— Знаете, вы очень хороший человек, — говорит Отто. — А я вот не такая хорошая.

— Отдайте-ка мне стакан и спите.

Марианна подкладывает Отто под голову подушку и со свечой в руке поворачивается к кровати. По деревянным панелям разливается янтарный свет от свечи.

— По-моему…

— Отто, я устала. У меня занятие утром.

— По-моему, да. Вы скучаете по ней.

Где-то звонит колокол, отбивая половину первого ночи. Марианне хочется шагнуть к Отто и крикнуть ей в лицо: «Мне плохо до тошноты каждый день! Я с завистью смотрю на матерей с дочерьми. Я чувствую себя полумертвой, я только и жду, когда хоть что-нибудь произойдет, я одна на всем белом свете. Так что да — можно сказать, что я скучаю по ней».

Но Марианна не собирается показывать грязную изнанку своей жизни никому за пределами Калхэма.

— Спокойной ночи, Отто, — говорит она и забирается обратно в постель.

Нет ничего веселее, чем искать решение задачки — как выйти из Сент-Хью и войти в него незамеченной. Вопреки всем своим неопределенным планам — начать в Оксфорде новую, «более осмысленную» жизнь, — Отто завела привычку тайком ускользать в город после ужина (перелезая через забор), чтобы встретиться с приятелями Виты, а рано утром забираться в окно. Вита, эта взрывоопасная смесь энергии и капризов, только что расторгла свою третью помолвку. Если верить «Дэйли мэйл», Вита — «молодая интересная штучка», разъезжающая по Лондону в поисках своего сокровища и посещающая скандальные вечеринки в тайных местах. Кое-кто из ее компании поступил в Магдален и Ориел — те самые колледжи, где популярны дешевые вечеринки под лозунгом «Приноси бутылку». Пусть спиртное дает облегчение лишь на короткое время, но все же для Отто напиться вдрызг — действенное лекарство от тех картин, что постоянно крутятся и мелькают в темных закоулках снов. Учебу она при этом не запускает, находя ее, к своему удовольствию, достаточно трудным делом, однако ее тьютор при очередной встрече передает предупреждение от мисс Журден.

— Директор беспокоится, не слишком ли вы отвлекаетесь от учебы, — говорит мисс Брокетт, держа бумагу на расстоянии вытянутой руки и щуря глаза.

Ей лет сорок, у нее густые русые волосы и нос, напоминающий лезвие ножа. Кожа на костяшках пальцев покрыта шрамами; блузка, когда-то, вероятно, белая, теперь имеет неровный серый оттенок.

— Я сказала ей, что вы одаренный математик, в чем-то даже гениальный. Но вас как будто что-то беспокоит. Вы не думали о том, чтобы заняться каким-нибудь видом спорта? В колледже сильные хоккейные и теннисные традиции.

На долю секунды Отто представляет себя на фото хоккейной команды рядом с Патрицией Клаф, с сигаретой во рту. Однако сдерживается и кивает.

— Меня просили обратить ваше внимание на то, что алкоголь в Сент-Хью запрещен. А также запрещено выходить в город без разрешения и перелезать через садовую ограду. — Мисс Брокетт прерывается, чтобы убрать на полку стопку книг о логарифмах. Затем глубоко вздыхает. — Не рассчитывайте, что мисс Журден не отчислит вас, потому что колледжу нужны ваши деньги. Она настоятельно рекомендовала мне разъяснить вам, что Сент-Хью — это не школа-пансион. Правила необходимо соблюдать.

«Бедная Брокетт, вынудили ее читать мне нотацию», — думает Отто. Она знает, что никаких серьезных доказательств ее ночных похождений нет, а на основании одних догадок Журден ничего сделать не сможет. Она оглядывает комнату, напоминающую только что свитое гнездо. Ей нравится, как небрежно откинута доска, нравится, что все вокруг покрыто тонким слоем меловой пыли. Дома у них такие комнаты в мансарде отведены для слуг.

Мисс Брокетт продолжает:

— Сюда приходят женщины, которые хотят учиться, преподавать, осваивать профессии. Они серьезно настроены и имеют в жизни цели, помимо замужества и детей. Посмотрите, чего сумела добиться мисс Нётер из Германии: она доказала, что женщины могут преуспеть в математике. Продемонстрировала, что язык цифр равно доступен для понимания как мужчин, так и женщин. — Мисс Брокетт опускает взгляд на свои руки и потирает покрытые шрамами костяшки с таким видом, будто видит их впервые. — Я пытаюсь объяснить вот что: адаптация к Оксфорду иногда проходит нелегко, но это того стоит. Насколько я понимаю, сейчас у вас стало меньше свободы. Это наверняка кажется нелепостью после того, как мир перевернулся вверх дном в погоне за этой самой свободой. — Она замечает листок бумаги на столе и бросает его в переполненное мусорное ведро. — Мы, математики, решая задачу, способны мыслить нестандартно. Мы умеем работать с неизвестными. В эпоху перемен важно иметь перед собой цель. Не позволяйте неизвестным одолеть вас. Не отступайтесь от своей цели.

Горло у Отто невольно сжимается, слезы щиплют глаза. Она мысленно подсчитывает шаги до двери — четыре.

— Если бы я могла думать только об алгебре, я бы только о ней и думала, — говорит она. — Но я никак не могу перестать…

— Что перестать, дружочек? — спрашивает мисс Брокетт.

Отто не может ответить. Она смотрит в окно, на оловянную черепицу крыши, заляпанную перламутровыми разводами птичьих экскрементов. Ее смущает такой интерес мисс Брокетт к ней. Она никогда не слышала подобных речей — ни от собственной матери, ни от учителей. Разговоры о цели, о стремлении к чему-то большему ее родители сочли бы смехотворными. В их глазах подходящая цель для Отто, раз уж она не сумела родиться мальчиком, — порхать, развлекаться, а потом выйти замуж с выгодой для семьи. Неужели это все, на что она способна? Или у нее все же есть потенциал для «чего-то большего»?

Мисс Брокетт вздыхает:

— Вы знаете, что я в дружбе с мисс Роджерс. Она до сих пор работает в совете и готовит здесь к экзаменам на степень бакалавра. Она рассказывала мне, как вы познакомились. Я ведь тоже была волонтеркой.

Отто резко вскидывает голову.

— О да, я тоже была волонтеркой, работала медсестрой в госпитале Гая. Последние два года войны.

Мисс Брокетт вытягивает руки, показывая свои шрамы. Ожоги от горячей воды. Ну конечно. У Отто у самой таких несколько.

— О! М-м-м… браво. Я не знала.

— Не скажу, что это было легко. Это было… ну, вы знаете, что это было. Я считаю, что зацикливаться на подобном вредно для здоровья, но если вы захотите поговорить об этом, мисс Уоллес-Керр, то я с удовольствием выпью с вами чаю в любое время. А если чай вас не прельщает, попробуйте хоккей. — Она смеется, видя выражение лица Отто. — Не ужасайтесь так, я же не настаиваю. Я сказала свое слово, а теперь давайте выкурим по сигарете и примемся за эту довольно каверзную задачу на доске.

После занятия Отто заглядывает в комнату отдыха, где несколько третьекурсниц коротают время до чая, читая друг другу вслух статьи из «Фритиллярии» и «Оксфорд ревью». Отто подходит к доске объявлений и приписывает свое имя на мятом листке бумаги к списку студенток, которые хотят заниматься хоккеем.

По совести говоря, ей кажется, что хуже ничего и придумать нельзя, но если мисс Брокетт хочет доказательства от противного, то она его получит.

Прямо под списком — только что прикрепленный квадратик белой карточки с неровно оторванным краем.

11 Дора, июнь 1915 года

Когда Доре было пятнадцать лет, ее родители сняли номер в отеле «Рэндольф», собираясь навестить Джорджа в Джезусе. Семилетние мальчики-близнецы остались дома с няней, а Доре разрешили пропустить школу, чтобы она могла сопровождать мать, пока отец занят делами. Он как раз вел переговоры с издательством Оксфордского университета о печати рекрутинговых плакатов, продовольственных карточек, телеграмм, официальных бланков и прочего необходимого для армии. Его бизнес процветал, и чем успешнее он становился, тем больше портился папин характер. Хорошо, что Дора с мамой поедут к Джорджу вдвоем. Он обещал покатать их на лодке.

Все движения у Доры выходят какими-то неуклюжими, заторможенными. Сначала ей кажется, что дело в самом отеле — в толстых коврах, тонких стенах и воздухе, который пахнет так, будто до нее тут дышали еще человек тридцать. Белое платье с пышными юбками и такое же белое пальто тоже сковывают. Такой наряд выглядит слишком старомодным в Оксфорде, где царят приподнятые подолы, простые, плотно сидящие на голове шляпки, длинные и узкие силуэты. На улицах женщины делают мужскую работу: водят омнибусы, развозят на велосипедах посылки, разъезжают в автомобилях. Одежда на них простая, рабочая, но лица оживленные, голоса громкие и уверенные.

Из окна третьего этажа Дора наблюдает за студентами в мантиях и университетских шапочках, катящими на велосипедах по улице Сент-Джайлс. Кто-то болтает и смеется, а кто-то крутит педали с бешеной скоростью, словно куда-то опаздывает, одной рукой держа руль, а в другой сжимая стопку книг. Один из таких отчаянных велосипедистов сворачивает налево как раз под Дориным окном, наперерез тележке с товарами — мантия так и развевается у него за спиной.

Перейдя к соседнему окну, Дора видит, как он, небрежно прислонив велосипед к каменной стене напротив, взбегает по ступенькам и исчезает между рифлеными серыми колоннами музея Эшмола. Вот бы и ей, Доре, там побывать! Джордж рассказывал, что видел фонарь Гая Фокса, греческую урну с нарисованным шестиногим осьминогом и рисунки Микеланджело и Рафаэля. Теперь эти замечательные вещи от нее в каких-нибудь двух-трех сотнях шагов, но мама ее в музей не пускает: говорит, что пятнадцатилетней девочке не годится ходить одной, да и многие экспонаты могут оказаться для нее «неподходящими». Дора вся так и кипит от возмущения. Какая несправедливость! Какая глупость! Как могут два столь близких человека смотреть на одно и то же настолько по-разному? Это же исторические ценности!

Когда мама наконец готова, они спускаются по главной лестнице в гостиничное кафе, где слышатся звон столовых приборов и вездесущие разговоры о войне. В животе у Доры тянет, грудь стала болезненно чувствительной. Пояс впивается в талию. Мама говорит, что по возвращении ей подберут корсет. Дора представляет, как его вшивают ей прямо в кожу во время ужасающего ритуала с обнажением.

Мать, по своему обыкновению, вполголоса отпускает замечания об окружающих людях. Эти ее наблюдения сводятся в основном к распределению других женщин по категориям — кто и в чем лучше ее, кто хуже, словно не может приняться за еду, пока не установит иерархию. Дора вежливо улыбается и кивает. Ее так и подмывает сказать: «Мама, на нас все кафе смотрит — на меня с осуждением, а на тебя с отвращением. Мы здесь чужие. Мы недостаточно богаты, недостаточно образованны, недостаточно красивы для этого зала, битком набитого богатыми американцами и родителями студентов из Итона». Если мама и чувствует что-то похожее, то не говорит, а лишь язвит по любому поводу. Чаепитие выходит скучным и неприятным. Не хватает кого-то, кто, как Джордж или отец, взял бы на себя ведущую роль — уверенно, невозмутимо, властно.

До Джезуса идти недалеко, и они всю дорогу молчат. На Корнмаркет и Шип-стрит по выбеленным солнцем тротуарам прогуливаются молодые люди в форме цвета хаки. На оградах и в витринах магазинов висят плакаты, призывающие студентов идти на фронт. Может быть, их даже печатал Дорин отец, однако к их Джорджу эти призывы не относятся. Отец говорит, что Джорджу не имеет смысла записываться добровольцем: на подготовку офицеров отводится три месяца, а пока получишь назначение, может и целый год пройти. К тому времени, уверен он, уже и война закончится. Джордж принесет стране больше пользы, если получит образование.

Однако накануне за ужином Джордж признался Доре, что первый год в колледже у него не задался. Если он снова провалит богословие, то его отчислят.

— Это будет уже конец моей учебе. Видно, не очень-то я гожусь для Джезуса, Дора, — усмехнулся он. — У меня никогда не было таких мозгов, как у тебя. Тебе бы здесь учиться, не мне — правда, ты для этого, пожалуй, слишком хорошенькая. Женщины иногда сидят у нас на лекциях, если преподаватель разрешает. Ужасно умные девушки, только очень уж некрасивые. — Он наклонился ближе и шепнул сестре на ухо: — Ты отцу не говори, но я решил уйти добровольцем, не дожидаясь, когда меня отчислят. Зато потом, когда вернусь, даже если и провалю экзамен, это будет уже неважно. Героя войны-то уж как-нибудь не выгонят.

Дору всегда удивляло, что Джордж живет как будто весь нараспашку: если у него и есть какая-то внутренняя жизнь, то он ее тщательно скрывает. Никогда не приходится гадать, что тревожит брата или, наоборот, радует: он сам все выложит как на духу. Джордж легко поддается чужому влиянию, лишен воображения, ленив. Ложь слетает у него с языка с удивительной легкостью — он сам почти не замечает, что врет. И все же, несмотря ни на что, Дора в нем души не чает. Он бывает и обаятельным, и остроумным, и вообще — он ее брат.

Джордж встречает маму с Дорой на Терл-стрит, у деревянной двери привратницкой. Когда они входят в кремовые каменные стены Джезуса, у Доры начинает болеть голова, и шпильки, которыми приколота шляпка, вонзаются в кожу под тяжестью волос. Не считая дней, когда Джордж выступал в школе, и крикетных матчей, она ни разу не видела столько юношей в одном месте. Они так и вьются вокруг в своих черных мантиях, словно мухи в жаркий день. Многие пытаются поймать ее взгляд из-под шляпки — кто застенчиво, кто бесцеремонно. Что тут делать — непонятно, поэтому Дора смотрит себе под ноги и краснеет, вспотевшая и смущенная. Она остро ощущает собственное тело, грудь, талию. Тело, которое, по мнению ее матери, однажды еще сослужит ей хорошую службу. Мама словно бы гордится Дориной формирующейся фигуркой, как будто дочь приложила к этому недюжинные старания.

Джордж проводит их через аккуратный внутренний дворик, потом по узкой лестнице они поднимаются в его квартирку, состоящую из большой просторной гостиной и комнаты поменьше — спальни. Представляет им своего лучшего друга, Фрэнка Коллингема, который краснеет от воротничка до макушки и кланяется, когда Дора пожимает ему руку. Джордж здесь всеобщий любимец и держится свободно. Служитель почтительно называет его мистером Гринвудом, и Дора чувствует, как мать распирает от гордости. Никто из их родителей не учился в университете, и Дора видит, что мама взирает на этот мир богатых и привилегированных с трепетом. Тяжело смотреть, как неловко она держится; обычно-то она так уверена в себе и в своей неизменной правоте, о чем бы ни шла речь — хоть о Боге, хоть о мебельной обивке. Стены гостиной обшиты дубовыми панелями, окно выходит на задний двор и деревянную реечную крышу Крытого рынка. Дора слышит крики торговцев, стук копыт, гул моторов. Ее завораживает то, что этот академический мир, столь далекий от повседневной жизни, располагается при этом в самой ее сердцевине.

К недовольству матери, Доре понадобилось в уборную. Джордж говорит, что не может отпустить ее одну на два пролета наверх, где находятся места общего пользования, и зовет служителя Уолтерса — немолодого, лет, пожалуй, семидесяти. Тот сопровождает обеих дам через двор к лестнице, ведущей вниз, к медицинскому кабинету.

— Некоторые из преподавателей женаты, леди, ну, и матери, конечно, приезжают. Даже на кухне у нас теперь женщины работают — столько ребят ушло на войну. Мы уже потеряли сына старшего портье. Вот ведь негодяи эти немцы, — говорит Уолтерс, кивая по пути встречным.

Они идут не по траве, а более длинным маршрутом, в обход лужайки, по вымощенной дорожке. Дорина мать замечает, в каком безупречном порядке содержится газон.

— Иногда случаются неприятности. Несколько лет назад ночной привратник поймал здесь пасущуюся овцу. И суфражистки как-то приходили, по всей траве газеты раскидали. Прямо посреди газона пытались костер разжечь. Казначей[36] был в бешенстве. Но потом началась война, и таких происшествий поубавилось.

— Выходит, и от войны есть польза, — говорит мать. — Ужасные женщины.

Уолтерс отпирает медицинский кабинет и оставляет их. Уборная темная, прохладная, аккуратно выложенная кремовой и темно-синей плиткой. Дора рада хоть на несколько минут остаться в одиночестве, пусть мать и поправляет шляпку перед зеркалом всего в нескольких шагах от нее. Стянув панталоны, Дора обнаруживает, что они все в крови, правда, при ближайшем рассмотрении это скорее похоже на какую-то ржаво-коричневую слизь. Хорошо еще, что она села, потому что ноги у нее тут же слабеют. Так, значит, вот это и есть менструация? Почему-то Доре казалось, что она сумеет избежать этой ежемесячной неприятности. Принадлежи она к другой культуре, ей теперь пришлось бы сидеть в темной комнате и носить чадру — по крайней мере, так говорила учительница, под присмотром которой они играли на школьном дворе. В один дождливый день, года два назад, она собрала всех в гимнастическом зале и под общее хихиканье и испуганное замешательство стала показывать, как пользоваться гигиеническим поясом, как прикалывать к нему безопасными булавками хлопковую салфетку. Она рассказала, что под одежду можно надевать для защиты резиновый фартук. Что в это время лучше не купаться, не путешествовать и не вести слишком активный образ жизни. Объяснила, как ночью уберечь постельное белье от пятен и как сделать так, чтобы муж ничего не заметил. Большинство девочек, в том числе и Дора, до этой беседы даже не подозревали, какой удел им уготован. Как же так вышло, что она ничего об этом не знала? После Дора еще долго смотрела на любую взрослую женщину другими глазами, гадая, не течет ли из нее кровь прямо сейчас.

Дора промакивает кровь жесткой лощеной бумагой и засовывает листок между ног. Уже через несколько секунд края начинают царапать нежную кожу. На ней белое платье — значит, нужно переодеться, прежде чем идти кататься на лодке. В ужасе Дора понимает, что придется рассказать обо всем матери.

— На лодку тебе сейчас никак нельзя. Придется сегодня в номере посидеть. Отведем тебя в отель по дороге. Я пошлю горничную купить все что нужно. Ох, Дора! Надо же так. До чего невовремя.

Они возвращаются в «Рэндольф», где лицом к лицу сталкиваются с отцом. Дора видит, как мать шепчет ему что-то, и на лице у него отражается ужас. Ее провожают в номер и велят лечь, если она почувствует недомогание. В окно она видит, как родители и Джордж забираются в конный экипаж. Они над чем-то смеются, и Дора замечает, что Джордж уже стал выше отца ростом. Интересно, что может случиться, если она выйдет из холла отеля, перейдет через дорогу и купит билет в музей? Остановит ее кто-нибудь или нет?

В дверь стучат. Горничная со скучающим выражением на лице протягивает Доре пакет из аптеки, завернутый в коричневую бумагу. Внутри — коробка с шестью многоразовыми льняными салфетками, баночка с булавками, гигиенический пояс самого маленького размера, гигиенический фартук «Юная мисс» и пара гигиенических ночных панталон. Как только горничная уходит, Дора вскрывает упаковки, высыпает их содержимое на кровать и морщит нос от горького запаха, напоминающего марципан. Она не сразу соображает, что делать с поясом, немного похожим на мужские подтяжки. Надевает его, снимает, чтобы отрегулировать лямки спереди, снова надевает, а затем прикалывает булавками салфетку. Затем повязывает под темно-синюю юбку фартук и прохаживается по комнате, чувствуя, что не в состоянии ни на секунду забыть об инородном теле между ног. Что же теперь делать? Так и сидеть в этом душном номере и ждать, пока не вернется мать, — а это может занять несколько часов? Вот это и есть ее удел?

Торчать дома по неделе каждый месяц в этом поясе, будто лошадь в путах? Глаза у Доры вспыхивают от негодования, и она скидывает туфли так, что они летят через всю комнату. Затем сгребает в кучу коробки вместе с аптечными инструкциями и рвет на тысячу мелких кусочков, которые рассыпаются по полу, словно пепел.

12 Понедельник, 15 ноября 1920 года (шестая неделя)

В одно пасмурное утро на шестой неделе занятий Дора получает приглашение для «мисс Гринвуд и ее подруг» на чай в Джезусе — от одного из друзей ее брата, Фрэнка Коллингема. Письмо, которое Дора читает, прислонившись к каминной полке, написано превосходным почерком с завитушками, кобальтовыми чернилами. Очевидно, мистер Коллингем узнал ее, увидев на Терл-стрит. Она помнит его: тихий молодой человек с прекрасными манерами, сын врача, к которому благоволила Дорина мама. Он поступил на службу вместе с Джорджем и вместе с ним проходил офицерскую подготовку. Джордж часто упоминал Фрэнка в своих коротеньких письмах, и то, что Фрэнк вернулся домой и учится на медика, несколько утешает Дору (хотя это утешение с примесью горечи).

Мисс Журден разрешает девушкам принять приглашение, если с ними будет сопровождающая. Мисс Кокс соглашается на эту роль при условии, что на обратном пути они заглянут в «Блэквелл» и вместе просмотрят полки с детективами. Мисс Кокс нравится Дора, она считает ее «самой многообещающей и благовоспитанной из всех» и даже подарила ей сшитую своими руками сумку лавандового цвета — к немалому веселью остальных.

Мистер Коллингем занял для них отдельную столовую на первом этаже парадного корпуса. Здесь удивительно уютно: стол сервирован начищенными серебряными приборами, вокруг камина расставлены зеленые кожаные кресла. Отдав служителю пальто, Отто со скрипом опускается в одно из них. Дора снимает перчатки и греет руки.

— Д-д-добро пожаловать в Джезус, — приветствует их мистер Коллингем с неуклюжим полупоклоном, памятным Доре с давних пор.

Он на пару дюймов ниже Беатрис, коренастый, с темными вьющимися волосами и сильным заиканием, которого при их последней встрече еще не было.

— П-п-пожалуйста, называйте меня Фрэнком, — говорит он и представляет двух своих друзей.

Когда они пожимают руки, Фрэнк задерживает в своей ладони Дорины пальцы чуть дольше, чем следовало бы.

— Я узнал вас, п-п-потому что вы очень похожи на своего б-б-брата, — тихо объясняет он, и Доре это одновременно и приятно, и грустно.

— Фрэнк не сказал вам, однако он звонил еще в два женских колледжа, пока не отыскал вас в Сент-Хью, — сообщает его приятель, и все смеются, а Фрэнк краснеет.

— Как вам Оксфорд? — спрашивает он. — Мне кажется, большинство парней в восторге от п-п-прихода дам. А те, кто д-д-до сих пор колебался, с облегчением видят, что не все из вас — воинствующие суфражистки, мечтающие сжечь Оксфордский союз д-д-дотла.

— О, мы это скоро сделаем, если он не откажется от своих идей и не начнет принимать женщин, — радостно заявляет Беатрис. — Мне ужасно хочется туда вступить.

Фрэнк хлопочет вокруг гостей, пока те греют ноги у камина.

— Я могу д-д-достать вам билеты на галерку. Дебаты в палате по четвергам всегда интересны даже для тех, кто не любит п-п-политику, — говорит он, поглядывая на Дору.

На стенах висят весла с именами гребцов и датами побед. Под ними — довоенные фотографии футбольных и крикетных команд: спортсмены в безупречной экипировке стоят со сложенными на груди руками на парадном дворе. Дора задумывается, многие ли из этих игроков еще способны скрестить руки на груди, не говоря уже о том, чтобы играть в футбол.

— Мы были бы рады, если бы вы присоединились к театральному клубу Джезуса, если вас это интересует, — говорит Фрэнк. — Может быть, вам удастся п-п-получить разрешение?

Он бросает взгляд на мисс Кокс, что-то читающую за столом.

— А что вы ставите? — спрашивает та, не поднимая глаз.

— «Пеструю ленту». По Конан Дойлу, — отвечает один из студентов.

— Ой, какая прелесть! — внезапно оживляется мисс Кокс. — Я обожаю Конан Дойла, но, боюсь, это невозможно. Придется вам искать исполнителей на женские роли в своем колледже.

Входят два служителя с полными подносами нежнейших пирожных и аккуратно нарезанных бутербродов.

— Чай! Вот чудесно! — восклицает мисс Кокс. — Смотрите, девушки, кексы баттенберг[37]! Я таких с четырнадцатого года не ела.

Молодые люди переглядываются и улыбаются.

После чая Фрэнк некоторое время мнется, нервно стискивая руки, но затем наконец встает из-за стола и обращается к Доре.

— Мисс Гринвуд… Д-д-дора… я п-п-пригласил вас сюда отчасти… только отчасти… потому что хотел показать вам кое-что связанное с Джорджем. Но я не хочу д-д-доставлять вам неприятных переживаний. — Он снова делает свой странный полупоклон. — Я ужасно любил Джорджа, вы же знаете…

— Я хочу видеть это, что бы это ни было, — отвечает Дора.

Она чувствует тянущую боль в животе, и это напоминает ей о том дне, когда она была здесь в последний раз. Наверное, женщина никогда не забывает, при каких обстоятельствах у нее началась менструация. Именно тогда Джордж познакомил ее с Фрэнком, и вот они снова встретились в этом же месте. Какая-то странная симметрия.

— Наверное, будет лучше, если ваши п-п-подруги пойдут с нами.

Он ведет девушек через парадный двор в пустую приемную, которая, как он объясняет, отныне станет Мемориальной комнатой. Окна открыты, и после тепла камина холод кажется обжигающим. В другом конце помещения мужчина в серой кепке и комбинезоне трудится над прикрепленным к стене куском дубовой обшивки. Он шлифует его, делая рукой длинные махи сверху вниз, будто чистит лошадиные ноги. Рядом с ним разложены в ряд чистые кисти, стоят мятые банки с лаком и скипидаром. Облачка пара, вырывающиеся из его рта, смешиваются с пылью от шлифовки. У другой стены стоит что-то похожее на большую картину, накрытую тонкой материей. Девушки останавливаются возле нее и дышат на руки, дрожа от холода.

— Ее откроют в январе, — говорит Фрэнк. — Но я п-п-подумал, что вы захотите увидеть раньше.

Он откидывает ткань телесного цвета, и перед их взорами предстает еще один фрагмент дубовой обшивки, который тоже повесят на стену. Высотой почти с Дору, он состоит из шести квадратов: три сверху, три снизу, и на каждом — рельефная панель с выгравированными именами. В центральном квадрате сверху надпись: «Никогда не забудем. Студентам и преподавателям колледжа Джезус, отдавшим свои жизни в войне 1914–1918 годов, от их преемников. Январь 1921 года». В списке человек шестьдесят, не меньше, и среди них одних только Джонсов пятеро. Дора и забыла, что у этого колледжа валлийские корни. Когда Джордж пришел сюда, половина студентов были валлийцами, и многие из них готовились стать священнослужителями. Дорин взгляд скользит по именам, до последнего избегая первых трех квадратов. «Это всего лишь буквы на дереве, — твердит она себе. — Буквы мне ничего страшного не сделают». Она начинает читать имена подряд, с самого начала: Алдерсон, Аллан, Андерсон, Армстронг… — пока не доходит до двадцать пятого.

И вот оно. Д. П. Гринвуд.

Дора чувствует, как ее с двух сторон подхватывают чьи-то руки, словно подстраховывая, чтобы она не упала. У нее ломит в висках. Все это не то ужасно, не то прекрасно — она сама не знает.

— Много наших, к сожалению, — говорит Фрэнк, глядя себе под ноги.

— Такая страшная потеря, — отвечает Беатрис.

Дора молчит. Когда-то она завидовала брату — из-за того, что он мужчина. Сейчас она безмерно рада, что она сама не мужчина.

— Спасибо, что показали нам, мистер Коллингем, это очень мило с вашей стороны, — говорит Марианна.

— Очень любезно, правда, Дора? — вторит Отто, подталкивая ее локтем.

— Да. — Дора поворачивается к Фрэнку и протягивает ему руку.

Он пожимает ее и выдыхает длинное белое облачко.

Университетской кошке нужно где-то рожать котят.

Последний помет, найденный в сарае для инструментов, — еще слепые комочки на разъезжающихся лапках — был утоплен садовником. По указанию директора он отнес их, копошащихся в угольном мешке, к реке у парка и зашвырнул на глубину, в заросли осоки. Старый кирпич, засунутый в тот же мешок, довершил дело. Садовник поглядел на пузырьки, едва потревожившие поверхность воды, посетовал, что такой отличный мешок пропал зря, и вернулся на велосипеде в Сент-Хью.

Теперь кошка опасливо обходит всех мужчин стороной, но ей нужно делать свою работу. Чтобы прокормиться, приходится охотиться на мышей и крыс, которых полно в пристройках и подвалах колледжа. Время от времени кошка избавляет от них и жилые дома на соседней улице.

Некоторые студентки умиляются тому, как она прячется у них под юбками и с мурчанием трется о ноги. Это обычная беспородная кошка, обладающая, однако, изысканным лоском норковой горжетки. Она взяла моду забираться на окно Марианниной комнаты и мяукать, пока ее не впустят. Однажды попыталась проделать тот же трюк с Дорой, но получила отпор в виде стакана воды. Дора любит свежий воздух, однако к животным никаких теплых чувств не питает.

Когда кошкин живот вновь раздувается, но она продолжает, хотя и с трудом, охотиться, Марианна позволяет ей устроить гнездышко в шкафчике под умывальником. Она жертвует ей старое полотенце и остатки яиц и крольчатины от обеда. Сэкономив на покупке хорошего чая и одолжив шерсти для штопки, она выкраивает деньги, чтобы сходить к мяснику на Норт-Парад-авеню и купить безумно дорогих ломтиков печенки и почек — по ее мнению, весьма полезных и питательных. Дело того стоит: кошка жадно, с чавканьем, жует и заглатывает мясо.

Через несколько дней она производит на свет шесть курносых шариков с затянутыми сморщенной кожицей глазами. Марианна протирает гладкую мокрую шерстку котят фланелевой тряпочкой и прикладывает их к соскам матери. Двое оказываются мертвыми, и Марианна, завернув недосформированные тельца в газету, кладет их на решетку камина: она не знает, что еще с ними делать. Пока она разводит огонь, малыши сосут молоко. Их крошечные лапки сжимаются и разжимаются на раздувшемся животе кошки-матери.

Отто с Дорой с отвращением смотрят на диких детенышей («Хищники, Марианна, хищники!»), зато Беатрис зачарована и инстинктивным стремлением животного выкормить своих детенышей, и тем, как они, в свою очередь, ждут этого от матери. Она опускается на колени в дверях и наблюдает за кормлением, не обращая внимания на подозрительные взгляды кошки. Марианна поручает Беатрис присматривать за котятами в выходные, пока она будет в Калхэме, и решает, что, как только малыши начнут есть сами, она как-нибудь заберет их в пасторский дом.

Приходу Святой Марии как раз необходим мышелов, и Марианна знает, что котенка там будут любить всей душой. А остальным найдут приют отцовские прихожане.

Котятам нужно побыть с матерью не меньше месяца, и Марианна просит Отто поговорить с Мод. Отто имеет на служительницу особое влияние, поскольку не жалеет чаевых и вообще привыкла давать указания слугам. Сговориться с Мод обычно нетрудно, если только сегодня не ее черед мыть полы, да и Отто, вероятно, приплатит ей, чтобы она закрыла глаза на присутствие котят, — однако по такому случаю Марианна готова не замечать, что осталась в долгу.

Первые недели оказываются нелегкими, но, пока котята сидят в коробке, с этими хлопотами можно управиться. Марианну все время неудержимо тянет к ним: она прижимает их к себе, утыкается носом и ртом в их крошечные мягкие грудки. Иногда они засыпают у нее на руках, отчего в груди разливается дурманящее тепло. Спустя месяц котята — все черно-белого окраса — становятся подвижнее и вскоре уже раскачиваются на занавесках, как пьяные акробаты. Марианна боится, как бы однажды не найти их мертвыми во дворе, но окно должно оставаться открытым. Коврик она свернула, и малыши писают и какают под кровать, да и на кровать тоже. У Марианны уже не хватает на них ни времени, ни газет.

В понедельник, вернувшись из Бода, где она с обеда до вечера делала заметки о «Жемчужном поэте»[38], Марианна не без опаски открывает дверь в спальню и обнаруживает, что она пуста. Что случилось — непонятно: то ли кошка утащила котят через окно, то ли их кто-то забрал. Ни в велосипедных сараях, ни во дворе, ни в саду — нигде ни следа.

Мод говорит, что знать ничего не знает, и снова принимается за мытье пола: вода выплескивается из ведра, когда она погружает в него щетку. Марианна сердито плачет в подушку, чувствуя, как ее красивые волосы липнут к губам и щекам, но скандал устраивать не решается. Наутро она видит в саду кошку-мать, крадущуюся за дроздом. Ее, судя по всему, ничто не тревожит, и на зов она не идет. В ящике для бумаг Марианна находит письмо от мисс Журден.

Вечером Марианна сует это письмо в камин вместо растопки и сидит в своей комнате в одиночестве, лелея в душе горечь и обиду.

В конце шестой недели она отправляется в очередную поездку домой. Мисс Страуд, как обычно, сопровождает ее. Выйдя из переполненного омнибуса и отстояв очередь за билетом, обе они в угрюмом молчании смотрят, как поезд до Дидкота, отправляющийся в два пятнадцать, вползает на станцию. Вьется густой дым. По мановению свистка кондуктора двери с грохотом распахиваются, и выходящие пассажиры смешиваются с ожидающими на платформе. От горячего шипения двигателя и шума разговоров у Марианны звенит в ушах. Кто-то дергает ее за рукав, она оборачивается и видит в толпе знакомое лицо. Не успевает она ничего сказать, как Мод сует ей в руки корзинку для пикника и знаком просит наклониться поближе.

— Это все, что я могла сделать, — просто говорит она и скрывается в людском море.

Марианна кивает в замешательстве, но Мод уже исчезла.

— Идемте, — говорит мисс Страуд. — У меня сегодня много дел.

Сидя в вагоне третьего класса с корзинкой на коленях, Марианна смотрит, как вокзал и канал размываются вдали, превращаясь в почтовую открытку. Напротив нее сидят мать и сын. Мальчик маленький, лет пяти-шести — в том возрасте, когда поезда еще приводят в восторг. Он жмется к маме, а та показывает ему что-то интересное в окне и шепчет на ухо.

Марианна прижимает корзинку к груди, чувствуя внутри знакомое шевеление. Она приоткрывает на дюйм плетеную крышку и заглядывает в щелку. Раздается пронзительное и чистое, словно чириканье птички, мяуканье. Мальчик оборачивается, широко распахивая любопытные глаза.

Они вместе видят, как из корзинки вылезает кошачья лапка и хватает когтями воздух.

13 Пятница, 26 ноября 1920 года (седьмая неделя)

Четыре девушки сидят лицом друг к другу в полумраке. Все так, как и задумывала Отто, хотя после она будет удивляться, с чего эта идея вообще пришла ей в голову. В свете свечей, расставленных по комнате, пальма в горшке отбрасывает тень на стену; задернутые шторы эффектно развеваются перед открытым окном. В знак уважения к древним грекам зеркало завешено, чтобы ничью душу туда случайно не затянуло. Отто разливает кларет, который ее отец анонимно прислал на прошлой неделе. А еще она купила грампластинку с записью элгаровского «Духа Англии». Сегодня у нее «вечер вина и ду́хов».

— А почему призраки — это всегда люди с положением? — спрашивает Беатрис, усаживаясь за стол и покачивая в руке бокал. — В библиотеке Сент-Джонса живет архиепископ, который бодает студентов головой. В Боде Карл Первый стаскивает книги с полок. А вот женщин, которые выносят ночные горшки, никто нигде не видел.

— Мисс Кокс уверяет, что слышала, как по Нью-Колледж-лейн скачут всадники, — говорит Марианна. — Должно быть, звук сохранился в камне.

— Теория каменной ленты, — замечает Беатрис, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Не очень-то верится, — фыркает Отто. — Мисс Кокс глухая, как бревно.

Марианна хихикает. Ее длинная шея покраснела, закатанные рукава блузки обнажают усыпанные веснушками руки. Обычно она осторожна в отношении спиртного, но сегодня призналась Отто, что не отказалась бы от «бокальчика вина» после трудной недели, в которую с ловкостью жонглера уместила два эссе, перевод с англосаксонского, чаепитие и два концерта хора Баха.

— Я читала, что больше всего привидений водится в Гластонбери, — сообщает она, пока Отто в третий раз наполняет ее бокал. — И еще апостол Павел зарыл там святой Грааль.

Дора смеется.

— Но вы-то, конечно, в это не верите? Вы же дочь викария.

Густые темные волосы Доры сегодня распущены и рассыпаются по плечам. Она напоминает Отто женщину с гранатом с той открытки, что стоит на каминной полке у Марианны. По словам Марианны, художник написал целую дюжину вариантов одной и той же картины, и все они немного отличаются друг от друга, но ни один из них не может считаться окончательным. «Вот это прямо про Дору, — думает Отто». Дора сегодня она на удивление деловита и держится как классная староста. Она потеряла двух близких людей и поэтому, наверное, лучше всех прочих разбирается в вопросах загробной жизни.

— Нет, не верю. Не совсем, — отвечает Марианна. — Но ведь могут же существовать духи и вещи, которых мы не видим, как не видим, например, болезни или радиоволны? Вы так не думаете?

— И электричество, — добавляет Беатрис.

— Может быть, и духи существуют, — продолжает Марианна, — а мы просто не умеем с ними взаимодействовать.

Она делает еще глоток вина и морщится так, будто ушибла мизинец на ноге.

Отто постукивает по голове костяшками пальцев.

— Не нравится мне мысль, что в воздухе витают какие-то духи. Не хочу вдохнуть в себя кого-нибудь, тут в себе-то поди разберись.

Но Марианна не сдается:

— Есть книга одного ученого, который утверждает, что его умерший сын общался с ним с помощью газа — простого эфира.

— Да, и офицеры на небе пьют виски и курят сигары, я знаю, — говорит Дора. — Мама тоже читала эту книгу и потом целую неделю плакала. Мне хотелось бы, чтобы это было правдой, очень хотелось бы.

Беатрис вздыхает. Вот почему такие книги бьют рекорды продаж: они дают надежду.

— Простите, Марианна, можете считать меня занудой, но никто не может воскреснуть из мертвых.

— Кроме Иисуса, — замечает Отто, поднимая бокал.

Беатрис повторяет ее жест.

— Королева Виктория любила поболтать с Альбертом, что, по-моему, довольно странно для главы церкви.

Марианна медленно подносит к губам свой медальон.

— Кажется, Патриция говорила, что мисс Журден верит в привидения? А она ведь очень, очень религиозна.

— Ну-у-у, Патриция, — фыркает Отто.

— Мисс Журден увлекается мистикой, — уточняет Беатрис. — Высшие состояния сознания, трансы….

— Может быть, именно так она узнает обо всем, что здесь происходит, — смеется Отто. — А теперь, пожалуйста, допивайте.

Отто убирает пустые бокалы и кладет на освободившийся стол тонкую деревянную дощечку, которую экономка передала ей из дома по ее просьбе. На ней параллельными дугами идут ряды букв от A до M и от N до Z, а под ними слева направо — цифры от 0 до 9.

— Из этого когда-нибудь выходил толк? — спрашивает Марианна, проводя пальцами по буквам.

— Мы только один раз пробовали, — говорит Отто. — Муж Герти мешал своими дурачествами. Заставил дух написать: «Поцелуй меня, Герт!».

Она со стуком кладет на доску деревянную планшетку-указатель и усаживается на стул. От свечей у них над головами расплывается дымка, угли в каминной решетке уже превратились в белые шарики пепла. Девушки сидят вокруг маленького столика так тесно, что Отто улавливает кисловатый запах изо рта Беатрис и кокосовую нотку от только что вымытых Дориных волос.

— Запустите кто-нибудь снова мистера Элгара, — говорит она. — Пора приступать к воскрешению мертвых.

Беатрис никогда раньше не гадала на спиритической доске — ее родители не любители салонных игр. Вечера в Блумсбери она проводила в своей комнате в одиночестве за чтением или рисованием, не считая редких выходов на ужин или в театр. Даже когда ей исполнилось восемнадцать и она работала добровольцем-машинисткой в последний год войны, ее редко кто-то учитывал в своих планах. А теперь она сидит в тесной компании подруг и спустя каких-то семь недель после их неожиданного похода в чайную уже не испытывает никакой неловкости. Она с восторгом смотрит, как кончики их пальцев, таких разных — тонких, в чернильных пятнах, с обгрызенными или обломанными ногтями — сходятся в центре указателя, напоминая самые разные символы: то знак плюс, то звезду компаса, то крест, то четырехлистный клевер. Стараясь сосредоточиться, девушки почти касаются друг друга головами.

— Слушайте, — говорит Отто. — Будет лучше, если мы все станем двигать указатель одной рукой. Марианна, двигайте правой. Иначе так и будем пихаться локтями.

Они поджимают локти, толкают указатель, удивленно вздыхают, забавляясь этой игрой. Ничего не происходит.

— Сосредоточьтесь. Не давите так сильно. Расслабьте пальцы, — командует Отто.

Когда разговоры смолкают, Беатрис охватывает секундное беспокойство, словно она наблюдает сцену из мира духов, о котором только что говорила Марианна. Но она тут же приходит в себя, вместе с подругами прижимает планшетку кончиками пальцев и склоняется над доской. Должно быть, это все Элгар. Реквиемы всегда наводят на нее ужасную тоску.

Указатель пару раз чуть заметно вздрагивает, однако не двигается с места. Кажется, будто они все толкают его в разные стороны с одинаковой силой.

Неожиданно из шкафа раздается страшный лязг, и все с криком вскакивают. Но это всего лишь будильник Отто, который она завела специально, чтобы попугать их. Отто заливается смехом: она и сама перепугана не меньше остальных. Дора встает и опускает оконную раму. Огонь в очаге понемногу гаснет, сквозняк пробирается из-под двери и прихватывает за лодыжки.

— Скоро нам понадобится еще уголь, — говорит Дора, вновь усаживаясь на место.

— Я не чувствую пальцев ни на руках, ни на ногах, — шепчет Марианна.

Наконец указатель начинает уверенно скользить по доске. Ощутив его шевеление под пальцем, Беатрис на мгновение пугается, но потом с улыбкой догадывается: это наверняка проделки Отто. Хозяйка комнаты принимается насмешливым голосом призывать духов и крутить головой, как медиум.

— Какая там буква? Я не вижу, — волнуется Беатрис, когда их пальцы останавливаются. Доска перед ней лежит вверх ногами.

— Не наклоняйтесь так, Спаркс. Свет загораживаете, — говорит Отто.

— Похоже на C, как вам кажется, Марианна? — спрашивает Дора.

Марианна кивает:

— C.

— Выходит… Charles? Чарльз? — предполагает Дора. Ее это забавляет.

Марианна смотрит на нее.

— Может, хватит? По-моему, лучше прекратить.

— Ни за что! — возражает Дора.

Они снова кладут пальцы на планшетку. Деревянная дощечка быстро и уверенно скользит к нижнему ряду и останавливается на второй букве: O.

— Значит, не Чарльз, — говорит Дора, кривя уголок рта, и откидывается на спинку кресла.

— Привет, Колин или Констанс, вы здесь? — спрашивает Отто, поднимая ладони.

— Констанс — это имя моей матери, — говорит Марианна.

Отто приподнимает брови, глядя на Дору.

Беатрис легонько похлопывает Марианну по руке.

— «Ко» может означать «командир» или «комендант», — говорит она.

— Если командир или комендант, то, может, это мисс Журден? — Отто поворачивается к двери с притворным беспокойством. — Вдруг она как раз сейчас подглядывает за нами.

— Давайте следующую букву, — торопит Дора.

Девушки опускают головы и снова кладут пальцы на указатель. Свет уже такой слабый, что комната выглядит черно-белой, как фотография. Следующая буква — W.

— Cow? Корова? Обзываешься, да? Это очень грубо с твоей стороны, дух, — говорит Отто.

— Коули-роуд? — гадает Беатрис.

— Коупер? Поэт? — с улыбкой предполагает Дора.

— Уверена, что у поэта Коупера в загробном мире есть дела поважнее, чем навещать нас, — заявляет Отто.

Марианна молчит. Беатрис чувствует, как чья-то нога подрагивает под столом. Дора спрашивает Марианну:

— Вам нехорошо?

Но Марианна лишь качает головой, неотрывно глядя на доску.

Последние три буквы находятся быстро.

— A, — объявляет Дора. — Кажется, уже ясно, к чему все идет.

Планшетка вновь приходит в движение, на этот раз так резко, что Беатрис дергает плечами. Следующая буква — R. А затем их руки рывком тянет к верхнему ряду, где указатель упирается в букву D.

— COWARD! — с торжеством объявляет Дора. — «Трус»! Браво, Отто, вы разыграли отличный спектакль.

— Летом я смотрела пьесу одного начинающего драматурга по фамилии Коуард[39], — говорит Беатрис, и Отто как-то странно хмыкает. — Называется «Оставляю это на ваше усмотрение». Коротенькая, но совершенно потрясающая.

Граммофонная игла раз за разом издает предсмертный хрип в центре пластинки, но никто не двигается с места.

— Слово coward происходит от латинского cauda — «хвост», вы не знали? — продолжает Беатрис. — Трусливо бежать, поджав хвост.

Марианна начинает плакать: Беатрис чувствует, как вздрагивают ее плечи. Слезы капают на буквы. Граммофонная игла скребется, будто крыса в мышеловке.

— Ничего страшного, Марианна. Этому есть вполне рациональное объяснение, — утешает Беатрис. — После C, O, W и A могло сложиться только одно слово, и мы, очевидно, сами его дописали.

— Да помолчите вы, Спаркс! — Отто вскакивает со стула и отходит к окну, сплевывая на ходу отгрызенный кусочек ногтя. — Это была дурацкая затея, и я виню только себя.

Девушки смотрят на нее. Она вся закаменела от ярости.

— Кто бы ни подстроил так, чтобы сложилось это слово… Я могу сказать, что это не смешно, нисколько не смешно. Буду знать теперь, как монашек вином поить. Да перестаньте вы рыдать, Марианна, бога ради!

Она выхватывает доску из-под их рук и, поняв, что разломать такую толстую не сумеет, с силой всаживает ее ребром в каминную решетку. Лак вспыхивает, и от него поднимаются языки диковинного сапфирового пламени. В комнате душно и зябко одновременно, и она уже не та, что прежде. Беатрис кажется до нелепости странным, что всего несколько минут назад она радовалась их общей близости. Эта игра доказала, как мало они знают друг о друге. Она встает, включает свет и снимает иглу с пластинки.

— Я сказала: замолчите, Марианна, или убирайтесь отсюда, — говорит Отто, и ее тщательно накрашенные губы сжимаются, образуя букву V.

— Марианна… — начинает Дора, но та уже поднимается на ноги.

Вид у нее ужасный — как будто ее вот-вот стошнит. Ни слова не говоря, ни на кого не глядя, она шаткой походкой направляется к двери и выходит. Девушки слышат, как ее шаги медленно удаляются по коридору.

У Беатрис стучит в висках. Она не до конца понимает, что произошло. Почему Марианна так расстроилась? Не нужно ли пойти за ней? И почему Отто так злится?

— Нам пора, — говорит Дора Беатрис, и та кивает.

Когда они встают, чтобы уйти, Отто преграждает им путь.

— Сядьте, — говорит она. — Пожалуйста.

И начинает рассказывать.

— Когда я поступила в отряд добровольной помощи, мне пришлось очень худо. — Отто судорожно пытается зажечь сигарету, хотя Беатрис видит, что в стеклянной пепельнице на каминной полке еще дымится другая. — Сначала я записалась не в водители, а в сестры милосердия. Не буду вдаваться в детали, достаточно сказать, что получалось у меня плохо. Я ухаживала за офицерами в Сомервиле, и у меня был всего один выходной в месяц. Мне давали самую ужасную работу. Я выносила судна — я, которая воображала, как буду читать книжки красивым мальчикам, чтобы поднять им настроение. Продержалась я шесть недель, слегка повредилась в уме и провалила испытательный срок. Тогда меня перевели в службу технического персонала — возить людей туда-сюда по Хай-стрит. Я переехала жить к тете и считала дни до момента, когда смогу уйти оттуда. По ночам меня до сих пор мучают кошмары, а моя старшая сестра Каро радуется, что я оказалась ни на что не годна. Так что, как видите, у нашего духа есть чувство юмора. Я трусиха, ну да, трусиха.

Она горько смеется.

— Я там и дня не продержалась бы, не то что месяц, — говорит Дора. — По-моему, вы ужасно храбрая — вы хотя бы попытались.

Отто поворачивается к ним спиной.

— Чушь. Другие смогли, а я что же?

— Это совершенно нормально — прийти в ужас от увиденного там, — замечает Беатрис.

Отто пожимает плечами. Беатрис знает ее уже достаточно хорошо и понимает: Отто терпеть не может проигрывать. Заурядность вызывает у нее отвращение.

Глядя, как обгорелая доска проваливается глубже сквозь решетку, Беатрис размышляет о собственной трусости. О неспособности противостоять матери. О неготовности стать мученицей, как мисс Дэвисон. О том, как молча позволила мужчине трогать и целовать ее на улице. И о студентах из Баллиола, задиравших их в день матрикуляции. Доска шипит и вспыхивает темно-зеленым пламенем.

— Достоевский писал, что все порядочные люди — трусы и рабы, — произносит она наконец. — Такова уж человеческая натура.

— Спасибо за откровенность, Спаркс, — мрачно отвечает Отто.

Они сидят в молчании. Беатрис слышит лишь тиканье часов и треск огня в камине. Она делает глубокий вдох.

— Можете не слушать, можете насмехаться надо мной, если хотите, Отто, но слово «трусость» — это оружие войны, оружие власти. Вспомните о тех ребятах, которых расстреляли за дезертирство. Большинство из них были перепуганы до потери рассудка, а их назвали трусами за естественную человеческую реакцию на то, что им пришлось увидеть. Война не может позволить солдатам — или сестрам милосердия — быть робкими и чувствительными, за это их клеймят позором. Нам следует переосмыслить такие слова, как «трусость». Мы больше не на войне.

— Ирландцы могут иметь другое мнение на этот счет, — усмехается Отто. — Но вам, конечно, лучше знать.

Упрек больно ранит. Беатрис привыкла к подобным колкостям со стороны матери и с годами даже перестала на них реагировать, но это же ее верная подруга Отто, которая обычно приберегает свои колкие замечания для других людей, не для «восьмерок»!

Дора встает.

— Беатрис права. Мы знали, какие буквы должны выпасть следующими, вот и указали на них. Слово «трусость» никак нельзя применить к Отто, да и к любой из нас, если на то пошло. Мы храбрые — мы идем своим путем, несмотря ни на что, разве вы не видите?

Беатрис не может больше оставаться здесь ни минуты. Глупо было заводить об этом речь: кто она такая, чтобы рассуждать о трусости и войне, — она, сидевшая за пишущей машинкой, пока другие умирали? Теперь Отто будет ее ненавидеть. Она все испортила. В висках у нее стучит от напряжения — она с трудом сдерживает слезы. Ей необходимо побыть одной, снять чулки и восстановить равновесие в тишине, с книжкой. Приходится собрать в кулак все самообладание, чтобы не выбежать из комнаты стремглав.

— Простите, — говорит Беатрис. — Мне нужно лечь.

Ответа она не ждет.

Когда она выходит в коридор, там горит свет. Марианна сидит на полу возле буфета Мод и держит в руках стакан с водой. От нее исходит кисловатый запах, напоминающий Беатрис о больничной палате.

— Вам нехорошо? — спрашивает она.

Однако вид у Марианны счастливый. Глаза блестят, лицо сияет.

— Она прислала мне весточку, — говорит Марианна и делает глоток из стакана.

Прежде чем Беатрис успевает спросить, что Марианна имеет в виду, она слышит звук шагов. Дверь из главного коридора открывается, и из темноты возникает фигура, одетая в черное, с непроницаемыми фиалковыми глазами.

— Что здесь происходит? — спрашивает мисс Журден.

14 Отто, январь 1918 года

Раненый офицер лепечет что-то неразборчивое, в уголках его рта пузырится слюна. Когда Отто склоняется над ним, форменный воротник трет шею, будто наждачная бумага. Она наклоняется ближе, а раненый вскидывает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Изо рта у него тяжело пахнет сырой гнилью. Отто не может разобрать, чего он хочет, — наверное, воды. Она отворачивается, чтобы глотнуть воздуха, не позволяя даже частичке этого страдания проникнуть в нее, и протягивает раненому эмалированную кружку. Он снова приподнимает голову, и на этот раз она придерживает ему затылок рукой. Волосы у него влажные, мягкие. Отто потихоньку льет воду ему на губы. Они шелушатся, словно обгорели на солнце. Большая часть воды стекает по шее на постель. Раненый тяжело выдыхает, и Отто убирает руку. Обессиленные, они размыкают объятия.

— Уоллес-Керр, вы нужны в санитарной! — кричит с порога сестра милосердия.

Отто берет стоящее у кровати ведро, губки и, не откликаясь на слабые призывы пациентов, пробирается между тесно наставленными кроватями, подтыкая по пути одеяла. В палате холодно, от высокого потолка гулким эхом отдаются кашель и стоны. Возле некоторых кроватей стоят деревянные складные столики с аккуратными стопками писем и иллюстрированных газет. Большинство людей в этой палате сидеть не в состоянии.

Третий южный госпиталь временно занял в Оксфорде три помещения, и это связано с их близостью к лазарету Рэдклиффа. Здания принадлежат Сомервилю, женскому колледжу. Студенток и преподавателей перевели в небольшой корпус мужского колледжа Ориел. Во избежание скандалов вход со стороны главного здания Ориела замуровали, и библиотекарь Сомервиля ездит по Сент-Джайлс на велосипеде туда и обратно, чтобы обменять студенткам библиотечные книги. Отто, пока она на испытательном сроке, не разрешается много общаться с выздоравливающими мужчинами. В прошлом случалось несколько любовных интрижек, в том числе недавний скандал с сестрой милосердия, у которой был жених, и ее пациентом, поэтом Робертом Грейвзом.

Роль Отто в добровольческом отряде мало отличается от роли прислуги: уборка, мытье полов, принеси-подай. Такая помощь позволяет профессиональным медсестрам перевязывать раны, давать лекарства, следить за состоянием больных и выполнять указания врачей. Беда в том, что она не справляется даже с самыми простыми задачами. Ее пытались научить, как правильно отжимать тряпку, как часто менять воду, как поднимать раненых, как их мыть и укладывать, как разговаривать с умирающими, как с ними обращаться. Однако вся ее работа по большей части — какая-то неблагодарная каторга, и она, Отто, в ней полный ноль. Теперь-то она рассталась со своими иллюзиями, что работать в добровольческом отряде — значит читать вслух слепым и вязать носки в каком-нибудь французском замке.

Госпиталь, в котором разместилось больше двухсот пятидесяти коек, предназначен только для офицеров. Многие идут на поправку, но есть среди них и тяжелые, прикованные к постели. Ночные судна из этих палат увозят в санитарную (бывшую прачечную Сомервиля) на многоэтажной металлической тележке — в нормальной жизни такие тележки, уставленные изысканными десертами, можно было увидеть в ресторане.

— Еще один, к сожалению.

— Вот же везет новичкам.

— Поторопитесь, Уоллес-Керр, мне нужна тележка.

Порой, когда она опорожняет судно, его металл еще хранит тепло, а в его содержимом продолжает пульсировать жизнь — пена или слизь остаются частью тела, их исторгнувшего. Моча различается по объему и бывает изумительных оттенков янтаря и золота. У фекалий своя палитра: хрупкие серые птичьи гнезда, скрученные коричневые шнурки, влажные черные еловые шишки. Двух одинаковых горшков не встретишь. Лицо Отто закрывает маска, защищающая от вони, но пар из мойки, поднимаясь, липнет к окнам, к одежде, к волосам. Никуда от него не деться. Дома она переоденется и смоет грязь, стараясь не стереть кожу до ссадин. По ночам руки, хорошо смазанные жиром, согласно предписаниям, должны быть в перчатках. Сестра ругает ее за все подряд: за помаду и серьги, за то, что она недостаточно старается («Подумайте, что пришлось пережить этим людям!»), за то, что не оттерла с песком ножки стола, за то, что работает слишком медленно или слишком быстро. И в придачу к этому всевозможные промахи: она совершенно не умеет заправлять, натирать, сушить, складывать, стерилизовать, спрашивать, смотреть, слушать, думать… Отто ненавидит все это. Ненавидит, но не может позволить себе сдаться. Она не даст родным повода думать, что их сомнения имеют под собой основания.

Ночью, вернувшись по темноте в Джерико, где для сестер милосердия отведено жилье, Отто никак не может заснуть. Пульс бьется в ушах с такой силой, что кажется, будто сердце разрывается. Сны приходят жуткие, кошмарные: черви, требуха, кровь на бледно-голубой плитке. Она просыпается с пересохшим ртом, вся в поту, в настороженном предчувствии опасности, иногда с криком — и тогда видит склонившуюся над ней недоумевающую соседку по комнате. В зеркале она кажется себе такой старой, что с трудом узнает себя. Она почти ничего не ест: еда вызывает непобедимое отвращение. На пятой неделе ей выносят предупреждение за неудовлетворительную работу, а на шестой она падает в обморок прямо в палате и потом два дня не может встать с кровати. Ее отправляют в бессрочный отпуск по болезни («нервный срыв»), а еще через несколько недель сообщают, что она не прошла испытательный срок. Редкое достижение, ничего не скажешь: до сих пор в госпитале такого ни разу не случалось.

Старшая медсестра прекрасно осведомлена о том, кто у Отто отец, — спасибо Военному министерству. Чего не знает сама Отто, так это того, что ее не просто так направили работать с офицерами в красивый средневековый город. У сэра Роберта Уоллеса-Керра, члена парламента, есть связи. Когда ее переводят на шестимесячный срок в отдел общей службы, Отто чувствует одновременно облегчение и стыд. Эта служба тоже относится к ведению армии: она обеспечивает замещение гражданских должностей в госпиталях, освободившихся после ухода мужчин на фронт, — носильщиков, телефонистов, клерков и так далее. Поскольку Отто умеет водить машину и пользоваться телефоном, ей поручают задачи по транспортировке и снабжению: возить врачей из одного госпиталя в другой, на вокзал и даже домой к женам. Ее место службы располагается в Экзаменационных школах на Хай-стрит, и жители Оксфорда вскоре привыкают видеть девушку с рыжими волосами, выбивающимися из-под шапочки, за рулем автомобиля, битком набитого врачами и сестрами милосердия. Санитары называют ее Рыжей Баронессой, и это прозвище ей даже нравится. Она переезжает к тете — в большой дом в районе Норхэм-Мэнор, рядом с Парками.

Так проходит месяц за месяцем, и Отто начинает понемногу приходить в себя, хотя кошмары не прекращаются. Она вновь обретает былую жизнерадостность и энергичность, но ее угнетают воспоминания: о сыром мясе, из которого состоит человеческое тело, о миге, знаменующем конец жизни, когда после вдоха не следует новый вдох. После такого нелегко оправиться, она понимает это, и все же ей стыдно. Она не оправдала надежд.

Оксфорд, маленький в сравнении с Лондоном, не похож ни на одно из знакомых ей мест. Поскольку большинство омнибусов реквизировано, улицы заполнены в основном велосипедами — на них колесят и женщины, и старики, и безусые мальчишки. В толпе пешеходов бок о бок с другими ходят военные в форме цвета хаки, раненые в больничной одежде, сестры милосердия с красными крестами на груди. По Хай-стрит тянутся тележки, запряженные тощими клячами, непригодными для службы. Отто учится вести переговоры и предугадывать, кто будет тащиться перед ней, а кто резко остановится и начнет выгружать свой товар в пасти колледжей, зияющие в плоских фасадах. К чему она никак не может привыкнуть, так это к матерям в трауре и вдовам с колясками, которые сходят с тротуара на проезжую часть, задумавшись о чем-то своем. В больничные палаты она без нужды старается не заглядывать, особенно в Сомервиле. Минуты отдыха проводит в чайной на Брод-стрит: паркуется у Баллиола и забегает выпить кофе, съесть яичницу и посетить уборную. «Удача» для нее все равно что второй дом.

С мисс Роджерс она встречается в мае, когда весна уже распустила лаймово-зеленые листья, а на клумбах вылезли пролески. Возвращаясь с вокзала в лазарет Рэдклиффа, она видит пожилую велосипедистку, которую сбил мальчишка-посыльный, вильнувший в сторону, чтобы объехать собаку. Женщина разгневана, взволнована и, хуже того, весьма красноречива, поэтому Отто устраивает ее на заднем сиденье вместе с велосипедом и отвозит домой — главным образом из жалости к мальчику, который никак не может унять слезы.

Выясняется, что мисс Роджерс — преподавательница классической литературы в колледже Сент-Хью и довольно известная личность: на улицах Оксфорда всем знакомы ее длинные юбки и причудливые шляпки. Они прислоняют помятый велосипед к невысокой металлической ограде на Музеум-роуд.

— Скоро ее отправят на переплавку, — со вздохом говорит мисс Роджерс и входит в дом № 39 — узкий трехэтажный городской особняк с террасами, построенный из того же бурого камня, что и мужские колледжи, и глядящий окнами на Сент-Джон-стрит.

В доме пахнет листвой, сыростью и бумагой — нечто среднее между библиотекой и оранжереей. Небольшая гостиная украшена художественными гравюрами, фигурками из цветного стекла и растениями в горшках. На каминной полке с трудом помещаются статуэтка греческой богини, наполеоновские часы темного дерева и выцветшие открытки. На стене в алькове висят плакатики в рамках, один из них огромными буквами гласит: «Ноль внимания».

— Мои хобби — кататься на велосипеде, работать в комитетах, а в последнее время еще и скандалить, — с гордостью заявляет мисс Роджерс, наливая им жасминовый чай.

Из соседней комнаты доносятся приглушенные звуки скрипки.

— Интересно узнать, как у вас обстоят дела теперь, без мужчин. Вам дают достойное образование, на ваш взгляд? В каком вы колледже? — Пожилая дама протягивает Отто чашку без блюдца, с щербатым краем. — Если продержитесь до конца, то, возможно, и диплом получите. В следующем месяце в общине пройдет голосование по Закону о народном представительстве, и они вряд ли смогут обойти этот вопрос.

Мисс Роджерс принимает Отто за студентку, и та не спешит ее поправлять. Она, конечно, видела на улицах студенток — девушек в убогих юбках и пальто, похожих на обнищавших учительниц. Но вскоре Отто рассказывает этой странной и неотразимо притягательной женщине все: о том, как она оказалась в Оксфорде и почему разъезжает по городу в автомобиле. Мисс Роджерс, в свою очередь, признается, что ее мать недавно умерла в этом самом доме и что ей ее не хватает. Что она нашла утешение в садоводстве, но, когда она пыталась набрать на Сент-Джон-стрит черенков, чтобы пересадить в Сент-Хью, ей не разрешили. Столкновение вышло из-за кошачьей мяты. В следующий раз она спрячет черенки в зонтике.

— Женщины вроде вас, которые выполняют такого рода работу и демонстрируют всем, на что они способны, приносят больше пользы, чем любая из нас — тех, кто пытается изменить правила, не вставая из-за письменного стола. Вы не должны недооценивать свой вклад, мисс Уоллес-Керр.

Мисс Роджерс вовсе не та, за кого Отто ее приняла вначале. Независимая женщина, она сама зарабатывает себе на жизнь, приходит и уходит, когда пожелает, отстаивает собственные интересы. Отто восхищена энергией мисс Роджерс и ее отношением к жизни — как к чему-то, что можно и нужно брать в свои руки. Лишь изредка Отто удается вставить слово.

— Как вы думаете, женщин когда-нибудь начнут принимать в мужские колледжи? — спрашивает Отто.

— Боже мой, нет, конечно! — смеется мисс Роджерс. — Но вот дипломы мы рано или поздно получим. — Она наливает еще чаю. — Опасно допускать панибратство между мужчинами и женщинами, — добавляет она.

Отто поднимает на нее взгляд.

— Я призываю своих студенток одеваться скромно и как можно реже выходить за пределы колледжа. Какой смысл в нашей упорной борьбе, если все это пойдет прахом из-за любовной интрижки?

В воображении Отто немедленно рисуются тайные связи, взгляды, полные страсти. Ведь не все же девушки, которые учатся в этом городе, желают провести всю жизнь среди цветочных горшков и книг.

— Я слыву человеком весьма беспокойным, но при этом уважающим правила. Не принимайте меня за мятежницу, — добавляет мисс Роджерс.

Позже Отто узнает, что мисс Роджерс была первой женщиной-преподавателем в Оксфорде. Она же была первой студенткой, сдававшей в 1875 году специальные экзамены для женщин, эквивалентные дипломным, и сдала их с отличием по двум специальностям: по латыни и греческому и по древней истории. Юная мисс Роджерс заняла первое место среди абитуриентов, и ей полагалась именная стипендия в Баллиоле или Вустере, но, когда выяснилось, что А. М. А. Х. Роджерс — женщина, она получила лишь стопку книг. Колледж Баллиол отдал ее место юноше, оказавшемуся шестым по успеваемости.

Летом 1918 года, после окончания шестимесячной службы, Отто уезжает в Лондон и начинает готовиться к поступлению в Оксфорд в июле будущего года. Возвращение в Оксфорд кажется ей правильным решением, и, хотя видеть Сомервиль все еще невыносимо, ей нравится район к северу от центра, и она подает заявление в Сент-Хью, где намерена изучать математику. Семья озадачена этим решением. Отто всегда была упрямицей, но теперь ее пыл несколько угас, все это заметили. Мама настаивает на том, чтобы она приняла предложение Тедди и вышла за него замуж, отец же говорит, что она вольна поступать как ей заблагорассудится, лишь бы его не позорила. Возможно, не будь у нее трех старших сестер, любимиц лондонского света, ей было бы труднее получить отцовское благословение, но теперь он рад доставить ей удовольствие. Отто нанимает репетиторов по математике и латыни — обоих по рекомендации мисс Роджерс, к которой обращается за советом. Отто успешно проходит и квалификационные экзамены, и собеседование, не приезжая в Оксфорд и отказываясь даже думать о нем до начала триместра. Ей неважно, что в мае 1919 года Конгрегация признает учащихся женщин полноправными студентами и что шесть месяцев спустя женщины старше тридцати лет впервые получают возможность голосовать. Когда в 1920 году Отто наконец занимает свое место в Сент-Хью, ей уже двадцать четыре года, и она ощущает себя утомленной жизнью светской львицей.

15 Пятница, 3 декабря 1920 года (восьмая неделя)

В последний понедельник триместра вместо привычного послеобеденного похода в Бод Беатрис с остальными вынуждена явиться в кабинет директора на неприятную беседу — обсуждение их «выходки» в пятницу вечером. Мисс Журден с леденящим спокойствием заявляет, что отстранит студенток от занятий, если их еще раз застанут за распитием спиртных напитков на территории колледжа. За нарушение правил «восьмерки» получают штраф в полкроны на всех и до конца триместра лишаются права выходить в город после восьми вечера. Даже Отто изображает на лице раскаяние, и это, по мнению Беатрис, не лишнее, учитывая, что разъяренной мисс Журден пришлось помогать Марианне укладываться в постель, а потом будить Мод, чтобы та подтерла пол в коридоре.

— Вы еще легко отделались, — говорит за ужином Патриция. — В прошлом триместре она отчислила первокурсницу за опоздание из театра на пять минут.

Насколько Беатрис знает, мисс Журден обычно реагирует на нарушения дисциплины гораздо более свирепо, и предполагает, что директор сегодня просто в благодушном настроении: все-таки конец триместра на носу. Сильнее ее беспокоит то, что жизнь в восьмом коридоре никак не может войти в нормальную колею. Атмосфера неуютная, как после грозы: слишком тихо, слишком ясно. Наутро после злосчастного спиритического сеанса Отто принесла извинения и подарила каждой из них по пакетику засахаренного миндаля и букету лиловых хризантем. Беатрис, боясь расплакаться к общей неловкости, тоже извинилась и сказала, что будет рада оставить этот инцидент в прошлом. Однако Марианна с тех пор почти не выходит из своей комнаты — только в столовую или к Беатрис, чтобы попросить у нее на время пишущую машинку.

Отто огорчена такой явной отчужденностью Марианны.

— Я ей рассказала о своей работе в добровольческом отряде. Она ответила, что все понимает и что ей нечего прощать.

— У нее работы много, — говорит Беатрис. — Марианна на вас зла не держит. Думаю, ее расстроил спиритический сеанс. Это как-то связано с ее матерью. Тут дело не в вас.

— Может быть, ее это немного выбило из колеи, — добавляет Дора. — Дайте ей время.

— Хм… — говорит Отто, прикуривая сигарету. — Одно могу сказать точно: ей нужно перестать читать всяких малахольных.

Идет последняя неделя триместра, все заняты итоговыми сочинениями и подготовкой к Рождеству. Отец Беатрис присылает фруктовый кекс, который, как он знает, его дочь очень любит, и она разрезает его на четыре части, чтобы разделить с остальными. Погода мерзкая, все комнаты завешаны мокрой одеждой, от которой идет пар. Во вторник Беатрис предлагает сходить в «Электрик» на Касл-стрит посмотреть «Грозовой перевал» с Милтоном Росмером в главной роли. На афише у него до смешного огромные бакенбарды. Беатрис надеется, что этот поход поможет восстановить дружеские отношения, но Марианна отказывается. Отто подозревает, что у нее нет денег, и сама покупает все четыре билета, однако Марианна стоит на своем. Они идут втроем, без нее, но картина их разочаровывает, да и атмосфера оставляет желать лучшего.

В перерывах между занятиями, матчами и прогулками все заняты своими делами. Дора штудирует грамматику англосаксонского языка в библиотеке колледжа, Марианна всё прячется у себя комнате, где работает над каким-то грандиозным опусом: «тук-тук-тук» пишущей машинки, взятой у Беатрис, разносится по коридору до поздней ночи. Сама Беатрис мучается с заданием, требующим «подробно разобрать какой-либо аргумент в пользу существования Бога». Присутствие подруг за стеной слишком отвлекает — приходится идти в Бод и сидеть там, дрожа от холода. Мысль о том, что их великолепная четверка распалась навсегда, не дает Беатрис уснуть по ночам. Последние два месяца были самыми счастливыми в ее жизни, и подозрение, что Марианна решила порвать с «восьмерками», приводит ее в ужас, хотя она и не признается в этом остальным.

Отто тоже занята: под аккомпанемент Баха она заканчивает последние в этом триместре вычисления, заданные мисс Брокетт. Сейчас вся компания погрузилась в творчество немецких композиторов: это идея Беатрис — как знак солидарности в связи с условиями капитуляции.

— А знаете, мистер Бах не так уж плох, — говорит Отто за вечерним какао. — Прав был тот, кто сказал, что в гудении струн есть своя геометрия. Но вот Вагнер — это для меня уже слишком.

— Думаю, вы не удивитесь тому, что это сказал Пифагор, — сообщает Беатрис, осушая свою чашку. — Разве не утешает идея, что цифры и ноты объединяют стольких людей по всему миру, на каком бы языке они ни говорили?

— Меня больше утешило бы, — отвечает Отто, — если бы их правители не пытались оторвать друг другу головы.

В среду, во время хоккейной тренировки, Фрэнк Коллингем приходит к директору колледжа и спрашивает Дору. Когда она появляется — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, без шляпки и пальто, — он отвешивает неуклюжий поклон и протягивает ей руку. Они выходят из ворот на тротуар, чтобы поговорить — под пристальными взглядами мисс Дженкинс и любопытных третьекурсниц. Дора не удивлена тем, что они так заинтересовались: Фрэнк хорош собой — особенно для тех, кому нравятся смуглолицые, жаль только, ростом не вышел. После чаепития в Джезусе они встречались еще дважды: один раз случайно, возле Рэддера, а второй — когда он пригласил их всех вместе с неизбежной мисс Кокс в Союз на дебаты о правах рабочих. Беатрис была в полном восторге. Дора же нашла сиденья слишком жесткими, а ораторов — совсем уж дубовыми. Однако она сочла своим долгом с улыбкой помахать рукой Фрэнку, когда тот улыбнулся ей с другого конца ряда.

— У меня для вас подарок, — говорит он, проводя рукой по своим темным кудрям.

— Ой, прошу прощения, я не думала…

Дора оглядывается на окна директорской.

— Н-н-ничего особенного.

Дора берет из его рук что-то маленькое, аккуратно упакованное в коричневую бумагу, и засовывает под мышку. Книга.

Фрэнк бормочет что-то о том, что ему посчастливилось достать американское издание, что в Англии книгу еще не продают и что это не стоит благодарности, а потом спрашивает, нельзя ли ему написать ей в рождественские каникулы. У Доры все сжимается внутри, однако она дает согласие. Отказывать глупо. Кто знает, сколько еще шансов ей выпадет устроить свое будущее? Судя по тому, что пишут в газетах, немного. А мысль о том, что ее ждет в противном случае — ухаживать за родителями и зависеть от милости близнецов, — приводит в ужас. Как бы она ни старалась, она не готова разделить отважную решимость подруг перед лицом одиночества.

Махнув рукой на тренировку, Дора возвращается в свою комнату, где Мод уже наполняет жестяную ванну. Как только она уходит, Дора запирает дверь на задвижку и срывает с подарка бумагу и бечевку. Это тот самый роман о детективе-бельгийце, которым так восторгалась мисс Кокс: «Таинственное происшествие в Стайлз». Дора бросает книгу на кровать, раздевается и поспешно погружается в воду, зная, что та недолго будет теплой. Когда она откидывается назад и касается шеей металлического бортика, по рукам пробегают мурашки. Волосы расплываются во все стороны, словно осторожно пробуют на вкус обретенную свободу. Потом их придется целую вечность сушить у камина, и все равно утром на подушке останется влажное пятно. Если расчесывать их щеткой и брызгать тоником, то мыть можно всего дважды в месяц, обходясь совсем небольшим количеством шампуня с кокосовым маслом, который мама заказывает из Лондона.

Протягивая руку за шампунем, Дора бросает взгляд на пальцы ног, колени, живот и грудь, торчащие из воды. На теле заметны следы студенческой жизни: пальцы на руках в чернилах, на среднем — мозоль от авторучки, ноги покрыты синяками от велосипедных педалей, кожа на костяшках сухая из-за езды в ветреную погоду. «Что сказал бы об этом теле Фрэнк? — думает она. — Ведь он изучает медицину». Дора на миг представляет, как он, заикаясь и краснея, стаскивает простыню с ее обнаженной фигуры. Она вздрагивает и снова тянется за шампунем, но мокрой рукой трудно как следует ухватить стеклянный флакон. Он падает на пол, отлетает под стол и оказывается вне пределов досягаемости.

Вечером Дора помогает Отто готовиться к тайному выходу после наступления комендантского часа и за болтовней меняет грампластинки. Докуривая сигарету подруги, она чувствует привкус касторового масла от ее губной помады — как будто вместе с дымом она вдыхает саму Отто.

— Возьмите еще одну. — Отто протягивает сигаретную пачку, но Дора не осмеливается.

Когда Отто, выскользнув в окно, убегает к поджидающей ее машине, Дора принимается за уборку в комнате, слушая грампластинки с записями Айвора Новелло. Она раскладывает стопками журналы и взбивает подушки не только потому, что это успокаивает, — ей хочется сделать для Отто хоть какую-то малость, учитывая то, сколько времени они проводят здесь вместе. Она развешивает по плечикам одежду, ворохом сброшенную на спинку кресла. Из платьев ей больше всего нравятся два: с павлиньими перьями и геометрическими узорами, со специально подобранной к ним бижутерией — дешевой, из яркого пластика, массивной, но совсем не тяжелой.

Когда порядок в комнате наведен, Дора усаживается в кресло и вскрывает лежавшее в кармане письмо от матери, которое получила утром. Оно начинается в обычной жизнерадостной манере:

Взгляд Доры опускается к последнему — длиннющему — абзацу.

Дора прерывает чтение и засовывает маму с ее увещеваниями обратно в конверт: хватит с нее на сегодня. Она идет по главному коридору на студенческую кухню, где Айви Найтингейл в своем красно-полосатом фартуке кипятит молоко. Они болтают о надвигающемся Рождестве и вместе варят какао, а потом Дора относит по чашечке Беатрис и Марианне, которые все еще корпят над эссе в своих комнатах. Она с трудом удерживается, чтобы не поцеловать их в макушки, а после немного жалеет, что не поддалась этому порыву.

Наутро Дора узнает от мисс Финч, что в начале следующего триместра ей предстоит пересдача экзамена по математике. Она тщательно просмотрела свои старые записи, и Отто занималась с ней геометрией и алгеброй. Удивительно, как легко Отто дается математика: все равно что руку согнуть или разогнуть, без всяких раздумий. Для Доры же это сродни ходьбе на протезе — мучительно, медленно, осторожно, и это вселяет в нее сомнения: может быть, ей тут вообще не место? В школе, под руководством учителей, она занималась усердно и считалась целеустремленной, прилежной и способной, но Оксфорд предъявляет пугающие требования в самых разных областях, помимо основного предмета. Хотя ей и нравится изучать ранний и средний английский, и, по словам мисс Финч, дела у нее идут хорошо, она предпочла бы играть в хоккей, а не штудировать латынь и логику, которые с нее спросят на экзаменах.

Отто, Беатрис и Марианна так много всего знают — они, кажется, никогда не задумываются о том, место ли им в Оксфорде. Учеба дается им играючи. Знания впитываются в них с такой же легкостью, как крем в кожу. В одном из журналов Отто Дора обнаружила список жаргонных словечек, и среди них ей бросилось в глаза определение очень глупой девушки: «тупица Дора». По сравнению со своими блестящими подругами Дора такая и есть.

В последний вечер триместра «восьмерки» просят разрешения пойти на ужин к тете Отто. Мисс Журден соглашается при условии, что комендантский час, начинающийся в восемь вечера, для них остается в силе. Она не знает, что тетя Отто уехала на зиму в Марокко, а у самой Отто есть ключ от ее дома и она может приходить и уходить когда вздумается. Марианна чувствует укоры совести за то, что обманывает директора, однако довольно быстро успокаивает себя. Они же никому ничего плохого не делают, и от Сент-Хью до этого дома каких-то десять минут ходу. Всю неделю она усердно трудилась над эссе, и еще у нее было одно личное дело, так что пришлось совсем забросить подруг. Теперь они вправе рассчитывать на ее безраздельное внимание.

В просторном доме довольно зябко, однако экономка наполнила бар бутылками и сложила дрова в камине гостиной, так что Дора тут же разводит огонь. Отто подтаскивает поближе четыре кресла, зажигает газовые лампы и через мгновение ставит их на стол.

— Гораздо мягче, чем электрический свет, — говорит она и снова исчезает в темноте.

Марианна достает из сумки несколько веточек остролиста и свечку, перевязанную пурпурной лентой, и расставляет их на огромной каминной полке. Ей стыдно за такой скудный вклад в подготовку праздника, особенно при виде роскошной люстры в прихожей с тяжелыми хрустальными каплями, покачивающимися в лунном свете. Завтра, вернувшись домой, она, как всегда, сделает рождественский венок для церкви Святой Марии: три свечи обмотает у основания пурпурной лентой, одну — розовой, и еще одну, центральную, оставит чисто-белой, как символ света мира.

Беатрис купила пластинку с записью «Мессии» Генделя и ставит ее на граммофон. Дора подпевает партии сопрано.

— Родом из Германии, если кто не знал, — сообщает Беатрис, снимая ботинки.

— Зажечь свечу? — спрашивает Дора. — Пурпурная лента очень красивая.

Марианна кивает:

— Она символизирует покаяние и пост. Мой отец надевает пурпурные одежды в дни Рождественского и Великого поста.

— Покаяние и пост? Едва ли это уместно, учитывая то, что для нас приготовлено. — Отто притаскивает из прихожей огромную корзину и ставит ее между креслами и камином. — Поглядите-ка, что принес Святой Николай!

Корзина открывается, и запахи соломы и копченого сыра наполняют комнату.

Беатрис заглядывает внутрь.

— Старый добрый «Фортнум»[40]! Они присылали маме подарок, когда ее в первый раз выпустили из тюрьмы. Она целый месяц пила мясной бульон.

— Взгляните-ка, — говорит Марианна, любуясь деревянной коробочкой с золотой каемкой, полной фруктового желе. Сама коробка выглядит даже привлекательнее, чем ее содержимое.

— Перепелка с фуа-гра! — смеется Дора.

— Сыр. Печенье. Пикули, — перечисляет Беатрис.

— И самое главное — портвейн и шампанское, — объявляет Отто, доставая две бутылки и покачивая их в руках. — Не смотри на меня так, мы же не в колледже, и никто ничего не узнает.

Остальные обмениваются улыбками.

— Ну, тогда налетайте, у нас всего два часа, — распоряжается Отто.

Марианна с ужасом ждет обмена подарками, который должен состояться после ужина. В последний приезд домой она поделилась своими переживаниями с отцом в надежде, что тот сможет выделить ей немного денег. Он предложил ей что-нибудь вышить, приготовить рождественский пудинг или консервированные фрукты. Идеи вполне разумные, но и ее рукоделие, и варенье из крыжовника годятся для подарка разве что в Калхэме. Наконец она выбрала три стихотворения, попросила у Беатрис печатную машинку и стала экспериментировать с оформлением, чтобы выглядело поэффектнее. Затем купила три рамки в магазине сувениров в Джерико, вынула из них выцветшие карандашные рисунки величественных зданий, а на их место вставила стихи. Для Беатрис — «„Надежда“ — чудо в перьях…»[41], для Доры — «Солдат» Руперта Брука[42]. Для Отто она взяла стихотворение, которое показала ей на индивидуальном занятии мисс Финч. Недавно опубликованное в американском журнале «Харперс», оно называется «Огонь и лед», автор — Роберт Фрост[43]. Это было на следующий день после Марианниной поездки домой в конце шестой недели, когда мисс Финч, заметив ее усталый вид, сделала ей чашку чая и спросила, что она читала на выходных, — разумеется, ничего.

Это самый необычный ужин в жизни Марианны: такой сытный, что у нее начинается несварение желудка. После они сидят у очага и потягивают портвейн от «Фортнум» из бокалов, на которых изображены скачущие олени, — Отто достала их из-за барной стойки.

Дора дарит Марианне светло-зеленую шерстяную шаль. Для Беатрис у нее припасен новый сборник рассказов Кэтрин Мэнсфилд[44], а для Отто, которой так трудно подобрать подарок, — новая шпажка для тостов.

Беатрис, раздавая подарки, от возбуждения не может сдержать отрыжку посреди фразы, и они все хохочут, как школьницы.

— Я в жизни не покупала подарков никому, кроме родителей, — говорит Беатрис. — Надеюсь, угадала.

Отто получает от нее грампластинку с записью Мендельсона, Дора — экземпляр «Комнаты с видом»[45], а Марианна — пару практичных кожаных перчаток.

— Надеюсь, Марианна, они окажутся теплее, чем ваши шерстяные, и не будут так промокать, — улыбается Беатрис.

Марианна знает, как переживала Беатрис из-за случая со спиритической доской и как боялась, что он разрушит драгоценную дружбу «восьмерок». Сегодня от нее веет облегчением.

Когда Марианна начинает вручать свои подарки, ей неловко за коричневую оберточную бумагу, на которую она наносила узор сама, с помощью чернил и картофелины, купленной у бакалейщика на Норт-Парад. Сине-черные звезды теперь кажутся ей неаккуратными, размазанными, будто синяки.

— Извините, это не бог весть что… — говорит она, разглядывая оленей, бегущих по бокалу.

Пока подруги читают, повисает тревожная тишина.

Потом Отто вскакивает и обнимает Марианну.

— И как только вам удалось найти самые подходящие стихи для невежды-математика? Теперь ясно, что вы там всю неделю печатали на машинке.

— Пришлось несколько раз переделывать заново. Машинистка из меня скверная, — смеется Марианна.

— Это прекрасно, спасибо вам большое. — В глазах у Доры блестят слезы. — Вот это, в конце: «Мгновения любви, добра, тепла» — как будто о «восьмерках» сказано.

Беатрис любуется своей рамкой на расстоянии вытянутой руки.

— О боже, Марианна, кажется, вы сегодня победительница!

Затем наступает очередь Отто. Два подарка завернуты в блестящую малиновую бумагу и перевязаны бантами. Губная помада и пуховка — для восторженной Доры, сумка на багажник — для не менее восторженной Беатрис. Марианне — конверт с надписью: «На покупки в книжном магазине Блэквелла». В конверте — аккуратно сложенная купюра в один фунт, и это значительно больше, чем Отто потратила на подарки для остальных. Марианна смотрит удивленно и смущенно, Отто решительно качает головой, они смеются и обнимаются. Да, Марианна изрядно пьяна, ей страшно и не терпится вернуться домой, но что за девушки! Неудивительно, что существительное friend — «друг», «подруга» — происходит от древнего корня, означающего «любить», и этимологически связано со словом free — «свободный». Эти чудесные девушки вселяют в нее уверенность, что она все делает правильно.

Глядя на их улыбающиеся лица, Марианна думает: не пора ли рассказать подругам правду? Но это лишь краткий миг искушения, и эта искра, к счастью, гаснет, едва успев вспыхнуть.