Восьмерки

16 Вторник, 25 января 1921 года (вторая неделя)

В первые недели зимнего триместра стоят ужасные холода, так что теперь длинные юбки приходятся как нельзя кстати. Под ними легко спрятать лишнюю пару чулок или даже вторые панталоны. Приподнятые по моде подолы, намокая, все равно сильно натирают икры, и ссадины под толстыми хлопковыми чулками Беатрис тому доказательство. Кожаные подошвы ее новых туфель (купленных по рекомендации Отто) промокают, а ремешки немилосердно режут ноги. Как говорит мама: кто-то умеет носить одежду, а кто-то нет. В следующий раз лучше будет купить практичные оксфорды[46].

Билеты на сегодняшнюю лекцию лорда Роберта Сесила «Перспективы Лиги Наций» достать было непросто, но Беатрис добилась своего, простояв накануне в очереди до тех пор, пока ее нос не стал похож на бесформенную сливу. Большую часть рождественских каникул она провела, считая дни до начала занятий и строча каждой из «восьмерок» длинные путаные письма, в которых перечисляла свои идеи насчет того, где нужно побывать в зимний триместр.

Шелдонский театр — желанное убежище от ветра, и девушки приходят пораньше, чтобы успеть занять места рядом. Спроектированное Кристофером Реном в 1664 году, здание имеет форму буквы D — в подражание древнеримским театрам под открытым небом. Это восхитительный шедевр неоклассики с золотыми орлами, тронами и львами, с тридцатью двумя расписными панелями на потолке. Беатрис находит театр просто великолепным, и, хоть им и не разрешили провести в нем матрикуляцию вместе с мужчинами, она утешается мыслью, что через три года «восьмерки» будут получать здесь дипломы.

— Каждая панель была расписана в Лондоне и доставлена в Оксфорд на барже. Потолок выглядит как фреска, но под панелями спрятаны некрасивые поперечные балки. Очень остроумно, — говорит мисс Турботт, их сопровождающая. — Христос — тот, что с нимбом. Он олицетворяет триумф знания над невежеством. А невежество — вон тот мужчина со змеями в… м-м-м… в неглиже.

Беатрис согласна: потолок и правда замечательный. По периметру живописного панно херувимы как бы раздвигают блестящие складки рыжеватого атласа, открывая взглядам зрителей классические фигуры, символизирующие искусства и науки, — женщин и мужчин, сидящих на венке из угольно-черных туч. Внутри венка облака сияют всеми оттенками золота, а на центральной панели крылатый ангел держит в руках что-то похожее на горящую звезду.

Мисс Турботт, их добровольный экскурсовод, дышит тяжело, как старая собака после прогулки. Учительница на пенсии, она скована викторианским корсетом и столь же суровой моралью. Беатрис признает, что она не худшая из всех, и все же ее присутствие раздражает: мужчины-то могут свободно ходить куда угодно. Мисс Турботт вздыхает, суетится, решая, кого усадить крайней с другого конца, и останавливает свой выбор на Марианне, которая, по ее мнению, менее всего склонна к предосудительному братанию с неприятелем.

Наконец и она усаживается — вся в бугристых складках, будто громоздкое стеганое одеяло, втиснутое в слишком маленький сундук.

— Марианна, дорогая, подвиньтесь. Не люблю скамейки. Очень не хватает границ.

— Может, она свяжет себе плед и уснет, — шепчет Беатрис.

— Она опять достала вязание? — спрашивает Отто. — В первом ряду? Ужас.

Но Беатрис знает: Отто ни капельки не волнует, что подумают люди. Она любит, когда на нее смотрят.

Отто зевает, обнажая маленькие острые зубки.

— Непременно нужно было приходить так рано?

— Места в амфитеатре — лучшие, — объясняет Беатрис. — Лига остановит новые войны. Кто знает — может, когда-нибудь мы увидим эту лекцию в учебниках.

Марианна смотрит, как молодые люди в мантиях идут по проходам и рассаживаются по рядам деревянных скамеек, засовывая под них зимние пальто и шарфы. Они закуривают сигареты и болтают с друзьями, сидящими в заднем ряду. Перебрасываются именами и рукопожатиями, будто теннисными мячиками. Вытягивают шеи, пытаясь украдкой взглянуть на женщин. Воздух тяжелый, мужской: в нем витают запахи помады для волос, застоявшегося дыма, сырого твида, кожи, угольной пыли и сладковато-кислый запах разгоряченных тел. Зал быстро нагревается.

Они сидят в центре, лицом к кафедре и органу — архипелаг из пяти женщин в море мужчин. Вязальные спицы мисс Турботт начинают размеренно щелкать. Ее пухлые руки кажутся неожиданно изящными, когда указательный палец нащупывает свободную шерстяную нить, а затем ловко захватывает ее и вплетает в единое целое. Марианна завидует отстраненности мисс Турботт и жалеет, что сама не может укрыться за маленькой шерстяной баррикадой. Может быть, когда-нибудь и она сама будет такой сопровождающей. Эта мысль ее не так уж и пугает. Она с удовольствием думает о том времени, когда ее перестанет волновать, заметил ее кто-нибудь или нет.

Марианна странно чувствует себя в Оксфорде после тихого домашнего Рождества, и беспокойство снова точит ее. Она ничего не пила и не ела, боясь, как бы потом не захотелось в уборную, и теперь страдает от жажды. В тысячелетнем здании, построенном исключительно для мужчин, нелегко найти женскую комнату. Она неудобно зажата между Отто и рослым светловолосым парнем в студенческом шарфе. Над их головами голые младенцы с пухлыми бедрами играют с гирляндами маргариток на фоне грязно-бирюзового неба. Марианна не может на них смотреть. Молодой человек, надо отдать ему должное, выглядит не менее смущенным: он подтягивает свои длинные ноги, чтобы не касаться ее юбок, и колени почти упираются ему в подбородок. Ростом он, как прикидывает Марианна, около шести футов четырех дюймов, а щеки у него красные, как помидор.

К ее удивлению, студент учтиво поворачивается лицом к девушкам.

— Добрый день, — говорит он. — Как замечательно, что здесь присутствуют дамы. Моя сестра тоже надеется приехать сюда в будущем году.

Мисс Турботт, считающая петли на другом конце ряда, ничего не замечает. Марианна невольно косится на соседа. Морщины у него на лице глубже, чем можно было ожидать, и это знакомые следы: он не от смущения покраснел. По щеке молодого человека змеится багровый шрам. У него нет одного уха, а над зияющей раной — проплешина размером с кулак.

— Скажите ей, что Сент-Хью — самое подходящее место для тех, кто хочет умереть от холода, — замечает Отто.

Мужчина громко хохочет, и все вокруг с облегчением улыбаются.

— Меня зовут Хэдли, Генри Хэдли, я из Крайст-Черч, — говорит он, обращаясь ко всем сразу, и, к ужасу Марианны, выжидательно смотрит на нее.

Она молчит, и Отто отвечает с досадливым вздохом:

— Я Оттолайн Уоллес-Керр, а это Марианна Грей. Мы из Сент-Хью.

— Мисс Уоллес-Керр, — кивает Генри Хэдли. — Мисс Грей. Это ваш первый год в Оксфорде?

Марианна бросает взгляд на Отто, но та как раз в этот момент наклоняется к мисс Турботт, чтобы ответить на какой-то ее вопрос.

К счастью, Генри Хэдли продолжает:

— Мне пришлось сделать перерыв на несколько лет. Поэтому я выгляжу старым ослом рядом с этими молодыми ребятами. После войны я довольно долго пролежал в больнице. В Лондоне.

Марианна впервые смотрит ему в глаза.

— Грустно это слышать, — говорит она смущенно. — Я не о Лондоне.

— Я ненавижу Лондон, мисс Грей. Прошу прощения, если вы оттуда, но этот город не для меня.

— Я его мало знаю, — отвечает Марианна и, заметив торчащую из его кармана книгу, гадает про себя, что бы это могло быть. — Я выросла неподалеку от Абингдона.

— О, чудное загородное местечко, — замечает он с теплотой в голосе.

«Как странно, — думает Марианна, — что с этим Генри Хэдли так легко разговаривать».

— Что вы изучаете? — интересуется он — кажется, искренне.

— Английскую литературу, — отвечает Марианна, но Отто тут же перебивает ее:

— О, Марианна — самая умная девушка в Сент-Хью. Единственная, кто получает именную стипендию.

— Браво, мисс Грей! — говорит Генри Хэдли.

Марианна краснеет.

— А вы?

— Я был химиком, но теперь решил изучать право. Хотелось чего-то менее… изменчивого. — Он вновь похохатывает, уже чуть более сдержанно.

Марианна с любопытством наблюдает за тем, как ниточки их бессодержательной беседы сплетаются в знакомство. Мисс Турботт покашливает и тычет в их сторону спицами, Генри Хэдли делает извиняющуюся гримасу, и разговор прекращается.

— На потолке женщин больше, чем в зале, — замечает Беатрис.

— Это еще ладно. Здесь сидит один из тех идиотов из Баллиола. А у него лысина намечается! Поделом ему, — говорит Отто.

— Видите вон ту женщину в третьем ряду? — спрашивает Беатрис. — Это Вера Бриттэйн из Сомервиля. И ее подруга Холтби. Ужасно умные. Во время войны обе работали медсестрами во Франции. Насколько я знаю, Бриттэйн спасла жизнь своему же брату, но позже все равно потеряла его — он погиб в Италии. А потом и ее жених умер от ран.

Отто щиплет ее за руку.

— Ой. Ой… Простите, Дора. Я идиотка.

— Не говорите глупостей, — отвечает Дора. — Все в порядке. Правда. Я слышала, что ее жених был поэтом, ужасно талантливым. Он служил в четвертом Оксфордширском полку, как и Джордж.

— Мне так нравятся ее волосы, — говорит Отто. — Эта укладка волной называется «Питер Пэн». «Пан» и «Вог» сейчас пестрят такими прическами.

Дора вытягивает шею, чтобы рассмотреть.

— У сомервильских женщин очень устрашающий вид.

— Ну, они все-таки проходят отдельное вступительное испытание, — замечает Беатрис.

— В Сомервиле полно ужасно умных и изобретательных личностей, которые любят протестовать против всего на свете, — зевает Отто. — Особенную ярость у них вызывает Версальский договор[47].

Беатрис вспыхивает негодованием:

— Я тоже протестовала против Версальского договора.

— Мы знаем, Беатрис, вы протестуете по любому поводу.

Они любовно подталкивают друг друга локтями, и Марианна, старательно сохраняющая дистанцию на скамье, позволяет себе еще разок бросить взгляд в сторону. Генри Хэдли с трудом сдерживает улыбку.

Из-за сонной атмосферы Дора чувствует себя слегка пьяной. Отто прикуривает сигарету, и Дора смотрит, как дым поднимается к потолку, где смешивается с сотнями других маленьких струек, образуя призрачную дымку. Беатрис протягивает остальным бумажный пакетик с мятными конфетами. Марианна отказывается, зато их новый знакомый, Генри Хэдли, берет одну. Мисс Турботт дремлет, ее верхняя губа слегка подрагивает при дыхании. Дора невольно думает о том, что поступить в Оксфорд, где тебя оценивают по уму, а не по внешности, обрести таких подруг, быть там, где тебя поощряют мыслить самостоятельно, погружаться в поэзию, архитектуру, наслаждаться красотой и истиной… это же просто прекрасно, правда?

Ее блуждающий взгляд останавливается на затылке, маячащем в партере.

Ее горе все еще с ней, оно как колючий кустарник, только и ждущий, чтобы вцепиться и оцарапать до крови. Она старается по возможности обходить его стороной. И все же ее сердце начинает биться чуть быстрее. Дора понимает, что вблизи этот юноша окажется совсем не похожим на Чарльза, но ей нравится испытывать это чувство, этот трепет волнения. Странно, но ей всегда мерещится не брат, а именно Чарльз, хотя одного она знала всю жизнь, а другого — всего лишь несколько месяцев. Однажды она шла за каким-то парнем из Блэкуэлла по Сент-Джайлс до самой библиотеки Института Тейлора. Пришлось даже войти вслед за ним и спросить время, и он, конечно, оказался ничуть не похож на Чарльза. Они стояли прямо под часами у входа, и он смотрел на нее как на сумасшедшую. Ей отчаянно хотелось подойти ближе и провести пальцем по еле заметным складочкам на его твидовом пиджаке. В другой раз ей показалось, что она видит Чарльза в группе студентов, которые рассматривали засушенные головы в музее Питта Риверса и со смехом рассуждали, на кого они были бы похожи, если бы их высушили и подвесили на веревке, как каких-то жутких марионеток. Дора даже думала, не подстроить ли встречу с ним, чтобы дать друг другу шанс влюбиться. Она улыбается абсурдности этой идеи.

Ее увлекает мысль, что на свете есть девушка, точная копия ее самой, которая живет совсем другой жизнью в другом городе или в другой стране, а может, и говорит на другом языке. В мире ведь наверняка множество двойников, думает она. И Дюма, и Коллинз, и Твен, и Диккенс с этим, безусловно, согласились бы.

Пока они ждут докладчика, послеполуденное солнце опускается ниже высоких окон, тянущихся вдоль всего верхнего этажа, за исключением пространства, которое занимает чудесный орган с длинными трубами, словно замершими по стойке смирно. В зале заметно темнеет, краска становится чуть менее блестящей, чуть более матовой. В какой-то момент, в паузе между мыслями и ударами сердца, Дора испытывает странное чувство, словно ее пронзает осколок безнадежности. Но через секунду оно проходит. Так бывает всегда.

И тут вдруг случается неожиданное.

— Булка! Булка, это ты? — Генри Хэдли, сидящий рядом с Марианной, сложил ладони рупором и кричит кому-то из партера.

Двойник Чарльза оборачивается и смотрит в их сторону. Глаза у него рыщут туда-сюда. Дора удивляется тому, как сильно он похож на Чарльза. Правда, старше и худее, но сходство невероятное.

Наконец он кричит в ответ:

— Хэдли, бродяга ты этакий, как твое ухо? Ты что, теперь в женском колледже? Встретимся после у выхода.

Мужчина указывает пальцем на дверь, лениво улыбается им и отворачивается к кафедре.

Лектор, лорд Роберт Сесил, поднимается на сцену. Аплодисменты и радостные возгласы разносятся по всему театру, так что деревянные скамьи вибрируют. Ноги Доры покалывают мурашки.

— Какое удивительное совпадение. Мы вместе служили в Дьявольском полку, — поясняет Генри Хэдли, повышая голос, чтобы перекрыть аплодисменты.

— Что вы сказали? В Дьявольском полку? — переспрашивает Дора. Ее взгляд прикован к макушке, обрамленной завитками темных волос. — Скажите, кто это?

— Чарльз Бейкер, мы прозвали его Булкой. Фронтовой товарищ. Мы повстречались в Беркхэмстеде на офицерских курсах — в тысяча девятьсот семнадцатом году, кажется. А вы его знаете?

Горло у Доры сжимается, она судорожно хватает ртом воздух.

— Это что, шутка? — выдавливает она, поднимаясь на ноги.

— Дора, что случилось? — беспокоится Марианна.

— Послушайте, с вашей подругой все хорошо? — спрашивает Хэдли.

— Мисс Гринвуд, вам лучше присесть, — говорит мисс Турботт.

Дора проталкивается мимо них, спотыкаясь, наступая на ноги, на книги, на пальто. Она двигается машинально, ее взгляд снова и снова мечется по рядам партера, пока она не оказывается на верхней площадке лестницы. Перед ней — голова золотого льва, из пасти у него торчит связка прутьев. Вид такой, будто он давится ими.

Руки дрожат. И ужасно холодные. Внезапно ослабев, Дора прислоняется к металлическим перилам. Лектор раскладывает бумаги, и воцаряется тишина. С этого ракурса роспись на потолке видится искаженно. Кольцо облаков похоже на зияющую рану, окаймленную темной плотью, с желтым гноем в сердцевине. А атласная материя — струп, который сдирают гротескного вида херувимы.

За левым глазом начинает пульсировать боль — не резкая, но какая-то неумолимо давящая. Закрыв глаза, Дора оказывается в прихожей родительского дома, и ее руки вскрывают письмо. К горлу подкатывает тошнота.

«Он умер. Он умер. Он умер», — говорит давящийся прутьями лев.

«Он жив. Он жив. Он жив», — отвечают херувимы.

17 Пятница, 28 января 1921 года (вторая неделя)

На следующее утро Беатрис пишет на машинке записку мистеру Чарльзу Бейкеру из Куинз-колледжа о том, что разыскивает некоего Чарльза Дж. А. Бейкера из Лондона, бывшего ученика школы Регби, служившего в Дьявольском полку. Беатрис просит этого человека, если он найдется, встретиться с ней в Ботаническом саду на следующий день в десять утра, поскольку хочет передать ему известие «самого деликатного и приватного свойства».

Когда накануне вечером Дору чуть ли не на руках вынесли из Шелдонского театра, Беатрис с трудом могла разобрать, о чем она говорит. Дора билась и рвалась назад в здание, и Отто пришлось влепить ей пощечину. Куда подевалась мисс Турботт, одному богу известно. Когда Дора начала бредить о том, что спиритическая доска воскрешает мертвых, Отто подозвала кеб. Мисс Кирби, заместителю директора, пришлось вызвать врача, который вколол Доре успокоительное.

— Она убеждена, что это он, — говорит Беатрис, пряча руки в рукавах пальто.

Вместе с Марианной они стоят у маленькой пекарни на Норт-Парад.

— Может, и не он, — отвечает Марианна. — Может, это просто недоразумение.

Они придвигаются ближе друг к другу и становятся спинами к ледяному ветру.

Отто выходит из дверей, держа в руках коробку с пирожными, которыми намеревается соблазнить Дору.

— Он так же выглядит, у него такое же имя, такое же прозвище, он был в Беркхэмстеде в то же самое время, служил в том же полку и учится в Оксфорде, — говорит она. — По-моему, этого достаточно.

Остальные неохотно кивают и пускаются в короткий путь по Бэнбери-роуд — обратно в колледж. Небо над ними мрачное и беспросветное, непрекращающийся ветер не устает донимать их.

— Но у Доры есть письмо от капитана, и там сказано, что Чарльза убили, — замечает Марианна. — Я сама видела.

Беатрис роется в сумочке в поисках перчаток.

— Я тоже читала это письмо. Судя по всему, капитан был близким другом Чарльза. Дора написала ему ответ, но больше ничего от него не получила. Наверное, решила, что оба погибли.

Беатрис отходит в сторону, чтобы пропустить двух дорого одетых дам. Они смотрят на нее с потрясенными лицами и что-то бормочут друг другу. Наверняка что-то о ее росте.

— А объявления она просматривала? — спрашивает Отто.

— Она сказала, что не видела объявления о его смерти в «Таймс», — говорит Марианна.

Беатрис вздыхает:

— Вскоре после этого погиб ее брат. Она легко могла пропустить объявление.

— Или его просто не было. — Отто достает из кармана портсигар, по крышке которого вечным галопом несется гончая. Они останавливаются на углу Сент-Маргарет-роуд, пока Отто пытается зажечь спичку. — Значит, либо он инсценировал свою смерть, либо его признали погибшим по ошибке.

— Может быть, это какая-то чудовищная путаница, — предполагает Марианна. — Он мог и не знать, что Дора считает его погибшим.

Отто фыркает:

— Марианна, я понимаю, вам хочется верить в лучшее, но я очень сомневаюсь, что это так.

— Может быть, он решил, что ей будет лучше без него. Или у него какое-то незаметное глазу увечье, — пожимает плечами Марианна.

— Вы хотите сказать, ему что-то оторвало? Уж лучше б так.

— Потеря памяти? — выдвигает версию Беатрис, хотя сама в нее не верит.

— Только что из госпиталя? — предполагает Марианна.

— Или он эгоистичный мерзавец, который просто раздумал жениться. Он никак не ожидал увидеть Дору в Оксфорде.

Отто, уже дрожащая от холода, делает им знак идти дальше.

Они сворачивают на Сент-Маргарет-роуд и бодро шагают вдоль липовой аллеи. От основания разбухших стволов тянутся вверх десятки тонких, как паутина, веточек.

Мимо катит коляску няня с нездорово-бледным лицом, и Беатрис понижает голос. Марианна бросает в коляску быстрый взгляд.

— Но вероятность разоблачения слишком велика. Почему просто не написать, что все кончено?

— В этом-то и вопрос, — кивает Отто. — Зачем заставлять невесту оплакивать тебя?

— Так можно поступить, только если тебе нет дела ни до нее самой, ни до того, что с ней будет, — говорит Беатрис.

— Судя по словам Доры, они были безумно влюблены друг в друга. — Марианна проходит в ворота колледжа и жестом показывает в сторону директорской. — Я доложу за всех, что мы вернулись. Это недолго.

Отто делает шаг в ворота, но на полпути останавливается и снова поворачивается к Беатрис:

— Есть такой математический термин — «степени свободы». Он обозначает количество переменных, максимально возможное при окончательном расчете статистики. Мы можем сколько угодно теоретизировать по поводу того, что произошло, там много разных переменных, но это не меняет того факта, что он вернулся.

Беатрис топчется на тротуаре. Да, она с детства мечтала о том, чтобы другие женщины поверяли ей свои секреты, но до этого момента не понимала, какая это ответственность.

— Я сама отнесу письмо в Куинз, — говорит она. — Прямо сейчас.

Пять часов вечера, сумерки уже сменились темнотой. Горстка звезд мерцает и гаснет, не в силах состязаться с дымящими трубами. Даже если Чарльз и правда вернулся в Куинз, Дора может не узнать его отсюда, из узкого переулка по другую сторону Хай-стрит. И что ей делать, если он все же появится?

В то утро она думала только об одном — увидеть его. Мысль о том, чтобы ждать еще целый день, казалась невозможной, от нетерпения руки и ноги сводило судорогой. Дора пропустила подготовку к экзаменам и ушла из колледжа, не предупредив остальных: не хотелось слушать, что они на это скажут, пусть и из самых добрых побуждений. Достаточно суеты вокруг нее с едой и пирожными. Но теперь она вся застыла, измучилась, и голова болит. Три часа прошло, дальше ждать бессмысленно.

Дора устало покидает свой пост под маленьким мостиком с окошком, образующим арку над Логик-лейн, и поворачивает налево на Хай-стрит, рассчитывая, что обратный путь на Паркс-роуд через мощеную площадь Рэддера займет у нее минут тридцать пять. Звонок на ужин прозвенит в 19:25. Все-таки жаль, что она не взяла с собой велосипед: выходя на улицу без разрешения и без сопровождения, она нарушает университетский устав. Из опасения, что ее могут заметить и доложить директору, она снимает мантию и шапочку и запихивает их в сумку, мысленно удивляясь: как это ей раньше не пришло в голову?

У входа на Рэдклифф-сквер народу столько, что Дора боится, как бы ее кто-нибудь не узнал. В панике она идет дальше по Хай-стрит, до Крытого рынка. Это более длинный путь, но скорее «городской», чем «университетский», тут она легко сойдет за обычную молодую женщину, направляющуюся по своим делам, — какую-нибудь швею или служительницу из колледжа. Одежда ее не выдаст: темный студенческий костюм и в лучшие времена почти не выделяется среди других.

Войдя через полуприкрытые ворота на рынок, Дора различает в воздухе явный привкус крови и опилок. Лавки и витрины уже закрываются, всюду тишина, не свойственная этому обычно оживленному месту. Мужчины в грязных фартуках, переругиваясь между собой, грузят ящики на металлические тележки. Одни глазеют на Дору, уперев руки в бока, небрежно зажав сигареты в уголках рта, другие не обращают на нее внимания: им бы поскорее добраться домой, в тепло. Боясь услышать какие-нибудь непристойности, Дора прибавляет шаг, чиркая каблуками о грубые швы сапог. В затемненных окнах висят вверх ногами свиные и коровьи туши: белые глаза, вывалившиеся языки. За спиной хлопает дверь. «Пустяки», — говорит себе Дора. Прямо перед ней под парусиновыми навесами шмыгают крысы. Дора вздрагивает, опускает голову и протискивается к выходу.

Повернув на Терл-стрит, она оставляет слева Джезус и справа Эксетер. Пустую дорогу по обеим сторонам освещают окна колледжей. Может быть, Чарльз сейчас где-нибудь там — в гостях у приятеля. Восставший из мертвых. Дора слышит, как сзади на тротуар выходит еще какой-то пешеход, и поначалу не обращает на это внимания, но вскоре чувствует, что кто-то догоняет ее, когда она пересекает Брод-стрит. Она останавливается, делая вид, будто рассматривает витрины книжного магазина Блэквелла, и пытается совладать с собой. «Сейчас всего шесть часов, — говорит она себе. — В шесть часов ничего страшного не случается». Лицо, отраженное в витрине, на фоне ярко-желтых книжных обложек выглядит бледным и перекошенным. Ни дать ни взять трагическая невеста из романа[48]. Сзади к ней приближается темная фигура. Она оборачивается, приготовившись защищаться, открывает рот, чтобы позвать на помощь, но мужчина проходит мимо и ныряет в «Белую лошадь». Дверь в паб захлопывается, выдохнув наружу теплый пивной дух.

Удивляясь собственной глупости, Дора поворачивает налево, к Музею естественной истории. По Паркс-роуд оживленно катят велосипеды и автомобили, и Дорины ноги двигаются в размеренном ритме. Она вспоминает, как ходила вместе с Беатрис смотреть аммониты и останки динозавров, как видела ископаемого ихтиозавра Мэри Эннинг, в грудной клетке которого сохранились рыбьи кости, как Беатрис говорила, что важно стремиться к равноправию в сфере разума. Но между Дорой и Чарльзом нет никакого равноправия разума. Совсем напротив. Последние три года она жила в реальности, оказавшейся его выдумкой.

А вдруг у него все-таки есть брат-близнец?

Или он потерял память после ранения?

Может быть, его сочли мертвым по ошибке, а когда она перестала писать, он решил, что она его больше не любит?

Вдруг она сама во всем виновата?

Мысли путаются и мечутся, словно вспугнутые вороны.

И тут, в нескольких минутах ходьбы от безопасного колледжа, происходит нападение. Из тени голых деревьев, окаймляющих Парки, появляются и преграждают ей путь две фигуры.

— Дора, это вы? Господи боже мой, мы до смерти переволновались! — говорит Отто.

Марианна распахивает руки, и Дора шагает в ее объятия.

18 Суббота, 29 января 1921 года (вторая неделя)

Ночью на город обрушивается сильный снегопад. Дилемма Марианны — успеть на первый поезд в Калхэм или остаться, чтобы поддержать Дору, — разрешается сама собой, когда мисс Дженкинс, старшая привратница, объявляет, что Оксфордский вокзал закрыт. Марианна молится, чтобы пришла оттепель и можно было уехать попозже, после обеда.

По крайней мере, ей легче спится теперь, когда в приходе установили телефон. В случае чего-нибудь неотложного отец или миссис Уорд могут связаться с колледжем, и если потребуется ее срочное присутствие дома, то девять миль — это не так уж страшно. В хорошую погоду она могла бы проехать это расстояние на велосипеде за час, а пешком пройти за три.

Лишь дважды она видела здесь знакомые лица из деревни: фермера, перегонявшего скот в Окспенс, и пожилых супругов, прижавшихся друг к другу возле лазарета Рэдклиффа. Ни в том ни в другом случае ей не пришлось уводить «восьмерок» подальше: отцовские прихожане не стали бы пускаться в разговоры, да они и не узнали бы ее на велосипеде, в студенческой шапочке и мантии. Это положение Марианну устраивает, и по многим причинам ей хочется, чтобы оно не менялось: вряд ли ей еще когда-нибудь придется пользоваться такой свободой.

После завтрака девушки намерены сразу же отправиться в Ботанический сад. Будет ли там Чарльз Бейкер, они не знают, но Дора нервничает, и ей не терпится идти поскорее. Она отказывается от завтрака, так что они идут в столовую втроем и усаживаются подальше от остальных, на самом краю стола.

— Вряд ли она спала ночью, — говорит Марианна, жалея, что не предложила переночевать в Дориной комнате, на полу.

— Не нравится мне, что она все время дрожит и плачет. Обычно она такая спокойная, — замечает Беатрис. — Вы знаете, что завтра у нее первый экзамен на степень бакалавра? Будет лучше, если мы пойдем прямо сейчас.

— Чертовски нелегко будет туда добираться. — Отто глядит в окно.

Марианна следит за ее взглядом. Кажется, будто боги накинули на террасу белую простыню. Интересно, играют ли сейчас дети на деревенской площади, перебрасываясь снежками через ограду церковного двора?

Они торопливо проглатывают остывшие тосты и кофе и прихватывают кое-что для Доры. Марианна, с благодарностью приняв от Беатрис крепкие ботинки, наталкивает в носки мятые газеты.

Поначалу сам характер их миссии помогает забыть о холоде: девушки погружены каждая в свои мысли. Они ступают осторожно, иногда поскальзываются и хватаются друг за друга, взмокшие в своих шерстяных одеяниях. На улицах так тихо, что Марианна почти ждет, что им навстречу сейчас выйдут какие-нибудь средневековые ученые, бродящие по городку, как бродили, должно быть, в те времена, когда университет был всего лишь скоплением монастырей и фруктовых садов. Они, наверное, тоже смотрели на колокольни, выкрашенные в белый цвет, и видели линию горизонта, словно прочерченную на свежей бумаге одним взмахом угля.

Когда они доходят до Брод-стрит, свет становится слабым, и теплый оттенок известняка тускнеет до холодного серого. Несколько отважных местных жителей катят мимо на велосипедах, но дороги покрыты четырехдюймовым слоем снега. В городе — режим тишины.

Почти через час они, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, добираются до места назначения. Ботанический сад расположен ниже моста Магдален, у самой реки. Марианна цепляется за обледенелые перила, спускаясь по тропинке и пробивая путь сквозь высокие подушки сугробов, которые надуло с улицы. Холод забирается в ее новые перчатки. Идущая впереди Отто что-то бормочет Беатрис, а Дора с мрачным видом протаптывает тропу.

Вход располагается под замысловатой аркой. Она называется воротами Дэнби и украшена узорами из выступающих камней, статуями, щитами и прочими атрибутами гордости семнадцатого века. Марианну всегда удивляло, почему со стороны сада арка лишена всяких украшений и выглядит совсем простой, словно какое-то другое строение.

— Тысячу лет назад здесь было еврейское кладбище, — говорит Беатрис, осматриваясь вокруг.

— Не очень-то бодрит, — шипит сквозь зубы Отто.

К счастью, Дора всматривается через ворота в сад и их не слышит.

Остановившись в укрытии под аркой, они сбивают снег с ботинок и отряхивают юбки. В последний раз, когда Марианна бывала здесь, воздух благоухал и в ноябре, но сегодня пахнуть нечему — не чувствуется даже запаха гамамелиса. Она вспоминает, что сад был разбит для выращивания лекарственных трав. Доре сейчас пришлись бы кстати ромашка или лаванда, да и им всем тоже.

Буковые деревья стоят с отяжелевшими от снега ветвями — будто мука налипла на лезвие ножа. Низко нависают белые когтистые лапы елей. Слева — стеклянная оранжерея, создающая разительный контраст: в ней укрываются колючие пальмы, цитрусовые деревья с восковыми плодами и пышные орхидеи. За оранжереей — небольшие теплицы с кувшинками и папоротниками, из которых открывается вид на реку. Река Черуэлл остановила свой обычный бег, покрытая ледяной коркой.

От входа прямо по центральной дорожке тянется единственная цепочка следов.

— Непохоже на сапоги садовника, — замечает Отто.

Судя по отпечаткам, это ботинки с гладкой подошвой и квадратным каблуком.

Марианна берет руку Доры, обтянутую перчаткой, и сжимает ее изо всех сил.

Он здесь.

Они идут по следам, и Дору бьет крупная дрожь. Зубы стучат так, что чешется за ушами.

Малиновка, сидящая на спинке скамейки, смотрит, как они направляются по центральной аллее к главному пруду. Кроме этой любопытной птахи, вокруг все неподвижно. Пруд напоминает Доре глаз, затянутый катарактой; снаружи он обложен толстым камнем, а в центре застыли бледно-голубыми сгустками струи воды.

Следы ведут через проем в кирпичной стене в дальний сад, к пруду поменьше. Мужчина стоит в конце сада и смотрит на луг Крайст-Черч, где студенты собрались играть в снежки. Из-за деревьев доносятся приглушенные голоса. Мужчина кашляет, прикуривает сигарету и бросает спичку на землю. Голова у него не покрыта, кончики ушей розовеют под прядями густых темных волос. На нем университетский шарф в белую и темно-синюю полоску.

Беатрис неловко переминается с ноги на ногу.

— Хотите, я с ним поговорю?

— Нет, — отвечает Дора, и это слово вырывается из ее горла как хриплое карканье.

Она делает несколько неуверенных шагов к мужчине, осторожно ступая по его следам. Слышно только ее дыхание и скрип ботинок. Но ее сердце под пальто колотится, как у испуганной лошади.

— Чарльз!

Он оборачивается. Между ними лежит замерзший берег пруда. Ничейная земля.

— Здравствуйте. Мисс Спаркс, я полагаю? Я получил вашу записку.

За спиной у него раздается чей-то веселый возглас. Он оглядывается через плечо.

— Чарльз, ты меня не узнаешь? — Дора стягивает шарф с подбородка и сдвигает шляпку набок.

Красивое лицо мужчины искажается, будто его ударили.

— Дора? Боже мой!

— Я так рада, что ты жив, — говорит она мягко, чтобы не испугать его.

Это он. Ее Чарльз. Во плоти. Та же ямочка на подбородке, те же руки и ноги — целые и невредимые.

— Прости, — говорит он, прикладывая руку к виску. — Мне нужна минута, чтобы прийти в себя.

— Конечно, — вежливо отвечает Дора, жалея, что ей не на что опереться.

Сад качается перед глазами, снежинки идеальной формы падают, словно конфетти. Она чувствует одновременно ужас и восторг.

— Давай пройдемся, — предлагает Чарльз, взяв себя в руки.

Дора не может отвести от него глаз. Он оглядывается на Отто, Марианну и Беатрис, наблюдающих за ними из ворот, и идет от пруда в дальнюю часть сада, где тянется вдоль забора гравийная дорожка. Дора следует за ним.

— Как ты меня нашла? — тихо спрашивает он, когда она догоняет его.

Он не может заставить себя посмотреть ей в глаза. Дора замечает, что бровь у него подрагивает.

— Я учусь в Сент-Хью, — говорит она. — Я видела тебя на лекции.

— О…

Вид у него гораздо более смущенный, чем у нее. Его взгляд снова устремляется к ее подругам. На мгновение у Доры мелькает мысль: уж не собирается ли он сбежать?

— Я… Как ты, Дора?

— Я… хорошо. — Что еще она может сказать? В груди у нее нарастает давление, как в чайнике, стоящем на конфорке. Она не в силах сдержать кипение. — Я думала, ты погиб, — вырывается у нее.

Он с несчастным видом смотрит себе под ноги.

— А-а-а…

Дора в смятении понимает, что сказать ему больше нечего. Она всматривается в его лицо, ища подсказки. Это лицо уже утратило юношескую округлость, черты его стали жестче, кожа истончилась, как бумага. Он весь дрожит от холода — или, может быть, это нервная дрожь, Дора не знает. Пожелтевшие ногти, сколотый передний зуб, тонкие усики… Были ли у него усы в 1917 году?

— Ты здоров? — спрашивает она наконец.

Он кивает.

— Чем ты занимался? Я имею в виду — с нашей последней встречи.

— Демобилизовался только в тысяча девятьсот девятнадцатом году, потом уехал в Италию на какое-то время, чтобы привести голову в порядок. Я не был уверен, что Оксфорд — это то, что мне нужно, но родители настояли.

— Италия… — произносит Дора словно про себя.

— Да. Главным образом Флоренция.

— Ты был ранен?

Он выдерживает паузу.

— Ничего серьезного.

— Кажется, произошла какая-то ужасная путаница… — начинает Дора и тут же снова оказывается в тренировочном окопе, в бледно-розовом шелковом платье с оливковым поясом. Тогда она впервые поцеловала Чарльза. Она делает шаг к нему. — Я так рада, что ты жив.

Он натянуто улыбается, не произнося ни слова. Они стоят, глядя на замерзший Черуэлл. Она ждет.

Наконец он говорит:

— Дора, мне очень трудно объяснить то, что произошло. Я не уверен даже, что сам разобрался в этом.

— Постарайся, пожалуйста.

— Франция… — Он сбивает рукой снег с верхушки забора. — Она заставила меня смотреть на вещи иначе.

— На меня?

— На брак. На мир. На все.

— Я не понимаю, — говорит она.

Он глубоко затягивается и выбрасывает окурок.

— Когда мы с тобой встретились, многие из нас, молодых ребят, принимали необдуманные решения. Я считал тебя замечательной девушкой, это правда, и в тот момент действительно хотел на тебе жениться. Но мы ведь знали друг друга совсем недолго. Мы были очень молоды, Дора, и, по правде говоря, мои родители никогда этого не одобрили бы. Но то письмо, которое послал тебе мой друг, это… непростительно, и я искренне сожалею.

Дора, стянув одну перчатку, сует руку во внутренний карман пальто и достает смятый листок бумаги.

— Ты хочешь сказать, что это письмо было отправлено не по ошибке?

Он смотрит на сложенный квадратик так, будто тот способен взорваться, но ничего не отвечает.

— Ты хочешь сказать, что ты… ты дал на это согласие? Что ты не был в помутнении рассудка?

— В помутнении рассудка?

Чарльз краснеет и сжимает губы.

Он идет дальше, и она за ним — спотыкаясь, стараясь не отстать.

— Я знаю, там было ужасно…

— Прости, что ввел тебя в заблуждение. Этого не должно было случиться, — отрывисто произносит он.

— Не должно было случиться? — повторяет Дора в ужасе. Она пытается сдержать слезы; у нее сдавливает горло. — Ты хотел порвать со мной, но не смог даже письма написать?

Он снова останавливается.

— Тебе не понять, каково это, — говорит он, глядя на реку. Лоб у него так наморщен, что брови почти сходятся. — Все, что было раньше, стало казаться неважным. Я не думал, что останусь жив, неужели тебе не ясно?

Она кивает, хотя действительно не может осознать. Ноги у нее так замерзли, что пальцы ноют, словно на них кто-то наступил. Подол юбки покрылся ледяной коркой, и Дора чувствует, как отяжелела потемневшая ткань.

— Это была идея моего друга. Мы пили ром. Я сказал ему, что хочу покончить с этим, вот он и отправил то письмо. На следующий день его разорвало на куски. Я думал, что буду следующим. Прошу прощения, если это причинило тебе… лишние страдания.

В голове у Доры мутится, пальцы дрожат, под ребрами нарастает распирающий жар.

— Лишние страдания? — смеется она пронзительно и сама не узнает свой голос. — Я оплакивала тебя и ту жизнь, которую мы могли бы прожить. Господи, меня жалели, мне приносили соболезнования… Люди присылали открытки! — Она бросает в него письмо, и оно вяло падает на землю.

Чарльз рассеянно тычет в смятый листок носком ботинка, потом останавливается и, уже решительнее наступив на него, втаптывает в припорошенный снегом гравий.

— Через какое-то время я стал жалеть об этом обмане. Но какой смысл был встречаться с тобой, чтобы сказать: «Сюрприз, я жив, но не могу на тебе жениться»?

Каждое слово металлическим шипом впивается в кожу.

Чарльз смотрит на нее в упор, голос у него срывается. Дора замечает, что один глаз у него испещрен тоненькими красными ниточками.

— Прости, Дора, но я решил, что для тебя будет лучше, если я останусь мертвым.

— Лучше?

— Ни скандала, ни позора.

— Что?..

— Слушай, Дора, чего ты от меня хочешь? Уверяю, мне больше нечего предложить.

— Я убила три года, оплакивая тебя. Пока ты был… в Италии! Скажи, что мне помешает написать в твой колледж или в армию и обвинить тебя в мошенничестве? — Кажется, она кричит — она не знает, и ей все равно. — Если я расскажу отцу, он наверняка подаст на тебя в суд.

— Что бы ты ни пережила, это не так страшно, как то, что было там, так что давай не будем мериться страданиями. Мне и так есть из-за чего не спать по ночам, Дора, — есть вещи куда хуже.

Она оглушена. Это не ее Чарльз! Повисает пауза. Он бросает взгляд на луг, а затем снова начинает говорить. Лицо у него осунувшееся, на щеках проступили красно-белые пятна. Он как будто читает вслух заметку из газеты.

— Ты не станешь заявлять на меня, потому что это навлечет на тебя и на твою семью пересуды и насмешки. Будут говорить, что я инсценировал свою смерть, чтобы избавиться от неподобающей связи с дочерью фабриканта из ярмарочного городка.

— Так вот в чем дело?

Она должна была догадаться.

До них доносится далекий смех. Они вернулись к пруду, откуда начали свой путь. Чарльз наклоняется и поднимает пару коньков, которые она сперва не заметила. Закидывает их на плечо.

— Извини, мне пора. Меня ждут друзья.

— И это все? — спрашивает Дора.

Он не смотрит ей в глаза. Он выглядит на десять лет старше своих двадцати одного.

— Послушай, я знаю, это очень тяжело. Но, думаю, для нас обоих будет лучше, если мы больше не увидимся. Мне жаль. Правда.

Он кивает девушкам, стоящим под аркой, перелезает через забор и убегает на луг.

— Трус! — кричит Дора. Звуки смерзаются в крошечные кристаллики.

Она смотрит на подруг и качает головой. Они бросаются обнимать ее: Отто и Марианна — с боков, Беатрис — со спины.

19 Беатрис. Февраль 1918 года

В последний год войны восемнадцатилетняя Беатрис вступает в Женский добровольческий резерв. Она надеялась на что-нибудь увлекательное — например, связанное с ездой на мотоцикле, — и потому известие о назначении машинисткой в административный отдел ее несколько разочаровывает. Однако же она с гордостью надевает по утрам свою униформу: норфолкскую куртку цвета хаки и фетровую шляпу, демонстрирующую всем лондонцам (и особенно матери), что она, Беатрис, вносит свой вклад в общее дело. Она старается не думать о том, что ботинки с гетрами жмут, или о том, что вступление в резерв обошлось ей в четыре фунта. Дело того стоит.

В первый день она так нервничает и волнуется, что выходит из дома слишком рано и вынуждена четыре раза обойти вокруг Брунсвик-сквер в ожидании, пока откроется контора. Когда она наконец входит в узкий дом на Амптон-стрит — обветшалое белое здание в три этажа, похожее на шатающийся зуб, — ее ладонь, протянутая для рукопожатия, оказывается ужасно потной. Ее знакомят с двумя машинистками, ее ровесницами, мисс Говар и мисс Диксон, и секретаршами, сестрами-суфражистками по фамилии Хиггинботтом: они известны в Блумсбери тем, что вручают белые перья молодым людям, которых им удается застать врасплох. Начальница, мисс Спиннетт, сухопарая беспокойная женщина, расхаживает взад-вперед по кабинету, курит и швыряет документы в лотки для бумаг. Поручив Беатрис печатать письма, она усаживает ее у самой двери, за шаткий столик, на котором едва умещается пишущая машинка.

— Извините, — говорит мисс Спиннетт, скорчив гримасу. — Последним достается место на сквозняке.

— О, я все понимаю, — поспешно отвечает Беатрис, с трудом просовывая колени под маленький столик.

— Я очень рекомендую вам обзавестись перчатками без пальцев и фланелевым жилетом, — советует младшая мисс Хиггинботтом. — И пожалуй, шарфом.

Пальцы у Беатрис дрожат, не слушаются, поэтому два ее письма возвращаются на перепечатку: одно — просьба к местной общине профинансировать чайный ларек в Дувре («последний вкус дома»), а другое — призыв жертвовать одежду для сербских сирот.

— Ошибки в списках товаров и в счетах можно исправлять от руки, — говорит мисс Спиннетт, проходя мимо. — Но письма должны выглядеть максимально близко к идеалу.

— Прошу прощения.

Беатрис с пылающими щеками съеживается над пишущей машинкой и корит себя за невнимательность.

— Постепенно научитесь, — бодро обещает мисс Говар. — Кофе? Но должна вас предупредить, что он здесь отвратительный.

Насчет кофе мисс Говар права, однако Беатрис с благодарностью глотает теплую жидкость. Она готова выпить все, что ей предложат, не задавая вопросов: она твердо намерена вписаться в их круг. Когда она просматривает разбухшую картотеку в поисках нужных адресов, по полу шмыгает шустрая мышка. Беатрис тихонько ахает и оглядывается по сторонам, пытаясь понять, кто еще это заметил.

— Ой, не обращайте внимания на Герберта, — говорит старшая мисс Хиггинботтом. — Он славный малый.

Вскоре воздух в комнате сгущается от сигаретного дыма, жасминовых духов, громких телефонных разговоров и стрекота пишущих машинок. К середине дня у Беатрис начинает раскалываться голова. Мисс Диксон отводит ее на этаж выше: там располагается кладовая, где распоряжаются четыре острые на язык женщины из Ист-Энда. Их работа — принимать, сортировать, складывать и упаковывать пожертвования, которые прибывают и убывают весь день через парадную дверь.

— Не переживайте, если они будут на вас рявкать, — советует мисс Диксон. — На самом деле они миляги.

— Мисс Спаркс мы не обидим, — обещает одна из них. — Это мы только вас не жалуем.

Мисс Диксон в ответ показывает язык, и женщины хихикают.

— Глядите, головой на лестнице не ударьтесь, — замечает другая, со значением кивая Беатрис. — А то почтальон один раз так стукнулся, что сознание потерял.

Все разражаются хохотом, и Беатрис сдержанно смеется вместе с ними.

Выясняется, что в ее обязанности входит бегать с письмами из кабинета в кабинет, и это дело не из приятных: после долгого сидения за пишущей машинкой ноги затекают и не слушаются. Кроме того, она должна каждый вечер запирать двери, гасить газовые лампы, опустошать корзины для мусора, ополаскивать чашки и чайник (не замочив манжеты — этот урок ей пришлось усвоить) и запирать в ящике мелкую наличность. В первый вечер мисс Спиннетт все показывает ей, а через несколько недель Беатрис уже находит удовольствие в этих бытовых делах, особенно когда последний человек уходит и она остается одна. К концу дня ступни так и горят, и в одиночестве можно снять ботинки и надеть тапочки с меховой подкладкой, которые она носит с собой в сумке. Хотя работа зачастую скучная, Беатрис нравится общаться с другими женщинами, а дисциплина, которой требует сидение за машинкой с утра до вечера, кажется ей полезной для подготовки к университету. Выпускные экзамены в прошлом году прошли успешно, так что теперь остаются лишь вступительные, которые она пойдет сдавать, как только кончится война. По вечерам Беатрис упражняется в написании эссе, чтобы произвести впечатление на преподавателей Сент-Хью. Спит она как лошадь, рухнувшая без сил на улице.

В обеденный перерыв Беатрис забегает домой, съедает все, что приготовила для нее кухарка, придвигает стул к камину и хорошенько прожаривает — будто каштаны — пальцы ног. На обратном пути, если остается время, заходит в библиотеку. Ее коллеги — люди весьма респектабельные. Обе мисс Хиггинботтом много играют в бридж и заботятся о своих престарелых родителях. Мисс Говар и мисс Диксон — впечатлительные девушки, которые все делают вместе, в том числе гуляют с парой студентов-медиков из госпиталя Гая и пользуются одними и теми же навязчивыми французскими духами. Иногда они зовут Беатрис с собой на фотосессии или в кафе, и она с благодарностью принимает приглашения, воображая, что они втроем, одетые в одинаковую униформу, выглядят на прогулке как настоящие подружки. Взамен она печатает за девушек письма, когда они хотят уйти пораньше. Но, как бы она ни старалась влиться в их компанию, ей не удается вклиниться между этими тесно переплетенными страницами. Она не следит за жизнью кинозвезд, не пользуется компактной пудрой и не мечтает выйти замуж за доктора, поэтому всегда чувствует себя лишней в их разговорах. И не удивляется, услышав, как мисс Говар говорит мисс Диксон: «Беатрис — добрая душа, но слишком уж умна для нас». Остается только надеяться, что, если она поступит в Сент-Хью, то в Оксфорде наконец-то окажется среди своих.

В феврале 1918 года, когда Беатрис уже три месяца работает в ЖДР[49], Закон о народном представительстве наконец-то вступает в силу, и восемь миллионов женщин Британии получают право голоса. Это день незабываемых воспоминаний, облегчения и ликования, и, хотя контора в честь праздника закрывается в полдень, утром они тоже почти не работают. Миссис Панкхёрст заявила о неуместности любых маршей или публичных демонстраций триумфа в то время, когда нация погружена в траур, поэтому мать Беатрис, недавно вернувшаяся из Америки, устраивает праздничный обед дома. После закрытия конторы все сотрудницы отправляются в кафе — редкое удовольствие, оплаченное ЖДР, — и поздравляют друг друга, угощаясь чаем и сэндвичами с сардинами. Голосовать из них могут только обе мисс Хиггинботтом и мисс Спиннетт, так как им уже за тридцать, однако все согласны, что снижение возрастного ценза до двадцати одного года — наравне с мужчинами — всего лишь вопрос времени.

Хотя это и прекрасный день для женщин, и Беатрис благодарна тем, кто возглавил кампанию за избирательное право, и восхищена их мужеством и упорством, однако домой она не спешит. Шумные вечеринки матери ей поперек горла, поэтому после обеда она возвращается в контору, допечатывает все оставшиеся письма, какие только находит, а затем, доехав на омнибусе до Пиккадилли, бродит вдоль книжных полок в магазине «Хатчардс», пока продавцы не начинают косо на нее поглядывать. Бредя домой по слякотным улицам, она молится, чтобы гости уже ушли. Ходить по вечерам одна она не боится — ее силуэт отпугнет любого потенциального злоумышленника, однако после недавней бомбардировки Лонг-Акра лондонцы строго соблюдают режим затемнения, и в кромешной тьме она то и дело спотыкается о бордюры и пороги. Когда она наконец открывает входную дверь, на тротуар льется резкий желтый свет, и на нее обрушивается тошнотворная смесь запахов горячего воска, сигар и ладана. По прихожей разбросаны газеты, пальто и сумки, сверху доносятся оживленные разговоры, кто-то играет на пианино. Беатрис чувствует прилив раздражения. Нет бы им уже разойтись по домам! Неужели дом все еще полон незнакомых людей? Эта мысль приводит ее в ужас. Ей гораздо легче дается общение с теми, кого она успела хоть немного узнать.

Только войдя в прихожую, она замечает в коридоре, ведущем на кухню, обнимающуюся пару. Неслышно проходит к лестнице и начинает подниматься, но на полпути бросает украдкой взгляд поверх перил. Они прижались друг к другу и жадно целуются, широко раскрывая нетерпеливые рты. Коротко стриженный прижимает свою спутницу к стене за шею, а другой рукой лезет к ней под одежду и двигает взад-вперед, заставляя извиваться и стонать. Беатрис на мгновение замирает: эта сцена кажется ей одновременно жуткой и пьянящей. Затем, испугавшись, как бы не заметили, что она подсматривает, она стремглав бросается к верхней площадке лестницы и там в ужасе замирает, переводя дыхание. Больше всего ее поражает не сама сексуальная сцена, а то, что у нее самой между ног и в животе пульсирует неукротимое желание.

Ополоснув лицо водой и приведя себя в порядок, Беатрис переодевается и присоединяется к вечеринке. Остаток вечера она проводит в гостиной, неловко болтая с друзьями родителей, многих из которых никогда раньше не видела. Она старается не думать о паре в коридоре, потому что при этой мысли ее каждый раз охватывают жар и смущение.

Мать, пошатываясь, бродит по комнате с пурпурными от помады зубами, докучает гостям, рявкает на прислугу и произносит бессвязные тосты за Эмили Дэвисон.

— Поди-ка сюда. — Она хватает Беатрис за запястье и тащит к группе гостей у камина. — Вот поглядите, какая она высокая. Ужасно, правда?

— Потрясающе статная, — отзывается женщина с выпирающими передними зубами и янтарного цвета мешками под глазами. Она улыбается и протягивает руку. — Элизабет Рикс. Я училась в Сент-Хью вместе с Эмили и Эдит. Со всей компанией.

Так значит, это и есть та самая пресловутая Элизабет Рикс, которая приковала себя к решетке Дамской галереи в палате общин и осыпала насмешками премьер-министра, пока ее не уволокли вместе с решеткой. Беатрис собрала огромную коллекцию газетных статей о ней и ее подвигах. В 1914 году мисс Рикс разгромила топором выставку японских чайников в Британском музее, превратив их в груду сверкающих осколков. Ее, выкрикивающую: «Право голоса для женщин!», оттуда утащили, а женщинам запретили входить в музей без сопровождения. Мисс Рикс тогда в шестой раз посадили в Холлоуэй, но после начала войны освободили по амнистии для суфражисток.

— Я так рада с вами познакомиться! — говорит Беатрис.

Суфражизм был постоянным фоном ее юности, и она ослеплена сиянием мисс Рикс так же, как были бы ослеплены мисс Говар и мисс Диксон, встретив свою любимую кинозвезду.

— Как вы проводите дни войны, Беатрис? — спрашивает мисс Рикс. — Путешествуете по миру вместе с мамой, добиваясь поддержки Империи?

Но прежде чем Беатрис успевает ответить, вмешивается мать.

— Нет, нет и нет, — объявляет Эдит. — Беатрис служит в Женском добровольческом резерве. Печатает на машинке.

Она тянет это «на маши-и-инке» с презрительной гримасой.

— Мне сказали, что я нужна там, — бормочет Беатрис, краснея.

— Да, но едва ли это изменит мир. Работа машинистки? — смеется мать. — Женщины были машинистками до войны и будут после. Это не какие-нибудь мужские занятия — как, например, собирать билеты или водить кареты скорой помощи, — которые помогли добиться права голоса.

— Думаю, это слишком суровый подход, Эдит, — говорит мисс Рикс. — Любая работа для фронта важна. Вы молодец, Беатрис.

Беатрис кивает с вежливой улыбкой, поворачивается к матери спиной, убегает в свою спальню и захлопывает за собой дверь. Стоит, тяжело дыша, опустив руки и стиснув зубы. Всю жизнь она старалась угодить Эдит Спаркс. Всю жизнь восхищалась ею, прислушивалась к ней. Как ей хотелось думать, что однажды, ну хоть разочек, это чувство окажется взаимным и ее мать будет гордиться ею. И вот, да еще в присутствии мисс Рикс… Невыносимо!

В дверь тихонько стучат. Беатрис открывает и, к своему изумлению, видит Элизабет Рикс.

— О, как замечательно! Я не знала, которая комната ваша, — радостно говорит та. — Выходит, мне повезло.

— Ой… входите, пожалуйста, — мямлит Беатрис, вспоминая, что ее форма валяется на полу у нее за спиной.

— О нет, это лишнее, — говорит мисс Рикс. — Я просто хочу вам кое-что передать. Ваша мама сказала, что вы собираетесь поступать в Сент-Хью на будущий год, и у меня есть вещица, которая, мне кажется, может вам пригодиться. Я давно хотела завещать ее подходящему человеку, и сегодня интуиция подсказывает мне, что этот человек — вы.

Пока мисс Рикс роется в кармане, Беатрис теряется в догадках. Она даже думает, не достанет ли гостья свой знаменитый топор. Наконец мисс Рикс показывает ей монетку в одно пенни.

— Это мой талисман. Я всегда ношу его с собой в кармане. — Она протягивает ладонь и кивком предлагает Беатрис взять подарок. — Но теперь, когда у меня есть право голоса — о, как же чудесно, что я могу это сказать! — пришло время передать талисман дальше.

Беатрис берет монетку. Ободок у нее потерт, и, держа ее в руке, Беатрис ощущает знакомый легкий запах медного сплава. Выглядит пенни вполне обычно: на нем сидит, гордо выпрямив спину, богиня Британия со щитом и трезубцем.

— Переверните, — говорит мисс Рикс.

На другой стороне грубо, неровно оттиснут знакомый профиль Эдуарда VII с надписью: «Право голоса для женщин». Слово «женщин» перерезает горло короля, словно гофрированный воротник.

— Суфражистское пенни! — взволнованно ахает Беатрис. — Я слышала о них, но никогда не видела.

— Теперь он ваш.

— Мой?

Мисс Рикс снова кивает и улыбается.

— Не знаю, что и сказать, — бормочет с запинкой Беатрис, понимая, что выглядит полной идиоткой.

— Ничего не говорите, просто берегите его, и пусть он вдохновляет вас на то, чтобы никогда не сдаваться. Настойчивость — вот ключ к переменам, Беатрис. Настойчивость и изобретательность.

— Спасибо вам, спасибо!

Беатрис смотрит на пенни, потом на мисс Рикс, а та открывает рот, чтобы добавить что-то еще, но потом поворачивается и решительно шагает прочь, словно боясь, как бы не передумать.

— Я сама его отчеканила, — бросает она через плечо и исчезает на лестнице внизу.

Беатрис остается стоять в дверях спальни, впервые за долгое время чувствуя, что и она что-то значит.

Она прижимает монету к губам. Настойчивость и изобретательность.

Она не забудет.

20 Понедельник, 7 февраля 1921 года (четвертая неделя)

В хоккейном клубе Отто задерживается ненадолго, хотя и пытается — желая развеять Дорино печальное настроение. Пока по почте доходят заказанные юбка и блузка, коньки с ботинками и новенькая клюшка, она успевает пропустить первые четыре тренировки в триместре. Тренировки проходят на лужайке в среду после обеда и напоминают ей спортивные игры в школе. Стук клюшек, хлопающие юбки, дрожь в руках при ударе по мячу. Благодаря езде на велосипеде и танцам Отто довольно легка на ногу и, к своему приятному удивлению, несмотря на странные приступы кашля, не уступает самым спортивным девушкам. А вот постоянные свистки третьекурсницы-капитана ее раздражают, как и отвратительное ощущение горящих щек и зудящих грязных рук.

— Хоккей сам по себе — такой примитив, — жалуется она Марианне. — По сути, все сводится к тому, чтобы гонять камень палкой.

Раздражает ее и то, что Дора как раз отлично играет, пусть и без обычного блеска в последнее время. Несомненно, Дора — будущий капитан хоккейной команды Сент-Хью. И она из тех девушек, которых Отто безжалостно высмеивала в школе. Как она теперь понимает, в основном из зависти: у нее было какое-то странное предубеждение, что у спортивных провинциальных девушек непременно есть хорошие семьи и счастливая жизнь. Правда, как говорит ее сестра Вита, лучше поменьше задумываться о своих глубинных мотивах, иначе можно сойти с ума.

Зато в учебу Отто погружается с головой. Как и многих математиков в Оксфорде, в последнее время ее привлекает Новый колледж. Г. Х. Харди, новый блестящий савилианский профессор[50] геометрии, начал читать серию лекций, на последних минутах которых приводит слушателей к увлекательнейшей развязке. Он весьма популярен, и Отто рада, что ей повезло с внешностью, иначе не видать бы ей места в первом ряду. То же можно сказать и о лекциях профессора Эллиотта по теории функций, которые проходят в колледже Магдален. Эллиотт заведует там кафедрой чистой математики Уэйнфлита, однако говорит мягко, доступным языком и начинает горячиться лишь тогда, когда видит свидетельства недобросовестности мышления. Отто редко уходит с лекции, не получив записки от сокурсника с приглашением на ужин или катание на лодке, но почти не обращает на это внимания. Когда после лекции профессора Эллиотта она едет на велосипеде по Мэнсфилд-роуд, в голове у нее крутится целый калейдоскоп цифр, символов и математических вероятностей. В ночи после этих занятий она спит крепко и просыпается бодрой и отдохнувшей.

Однажды после полудня Отто, поддавшись мимолетному порыву, отправляет записку Артуру Мотсону-Брауну.

Он отвечает на следующее утро посредством «голубиной почты»[51]: приглашает ее встретиться в День святого Валентина в 16:00. Она чувствует себя польщенной и ничего не говорит остальным. В конце концов, необязательно делиться всем подряд.

Отто сама удивляется, почему она так часто теряет уважение к объектам своих романтических побед. Острые ощущения от этой охоты редко приводят к чему-то большему, чем желание испытать их снова. В последний раз, когда она целовалась с парнем, тот казался ей неотразимым, пока не начал клясться в вечной любви. После этого в голове у нее засела лишь одна мысль: что его язык во рту напоминает мидию. Во время поцелуя ей пришлось закрыть глаза, но не из-за экстаза, а просто потому, что она всеми силами старалась не думать о моллюсках.

Мысль о хрупкости и функциональности человеческого тела не покидает ее с тех пор, как она работала сестрой милосердия. Смерть — это ужасно скучно, и Отто предпочитает о ней не задумываться, но все еще видит во сне людей, которые заходились в предсмертном крике в Сомервиле, видит воду, скопившуюся в зловонном рту и стекающую по щеке на подушку. Иногда в кошмарах ей является Тедди с кровью в паху или рыжеволосый ветеран, которого она заметила на лекции в библиотеке Эксетера. Последнего она время от времени встречает на Терл-стрит, а однажды он шел по узкому переулочку возле Нового колледжа. Он слегка прихрамывает, и одна нога у него вывернута наружу. Кажется, он всегда один, но его это не беспокоит, и Отто завидует такому таланту.

Вот почему она втайне думает, не было ли в рассказе Чарльза Бейкера чего-то похожего на правду. Этот человек перенес ужасные страдания, скорее всего, повредился в уме и теперь не может заставить себя сказать об этом. Увидев его в то утро в Ботаническом саду, Отто уловила нечто знакомое в его напряженном лице и в отсутствии отклика на эмоции Доры. «Он уже не тот, кого ты любила», — хотелось ей сказать Доре. Тот, вероятнее всего, мертв.

Когда мисс Журден дает Отто разрешение на прогулку, мисс Страуд соглашается поехать с ней в Брасеноуз. Между ними сложилось некое взаимопонимание после того случая у дантиста в прошлом триместре, когда Отто залила мисс Страуд кровью (и слезами) по дороге в омнибусе до дома. На Рождество Отто купила ей коробку марципана и новую заколку: она считает, что подарки малоимущим — разумное вложение. Мод тоже получает от ее щедрот, как и Бетти из чайной. А Отто пользуется их преданностью.

Однако встреча, состоявшаяся на пятой неделе, после обеда, как водится, оборачивается катастрофой. Мотсон-Браун оказывается вовсе не таким веселым и обаятельным, каким Отто его запомнила, и большую часть свидания посвящает рассказу о себе и своих достижениях. Интересуется ее знакомствами в Лондоне (вот скука-то!), свадьбой Каро, последними приключениями Виты, но только не ею самой. Работой для фронта Артур тоже не может похвастать: он учился в Итоне до 1918 года, и война закончилась раньше, чем его офицерские курсы. Мать когда-то говорила: мужчины, сколько бы им ни было лет, больше всего на свете ценят внимательные уши привлекательной женщины. Нужно уметь дать им почувствовать себя интересными, талантливыми, обожаемыми. Но когда Мотсон-Браун начинает расспрашивать о Доре, Отто понимает, что пора уходить. Даже мисс Страуд, поначалу вроде бы очарованная им, спустя какое-то время достает вязание; когда же они выходят, зонтик висит у нее на руке с удрученным видом. Они прощаются на мостовой перед колледжем, и Мотсон-Браун с заговорщической улыбкой сует в руку Отто сложенную вдвое коричневую открытку.

— С Днем святого Валентина, — говорит он.

Отто опускает взгляд. Это фото женщины, сидящей на кровати: ноги в чулках раздвинуты, грудь обнажена. Глядя куда-то поверх плеча Мотсона-Брауна, Отто сует ему открытку в нагрудный карман его пиджака. Она чувствует смертельную усталость.

Сегодня мисс Страуд прокатится до Сент-Хью на такси. Они обе заслужили это.

Ровно за неделю до Дня святого Валентина Беатрис опаздывает на лекцию по русской политике в Хартфорд-колледже. Она давно следит за ужасными новостями о засухе и голоде в Поволжье и подумывает о том, чтобы выбрать Россию в качестве специализации. Какие-то студенты разыграли ее, нарочно неверно указав дорогу (могло ли такое случиться с Дорой или Отто?), и теперь Беатрис, войдя в аудиторию с опозданием, останавливается у двери, переводя дыхание и роясь в сумке в поисках блокнота и ручки. Пожилой преподаватель за кафедрой смотрит на нее с неприкрытым раздражением. Аудитория затихает.

— Вы опоздали, юная леди.

Беатрис бросает в жар, аудитория вокруг то расширяется, то сжимается. Не нужно было идти одной.

— Я не потерплю опозданий на свои лекции, — заявляет преподаватель. — Прошу вас выйти.

Беатрис поворачивается к двери, вся красная, ошеломленная. В этот момент молодой человек в шапочке и мантии с ухмылкой проскальзывает мимо нее в аудиторию и садится.

— Джентльмены, — говорит лектор. — Мы можем только пожалеть этих несчастных женщин, которым внушили, будто они равны мужчинам в интеллекте. — По аудитории пробегает веселый ропот. — Как я уже неоднократно повторял, Оксфорд — не пансион для девиц.

Несколько студентов в первом ряду хихикают.

Профессор с недоуменным видом качает головой.

— А теперь начнем.

Уязвленная, Беатрис выскальзывает за дверь, стараясь удержаться на ногах и не упасть в обморок. В страхе перед этим новым унижением она садится на скамейку и считает картины на стене и плитки на полу, пока голова не перестает кружиться. Она ужасно зла на саму себя. Мисс Журден крепко вбила им в головы, что у студенток нет права на ошибку — и вот почему: человек, который голосовал против нового устава, долго и упорно боролся за то, чтобы не давать женщинам ученых степеней, никогда не признает, что женщины наделены не меньшими интеллектуальными способностями, чем мужчины. И неважно, насколько студентка добродетельна, пунктуальна и эрудированна.

Вернувшись в колледж, Беатрис злится уже не на себя, а на преподавателя, прославившегося на весь университет своим мнением, что женщина на лекции — явление отвратительное.

— Может, его нянька когда-то чересчур сильно отшлепала? — предполагает Отто за ужином.

— Не давайте ему повода выгнать вас в следующий раз. И не сдавайтесь, — советует Марианна.

На следующей неделе Беатрис приходит рано, проведя перед этим ночь без сна. Ей стало еще больше не по себе после стихов с нападками на студенток, опубликованных в «Изиде»[52]; а кроме того, сегодня День святого Валентина — подходящий повод для злобы и насмешек. Она входит в аудиторию первой и, как ни подмывает ее демонстративно усесться в первый ряд, выбирает местечко сзади, в углу. Женщинам не разрешается разговаривать с мужчинами ни до, ни после лекций, и она опасается, как бы какой-нибудь идиот не попытался подстроить ей ловушку, желая угодить преподавателю.

Начинают входить мужчины. Аудитория наполняется их энергией, неудержимой силой. Стулья скрежещут по половицам, каблуки стучат, окна закрыты. В этой суматохе какой-то темноволосый молодой человек подходит к Беатрис и бросает ей лист бумаги. Она механически ловит его. Молодой человек не смотрит ей в глаза. Через несколько минут другой студент, помоложе, проходит вдоль ее ряда, будто выбирая место. На нем мантия ученого, и он нехорошо кашляет, будто от какой-то страшной болезни. Он кладет что-то на пустой стул рядом с Беатрис, кивает и удаляется. В смущении она не решается повернуть голову и взглянуть, предполагая, что либо он положил это не для нее, либо там какое-то предупреждение. Может быть, дохлую мышь подбросил на спор — проверить, завизжит Беатрис или нет. Она смотрит на собственные колени и нащупывает в кармане монету мисс Рикс. Она должна быть настойчивой.

Входит преподаватель, отрывисто буркнув приветствие. У Беатрис дрожат руки, весь ее вид выражает кроткую покорность. Она решает, что не станет задавать никаких вопросов, и сидит на стуле тихо, не шевелясь. К счастью, лектор, кажется, не замечает ее. Он рассказывает о династии Романовых, и Беатрис вынуждена признать, что его репутация заслуженна: он действительно первоклассный специалист. Через несколько минут она набирается смелости, чтобы достать блокнот с карандашом, и тут вспоминает о бумаге, до сих пор зажатой в руке. Ожидая увидеть какую-нибудь листовку или карикатуру на суфражисток, она делает глубокий вдох и смотрит на бумагу, уже готовясь смять ее в кулаке. Однако, к своему изумлению, видит заметки, сделанные неправдоподобно аккуратным почерком: конспект прошлой лекции о монгольских нашествиях. Беатрис в растерянности поворачивается к соседнему стулу. Там лежит небольшой, небрежно оторванный листок, на котором водянистыми синими чернилами выведены слова: «Не обращайте внимания». Рядом — наспех сорванный подснежник, еще влажный от росы, с прилипшими к стеблю крошками земли.

Какая поразительная и неожиданная доброта. От незнакомых людей. От мужчин!

Беатрис вновь набирает в легкие воздуха, и надежда наполняет ее до самых кончиков пальцев. Не поднимая головы, она открывает блокнот и записывает дату.

В пятницу утром, после занятий по богословию с капелланом Линкольн-колледжа, Беатрис с Марианной, презрев проливной дождь, садятся на велосипеды и едут в Шелдонский театр — смотреть, как Томасу Харди будут вручать почетную степень доктора филологических наук. В свои восемьдесят писатель щеголяет пышными седыми усами, живыми глазами и такими ослепительно начищенными ботинками, что при ходьбе они отбрасывают солнечные зайчики на его мантию.

Несмотря на неуютную погоду, театр переполнен студентами, сжимающими в руках романы и томики стихов в тщетной надежде получить автограф. Пока идет церемония, Беатрис вспоминает персонажей, которых этот скромный на вид человек так ярко нарисовал в ее воображении, — Вирсавию, Джуда, Хенчарда, Тэсс[53], — и преисполняется благодарности и благоговения. Наблюдать это событие собственными глазами, сидя рядом с дорогой подругой, — это все, чего она могла желать. Томасу Харди аплодируют стоя целых пять минут.

После этого они с Марианной проводят час в Рэддере, делая выписки о Плинии, а затем, как было условлено, встречаются с Отто в «Скала». Они идут смотреть новый фильм Чаплина «Малыш», как раз во вкусе Марианны — сентиментальную историю о бродяге, который воспитывает ребенка, брошенного матерью, — и Марианна, как положено, всхлипывает на протяжении всей картины.

Благодаря бесплатному чаю и пирожным в кинотеатре во второй половине дня всегда многолюдно, и в фойе можно встретить знакомых из других колледжей, особенно когда на улице дождь. К удовольствию Беатрис, ее рассказ о лекции по русской политике привлекает внимание.

— Обычно с первого взгляда становится понятно, дружелюбный лектор или нет, — говорит Урсула Сингх, третьекурсница из Сомервиля. — Тест «улыбка или ухмылка», как мы это называем.

— Некоторые из них сорок лет преподавали в аудиториях без женщин, — замечает ее спутница, чьего имени Беатрис не знает.

— И не видели ни одной женщины без одежды, — добавляет Отто, откусывая фруктовое пирожное.

Урсула смеется, а за ней и ее подруга. Урсула — двоюродная сестра пенджабской принцессы, и она всегда смело высказывается на тему независимости Индии. К тому же она капитан Женского дискуссионного клуба. Беатрис восхищается ею с прошлого триместра, когда она одна разгромила двух парней из Уодхэма в дебатах о будущем империи. После этого они пошли пить чай, и Урсула заявила, что Беатрис — «одна из самых нескучных людей, каких я встречала в Оксфорде». Так что теперь, когда они оказываются в одной комнате, Беатрис трудно сосредоточиться — она все время ищет Урсулу глазами. Если же Урсула рядом, Беатрис испытывает настолько сильное нервное напряжение, что ей приходится прикусывать язык, чтобы не показаться дурочкой.

— Некоторое недовольство можно пережить, но игнорировать женщин, которые задают вопросы, — это никуда не годится, — заявляет Урсула.

Беатрис энергично кивает.

— Так себя ведет меньшинство преподавателей, правда? — спрашивает Марианна.

Урсула словно не слышит ее.

— Я знаю девушек, которых доводили до слез, — продолжает она. — А директрисы просто помалкивают, чтобы не раскачивать лодку.

Сегодня на Урсуле ее обычный лимонно-желтый берет и мужской двубортный пиджак, который она рекомендовала Беатрис из-за «замечательно глубоких карманов». Она вообще одевается эксцентрично и утверждает, что презирает одежду, призванную подавлять женщин. Беатрис это приводит в восторг. По словам Урсулы, раз уж на нее так часто устремляются взгляды невежд, нужно извлекать из этого максимум пользы. Именно о таких здравых разговорах об одежде Беатрис мечтала всю жизнь.

К сожалению, Отто, похоже, недолюбливает Урсулу. Она говорит, что та игнорирует Марианну, хотя Беатрис ничего подобного не замечала. К тому же она уверена, что Отто сама наверняка игнорировала бы Марианну, если бы они жили в разных коридорах. Отто вообще не очень-то расположена к студенткам Сомервиля.

— Скажите, где же сегодня очаровательная Дора? — спрашивает Урсула. — Вы ведь всегда неразлучны. А я ее весь триместр не видела.

— Неважно себя чувствует, — отвечает Отто, натянуто улыбаясь и застегивая пальто.

Урсула хмурится:

— О боже, столько дней? Что же с ней такое?

Наступает неловкое молчание. Отто вытягивает первый попавшийся зонтик из стойки у двери.

— Что, не нужно было спрашивать? — Урсула выгибает левую бровь. — Я так люблю загадки.

Беатрис открывает рот, чтобы ответить, но Отто тихонько ставит ботинок ей на мизинец, а потом с силой надавливает.

— Эй! — восклицает Беатрис несколько громче, чем следовало бы.

— До свидания, — говорит Отто, подталкивая Беатрис к двери. — Мы передадим Доре привет. Нам действительно пора идти.

— Эта девушка — невозможная сплетница, — шипит она сквозь зубы, когда они выходят на Уолтон-стрит.

— А мне она нравится, — заявляет Беатрис, оглядываясь через плечо.

Отто кривится.

— Важнее другое, — говорит Марианна, поднимая зонтик. — Что нам делать с Дорой?

21 Пятница, 4 марта 1921 года (седьмая неделя)

На седьмой неделе первокурсницы сдают экзамен по богословию, а потом Урсула приглашает «восьмерок» в музей Эшмола на закрытый показ работ прерафаэлитов. К их ужасу, мисс Журден, акварелистка-любительница, тоже приглашена и будет их сопровождать. Требование насчет формального вечернего наряда приводит Марианну в смятение, и Отто уговаривает подругу взять у нее что-нибудь на вечер. Отвергнув самые эксцентричные варианты, Марианна останавливается на простом бирюзовом коктейльном платье. Оно модного фасона — в форме трубы — и немного коротковато для нее, зато у него высокий вырез и рукава три четверти, с манжетами на пуговицах. Марианна надеется, что этот выход развеселит Дору, которая по-прежнему замкнута и рассеянна. Неудивительно, что она снова провалила экзамен по математике и, похоже, не слишком из-за этого переживает. Об обмане Чарльза она говорить не хочет, родителям писать о случившемся отказывается и старается держаться так, будто ничего не произошло.

— Я рада, что узнала правду, — говорит она, хотя никого этим не убеждает. — А моим родителям и так хватит горя.

Дора по-прежнему приходит в комнату Отто после ужина, чтобы выкурить сигарету — новая привычка, — но она слишком много спит и часто пропускает завтрак. В какие-то дни она кажется потерянной и сердитой, а в какие-то ее переполняет отвращение к самой себе. Марианна, как и Отто, подозревает, что поступок Чарльза, возможно, не имеет отношения к Доре и что Дора сама в каком-то смысле стала жертвой войны. Всякий раз, вспоминая их встречу в Ботаническом саду, Марианна невольно сравнивает ее со своей встречей на берегу реки. В ту ночь река шумела так, что уши закладывало. А она, Марианна, потом едва смогла припомнить имя того солдата.

Бедняга Фрэнк Коллингем по-прежнему шлет цветы и приглашения, но Дора редко принимает их и часто отменяет назначенные встречи. Фрэнк приглашал их всех на фортепианный концерт на Хай-стрит и на прогулку по лугу Крайст-Черч в холодный день — посмотреть на гребные гонки. Но прогулка оказалась неудачной: гребцы дрожали на холодном ветру, и после двух заплывов Дора запросилась домой.

В этот вечер Отто настаивает, чтобы Дора надела то самое изумрудно-зеленое шелковое платье, которое примеряла в прошлом триместре: говорит, что ей самой оно все равно длинновато. Дора накрасила губы, и вид у нее ужасно искушенный, даже немного опасный.

Цель выставки — собрать средства для нового Монетного зала музея. На ней представлены работы, подаренные местными благотворителями, поклонниками прерафаэлитов Томасом и Мартой Комб. Коллекция была передана музею по завещанию после смерти Марты, и большая ее часть хранится под замком. Марианна в восторге от возможности увидеть ее. Она восхищается Братством, но до истории прерафаэлитов в Оксфорде не так легко добраться. В библиотеке Оксфордского союза, куда женщин не пускают ни под каким видом, есть несколько фресок, на которые Марианна мечтает посмотреть своими глазами. Они написаны по мотивам теннисоновской «Смерти Артура» группой художников, в том числе Россетти и Бёрн-Джонсом. Цветочная роспись потолка — творение Уильяма Морриса. По иронии судьбы человек, написавший: «Я не хочу искусства для немногих, так же как не хочу образования для немногих или свободы для немногих», творил прекрасное для самых закрытых заведений Англии. Марианна уже трижды любовалась гобеленом Морриса и других художников — «Поклонение волхвов» — в часовне Эксетер-колледжа, восхищалась его романтизмом, изяществом и невероятной глубиной цветов, пока Беатрис не завела утомительно длинную речь о движении «Искусства и ремесла»[54] и Отто не заявила, что она умрет без обеда.

— А вот и Урсула! — Беатрис радостно машет рукой, когда они поднимаются по каменным ступеням от Бомонт-стрит к дверям музея.

Урсула держится в стороне от толпы. На ней стеганая куртка-смокинг, галстук-бабочка и прямая черная юбка до середины голени. Темные волосы, частично скрытые шляпой-пирожком, коротко острижены. Она вполне могла бы сойти за какую-нибудь бойкую героиню из фильма с Дугласом Фэрбенксом[55].

— Перестаньте таращиться, Спаркс, — говорит Отто, идя за мисс Журден к зданию.

Огромное страусиное перо, прикрепленное к ленте на голове Отто, уже не кажется таким большим на фоне колонн, возвышающихся у входа в музей, и в кои-то веки, даже на неопытный взгляд Марианны, Отто — не самая яркая из присутствующих женщин.

К семи часам уже темно, и на широкую площадку портика, освещенную электрическими лампами и парой горящих факелов, спустились полумрак и сырость. Они пробираются сквозь гущу разговоров в вестибюль и снимают пальто. Смотритель ведет их по мраморной лестнице в зал, где всё, до последней детали, оказывается кроваво-красным, в том числе тисненые обои и роскошные ковры. Из золотых рам на них смотрят аристократы в пышных париках, в углу пианист играет ноктюрны Шопена. Крышка рояля так отполирована, что Марианна видит в ней отражение жилистых ног лошади с портрета, висящего на стене. Они поднимаются на еще один лестничный пролет в шумные галереи: в одной — картины маслом из постоянной коллекции Комбов, в другой — более хрупкие эскизы, акварели и незаконченные работы, которые обычно хранятся в Печатном зале.

Отто дерзко берет с подноса шампанское и протягивает по бокалу каждой из спутниц, начиная с мисс Журден, — та открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом молча принимает бокал и отходит.

— Ну вот, — говорит Отто. — Даже лучше, чем я ожидала.

— Мы ведь не в колледже, — замечает Дора, делая большой глоток.

Марианна обходит постоянную коллекцию. Ее совершенно очаровывает «Возвращение голубя в ковчег» Джона Эверетта Милле. Что-то глубоко трогает ее в восторженных лицах двух девочек — дочерей Ноя — и в кротости голубя. Она думает о том, каково было Марте Комб принимать этих талантливых людей в своем доме и владеть этой коллекцией в одиночестве двадцать лет после смерти мужа.

— Два ребенка с немытыми головами сюсюкают над голубком в каком-то сарае. Дальше! — произносит Отто над ухом Марианны, проходя у нее за спиной.

За ней с несчастным видом плетется Дора. Беатрис нигде не видно.

Картина написана так ярко и живо, что Марианна с легкостью переносится в ее мир. Цвета платьев девочек — изумрудный и фиолетовый — слегка кружат ей голову. Почему Милле выписал этих рыжеволосых детей в таких царственных тонах? Они будто живые драгоценности. И почему этот пухлый голубок принес оливковую ветвь им, а не Ною? Приглядевшись внимательнее, Марианна различает в каждом платье мириады оттенков и разнообразие мазков. Белая накидка на одной из девочек на самом деле серо-голубая, зеленая и кремовая. Сено у их ног написано так реалистично, что, кажется, только протяни руку — и сможешь его поворошить. Марианна ощущает тепло солнечных лучей, падающих с верхней палубы, видит, как размытые тени девочек растворяются в мягкой черноте стен ковчега.

В чувство ее приводит легкое касание за локоть.

— Я спрашиваю, что вы думаете об этом, мисс Грей? — говорит Генри Хэдли, стоящий справа, в нескольких футах от нее. — Мне казалось, что это я тут глухой. — Он издает хриплый смешок, памятный Марианне по той злосчастной лекции в Шелдоне.

С тех пор она его не встречала, хотя думала о нем чаще, чем готова признаться.

— Мистер Хэдли! Очень приятно видеть вас снова.

Марианна прикидывает, как бы поскорее подыскать предлог уйти, и оглядывается в поисках Беатрис или хотя бы мисс Журден, которые могли бы ее выручить. И в то же время думает: как это мистер Хэдли запомнил ее имя? И она — его?

— Взаимно. Зовите меня Генри. — Он наклоняется к картине, чтобы прочитать надпись на табличке. — «„Конвент мыслей“. Чарльз Олстон Коллинз». Судя по всему, он не принадлежал к Братству, но писал это у Комбов на заднем дворе.

Марианна сосредоточенно вглядывается в полотно.

Генри улыбается:

— Меня занимают прерафаэлиты, но иногда, если быть до конца честным, я нахожу их работы слишком идеализированными.

Он поворачивает голову, словно оглядываясь через левое плечо, и Марианна вспоминает, что в день их знакомства сидела по другую сторону от него. Ту, которая повреждена.

— Я глухой на левое ухо, — поясняет он. — Прошу прощения, что кручу головой, как сова. Мою сестру это доводит до бешенства.

— Позвольте мне поменяться с вами местами, — предлагает Марианна и обходит его, внезапно вспоминая, что на ней платье Отто.

Она снова устремляет взгляд на картину. Зелень на ней такая яркая и пышная, что Марианне кажется, будто она перенеслась в сад в Калхэме. Она читала, что закрытые сады символизируют девичью невинность, но это не то, о чем она готова рассуждать вслух. В одной руке монахиня держит книгу, в другой — цветок страстоцвета. Любовь к учебе и любовь к Христу. Довольно точное описание той Марианны Грей, какой она предстает в глазах других в Оксфорде.

— С кем вы там флиртуете, Марианна? — спрашивает Отто, возникая у нее за плечом. — А, здравствуйте, тот самый парень из Крайст-Черч. Когда вы приведете вашу сестру к нам на чай? Мы не забыли, имейте в виду.

Она подмигивает Марианне и удаляется. Генри Хэдли, кажется, краснеет, но Марианна не знает точно: ей не до того, она обмерла от ужаса. На мгновение шум и духота зала пробиваются к ее сознанию, заполняя образовавшуюся пустоту, а затем Генри произносит в свой бокал с шампанским:

— Я никак не пойму, какое отношение эти картины имеют к сегодняшней жизни? К тому миру, который восстанавливается после войны? — В его голосе слышится шутливая нотка вперемешку с болью. — Легенды, библейские истории, невинные женщины и дети, сияющие краски, мифические персонажи… Просветите меня, сделайте милость, а то я чувствую себя каким-то убогим из-за того, что неспособен оценить их по достоинству.

— Полагаю, есть люди, которым нравится уходить от жизни в искусство и литературу. Я сама все время так делаю. Может быть, слишком часто, — с улыбкой добавляет Марианна. — Это напоминает мне, что в этом мире еще есть невинность, красота и творчество.

Она смотрит на него. Он выше, чем ей запомнилось, но его открытая манера держаться все та же. От него пахнет грушевым мылом и пчелиным воском.

— Я не отказался бы уйти туда вслед за вами, — говорит он, указывая на картину перед собой. — Расскажите мне, что вы здесь видите?

Марианна придвигается ближе, вглядывается в полотно.

— Я переношусь в сад. Я хочу знать, где он и что чувствует эта монахиня. Какие запахи ощущает, какие звуки слышит. — Она отпивает из все еще полного бокала и продолжает: — Я думаю, бывают моменты, когда нам нужно подняться над буднями и перенестись куда-то, а бывает так, что нужно смотреть правде в глаза. Но мне кажется, можно и совместить одно с другим. — Она делает еще один глоток, побольше. — Хороший пример — Неизвестный Солдат. Это символ героизма и неразгаданной тайны, и он нашел отклик в сердцах. Разве не все мы идеализируем что-то… кого-то? Вот художники и исследуют это увеличительное стекло. — Марианна вспоминает о бедной Доре, у которой это стекло разбилось. — Простите, я слишком много говорю, — смущенно извиняется она.

Она поднимает взгляд на Генри и видит, как что-то мерцает в его светло-карих глазах. Эта искорка вызывает в памяти золотистую форель в реке в Калхэме, случайно высвеченную лучом вечернего солнца. Генри кивает, и по маленькой складочке над бровью видно, что он тоже задумался.

Он смотрит ей в глаза так, будто понимает ее по-настоящему. Как будто так было всегда.

— Я с удовольствием вас слушаю, — отвечает он.

Марианна с пылающими щеками переводит взгляд на картину.

— Вы знали, что здесь сегодня был поэт Роберт Грейвз? — добавляет Генри.

— Не может быть! — восклицает Марианна, оглядываясь.

— Он учится в Сент-Джонсе на втором курсе. Живет за городом, на Борс-Хилл, вместе с женой — и, судя по всему, до сих пор не пришел в себя после Франции.

Генри наклоняется ближе. Марианна чувствует мимолетное прикосновение кончиков его пальцев к своим.

— Мне вспомнилось его стихотворение «Последний день отпуска», написанное в семнадцатом году, — вы его знаете?

Марианна цитирует:

Сердце у нее колотится, и она не успевает сдержать слезы, навернувшиеся на глаза.

Когда она поднимает взгляд, золотая форель тоже плещется в воде.

— Кстати, Чарльз Бейкер здесь, если это важно, — говорит Генри, отводя наконец взгляд.

— Почему у нее ноги такие чистые, когда она стоит босиком в грязи? И посмотрите, она держит эту вазу и клетку с птицами на голове безо всякого усилия. Да еще и небо зеленое, — комментирует Отто, размахивая бокалом.

Бледно-золотистая жидкость грозит расплескаться по паркетному полу под картиной Уильяма Холмана Ханта «Вечер в Египте».

— Ой, замолчите, Отто, что вы за мещанка, — смеется Беатрис.

— Признаюсь, от платьев я в восторге, но слишком уж тут много животных. Я видела коров, овец, птиц, рыб и козу. Кому нужна коза на картине?

— Да, — кивает Беатрис, — мы все знаем, что коз вы предпочитаете в виде перчаток.

Отто показывает ей язык и упархивает.

— Она великолепна, правда? — замечает Урсула.

Беатрис не знает, кого или что она имеет в виду — Отто или картину, но это и неважно. Она послушно ходит за Урсулой по залу и, когда та говорит, не может отвести взгляд. От Урсулы пахнет табаком и гиацинтами. Беатрис может сказать твердо: она решила, что с этого дня тоже станет покупать рубашки и галстуки, мужские туфли, пиджаки и простые прямые юбки, как Урсула. Острижет волосы коротко и будет носить простые шляпы мужского фасона. Пожалуй, купит всех вещей по две штуки, и тогда можно уже больше никогда в жизни не ходить по магазинам. Может быть, Урсула даже пойдет с ней за покупками.

Ее задумчивость прерывает Марианна, тянущая ее за свободный локоть.

— Где Дора? Генри… мистер Хэдли… только что сказал, что Чарльз Бейкер здесь. Отто пошла посмотреть внизу. Ее нет ни в Печатном зале, ни в галереях. Я схожу проверю в туалете. Вы можете здесь подежурить? Поглядывайте за мисс Журден.

Марианна исчезает в толпе, и сладкая эйфория, только что владевшая Беатрис, испаряется. Она чувствует себя глуповато и тихонько отстраняется от Урсулы, которая занята спором с троицей мужчин о новой поэтессе по имени Руфь Питтер.

Беатрис протискивается сквозь толпу в центр зала и останавливается возле мраморного бюста Томаса Комба. У него тяжелые брови, буйная шевелюра, усы и борода, ниспадающая на грудь. И почему эти прерафаэлиты всегда делают такой акцент на волосах? Она вглядывается в колышущееся море голов в поисках знаменитых темных локонов и изумрудно-зеленого платья и думает о том, что Дора с ее призрачным, отсутствующим взглядом в последние дни вполне уместно смотрелась бы на какой-нибудь из этих картин. Как часто замечала Марианна, Дора могла бы стать одной из «роковых женщин» Россетти.

Возникший рядом Генри Хэдли передает короткое сообщение от Марианны: подруги собрались у рояля и просят ее подойти к ним. Беатрис гадает про себя, многое ли ему известно, и позволяет себе улыбнуться уголком рта. Если уж Марианна доверяет этому Генри, значит, он действительно святой.

Беатрис спускается по лестнице, ведя рукой по массивной дубовой балюстраде, и видит Дору, сидящую внизу на бархатной кушетке, спиной к стене. Даже издали Беатрис понимает: что-то случилось. Дора вся застыла, и лицо у нее такое бледное и неживое, будто она сошла прямо с одного из огромных портретов неподалеку — Богоматери с пухлым младенцем Иисусом на руках. Отто делает Беатрис знак, что пора уходить, и тут Беатрис видит, в чем дело. Чарльз Бейкер с приятелями сгрудились вокруг рояля и требуют, чтобы пианист сыграл Гершвина. Они пошатываются, от них за милю тянет сигарным дымом и высокомерием. По мнению Беатрис, это худший тип оксфордских студентов — те, кто только даром занимает место в этом священнейшем из всех учебных заведений.

Беатрис подходит к кушетке, и у нее возникает знакомое ощущение, то, которое она испытала много лет назад на митинге в поддержку женского избирательного права: внутри что-то скручивается и сжимается, сигнализируя о приближении беды. Отто с бледным от ярости угловатым лицом протягивает Доре бокал шампанского и велит выпить.

Один из мужчин запевает в стиле Эла Джолсона[56]:

Бейкер вторит приятелю в полный голос, обнимая его за плечи.

— Мы должны увести ее отсюда сейчас же. Где Журден? — шипит Отто.

Но Дора уже поднялась с кушетки и прошла за спиной у подруг. На нетвердых ногах она стоит у рояля, по другую его сторону от Бейкера. Выглядит она ослепительно: ярко-зеленое платье на фоне малинового ковра и черного инструмента. Это похоже на сцену из какого-нибудь детектива, и на мгновение Беатрис кажется, что Дора вот-вот выхватит миниатюрный револьвер и выстрелит Бейкеру в грудь, но та, конечно, ничего подобного не делает. Она замерла в нерешительности, с таким видом, будто готова выплеснуть шампанское Бейкеру в лицо, а затем осушает бокал и трогает за руку стоящего рядом певца. Когда тот оборачивается, Дора берет его щеки в ладони и крепко целует его в губы. Чарльз Бейкер запинается, словно забыв слова песни, и смотрит на нее зачарованным взглядом.

Когда Дора наконец выпускает мужчину, его розовое потное лицо все в губной помаде. Дора проводит рукой по губам и, пошатываясь, выходит из зала. Беатрис и остальные спешат за ней.

— Браво, Дора! — говорит Отто, оглядываясь через плечо на Чарльза Бейкера.

Тот стоит неподвижно, а его друзья суетятся вокруг. Отто ловит его взгляд и ухмыляется, но он поспешно отворачивается. Беатрис удивляется, до чего же жалкий у него вид. Только теперь она замечает угольного цвета тени под его глазами и болячку на нижней губе.

Когда они добираются до фойе, Дора уже всхлипывает и с отвращением вытирает рот. Она опускается на скамейку на террасе.

— Так я и знала, что он будет здесь. Так и знала! Ненавижу его! Просто ненавижу!

Пожилая пара, стоявшая неподалеку, отходит, что-то неодобрительно бормоча.

— Мы знаем, но успокойтесь, потерпите, пока мы уйдем отсюда, — говорит Отто и поворачивается к Марианне: — Журден все еще здесь. Вы возьмите пальто, а я найду такси.

Беатрис садится на скамейку, а Дора все так же трет губы. Пальцы у нее перепачканы красной помадой.

— Сначала я была так счастлива, что он жив, а теперь… теперь мне кажется, что лучше бы он и правда умер. Это моя жизнь оказалась ложью, а не его. Тупая, тупая, тупая Дора! — Она машет рукой в сторону отеля «Рэндольф» на другой стороне улицы. — Знаете, я ведь останавливалась там однажды, когда мне было пятнадцать лет, вон в том номере, видите?

Беатрис поворачивается, чтобы посмотреть, но все окна расплываются у нее в глазах. Об этом отеле у нее свои воспоминания, которые после отчаянного поцелуя у рояля сделались чудовищно яркими.

— Я тогда хотела пойти сюда и посмотреть сокровища, а мне не разрешили, — всхлипывает Дора. — Все время, пока я должна была думать о брате, я оплакивала его. Дура я несчастная!

Наконец ее усаживают в такси. Даже когда они возвращаются в Сент-Хью, Беатрис не может заставить себя рассказать остальным, что мисс Журден стояла со скрещенными на груди руками на верхней площадке лестницы, покрытой малиновым ковром, и наблюдала всю эту ужасную сцену у рояля с начала и до конца.

22 Четверг, 10 марта 1921 года (восьмая неделя)

В предпоследний вечер триместра Дору вызывает мисс Журден, чтобы обсудить второй проваленный экзамен по математике.

Директорский кабинет с окнами, выходящими на лужайку, оказывается на удивление просторным, стены увешаны золочеными рамками с работами самой мисс Журден: сдержанными акварелями с изображением гладких, как стекло, озер и тополевых аллей. На креслах аккуратными горками лежат вышитые подушки, а из кованого латунного горшка рвется наружу гигантский папоротник. Именно так, по мнению Доры, должен выглядеть и пахнуть средиземноморский дом — натуральные выгоревшие оттенки, цитрусовые ароматы. Ничего вычурного, ничего слишком нового. До сих пор Дору еще ни разу не приглашали в этот кабинет, хотя она знает, что мисс Журден частенько развлекает преданных третьекурсниц фортепианными концертами и пением гимнов.

Ей велят сесть, и она протискивается к одному из кресел, опасаясь, как бы не помять подушки. Сегодня в директрисе чувствуется какая-то избыточная сдержанность, как будто из-за грациозных движений и девичьего голоса грозит вот-вот прорваться наружу деспотичная натура.

— Перейду сразу к делу, мисс Гринвуд, — говорит она со скупой улыбкой, которая, однако, даже не заставляет дрогнуть морщинки вокруг глаз.

Дора никогда прежде не видела таких радужек — цвета сушеной лаванды.

Без всяких преамбул мисс Журден перечисляет ряд претензий к Доре, первая из которых относится к экзамену по математике. Вторая — к тому, что в этом триместре она пропустила половину занятий по богословию и, соответственно, провалила его тоже.

— Кроме того, я была свидетельницей вашего безобразного поведения в музее Эшмола на прошлой неделе. А мисс Турботт рассказала мне, что вы вели себя крайне эксцентрично на лекции в Шелдонском театре. Сотрудница университета видела, как вы выходили с Крытого рынка после наступления темноты, причем покинули колледж без моего разрешения, без сопровождения, без шапочки и мантии. И… Прошу прощения… — Директор останавливается, достает из рукава носовой платок с кружевной отделкой и чихает в него. — У меня есть основания полагать, что вы неоднократно употребляли алкоголь в стенах колледжа. Это серьезные обвинения, мисс Гринвуд.

Дора ошеломлена. Первая ее мысль — что ее спутали с Отто. До сих пор ее поведение ни разу не становилось объектом столь пристального внимания.

— Желаете что-нибудь сказать в свою защиту? — спрашивает мисс Журден, сцепив руки на коленях. Все ее тонкие ногти подпилены до одинаковой длины.

— Я…

У Доры скребет в горле, как будто она проглотила камень. Она качает головой.

— Когда люди старшего возраста поступают в университет со значительным перерывом после школы, им приходится нелегко, если они утратили привычку заниматься. Именно любознательность — ключ к успеху в учебе, мисс Гринвуд, природная любознательность и горячее желание учиться. Как вам известно, чтобы продолжить обучение на втором курсе, студентки должны сдать первый письменный экзамен на степень бакалавра, богословие и Пасс Модс[57]. А вы опасно отстаете.

— Простите. Мне трудно давалась математика. — Дора кладет руку на колено, чтобы унять дрожь. — Это не моя сильная сторона.

Но она знает, что мисс Журден права. Она не такая, как остальные: ей нравится учиться, да, но «горячим желанием» она похвастаться не может.

Видимо, она не заслуживает того, чтобы быть здесь. Это ведь Джордж должен был учиться в университете, а не она. Судя по всему, неудачи в богословии — это у них семейное.

А теперь, когда Чарльз вернулся, все запятнано. И она сама тоже. Очевидно, она ошиблась: она не годится для Оксфорда, не годится для замужества. И наверное, никогда не годилась.

Мисс Журден подается вперед в своем кресле.

— Доказав, что женщины могут соперничать с мужчинами на самом высоком академическом уровне, мы получим ключ к эмансипации всех женщин. Следовательно, вы понимаете, почему я не могу пойти по легкому пути — так мы сыграем на руку врагу.

Дора подавленно кивает.

— Я знаю, что вы пережили тяжелую утрату, а недавно еще и эмоциональное потрясение, скажем так.

Дора поднимает глаза. Что известно мисс Журден?

— Ваши преподаватели сочувствуют вам. Мисс Финч выступила в вашу защиту. Она говорит, что вы хорошо успеваете по староанглийскому. Однако горе и гнев — это эмоции, от которых мы все страдаем сегодня. Мы не в силах изменить то, что произошло, но можем изменить нашу реакцию на это. Оксфорд — не место для душевных драм. Подобным поведением вы рискуете уронить репутацию колледжа. Боюсь, у меня нет другого выхода, кроме как временно отстранить вас до пересдачи письменного экзамена. Это означает, что вам будет запрещено появляться на территории университета в течение того срока, который я определю. Он начинается завтра, с концом триместра. Вы сможете вернуться, если сдадите математику, после чего получите возможность еще раз сдать богословие.

Часы на каминной полке бьют восемь. Мисс Журден поднимается с кресла. Собственное тело кажется Доре чужим. В груди ощущение какой-то странной пустоты.

— Ваш тьютор вышлет вам по почте задания для итоговой работы. Пожалуйста, выполните их и представьте к этому же времени на следующей неделе. На основании вашей работы я приму решение о дальнейших шагах. Я напишу вашим родителям и спрошу, хотят ли они, чтобы вы вернулись сюда в мае. Они вполне могут распорядиться иначе, и это, разумеется, их право.

Когда Дора возвращается в свою комнату, в главном коридоре безлюдно. Она останавливается в конце восьмого коридора и смотрит в окно на пустой внутренний дворик. Ночное небо за окном черным-черно, если не считать тонкого серпика синевато-серого месяца.

Родители… Она точно знает, как они отреагируют на ее провал, на мнение преподавателей о том, в чем его причина, на известие о Чарльзе. Будут винить ее, жалеть, беспокоиться о том, что скажут люди, и в конце концов запретят ей возвращаться в Сент-Хью, чтобы избежать скандала. Тут никаких сюрпризов ждать не приходится. Дора теребит кожицу у ногтя большого пальца, пока не расковыривает до крови.

Когда она возвращается в свою комнату, в голову приходит мысль: а вот Чарльза Бейкера никто не отчисляет. Никто не делает ему выговоров. Он может спокойно заниматься своими делами, а ее реакцию сочли неприемлемой. Почему женщины должны подавлять в себе чувства, неудобные или опасные для мужчин? Естественный гнев, печаль и ярость? Почему в книгах они или убивают себя, или их запирают в сумасшедших домах, на чердаках, в тюрьмах, в гостиничных номерах? Почему женщина не может безнаказанно выразить то, что у нее на сердце? Ограничивать, связывать, сдавливать, сдерживать, сковывать, затягивать ремнями… Неужели и впрямь таков женский удел?

Дрожащими руками Дора выдвигает ящик прикроватной тумбочки. Затем становится перед маленьким зеркалом над умывальником и распускает волосы, аккуратно складывая шпильку за шпилькой в жестянку из-под сигарет «Три монахини», которую Чарльз подарил ей в день своего отъезда.

Торопясь, пока не передумала, она сжимает свои длинные, до пояса, волосы в горсть и стягивает их под подбородком, повернув большой палец вверх, как будто держит зонтик. Другой рукой раз за разом щелкает ножницами, вгрызаясь ими в темные пряди, словно перерезает жесткие сухожилия в куске мяса. Длинные локоны блестящим ворохом падают на ноги, обтянутые чулками.

Все происходит в считаные минуты. Стрижка кажется несимметричной, рука покраснела и болит между большим и указательным пальцами. Никакого удовлетворения Дора не испытывает и тут же жалеет о сделанном. Ни на что она не способна, кроме банальностей. Мама расстроится, а потом придет в ярость. Дора собственными руками подарила ей то, что она теперь может хранить в своем арсенале неприятных воспоминаний до конца дней. Что эта глупая упрямица Дора сотворила со своей «красой и гордостью»!

Собирать волосы на удивление легко: по-прежнему скрученные в локоны, они не разлетелись вокруг. Вот странно — только что они были частью ее, а теперь лежат у ног, как чужие. Дора бросает их в корзину для мусора и гадает, что сделает с ними Мод — сожжет или, может, даже продаст? Она чувствует спокойную легкость, непривычный холодок на шее. Ну нет, плакать об этом она не станет: хватит с нее траура.

Дора вытаскивает из комода и шкафа платья, юбки, блузки, туфли, нижнее белье и скидывает в кучу на полу. Быстро, без церемоний, складывает каждую вещь, нагибаясь, распрямляясь и снова нагибаясь. А со складками пусть разбирается тот, кто будет распаковывать. Она бросает первые вещи на дно чемодана, и оттуда вспархивают пылинки. Кажется, что места стало меньше, — пожалуй, она слишком небрежно сворачивает вещи, но это ее не останавливает. Ей хочется придать ни разу не надетому корсету такой вид, будто его носили, но сил на это нет, и она укладывает его нетронутым, завернутым в папиросную бумагу. В тумбочке на дне ящика лежит недочитанный роман, подаренный Фрэнком на Рождество. Она оставит его в комнате отдыха. И последнее — студенческая мантия и мягкая шапочка. Дора снимает с шапочки пару прилипших длинных волосков и укладывает ее сверху.

Сбоку она запихивает книги, журналы, теннисную ракетку, хоккейное снаряжение и свой фланелевый халат, снятый с двери. Выдавливает воздух из тюбика крема для лица, плотно закручивает крышку и прячет в карман халата. Что делать с позолоченным зеркальцем, подарком матери? Дора заворачивает его в полотенце и засовывает сверток в правую боковую часть чемодана. Затем запускает руку в ворох платьев, проделывает между ними щелку и всовывает туда фотографию брата в рамке.

Она собирает в кучку оставшиеся вещи: павлинье перо (подарок Отто на день рождения), бутылку чернил, карту Оксфорда. Все это отойдет Марианне. Овсяное печенье и чайный сервиз она оставит Беатрис. Не решив, что делать с эссе и заметками, Дора смотрит в окно на свой велосипед, прислоненный к стене напротив, а затем бросает бумаги в чемодан сверху и пробует закрыть крышку. Дорины инициалы на ней до сих пор яркие, как будто краска еще свежая.

Слои ее жизни в чемодане — напластования пород — уже начинают спрессовываться в окаменелости.

Дора поворачивается к чемодану спиной, садится на крышку и с натугой захлопывает ее.

Только одно остается нетронутым — одинокая фотография на каминной полке. Дора бросает ее на угасающие угли камина и смотрит, как Чарльз дюйм за дюймом коробится и превращается в дым.

23 Дора. Лето 1917 года

У Доры всегда уходит пара дней на то, чтобы привыкнуть к пулеметной стрельбе. Но вот к ночным операциям она привыкнуть не может: каждый раз просыпается от звонкого стука сапог по гравийной дороге за окном. Ей уже трудно припомнить время, когда Беркхэмстед не был наводнен курсантами, марширующими по округе, роющими окопы и устраивающими учебные атаки на деревни. Эти молодые люди, которых горожане, тоскующие по ушедшим на фронт сыновьям, в большинстве своем принимают как родных, — офицеры, проходящие подготовку, и стоят они тут всего по три-четыре месяца. За этот срок они успевают оставить свой след: выпускают журналы, устраивают представления, заводят дружбу с местными ребятишками и собаками, строят собственную экономику. С последнего приезда Доры домой ее любимый магазинчик мануфактуры на Касл-стрит превратился в магазин мужской одежды и сапог, и таких в их маленьком городке насчитывается уже шесть.

Доре приятно осознавать, что она не отсиживается в укрытии, пока идет война. В Челтнемском женском колледже всех девочек учат таскать носилки и оказывать первую помощь. Ее бывший пансион переоборудован в госпиталь, и кабинет рисования теперь служит операционной. Дора старается поменьше думать об этом, иначе воображение невольно рисует окровавленную руку или ногу, лежащую на подставке мольберта, предназначенной для кисточек.

Если Челтнем мрачен — весь в красных крестах и синих госпитальных халатах, — то Беркхэмстед гудит, одетый в цвета хаки. Три сотни белых палаток, выстроенных неправдоподобно аккуратными рядами, занимают территорию над замком, недавно переименованную в поле Китченера. Зимой военных определяют на постой к местным жителям, и семья Доры каждый год принимает у себя одного и того же усатого сержанта, инструктора по строевой подготовке, чей храп способен заглушить любые ночные маневры. В последнее время участились случаи поспешных свадеб между курсантами и дочерьми домохозяев, у которых те квартируют, после чего Дорина мать поклялась, что ни один курсант моложе сорока под ее крышей спать не будет.

В это лето Дора осознает, что в ней что-то меняется: она словно готовится перешагнуть порог в мир, доселе недоступный. Взрослые разговаривают с ней так, будто ждут от нее чего-то, а сама она, гуляя по городу, становится объектом пристальных взглядов и галантных жестов. Все это ей нравится, но у нее часто возникает ощущение, будто она никак не может найти себя. На будущий год она должна стать старостой в школе, а дальше в ее сознании — размытое пятно, хотя это, наверное, пройдет, как только она достигнет совершеннолетия и ее будущее прояснится. Сейчас ей семнадцать, и родители дали согласие на то, чтобы она устроилась в курсантскую библиотеку, организованную в ратуше волонтерами. Все курсанты так или иначе связаны с Судебными иннами[58], и многие из них после войны станут адвокатами. По словам Дориной матери, ничего лучшего и желать нельзя.

За две недели Дора проходит обучение в библиотеке, и мисс Пинкни, библиотекарь, от нее в восторге. Доре нравится наклеивать этикетки, проставлять штампы, подшивать и печатать. Она испытывает удовлетворение, когда находит для книги нужное место на полке или отвечает на какой-нибудь вопрос краснеющего посетителя.

— Наша задача — снабдить курсантов чтением, которое поможет им расслабиться и развлечься. У них ведь впереди столько ужасных испытаний, — говорит миниатюрная мисс Пинкни.

Она вечно шмыгает по библиотеке, как полевая мышка, и никуда не выходит без блокнота со списком дел и без конкретной цели.

Мисс Пинкни потеряла племянника в битве на Сомме и теперь посвящает все свободное время поиску книг, которые пользуются спросом у курсантов. Целая очередь стоит на сочинения Ната Гулда о скачках, детективы Эдгара Уоллеса, романы Уэллса и Стивенсона.

Мисс Пинкни еженедельно пишет в Ассоциацию молодых христиан и «Таймс», напоминая, что библиотеки за пределами Лондона тоже отчаянно нуждаются в пожертвованиях. Иногда Дора печатает такие письма, но она еще только учится, и работа у нее идет мучительно медленно.

Она встречает Чарльза в тот вечер, когда Гилберт находит свою гибель.

В день летнего солнцестояния, в восьмом часу вечера, близнецы возятся на лужайке с Гилбертом, старым невзрачным кроликом, пытаясь заставить его проходить полосу препятствий. В кронах серебристых берез воркуют лесные голуби, а на террасе Дора, скинув туфли, раскачивается на двухместном диванчике, делая вид, что читает. На самом деле она размышляет, стоит ли принять приглашение курсантов на открытие нового Придворного театра и отпустит ли ее мама. Если отказаться, убеждает себя Дора, то ее, по крайней мере, не отнесут к числу тех девушек, которых каждый вечер видят с разными мужчинами. На самом деле она ужасно смущается в присутствии молодых людей, даже если это друзья Джорджа. Она прекрасно знает, что, хотя школьные подруги считают ее «красивой до ужаса», среди прочих юных мисс в городке она приобрела репутацию излишне благоразумной.

Из раздумий Дору выводит дикий визг и перепуганные голоса мальчиков, зовущих ее. Она вскакивает и видит жилистую черно-белую собаку, которая мечется по саду, словно фейерверк-вертушка. В пасти у нее зажат какой-то белый меховой лоскут, пугающе похожий на Гилберта.

— Мальчики, стойте на месте! — кричит Дора. Она не доверяет собакам. Да и вообще любым животным.

Из зарослей папоротника выбегает курсант с винтовкой в руках.

— Блейз, черт тебя побери, ко мне! Ко мне!

Собака приостанавливается и яростно встряхивает в зубах свою добычу. Голова Гилберта мотается из стороны в сторону, его пунцовые глазки выпучены.

— Боже мой! Прекрати! Вот черт… — упрашивает молодой человек, пригибаясь к самой земле и подкрадываясь ближе.

Собака мчится к нему, но раз за разом уворачивается в последний момент, словно это игра.

Дорины братишки застыли с открытыми ртами. Затем один из них разражается горестным воплем, и другой следует его примеру.

— Мне очень жаль, — говорит курсант мальчикам, вынимая наконец обмякшую тушку из собачьих челюстей. Глаза у Гилберта неподвижны, рот разинут. — И собака-то даже не моя. Просто она таскается за нами по пятам, вот я и…

Из леса за его спиной доносятся крики.

Тут курсант замечает Дору на террасе и в удивлении вскидывает голову. У него ямочка на подбородке, похожая на след от шины, густые, волнистые каштановые волосы, а уши чуточку торчат — ровно настолько, чтобы придать индивидуальность его слишком симметричному лицу. Дора понимает: он здесь на учениях. Она слышала, что несколько местных собак перебрались на поле Китченера и ходят повсюду за курсантами.

— Мне очень, очень жаль. Я принесу вам другого кролика, обещаю, — заверяет незнакомец ревущих и шмыгающих носами близнецов. — Двух кроликов, — добавляет он, отдавая честь.

От такого неожиданного предложения мальчишки перестают плакать, но продолжают рассматривать его, как героя приключенческих комиксов.

Молодой человек снова переводит взгляд на Дору.

— Пожалуйста, не подавайте жалобу. Мне тогда несдобровать, — говорит он, не сводя с нее глаз. — Я все улажу. Можно мне зайти к вам… к вам всем… на будущей неделе? — спрашивает он, отирая рукавом пот со лба.

Дора кивает, мучительно стараясь придумать, что сказать.

— Спасибо. — Опустив плечи, он выдыхает с облегчением. — Простите, но мне пора. Меня ждут друзья.

Он кладет тушку на газон и поворачивается к зарослям. В лесу раздаются свистки и крики. Собака бежит за курсантом, и они оба скрываются в подлеске.

— Хэдли, куда тебя черти унесли? — кричит курсант, уже исчезнув из виду.

Ветви папоротника качаются, сомкнувшись за его спиной, и в наступившей тишине Дора слышит одинокий стук дятла. Мальчики тем временем уже спорят о тот, как лучше похоронить Гилберта.

На другой день к ним приезжает погостить до конца каникул Дорина школьная подруга, Хильда Додд. Родители Хильды хотели, чтобы она уехала из Лондона, подальше от «Цеппелинов». Дора сомневается, разумно ли в этом случае выбирать городок, который в прессе называют «маленьким, но грозным гарнизоном», однако ее отец уверяет, что здесь они в полной безопасности. Беркхэмстед — это всего лишь точка на той траектории, по которой дирижабли летят в Лондон, говорит он, и к тому же они соблюдают режим затемнения. Правда, Дора помнит, что в прошлом году «Цепп» сбили над Каффли — всего в двадцати милях от них.

— Фигура у Хильды под стать ее очкам, — замечает миссис Гринвуд, — такая же круглая и нескладная.

Однако Дору восхищают Хильдины живость и непосредственность. Хильда ужасно умная, собирается поступать в Гиртон и очень уверенно держится с мужчинами: у нее ведь целых два старших брата, один из которых принципиально отказался от военной службы и водит машину скорой помощи в Красном Кресте. Кроме того, Хильда пышет безграничной энергией и, желая узнать все о гарнизонном городке, расспрашивает каждого встречного. Дружба с Хильдой напоминает путешествие в чужую страну: очень весело, но в то же время тревожно, потому что заставляет замечать ограничения собственной жизни, которые раньше были невидимы.

Когда через несколько дней тот самый курсант приходит в Фэйрвью, Дора работает в библиотеке и вводит Хильду в курс дела. Молодой человек приносит двух крольчат для мальчиков и желтые розы для мамы. Он производит на всех приятнейшее впечатление и соглашается на чашку чая. Единственное утешение для Доры, пропустившей этот визит, — она теперь знает, как его зовут: Чарльз Бейкер.

В следующие две недели Дора видит Бейкера в городке: он подмигивает близнецам на процессии в церкви Святого Петра, разгружает оборудование на станции, выходит из «Короны», смеясь и обнимая приятеля за плечи. У него великолепный баритон, и он поет на открытии театра, куда Дора идет вместе с Хильдой. Бейкеровское исполнение «Пусть не гаснет огонь в очаге» доводит публику до слез. Хильда, уже успевшая подружиться со многими курсантами, узнает, что товарищи прозвали Чарльза Булкой, а его отец недавно был посвящен в рыцари.

— Джонни Твейт знает его, — сообщает Хильда. — Говорят, в школе Регби он вечно попадал в разные переделки, но всегда выходил сухим из воды благодаря своему обаянию.

— Да, похоже, он из таких, — соглашается Дора, хотя на самом деле ей вовсе так не кажется.

В один душный понедельник в середине июля Дора остается в библиотечном зале одна: мисс Пинкни разговаривает по телефону, а Хильда опаздывает с обеда. Входит новая группа курсантов, и на регистрацию выстраивается шумная очередь. Дора сидит, склонившись над ящиком с карточками, в висках у нее стучит. По правилам она должна внести в картотеку предыдущий формуляр прежде, чем начинать оформлять следующий, иначе начнется хаос. Но буквы перед глазами расплываются, и пальцы не слушаются.

Следующий в очереди нетерпеливо барабанит пальцами по краю стола.

— Послушайте, мисс, у вас есть «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» Уэллса?

— Боюсь, на нее большая очередь, — отвечает Дора, не поднимая глаз.

— А как поживают кролики?

В груди у Доры екает, и она тут же думает: какая же она глупая, что вчера не вымыла голову! Он стоит в трех футах от нее, а может, и меньше. Подняв взгляд, она понимает, что Чарльз Бейкер еще слишком молод для адвоката: ему, кажется, лет восемнадцать-девятнадцать. Дора знает, что в последнее время Судебные инны все шире раскидывают свои сети в поисках новобранцев. Так что он, должно быть, студент.

— Э-э-э… У них все хорошо, — отвечает она. Щеки у нее пылают, кожа под волосами чешется. — Большое спасибо, — добавляет она и принимается стирать карандашные пометки с карточки, на которую ей предстоит вписать его данные.

— Это самое малое, что я мог сделать, мисс Гринвуд. Жаль, что я не повидался с вами, когда приходил.

— Вы знаете, как меня зовут… — произносит она в замешательстве и тут же бранит себя за это. Что за глупость! Он же приходил к ним домой.

— Знаю, — отвечает он. — Я настоящий Шерлок Холмс, хоть кого спросите.

Дора смеется. В очереди раздается ропот.

— У меня уже есть формуляр. — Курсант протягивает ей листок. — Я вот эту возьму.

Они соприкасаются кончиками пальцев под потрепанным экземпляром «Похищенного» Стивенсона, и между ними словно проскакивает искра.

Когда Дора с Хильдой выходят в пять часов из библиотеки, Бейкер ждет на улице с книгой под мышкой, стряхивая пушинки с рукава. Его мундир выглядит безупречно, замечает Дора, латунные пуговицы сверкают, и на каждой из них ухмыляется крылатый дьявол с трезубцем в руках.

— Мне к лагерю как раз с вами по дороге, дамы. Могу ли я составить вам компанию — если, конечно, вы направляетесь домой?

— Мы не против, правда, Дора? — отвечает Хильда, подталкивая ее локтем, а у той сердце бешено колотится в груди.

Бейкер отвешивает театральный поклон.

— Весь корпус будет мне завидовать.

— Дора — самая красивая девушка в Беркхэмстеде, — сообщает Хильда. — Вы согласны?

— Хильда! — протестует Дора, и щеки у нее пунцовеют.

Чарльз Бейкер довольно смеется.

— Не стану этого отрицать.

Дорога домой занимает больше времени, чем обычно. Чарльз рассказывает им истории о том, как курсанты, не умея ориентироваться по компасу, плутают в ночном лесу, как будущие адвокаты отбиваются от дисциплинарных взысканий, находя себе оправдания, как он заплатил местному мальчишке шиллинг, чтобы тот нашел для него двух крольчат. Мать у него снобка, рассказывает он, далеко не такая очаровательная, как миссис Гринвуд, но она недавно прислала ему новые ботинки и полевую форму, так что жаловаться ему не приходится. После войны он собирается поступать в Куинз-колледж в Оксфорде изучать юриспруденцию и поддерживает право женщин на образование. На будущей неделе он отправляется «на охоту». Он понимает, что во Франции может и не уцелеть, но каждый ведь должен внести свою лепту, правда?

В конце их прогулки, когда они поднимаются по холму к Фэйрвью, он пожимает девушкам руки и просит разрешения проводить их завтра.

— Я знаю, что он заглядывается на тебя и немного чересчур рисуется, но, по-моему, он потрясающий, — заявляет Хильда, сдвигая очки на вспотевшую переносицу.

Дора мысленно возносит благодарственную молитву Гилберту за принесенную им жертву.

Остаток июля проходит в мареве библиотечных дней и вечерних прогулок. Чарльз сопровождает девушек всякий раз, когда свободен, иногда прихватывает с собой товарища для компании. Они ходят смотреть на спортивный праздник в корпусе: Чарльз побеждает в беге в мешках, но падает носом вниз, когда курсанты состязаются в перетягивании каната. В другие дни они катаются на велосипедах по окрестностям, устраивают пикники или ходят в кино. Дора замечает, с какой легкостью Чарльз идет по жизни, отмахиваясь от неудач и сожалений, словно от мух, и он всегда в поиске новой забавы или источника развлечений. Он не отличается ни пунктуальностью, ни организованностью, но его непосредственность заразительна. Поначалу Дора опасается, что она для него слишком серьезна, слишком обыкновенна и он скоро потеряет к ней интерес, но он продолжает приходить. К ее удивлению и разочарованию, он — безупречный джентльмен.

В начале августа Хильда спрашивает Чарльза, не покажет ли он ей окопы, которые копают солдаты на Беркхэмстед-Коммон. Ей хочется представить, где находятся ее братья. Дора присоединяется к этому пожеланию, втайне стыдясь, что сама не догадалась попросить раньше. Ей следовало бы чаще думать о Джордже в это лето, но он почти не пишет, а если пишет, то не ей. Приехав домой в отпуск в прошлом году, он большую часть времени или спал, или сидел в «Короне». Был замкнут, раздражителен и, казалось, предпочитал родным компанию расквартированных в городке курсантов.

Гражданским вход в расположение части запрещен, однако Чарльз, предварительно разведав обстановку, однажды вечером все же проводит их туда. Траншеи начинаются в полумиле от Фэйрвью, по другую сторону дороги, ведущей из городка. Сразу за дорогой пыльная тропинка сворачивает через заросли деревьев на покатую поляну. Земля усеяна ямами и грудами серых комьев. Это зрелище напоминает Доре недовырытый котлован под фундамент какого-то огромного здания.

Через несколько минут ей удается различить зигзагообразную систему траншей — узких и широких, — протянувшуюся через всю местность. Трава почти вся вытоптана, но вокруг царит атмосфера порядка и спокойствия. Слышно, как тихонько перекликаются друг с другом кукушки. На краю поляны аккуратными кучами сложены кремень, доски, мешки с песком, стоят телеги и палатки. За ними, в тени боярышника, дуба и бука, выстроились орудийные повозки на ярко-красных колесах.

— Представляешь? — шепчет Хильда. — Вот в этом жить…

Дора едва заметно качает головой. Ей не хочется испортить момент.

— Итак, дамы, существует три способа вырыть траншею, — говорит Чарльз, уперев руки в бока. — Первый — сверху, и побыстрее, иначе ты покойник. Или прокопать туннель, а потом обрушить верх. Или вгрызаться сбоку.

Он спрыгивает в ближайшую траншею.

— Работка из-за глины и кремня не из легких, но мы очень гордимся этими красавицами. Сейчас их тут миль на шесть, не меньше. — Чарльз с нежностью поглаживает стену из мешков с песком. — В августе над этим делом попотеешь. А если потеряешь лопату, сержант обеспечит тебе неделю чистки сортиров.

Чарльз жестом предлагает Доре спрыгнуть вниз, в его объятия. Она спрыгивает и едва не поскальзывается на досках, но он подхватывает ее. Хильда прыгает следом, тактично отойдя подальше вправо.

— Это начало линии фронта, а это — вторая линия окопов. — Чарльз ведет Дору налево, к небольшой орудийной башне и ряду окошек в мешках с песком. — Вот пулеметная установка, а тут бойницы, через которые можно просунуть винтовку.

Окоп глубже, чем Дора себе представляла, и за его стенками почти ничего не видно — ей кажется, что такое свело бы ее с ума. Пахнет землей, мочой и окурками. Кажется, все не так уж плохо, думает Дора, хотя Джордж, когда приезжал в прошлом году, жаловался на шныряющих крыс и обледенелую грязь. Дора закрывает глаза, пытаясь представить себе эту сцену: немцы всего в ста ярдах от нее и тоже всеми силами стараются выжить. Джордж говорит, что иногда можно услышать их голоса и почувствовать запах сигарет. В окопе в ее розовом шелковом платье неожиданно холодно. Вся дрожа, Дора обхватывает себя руками, и вдруг чьи-то теплые ладони ныряют под поясок на ее талии, а еще более теплые губы касаются шеи.

— Боже, Дора, ты просто неотразима, — шепчет ей на ухо Чарльз и, когда она поворачивается к нему лицом, впервые прижимается губами к ее губам.

Ее удивляет не только сладкий яблочный вкус его языка, но и его близость: бедра возбуждающе вжимаются в мягкие складки ее платья. Пуговицы на его карманах так сильно давят на грудь, что кажется, будто на ней теперь останутся отпечатки крылатых дьяволов.

— Почему дьяволы? — спрашивает она, проводя пальцем по маленьким латунным пуговичкам, когда он отпускает ее.

— Георг Третий ненавидел адвокатов и не хотел давать им оружие, — поясняет Чарльз, целуя мочку ее уха. — Говорил, что им прямая дорога к дьяволу, в его воинство.

Он разговаривает с ней так, будто она самый важный человек на свете, и это опьяняет. Чарльз любит все объяснять, поэтому она часто спрашивает его о чем-нибудь даже тогда, когда прекрасно знает ответ.

Чарльз заводит обычай гулять по вечерам в лесу возле Фэйрвью, достает из зарослей папоротника потерянные теннисные мячи, которые Дора перед этим нарочно перебрасывает через забор. Это превращается в игру. Если Дора идет в заросли, чтобы помочь ему в поисках, он берет ее за руку. Она старается быть осторожной, но кокетливой. Иногда он ловит ее, обхватывает сзади руками и, повернув к себе, крепко целует в губы, и потом ее приводят в волнение воспоминания о запахе мыла от его щек и привкусе кофе на губах. Бывает, он вплетает ей в волосы сорванные маргаритки.

— Обещай, что никогда их не острижешь, — просит он, гладя ее по голове. — Потому что я хочу когда-нибудь сам распустить их, шпильку за шпилькой, когда на тебе не будет ничего из одежды.

Ради эксперимента она прижимается к нему, и он стонет.

— Обещай мне.

— Обещаю, — кивает Дора, не в силах посмотреть на него.

Она старается запомнить каждую деталь его облика: пушок на мочках ушей, овальную родинку на виске, выпирающие косточки на запястьях — там, где кончаются манжеты. Когда она с ним, ее чувства обострены, энергия бурлит даже в кончиках пальцев. Когда его нет рядом, она перебирает в памяти все их слова и поступки, огорчаясь, что не может сохранить их с идеальной точностью. Она на удивление твердо уверена в его чувствах, но мучается от мысли, что он должен ехать во Францию, и по ночам молится, чтобы война кончилась прямо сейчас.

Мама, с подачи Хильды, приглашает Чарльза на чай. Он учит близнецов петь и маршировать под «Долгий путь в Типперери». Они играют в карты на террасе, и миссис Гринвуд, очарованная гостем, приглашает его воспользоваться их теннисным кортом. Дора играет хорошо, и Чарльз зовет других курсантов на парные матчи. К середине августа он начинает появляться в Фэйрвью почти каждый день. Они с Дорой встречаются официально. Отец предлагает ему стаканчик на ночь, называет его «негодяй вы этакий» и похлопывает по спине.

В ночь накануне отъезда из Беркхэмстеда — Чарльз получил назначение в 5-й батальон Королевского Беркширского полка — он просит Дору стать его женой. Без всяких церемоний: просто после чая вытаскивает ее в коридор и так стремительно опускается на одно колено, что ей кажется, будто он оступился. Обычно такой жизнерадостный, сегодня он нервничает, и глаза у него влажные.

— Я тебя люблю безумно, ты должна это знать. Выходи за меня замуж, Дора. Будь моим талисманом удачи во Франции.

Он не дожидается ее ответа, но это и неважно: они оба знают, что ответ не нужен. Дора уже два месяца подстраивает свое «я» под Чарльза Бейкера и теперь видит свое будущее не расплывчато, а в четком фокусе.

По его словам, сейчас нет времени для кольца и официального объявления. Он хочет сделать все как следует, спросить согласия ее отца и так далее. Это случится в первый же отпуск, когда он расскажет своим родителям — непременно лично, для него это очень важно. Его намеки на то, что с матерью может быть трудно договориться, связаны, как полагает Дора, с ее отцом: человек простой, он всего добился своим трудом — и семейного достатка, и дома, которому всего-то десять лет.

— Это вместо кольца. Будешь складывать туда шпильки и думать обо мне. — Подмигивая, Чарльз высыпает в ладонь последние несколько сигарет «Три монахини» из помятой жестянки, на желто-розовой крышке которой изображен элегантный молодой человек в темно-синем костюме, курящий в кресле.

Дора осушает его слезы поцелуями, вкладывая в них мольбу беречь себя и не позволить сбыться тем ужасным прогнозам, которые газеты дают новоиспеченным офицерам. Она в восторге и в ужасе одновременно — очень странное чувство.

— Я могу подождать, — говорит она. — Сколько понадобится.

Три месяца спустя, когда она падает на колени в коридоре, родители сразу думают о Джордже, и мама теряет сознание.

Но Джордж, наступающий на Камбре с юга, будет жить еще две недели.

24 Пятница, 11 марта 1921 года (восьмая неделя)

В последний день триместра королева должна посетить Оксфорд, чтобы получить почетную степень. Несмотря на всю суматоху с упаковкой вещей, отложенными занятиями, одолженными книгами и потерянными расписаниями поездов, Беатрис и в этот раз умудряется достать билеты. Она подозревает, что ей как социалистке поддерживать этот королевский визит не к лицу, однако получение королевой ученой степени — событие, имеющее огромное значение для всех женщин, и не только в Оксфорде. Любому делу нужна своя политическая фигура, как показал пример мисс Дэвисон, мученически погибшей под копытами королевской скаковой лошади. Хотя новый закон об образовании требует, чтобы все дети с пяти до четырнадцати лет ходили в школу, денег на это выделяется недостаточно, и во многих учебных заведениях до сих пор в ходу грифельные доски[59]. Тут Беатрис согласна с матерью: никакая реклама реформы образования лишней не будет.

Мысль о возвращении в Блумсбери на следующей неделе приводит Беатрис в трепет, и она уже не впервые жалеет, что нельзя остаться на пасхальные каникулы в Оксфорде. После роспуска ЖСПС в конце войны мама становится все более неуравновешенной и теперь, по ее утверждению, пишет мемуары. Когда Эдит дома, а не за границей, она недели напролет развлекает бедствующих художников и упавших духом эмигрантов. Весь триместр мать с дочерью почти не писали друг другу, и Беатрис сомневается, что месяц, проведенный под одной крышей, способен исправить их отношения. В Лондоне она планирует пообедать с Отто, у которой, судя по всему, тоже есть трудности с матерью. А если повезет, то увидится с Урсулой.

Зная, что в Бодлианской библиотеке сегодня будет тихо, Беатрис заказывает новую книгу А. Д. Линдсея об Иммануиле Канте, которую нелегко получить на руки. После завтрака она едет в библиотеку, забирает тонкий томик и, устроившись в старинном зале герцога Хамфри, пару часов делает выписки. Трудно не прийти в восторженный трепет при виде томов в кожаных переплетах, прикованных к полкам, или от средневекового потолка, выложенного панелями с затейливо расписанными гербами. В какой-нибудь другой стране Бод уже превратили бы в музей.

Беатрис вспоминает свою первую лекцию в октябре, на которой мистер Коули объяснял, что в библиотеке хранится больше миллиона книг — под камерой Рэдклиффа тянутся целые мили стеллажей. Самые редкие книги — из выделанных шкур животных, с выполненными вручную иллюстрациями — во время войны прятали на случай бомбардировки Оксфорда. Но этого не произошло. Теперь сотрудники жалуются, что библиотека с трудом поспевает за расширением издательств — таких, например, как «Оксфорд юниверсити пресс». Беатрис с некоторых пор завела привычку читать многочисленные объявления о вакансиях, развешанные на информационных досках в разных зданиях. Она наверняка могла бы работать здесь после окончания университета, сделав Боддер и Оксфорд своим домом. В конце концов, образование — это тоже политика. Беатрис испытывает сильное искушение сорвать объявления и спрятать в портфель до тех пор, пока не будет готова претендовать на эту работу.

Прежде чем идти на церемонию, Марианне нужно закончить эссе о сэре Гавейне и Зеленом Рыцаре[60].

Из всех ранне- и среднеанглийских текстов, которые она изучала на занятиях с мисс Финч, именно «Сэр Гавейн» больше всего поразил ее воображение, особенно волшебный Зеленый Рыцарь, бесстрастно вышагивающий из двора короля Артура с собственной отрубленной головой в руках. Мисс Финч всегда в курсе последних достижений в своей области, и их беседы радуют своей сложностью. Совсем недавно они изучали симметрию и систему чисел в «Сэре Гавейне» (вот от чего Отто пришла бы в восторг), и Марианна отлично понимает, что символика зеленого пояса, который герой надевает в конце поэмы, не так уж далека от символики ее серебряного медальона.

Для работы над эссе она одолжила у Беатрис пишущую машинку, и, хотя ей кажется, что авторучкой вышло бы быстрее, она видит поэзию в том, как машинка отбивает мысли в буквы, в слова, в предложения, в готовое эссе. Марианне нравится, как туго прокручивается каретка с бумажным листом. Нравятся решительные щелчки, с которыми каждый металлический рычажок ударяется о бумагу. И то, как маленькие металлические зубчики, толкаясь в крошечном рту, вгрызаются в ленту. Это почти жестоко.

Дора пропускает завтрак и не приходит на встречу у Шелдонского театра в одиннадцать утра. Остальные «восьмерки» тщетно ищут ее среди толпы, собравшейся на Брод-стрит. Марианна встревожена и хочет подождать еще, но королева со свитой уже вышла из Баллиола и медленно шествует по улице.

Беатрис дергает Марианну за рукав.

— Надо идти. Может, она уже там. Билет у нее есть.

Шелдонский театр выглядит точно так же, как и семь недель назад, и Марианна догадывается, что Дора, наверное, просто не может заставить себя войти в это здание. Подняв глаза, она видит толстых детишек, все так же резвящихся на потолке, и думает о Генри Хэдли. Оглядывается на те места, где они сидели вместе в прошлый раз, и с разочарованием обнаруживает на них женщин с флагами из Леди-Маргарет-холла. Мелькают в зале и другие знакомые лица: Жозефина, Патриция, мисс Журден, заместительница директора мисс Кирби и по меньшей мере пять тьюторов из колледжа. Звучит труба, и в зал входит королева в академической мантии, за ней — ее дочь, принцесса Мэри, а с ними ректор и прокторы. Трудно не проникнуться торжественностью момента, зная, что королева Мария[61] пришла сюда, чтобы поддержать их. Она — первая королева, получившая почетную степень в Оксфорде, и завтра ее фотографии появятся на первых полосах всех газет Англии.

— На ней-то академическая шапочка, черт возьми, — бурчит Отто. — Почему нам такие не выдают?

— Потому что вы не доктор гражданского права, черт возьми, — шепчет в ответ Беатрис.

— Что ж, должна сказать, бюст у нее внушительный, — замечает Отто, прикуривая сигарету.

Пучеглазая преподавательница, сидящая впереди, оборачивается и недовольно смотрит на них.

Королева выше, чем Марианна себе представляла. У нее есть что-то общее с мисс Журден: умная, держится с достоинством, но улыбка ее не располагает к сближению. Движения у нее замедленные, тяжеловесные. У ее локтя пристроился лорд Керзон, министр внутренних дел, бывший вице-король Индии и ректор университета.

Речь Керзона довольно остроумна: он вспоминает других королев, посещавших Оксфорд, включая Екатерину Арагонскую, которую сопровождал кардинал Уолси («рука об руку с надвигающейся гибелью, сами того не зная»), и королеву Елизавету I, которой вручили золотой кубок и шесть пар перчаток. Он даже подтрунивает над Кембриджем, не последовавшим мудрому примеру Оксфорда и не допустившим женщин в свою «святая святых». Нынешний день Керзон называет вехой в развитии женской половины человечества и британского образования. Зал разражается бурными аплодисментами.

— Какая возмутительная чушь! — шепчет Беатрис, скривившись от отвращения. — Шестьдесят лет женской борьбы он представляет как победу мужчин.

— А вы взгляните на эти восторженные лица, — говорит Отто. — Все млеют. Папа говорит, в палате общин его не любят, хотя и прочат в премьер-министры. Но он определенно умеет талантливо молоть языком.

— По-моему, он довольно красив, — замечает Марианна. — И много хорошего сделал в Индии, даже Урсула с этим согласна.

Беатрис вздрагивает:

— Да Урсула пристрелила бы его, если бы могла, потому-то и не пришла сюда.

Канцлер продолжает восхвалять королеву, и его голос разносится эхом по всему театру.

— Ее величество примиряет высокие идеалы женского прогресса и женской эмансипации со старомодными традициями женской скромности. Она подняла статус женственности в этой стране, — с поклоном заключает он.

— Я не хочу оспаривать его достоинства, но что он может знать о женской эмансипации? — шипит Беатрис. — Он был президентом Национальной лиги по борьбе с суфражизмом. Невероятный лицемер.

— Не могу поверить, что Дора это пропустила, она уже охрипла бы от ликующих криков, — говорит Отто.

Это правда. Дора любит читать о королевской семье в журналах Отто и часто вырезает из газет статьи и фотографии.

Наступает тишина: лорд Керзон готовится зачитывать речь королевы.

Беатрис так сильно наклоняется вперед, что почти упирается подбородком в шапочку дамы, сидящей в ряду перед ней.

— Я предпочла бы, чтобы она сама говорила за себя, — замечает она. — Иначе весь смысл теряется.

— Может быть, ей кокетство не позволяет надеть очки, — предполагает Отто.

Канцлер откашливается.

— Ее величество уверена, что дочери Оксфорда покажут себя достойными великой победы, которую они одержали, и живительный поток женских талантов и женского энтузиазма, который вскоре хлынет из дверей этого университета, окажет возвышающее и облагораживающее влияние на жизнь нации.

Сотни ног барабанят по полу в унисон.

— Королева надеется, что просьбы колледжей о благотворительных пожертвованиях не останутся без ответа и оксфордское образование будет доступно для всех женщин, которые его заслуживают, — заключает канцлер.

Снова аплодисменты, и на сей раз к ним присоединяется даже Беатрис.

Затем хор запевает первый куплет нового гимна «Иерусалим»[62] — стихи Уильяма Блейка, положенные на музыку сэром Хьюбертом Пэрри. Публика подпевает второму куплету с таким воодушевлением, что скамейки дрожат.

Беатрис в восторге.

— О, какая восхитительная ирония! Это же «Гимн избирательниц». Авторские права принадлежат Союзу женских суфражистских обществ, Пэрри передал их ему.

— В оригинале у Блейка нет ни войны, ни империи, — с язвительной улыбкой добавляет Марианна, — но я слышу этот гимн повсюду, даже на службах моего отца.

— Хорошо бы нам как-нибудь в воскресенье приехать в Калхэм на утреннюю службу, — говорит Беатрис. — Как вы думаете, Отто?

— Хм… Смотря в какое время.

— Для вас это слишком рано, — улыбается Марианна, аккуратно укладывая программку в сумку.

— Давайте возьмем программку и для Доры, — предлагает Беатрис.

По окончании церемонии они выходят на улицу вместе с толпой, не зная, что делать дальше и куда идти. Нужно время, чтобы в полной мере осознать и триумф, и иронию момента.

— Слова королевы были прямо в точку, согласитесь? Без пожертвований не будет никакого равенства возможностей. Некоторые мужские колледжи баснословно богаты, богаче самого короля, — рассуждает Беатрис, пока они оглядываются в поисках своих велосипедов.

— Правда? Дайте угадаю. Крайст-Черч? — предполагает Марианна.

— Он второй. Самый богатый — Сент-Джонс. Они могли бы финансировать все женские колледжи из малой части своих пожертвований.

— Это все прекрасно, но, может, поедем уже обедать? — Отто подталкивает их обеих в спину. — А хорошее было утро сегодня.

Мисс Роджерс организовала для Отто приглашение на королевский прием в Сомервиле во второй половине дня — в знак признания ее заслуг во время войны. За незавидным обедом из бараньих отбивных в чайной «Удача» Марианна с Беатрис убеждают ее, что отказаться было бы безумием.

— Мы отправимся в Бод: пора начинать работать над каникулярными заданиями, — говорит Беатрис, ковыряя косточку на тарелке. — А на вашем месте я бы пошла на прием. Увидите королеву лицом к лицу.

Отто смахивает с губы крошку табака.

— Пожалуй, будет что рассказать племянникам и племянницам, — говорит она. — Но вы же знаете, как я ненавижу Сомервиль. Не уверена, что хочу там оказаться.

— Понятно, — говорит Беатрис.

— Но если решитесь, а там почувствуете себя неуютно, можно же просто уйти, — предлагает Марианна.

Марианна, конечно, права. Отто вольна поступать как ей угодно. Почему бы и не сходить? Что такого с ней теперь может случиться в Сомервиле? Она же не станет там опять опорожнять судна или мыть полы. Пока она размышляет, Бетти кладет на стол счет за обед и потихоньку уносит чайные ложки.

— Видели? — смеется Беатрис. — Она вас раскусила. Туше, Бетти, туше.

Перед выходом Отто поправляет шляпку у зеркала в уборной и обновляет губную помаду. За спиной в стекле отражается знакомая акварель — далекие оксфордские шпили, развернутые на сто восемьдесят градусов. Волосы у Отто в беспорядке. Дора обещала завить их утром, однако пришлось самой орудовать щипцами для завивки, и теперь на шее красуется безобразный ожог. Отто все сильнее тревожит Дорина непреходящая меланхолия — в основном потому, что она никак не может придумать, как с ней справиться.

Сент-Джайлз-стрит и Литтл-Кларендон-стрит запружены толпами, и добраться до Сомервиля оказывается гораздо сложнее, чем предполагала Отто. Прием должен состояться в главном дворе, и Отто выделили место на лоджии библиотеки. Когда портье ведет ее туда, она замечает, что временный проход в стене, соединявший Сомервиль с лазаретом Рэдклиффа, уже заделан. Без палаток и канатов, перерезающих лужайки, колледж выглядит зеленым и просторным, и магнолии уже разжимают розовые кулачки своих бутонов. Когда Отто видела эту лоджию в последний раз, на ней сидели выздоравливающие офицеры — играли в карты или дремали под одеялами в инвалидных креслах. Сегодня вокруг каменных колонн собрались восторженные ребятишки и стайка девочек-скаутов, очень сознательных на вид.

Отто слегка мутит, но в целом возвращение оказалось не таким уж страшным: здесь все очень изменилось. Как это часто бывает, мысли пугали гораздо сильнее реальности. К тому же ее бывшее отделение (и санитарная) расположены очень далеко от библиотеки.

Она находит местечко в задней части лоджии, за парой невзрачных женщин без мантий, сжимающих в руках унылые сумочки. Судя по их непрерывным громким разговорам, они обе работали во время войны медсестрами в Сомервиле, но Отто их не узнает. На площади стоят студенты и сотрудники университета, и при появлении королевской особы раздаются радостные возгласы, развеваются в воздухе флаги. Дети подбрасывают шапки, и одна попадает королеве по руке, но та принимает это с юмором: улыбаясь, наклоняется к виновнику и что-то говорит ему. По сравнению с дочерью она кажется мужеподобной, а шляпка на ней выглядит так, будто сделана из капустных кочанов. Зато молескиновое пальто великолепно. Принцесса Мэри, укутанная в лисьи меха, в жизни красивее, чем на газетных фотографиях, и ничем не выказывает скуки во время бесконечных речей и церемоний, что по-настоящему впечатляет. Веру Бриттэйн и Уинифред Холтби представляют королеве как единственных студенток Сомервиля, вернувшихся в колледж после службы медсестрами во Франции. Урсула тоже стоит в очереди на вручение награды. Отто иногда приходит в голову мысль, не лучше ли было бы для Беатрис учиться не в Сент-Хью, а в Сомервиле, и, возможно, именно поэтому ее так раздражает Урсула. Подобные собственнические чувства по отношению к кому-то — новый для нее опыт.

Королева бесконечно долго рассматривает архитектуру лоджии, цветочные клумбы и даже значки на герл-скаутах. Отто читала скандальные заметки, где ее называли клептоманкой, одержимой приобретением антиквариата, драгоценностей и произведений искусства для королевской коллекции. Но сегодня Отто ясно видит, что королева очень внимательна к мелким деталям и искренне интересуется ими. Бедная женщина, которая за шесть часов обошла шесть разных мест, да еще и диплом получила, похоже, изо всех сил старается, чтобы никто не чувствовал себя неловко.

Все это время женщины, стоящие перед Отто, болтают и перешептываются. В церемонии наступает пауза, и тут Отто волей-неволей начинает вслушиваться в их разговор.

— Я до сих пор смеюсь, когда вспоминаю, как старшая сестра дала пощечину тому валлийскому капитану, когда он хотел ее поцеловать, — говорит одна, одетая в дешевого вида малиновое пальто — новое, как она успела похвастаться подруге.

— Ну, она вообще дуракам спуску не давала, — отвечает ее коренастая спутница. — Я ее боялась до чертиков.

Отто улыбается: она хорошо помнит это чувство.

— А помните дочь члена парламента — ту бойкую красотку с немецким именем? — продолжает та, что в малиновом пальто.

Отто, стоящая прямо у нее за спиной, замирает. У нее вдруг начинает стучать в ушах.

— Это которую выгнали-то? — уточняет подруга. — Ну да, помню. Заносчивая такая. Считала себя выше всех.

— Ее к нам прислали делать вид, что работает, но с нашей старшей сестрой такой номер не пройдет.

— Никакого толку от нее не было, правда же? А помада!

— Пол мыть и то не умела.

Женщины хихикают, а Отто заливается румянцем до корней волос. Как они смеют!

Дрожащей рукой она вдавливает сигарету в спину отвратительного малинового пальто, пока не прожигает дырку. Потом еще раз, и еще, и с каждым разом ее рука становится все тверже. При этом она испытывает глубочайшее удовлетворение, даже ликование. Ткань слегка дымится, издавая резкий запах горелой шерсти. Четыре прожженных кратера — произведение искусства.

Женщина в пальто жестом показывает на королевскую процессию.

— Уходят, кажется. — Она рассеянно почесывает шею. — Интересно, что стало со старшей сестрой, когда госпиталь закрыли?

— Понятия не имею. Глядите, уже несут угощения. Выпьем чаю?

— Что это за запах? — спрашивает, оборачиваясь, женщина в пальто.

Но Отто уже ушла. Она спускается с лоджии, безмятежно шагает по лужайке, выходит с университетского двора и, не оглянувшись, смешивается с толпой.

Когда Марианна с Беатрис возвращаются из Бода в восьмой коридор, уже почти шесть часов вечера. Мод выглядывает из двери буфетной и хмурится.

— Мисс Уоллес-Керр только что ушла. Просила передать, что ждет вас в Куинз-колледже и чтобы вы поторопились, — сообщает она и хмыкает.

— Да что случилось-то? — спрашивает озадаченная Беатрис. Она устала после долгого дня и собиралась прилечь на часок перед ужином.

— Я кое-что рассказала мисс Уоллес-Керр. — Мод пожимает плечами. — Я нашла волосы мисс Гринвуд в корзине для мусора. Мисс Дженкинс видела, как она выходила за ворота без шляпы и пальто. Сказала, что идет смотреть на королеву.

— Не может быть! — восклицает Беатрис. — Дора никогда в жизни не остригла бы волосы.

Мод прикусывает нижнюю губу. Тут Беатрис осеняет, и она поворачивается к Марианне:

— Кажется, королева перед отъездом устраивает чаепитие в Куинз-колледже?

— Ох, Дора… — Марианна потирает виски.

Беатрис сует ключ обратно в карман и вздыхает.

— Идем.

Но до входа в колледж девушки дойти не успевают. На Куинз-лейн они сталкиваются с Отто — та ведет им навстречу по узкой улице разъяренную Дору.

— Я хочу увидеть королеву. Сказать ей, что один из студентов ее колледжа — лжец и трус! — говорит Дора, повышая голос. — Его зовут Чарльз Бейкер.

Полицейский, охраняющий боковую дверь в колледж, приподнимает бровь, а Беатрис и Марианна спешат мимо него к подруге.

— Дора, идемте. Если вы не прекратите, вас отправят в кутузку, — говорит Отто, пытаясь схватить Дору за руку. — Не разрушайте свою жизнь из-за этого.

— Поздно уже — по обоим пунктам, — смеется Дора. — О, вижу, кавалерия подоспела.

Марианна бросается к ней и обнимает. Дора начинает всхлипывать.

— Она пьяна? — шепотом спрашивает Беатрис у Отто.

— Не думаю. Просто в ярости, насколько я могу судить. Вы слышали? Ее отстранили до тех пор, пока она не пересдаст экзамены. Черт бы побрал эту Журден.

Взглянув на Дору, Беатрис чувствует укол стыда: она ведь и не замечала, как сильно та похудела. Здоровый румянец человека, много бывающего на свежем воздухе, сменился серой мраморной бледностью. Сколько же завтраков и обедов она пропустила?

Переулок запружен толпой: она течет на юг, люди хотят успеть к отъезду королевы.

Проходящая мимо женщина с наброшенным на плечи флагом прижимается щекой к щеке Доры.

— Не падай духом, милая, — говорит она.

— Разбил тебе сердце, да? — добавляет ее подруга, и обе уходят, смеясь.

По предложению Беатрис они находят укромное местечко — кладбище Святого Петра — и заставляют Дору присесть на невысокую могилку у ворот. Церковь Святого Петра — самая старая в городе, и каждый камень здесь, кажется, готов рассыпаться от одного прикосновения. Беатрис борется с искушением поискать вокруг интересные могилы.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Марианна, снимая пальто и накидывая его Доре на плечи.

Та на мгновение замирает, потом пожимает плечами и подносит руку к голой шее.

Она смотрит на подруг, как расстроенный ребенок, подняв к ним мокрое, в грязных разводах, лицо, и снова начинает всхлипывать.

— Я остригла волосы.

— Боже мой, и правда, а я и не заметила, — говорит Отто, обнимая ее. — Вы просто талант. Теперь можете заняться прической Беатрис.

Дора слабо смеется.

За их спинами раздается хор мужских голосов.

— Виват, Регина! — снова и снова выкрикивают они. Слова взмывают в темнеющее небо, как летучие мыши.

— А теперь можно я поеду домой? — говорит Дора.