Возвращение к легенде

ПОДВИГ НА САНЕ

Шел пятый день войны.

Наша дивизия, стоявшая под Кременцом, почти в двухстах километрах от границы, еще не вступала в бой. Но фронт был уже близко… Он приближался быстро и неумолимо вопреки всем, даже самым мрачным, предположениям. С каждым часом нарастал грозный гул, который несся, казалось, из недр земли. Тревожно сжималось сердце: неужели мы отступаем? Сводки на этот вопрос не давали ответа: в них говорилось, на каких направлениях идут бои, но не указывалось ни одного конкретного населенного пункта. Так было все эти дни.

И вдруг… Я помню лес, где расположился штаб нашего артполка, сосны в косых лучах предзакатного солнца и радиста, бегущего с только что полученной сводкой в руке. «Победа!» — радостно кричал он. Но в сводке была лишь одна обнадеживающая строчка: «Стремительным контрударом наши войска овладели Перемышлем». Где этот город? Командир полка, пожилой подполковник Логунович, попросил меня, своего, как он называл, неофициального порученца, принести из машины атлас. Мы все, кто был тогда в штабе, сгрудились над картой. Вот Западная Украина, вот Кременец, а вот, юго-западнее, на самой границе, Перемышль.

Затаив дыхание мы смотрели на маленький кружок, перерезанный голубой полоской реки. Кто-то из «стариков» вспомнил первую империалистическую войну: тогда под Перемышлем русская армия разгромила врага и опрокинула его планы. Так же, наверно, будет и сейчас… Заместитель командира полка, старший политрук Нужный, молодой еще человек с матово-бледным лицом и синевой бороды на щеках, подхватил: надо немедленно рассказать об этом контрударе бойцам, провести беседы. Жаль, что в сводке не упоминаются ни номера частей, ни фамилии героев. Но важно то, что мы уже знаем место первого подвига!

Я помню, как воспрянули духом мы все, независимо от возраста и званий. Теперь нас не пугал грозный гул. «Пусть подойдут!» — думали мы.

И они подошли — утром следующего дня. Сначала в бой вступила пехота, затем грянули наши батареи. Некоторое время мы, штабники, были в неведении и напряженно вслушивались в грохот взрывов. Но вот появились первые донесения с передовой. Они были оптимистическими: «Подавлена вражеская огневая точка», «Рассеян большой отряд мотоциклистов»…

То же повторилось и на другой день. Наступление немцев на участке нашей дивизии, как сообщили из штадива, остановилось. Противник перешел к обороне, стал окапываться. В полдень он предпринял еще одну, последнюю вылазку и, снова отступив, успокоился. Его орудия вдруг замолчали, в лесу сразу стало тихо.

Эта тишина почему-то насторожила подполковника, и он, взяв с собой меня и моего дружка, командира штабной батареи лейтенанта Сеню Калашникова, поехал на НП. С чердака старой, заброшенной мельницы, где обосновались наши наблюдатели, я впервые увидел немцев, вернее, их окопы, в глубине которых что-то копошилось и тускло сверкало… Наша артиллерия поработала неплохо: многие окопы осыпались, на дорогах чернели разбитые, сожженные остовы машин, вдалеке, за речушкой, горел какой-то хутор, где, по данным разведки, находился немецкий командный пункт…

Довольные и веселые, мы с Сеней вернулись к себе в штаб и, плотно пообедав, растянулись на траве. Но вдруг раздался оглушительный грохот — сначала в районе наших огневых позиций, затем ближе. Низко, над самыми деревьями, пролетели самолеты, землю рвануло, в лесу на мгновенье стало темно. Мы едва успели прыгнуть в траншею…

А через несколько часов боя наша дивизия поспешно оставила Кременец. Преследуемый лавиной огня, по шоссе мчался поток машин и повозок. То и дело возникали «пробки»: сбившись в кучу, испуганно ржали лошади, ругались ездовые. Регулировщики пытались навести порядок: с автоматами в руках они отважно бросались наперерез машинам и орудиям, выясняли их принадлежность и направляли одних прямо, других — в сторону… Мимо нашей штабной машины, прижатой к обочине, проехала колонна автобусов с красными крестами на кузове — их пропускали первыми. Неподалеку в поле разорвался немецкий снаряд, осыпав нас комьями земли. Сеня (он ехал вместе со мной) пробормотал: «Сволочи, на пятки наступают. Еще накроют здесь!» Но вскоре регулировщики добрались до нас.

— Семьсот семнадцатый непромокаемый? — хрипло переспросил капитан в синей фуражке, с худым, черным, как у кочегара, лицом и махнул флажком. — Доедете до развилки, и направо!

Проехав километров пятьдесят, мы ночью добрались до станции Ямполь, где уже находились наши тылы. Начальник снабжения, которого мы нашли в одной из комнат на вокзале, предложил нам выпить. «Потому что вырвались из окружения», — пояснил он. Я недоумевал: еще несколько часов назад мы были уверены, что немцы, напоровшись на наш огневой вал, выдохлись… Теперь мне стало понятно беспокойство командира полка.

Наша походная колонна подошла только на рассвете. Подполковник вел ее по проселочным дорогам, почти без отдыха. Мы его еле узнали. Постаревший лет на десять, с запавшими небритыми щеками и покрасневшими веками обычно добрых, а сейчас мрачно-тревожных близоруких глаз, он сказал, чтобы я достал пишущую машинку, и стал диктовать мне донесение в штаб дивизии.

Командир полка взял бумагу, дрожащей рукой подписал.

— Иди сюда, комиссар, — позвал он замполита, — подпиши…

Нужный, успевший побриться, выглядел немного бодрее. Однако, прежде чем подписать, он подумал и добавил еще одну строчку:

Мы подъехали к загородной роще, где уже сосредоточилась вся дивизия. Возле маленького кирпичного домика стояло несколько легковых машин, среди них черный генеральский ЗИС. Здесь расположился штаб. Логунович и Нужный, захватив донесение, пошли туда, на ходу оправляя ремни. Я проводил взглядом их ссутулившиеся спины.

Но вот двери распахнулись, и вышел сам комдив — высокий, худой, в низко надвинутой фуражке. За ним шел адъютант и нес завернутое в чехол знамя.

— Постройте свои полки, — сказал генерал, и командиры бросились к машинам.

Построение происходило здесь же, на поляне, возле штаба. Я смотрел на поредевшую дивизию, и перед моими глазами невольно вставала другая картина: утро 22 июня, когда мы услышали о начавшейся войне. Это было на марше, где-то неподалеку отсюда. Тогда мы бодро шли вперед, не думая об опасности. Наша колонна растянулась по шоссе на несколько километров. Тяжело покачивались орудия, клацали за спинами у бойцов новенькие каски, сверкали на солнце штыки. Впереди, в голове колонны, гремели трубы. «Броня крепка, и танки наши быстры…» Я с гордостью смотрел на молодые, веселые лица бойцов, на наши грозные гаубицы и проклинал лошадей, которые, как мне казалось, вышагивали слишком медленно. Не терпелось вступить в бой. «Пока дотащимся до фронта, — думал я, — наши, наверно, уже в Берлине будут…»

Так было всего неделю назад. А сейчас усталые, измученные командиры строили своих, таких же усталых и измученных бойцов — многие из них были в порванных гимнастерках, с окровавленными повязками. Некоторые полки уменьшились вдвое, втрое… Наш семьсот семнадцатый выглядел еще сравнительно сносно: все-таки у нас осталось пятнадцать гаубиц и больше половины бойцов.

Командир дивизии поднялся на грузовик.

— Товарищи! — сказал он. — Я никого не хочу винить: вы дрались хорошо. Но просто драться — мало. Дальше нам отступать нельзя. Мы займем оборону здесь, на холме, — он сделал широкий жест, прочертив в воздухе полукруг, — и будем держать прилегающие коммуникации. Скоро к нам должна подойти помощь — танковый полк…

Видя, как люди радостно зашевелились, генерал поднял руку и достал из планшетки газету.

— Вот я прочту вам, это свежая… «На всем участке фронта, от Перемышля до Черного моря, наши войска, успешно отражая многочисленные попытки противника проникнуть на нашу территорию, прочно удерживают государственную границу». Вы слышали: границу! А мы где? Где мы, я вас спрашиваю?

Люди молчали, опустив глаза. Генерал посмотрел, выпрямился, поправил орден на гимнастерке и приказал развернуть знамя. Красное полотнище заиграло на ветру.

— Поклянемся здесь, перед знаменем, что мы будем воевать так же, как воюют там, в Перемышле!

— Клянемся! — понеслось по рядам.

— Что не отступим больше ни шагу!

— Клянемся!

— Что будем стоять насмерть!

— Клянемся!..

Мы принялись за работу. Командир полка приказал расположить орудия так, чтобы держать под обстрелом шоссе, которое, петляя, тянулось от села к селу и скрывалось в лесу, синевшем на востоке. Другой артполк — у него осталось всего семь или восемь пушек — расположился по соседству, у станции. Он должен был поддерживать пехоту, окопавшуюся вдоль железнодорожной линии. Под нами в поросшей кустарником и деревьями лощине сосредоточились тылы. На вершине холма отрыли НП: глубокий длинный окоп, прикрытый двумя рядами бревен и охапками березовых и сосновых веток. «Словно маленький лес!» — говорили мы, любуясь работой саперов. Скрытые за ветвями, медленно вращались выгнутые шеи стереотруб, тревожно прощупывая даль.

Наступила ночь, затем снова день, но враг не давал о себе знать. Мы уже не слышали зловещего гула. Мирным серебристо-голубоватым дымком струился горизонт, внизу, в лощине, паслись отдохнувшие лошади. Мы с Сеней лежали на траве, курили и писали письма домой. Иногда я заглядывал в газету трехдневной давности, ту самую, которую генерал назвал «свежей», и перечитывал сводку, где говорилось о боях на границе. «Это уже в трехстах километрах от нас, — с горечью думал я. — Кто же там воюет? Может быть, какие-нибудь особенные, отборные части, составленные из богатырей или героев-орденоносцев?» Мы еще надеялись на контрудар на нашем участке фронта и, ожидая обещанных подкреплений, смотрели на восток. Но и там словно все вымерло.

Снова наступила ночь, душная, пахнущая травами. В небе мигали звезды, где-то стрекотал сверчок. Мы с Сеней сняли сапоги, распустили ремни, подложили под головы шинели и заснули.

Разбудил нас громкий, возбужденный разговор. Группа полуодетых, заспанных командиров расспрашивала связного, прибежавшего с НП. «Какие моторы? — волновался Логунович. — Почему мы ничего не слышим?» — «Не могу знать, товарищ подполковник, — отвечал боец. — Комдив приказал быть наготове».

Логунович махнул рукой: «Тише!» Все замолчали, насторожились. В чистом утреннем воздухе были слышны лишь далекое ржание лошадей и голоса поваров, готовивших внизу, за кустами, завтрак. Командир полка подошел к сидевшему на корточках телефонисту. «А ну, соедините меня с «первым»!» — «Танки… с востока?..» — донеслось до меня. Лицо Логуновича просияло. «Наконец-то! — подполковник поднялся. — Товарищи, к нам идет помощь!» — сказал он окружавшим его командирам, и все, радостно зашумев, бросились бежать на вершину холма.

На НП тоже ликовали. Наблюдатели, повернув свои стереотрубы на восток, шарили по зубчатой кромке леса. Выпросив у кого-то бинокль, я вглядывался в дорогу — она розовато блестела от росы и восходящего солнца. «Вот они!» — воскликнул один из бойцов, показывая вдаль. На дороге у самой опушки сверкнула какая-то точка, за ней другая, третья… Мы закричали «ура»…

Это были танки — первые, какие мне пришлось увидеть с начала войны. Они приближались. Мы уже различали шум моторов, лязг гусениц. И вдруг тот же наблюдатель отпрянул от трубы и растерянно пробормотал: «А почему у них на башнях кресты?» — «Что за ерунда! — оборвал его Нужный. — А ну, пусти!» Отстранив бойца, замполит стал смотреть сам. Вглядевшись, он побледнел и повернулся к нам: «Все на места! Это немцы!»

Артиллеристы бросились бежать к своим орудиям. Сеня, вырвав у меня бинокль, заспешил к топографам, которые уже наносили на планшеты приближающуюся вражескую колонну. На НП тонко запищал телефон. «Что? — крикнул телефонист. — И у вас?» Он протянул трубку подполковнику: «Докладывает сосед. Там у них, — боец кивнул на запад, в сторону станции, — тоже танки!» Логунович толкнул меня в плечо: «Беги к штабным документам, быстро!»

Но только я выскочил из окопа, как над моей головой просвистел снаряд и разорвался метрах в ста, взметнув черный столб земли и дыма. И сразу померкло солнце. На нас посыпались сотни снарядов и мин…

Что произошло потом, я помню смутно. Сохранились какие-то обрывки воспоминаний, не укладывающиеся в целое… Вот я бегу и наталкиваюсь на одно из наших орудий, стреляющее по танкам. Они уже близко, идут через поле, оставляя за собой широкие полосы примятой ржи. Орудие стреляет прямой наводкой, я помогаю заряжающему — подношу снаряды. Мы работаем лихорадочно, не замечая ничего, кроме ползущих на нас танков с черными крестами на башнях. Один из них вздрогнул и остановился. Попали! Из открывшегося люка повалил дым, выпрыгнули черные фигурки танкистов. Мы продолжаем стрелять. Взрыв! Еще взрыв! «Молодцы!» — кричит появившийся откуда-то Логунович. Но вдруг, увидев меня, матерится. «Тебе что приказано? Спасай документы!..» И вот я снова бегу. Шквал огня усиливается. Один из снарядов угодил в повозку с боеприпасами. Она горит, рвутся патроны. Мечутся, ржут обезумевшие лошади, пытаясь освободиться от смертоносного груза. Бегает по полю маленькая девушка-санинструктор, подбирает раненых, сволакивает их в ближайшую воронку. Помогаю ей, но, вспомнив приказ командира полка, бегу дальше… Вот и наша штабная машина. Ко мне бросается испуганный шофер: «Что делать?» Я прыгаю к нему в кабину: «Давай в укрытие!» Отчаянно лавируя между людьми и повозками, машина съезжает с холма и мчится по узкой лесной дороге. Мы ищем наши тылы, но их нет. Вдоль дороги разбросаны бумажные мешки с сухарями, ящики с консервами, дымит брошенная кухня… Стоп! Я ударяюсь лбом о стекло, вижу: дальше ехать нельзя — перед нами болото. А позади немцы. Над головой, шурша, проносятся снаряды и рвутся где-то там, на холме. Здесь тише, только слышен рокот моторов — справа, слева, везде… Вдруг совсем близко, за кустами, раздается автоматная очередь и чьи-то громкие голоса, похожие на лай. У шофера на поясе две «лимонки», я тянусь к ним Но шофер хватает меня за руку, кивает на ящики с документами. Нет, документы ни в коем случае не должны достаться врагу — так написано во всех уставах. Шофер растерянно смотрит на меня, я на него. Но я старший, и я решаю: сжечь! Я пишу на листке из блокнота акт, даю подписать шоферу. Затем он достает запасную канистру, обливает ящики бензином, включает газ и швыряет в кузов зажженную паклю. Охваченная пламенем машина ползет в болото. Трещит дерево, взлетают огненные лепестки и осыпаются пеплом. Машина медленно погружается в топь, скрывается под водой…

Теперь мы свободны. Но куда идти? Бой уже затихает. Орудийная стрельба смолкла, за лесом на холме слышны лишь редкие автоматные очереди. И все-таки мы карабкаемся наверх, цепляясь за кусты. Навстречу идет еще какая-то группа людей. Прячемся за деревьями, замираем. Шофер дает мне «лимонку», а сам снимает с плеча карабин. Но это наши. Я вижу бледное, измазанное землей и кровью лицо Сени, выбегаю из укрытия, но чуть не получаю пулю в лоб. «Дурак, — мой друг держит в руке дымящийся наган. — Я думал, что немец. Не задел?» — «Нет, а ты ранен?» Сеня отмахивается: «Ерунда, слегка поцарапало». Он сообщает об исходе боя. Дивизия окружена, боевой порядок нарушен. Генерал убит. Командир полка приказал пробиваться на восток малыми группами. Вот и все.

Спускаемся обратно к болоту и ждем, пока стемнеет. Будем выходить по двое, по трое… На прощанье делим поровну оружие и патроны, а документы прячем под стельки сапог… «До свидания, хлопцы! Бог даст, еще встретимся!» Шуршит камыш, хлюпает вода. Мы идем вдвоем — я и Сеня. Обогнув болото, выбираемся на дорогу, перепаханную танками. Черные рубчатые следы, как гигантские ящерицы, расползаются во все стороны. Невольно вспоминаю: «Направо пойдешь — смерть найдешь, налево пойдешь…» Сеня достает из кармана компас, показывает на темное, зловеще притихшее поле, над которым висит молодой месяц. Мы идем на восток…

И вот мы у своих, на пункте формирования в Броварах, неподалеку от Киева. Командование фронта собрало сюда всех, кто вышел из окружения. Кого тут только нет — от рядовых до генералов. Некоторые в гражданском: в холщовых домотканых рубахах и таких же портах, в засаленных картузах и дырявых соломенных шляпах… Но настроение боевое! Все стремятся попасть в действующую армию. Многим уже надоело сидеть в тылу, на постных харчах. И проверки замучили. А главное, хочется снова почувствовать себя человеком. «Или грудь в крестах, или голова в кустах!»

Последнее, конечно, доступнее. С наградами пока туго. И все-таки список героев растет.

В один из дней по радио передают Указ о награждении какой-то 99-й стрелковой дивизии. У репродуктора толпа. «Подумать только: первая орденоносная! — не то с восхищением, не то с завистью говорит один из из «окруженцев», высокий, краснолицый, в толстовке, но с выправкой кадрового военного. — Везет этой девяносто девятой». — «Ну, знаете, Суворов сказал: раз везет, два везет, помилуй бог — надобно ж и уменье! — возражает ему седой генерал в пенсне, с наспех пришитыми петлицами. — А то, что девяносто девятая умеет воевать, — она доказала еще в Перемышле…» Я невольно настораживаюсь и вспоминаю первые сводки Совинформбюро, нашу клятву на лугу под Ямполем. «Так вот, значит, кто там сражался — такая же стрелковая дивизия, как и наша!» Мне даже не верится.

Но на другой день приносят газеты, они заполнены красочными описаниями подвигов «первой краснознаменной». Да, это она в течение недели вела бои на границе, а затем, получив приказ об отходе из Перемышля, прорвала несколько вражеских колец и заслонов. По казармам ходят агитаторы из политотдела, читают вслух очерки, рассказы, стихи. «Навеки овеянный славой крылатой, да здравствует путь девяносто девятой!» Мы вглядываемся в фотографии героев. Ничего особенного в них нет — люди как люди, такие же, как и мы. И всем нам хочется скорее на фронт!

А он — километрах в двадцати от нас, на той стороне Днепра. Оттуда доносятся далекие, глухие взрывы. Немцы рвутся к Киеву, но теперь, кажется, безуспешно. Иногда в небе появляются их корректировщики — мы уже хорошо знаем этих «стрекоз», следом за ними начинает бить тяжелая артиллерия. Но снаряды не долетают до нас и, шипя, падают в реку.

В ожидании назначения мы бродим по городу или валяемся на нарах, читаем газеты. В них еще несколько дней только и пишут о девяносто девятой. А потом вдруг умолкают. Проносится слух, что дивизию сформировали заново, выделив из нее какие-то особые ударные группы, которые приданы частям, обороняющим Киев. Якобы так распорядился сам Сталин. Поэтому, мол, немцев и удалось здесь задержать, а кое-где даже отбросить назад.

Но вскоре я услышал другую новость. Было это уже на фронте.

Шел бой. К нам в блиндаж привели пополнение — угловатых новичков в неуклюже сидящих гимнастерках и надвинутых на уши пилотках. Они толпились у стола, где писаря заполняли учетные карточки, и с беспокойством озирались на дверь, за которой грохотали взрывы.

Но один из них вел себя как-то странно, почти безучастно. Он стоял в стороне, привалившись к бревну, подпиравшему накат, и курил. У него не было ни вещмешка, ни сумки с противогазом, только трофейный автомат и такой же нож, засунутый за голенище. Я обратил внимание на его серое, словно неживое лицо с большим хрящеватым носом, мне показалось, что где-то я его уже видел.

Наконец очередь дошла до него. Писарь быстро, не глядя, записал фамилию, имя, отчество…

— Наград, конечно, нет?

— Есть. Медаль «За отвагу».

Писарь поднял голову.

— Ты уже воевал!.. А в какой части?

— В девяносто девятой, краснознаменной.

Так вот откуда он! Но почему один?

— А где же другие твои товарищи?

Солдат удивленно посмотрел на меня и сдернул с головы пилотку.

— Вечная им память, — тихо прошептал он. — Погибла наша дивизия…

— Врешь! — крикнул я. Но увидел его глаза — светлые, немигающие, с красными, обожженными веками. В груди у меня похолодело.

— Как же это случилось?

Солдат сморщился, как от боли.

— Как-нибудь в другой раз… А сейчас уволь, браток. Мне пора.

Он подхватил свой автомат и побежал догонять строй.

Больше об этой дивизии я не слыхал. И уже не встречал того солдата. Кто-то говорил, что его убили в первом же бою.