Возвращение к легенде

СЕКРЕТАРЬ ГОРКОМА

Мне так и не удалось встретиться с ним. Но, получив от Патарыкина его адрес, я написал ему и вскоре получил ответ: объемистое письмо, напечатанное на машинке. К письму была приложена тщательно нарисованная от руки карта Перемышля, которой позавидовал бы любой топограф. А человек этот не был ни топографом, ни чертежником, к тому же рисовал он по памяти, много лет спустя после того, как последний раз побывал в этом городе.

Затем я получил от него еще одно письмо и фотографии людей, ставших когда-то, в то далекое страшное утро, первыми ополченцами войны. Среди этих фотографий была и его…

Я несколько раз перечитывал эти письма, вглядывался в фотографию еще совсем молодого человека в солдатской гимнастерке, длиннолицего, немного наивного, с открытыми голубыми глазами, и в моем сознании все ярче и ярче вставал его образ. Да, этот человек не мог поступить иначе, чем поступил тогда!

И я решил написать о нем все, что знал и что удалось восстановить по скупым и деловитым строчкам его письма.

Окончилось заседание бюро, люди разошлись, и в доме сразу стало тихо, будто все вымерло. А он все сидел за своим столом, перелистывая календарь, и переносил из прошлой недели на будущую нерешенные вопросы. Опять их было больше половины — серьезных, не очень серьезных и вовсе незначительных, некоторые из них путешествовали с листка на листок уже по нескольку раз. Времени явно не хватает, а тут еще, как назло, одного из секретарей пришлось отправить на учебу… Орленко перевернул «воскресный» листок и крупно, размашисто написал на обороте: «Состояние наглядной агитации». Этим вопросом секретарь горкома решил заняться в понедельник с утра.

Он посмотрел за окно и поморщился: прямо напротив него, через дорогу, на стене тома красовался намозоливший глаза большой плакат. Двое красноармейцев стояли возле зенитной пушки и любовались видом горящего самолета с желтыми кругами на крыльях. Под картиной было написано: «Не суй свое свиное рыло в наш советский огород!» Пусть эти плакаты висят где-нибудь за тысячу верст от границы, а здесь, в Перемышле, каждый знает, что это «липа». Немецкие самолеты, только не с не известными никому кругами на крыльях, а с самыми настоящими фашистскими крестами, то и дело кружат над нашей землей и, уж конечно, фотографируют все.

Нет, здесь, в Перемышле, надо снять эти плакаты к чертовой матери! Ничто не действует так разлагающе на умы, как разрыв между словом и делом. И если бы мы помнили об этом всегда…

Зазвонил телефон, и Орленко взял трубку.

— Петро Васильевич? Здоров! — зарокотал в ухо знакомый баритон. — Я так и знал, что ты еще заседаешь! Кто же назначает бюро на субботу? Бери пример с меня!

Говорил Мельников, секретарь сельского райкома, расположенного в этом же здании. Он был уже дома и, узнав, что Орленко в кабинете один, обрадовался.

— Вот хорошо… Выручай, брат! Я сегодня через час должен выступать на празднике в парке, там мои колхозники тоже будут, ну, а у меня сейчас, только что, жинка заболела, врача ждем… Ты уж, будь ласков, сходи за меня! Договорились?..

В трубке щелкнуло. «Хорош! — подумал Орленко. — Не дождался согласия и повесил трубку. Вот позвоню и откажусь…» Но тут же вспомнил недавнюю болезнь своей жены и примирительно махнул рукой. Ничего не поделаешь, придется выручить. Но что же все-таки он скажет народу? Праздник есть праздник. В таких случаях людям не до речей.

Он встал из-за стола и подошел к зеркалу. Перед ним в массивной резной раме из черного дерева — зеркало было старинное, из усадьбы какого-то австрийского князя — стоял еще молодой человек с усталыми, но веселыми голубыми глазами, в слегка помятой вышитой косоворотке с расстегнутым воротом. На высоком лбу блестела испарина. «Ну и пекло! Такого лета еще не было». Петр Васильевич вытер платком лицо, привычным, еще с армии, движением расправил складки на рубахе, застегнул воротник и вышел из кабинета. В вестибюле, отдав ключи дежурному, предупредил, что завтра, в воскресенье, он поедет в Красичин на рыбалку. Если будут звонить из Дрогобыча, из обкома, то пусть обращаются к секретарю Кущиенко, тот сидит дома и готовится к докладу…

До начала праздника оставалось еще сорок минут, и секретарь горкома решил пройтись пешком. Он вышел на улицу Мицкевича — широкую, как всегда, оживленную, с молодыми, только что посаженными липками. Эти липки были его гордостью. Весной он предложил озеленить несколько главных улиц, сам ездил в питомник за саженцами и потом вместе со всеми работал на субботниках. Приятно видеть окрепшие за лето деревца. Это уже красиво: пятна свежей зелени на фоне серых каменных стен. А через несколько лет будет сплошная тенистая аллея. И даже если его, Орленко, к тому времени переведут в какой-нибудь другой город, то здесь, в Перемышле, люди все равно вспомнят добрым словом о бывшем секретаре…

Встречные то и дело здоровались с ним: военные прикладывали руку к фуражке, гражданские почтительно снимали шляпу. Он шел, тоже приветливо кивая в ответ.

В этот теплый летний вечер он был рад и прогулке, и редкой своей беззаботности, и виду красивого, уютного и веселого города, для которого он вот уже второй год жил и работал.

Он пересек Плац на Браме, прошел под монастырской стеной, пахнущей теплым камнем и сыростью, и по узенькой, горбатой Францисканской улице подошел к серой громаде кафедрального собора.

Здесь пришлось остановиться и подождать немного. В соборе только что окончилась конфирмация, и через всю площадь протянулась длинная вереница девушек в белых платьях. Девушки шли молча, в своих прозрачных фатах, с горящими свечками в руках, смиренно опустив глаза… Секретарю горкома стало не по себе. «Ну, кому нужны в нашем веке эти допотопные обряды?» — с досадой подумал он. Послезавтра, в понедельник, на совещании он поговорит с местными комсомольскими вожаками. Неужели они не могут найти новые, более действенные формы борьбы с религиозными пережитками?

Секретарь горкома, хмурясь, поднимался по тропинке, ведущей на Замковую гору. Едва он вошел в парк, как сразу, с первых же шагов понял, что праздник должен получиться на славу. Аллеи уже заполнили толпы гуляющих. Повсюду был шум, смех. На просторной зеленой лужайке под вязами резвилась молодежь, приехавшая из сел: парни и девчата в гуцульских народных костюмах водили хоровод, пели, плясали. Рядом шла борьба на поясах: двое «борцов» пыхтели, пытаясь повалить друг друга на землю, а зрители подзадоривали их, шутили, аплодировали. Худой, долговязый «затейник» в желтой шелковой безрукавке кричал в рупор, что на главной аллее состоится массовый бег в мешках, объявлял призы для победителей…

«Молодцы!» — похвалил в душе секретарь горкома устроителей праздника. Особенно постарался сегодня торговый отдел. Чуть ли не на каждом шагу попадались лотки, буквально ломившиеся от снеди. Чего здесь только не было: мороженое, фрукты, конфеты, прохладительные напитки…

В центре, возле ресторана, прямо на открытом воздухе стоял длинный стол, покрытый белоснежной скатертью. За ним бойко орудовала краснощекая буфетчица, торговавшая коньяком и наливками. Она потчевала своих клиентов из маленьких разноцветных рюмок. Орленко их видел впервые. «И посуду подходящую нашли! От такой рюмки не опьянеешь…» Но тут же посмеялся над своей наивностью. Многие покупатели, в том числе военные, пропускали по две-три рюмки подряд, кое у кого уже хмельно блестели глаза…

В душе у секретаря смутно шевельнулась тревога. «Еще перепьются, — подумал он. — Надо бы прикрыть эту «точку». Он увидел на веранде директора ресторана и уже направился к нему, но в этот момент к секретарю горкома подбежала запыхавшаяся женщина, заведующая отделом культуры райисполкома, и сообщила, что колхозные передовики давно собрались в летнем театре и ждут торжественного открытия праздника.

— Товарищ Мельников сказал, что вы выступите с речью, — она испуганно схватила его за рукав. — Куда же вы?

Узнав о намерении секретаря, женщина удивилась.

— Зачем мешать людям? К тому же ресторан все равно работает, ну, перейдут туда… Завтра воскресенье, выходной день, проспятся! — Она многозначительно подмигнула. — А какое же веселье без вина!

Орленко молча пошел за ней. Выйдя на эстраду и посмотрев на радостные, сияющие лица людей, он поздравил передовиков колхозных полей с окончанием весенней страды, пожелал всем доброго здоровья и новых успехов и сошел с эстрады, сопровождаемый шумными, аплодисментами.

Побродив немного по парку в сопровождении той же женщины из отдела культуры и ее заместителя, хмурого, тяжеловесного молодого учителя, которого только недавно на бюро утверждали кандидатом партии, секретарь горкома, глядя на веселящуюся толпу, вдруг почувствовал, как устал за эту неделю. Попрощавшись со своими спутниками, Орленко направился к выходу.

«Постарел ты, видно, брат Петро! — по привычке сказал он себе. — Или чин давит? А ведь еще лет пять назад ты мог отплясывать с молодой жинкой такого трепака, что чертям тошно было…» Да, сейчас им обоим что-то мешает: ему — его занятость, а ей — внезапно зашалившее сердце. Он снова вспомнил ту тревожную ночь, когда с женой случился первый приступ. Как он испугался тогда, не зная, что с ней делать, чем помочь… Девушка-врач из «Скорой помощи» тоже растерялась. И может быть, произошло бы несчастье, если бы он не решился позвонить на квартиру к знаменитому в городе доктору Биберу. Тот тут же прибежал — благо он жил неподалеку, на соседней улице — и провозился с больной до утра, пока ей не стало легче…

Секретарь горкома не заметил, как снова подошел к Плацу на Браме. Площадь была пуста, только на углу, возле бара, стояла кучка мужчин, разговаривающих тихо, вполголоса. Когда Орленко приблизился к ней, то мужчины замолчали и отвернулись, только один, широкоплечий и приземистый, театральным жестом снял с головы шляпу с перышком и раскланялся.

— Добрый вечер, пан секретарь!

— Добрый вечер.

«Где я видел этого типа? — спросил себя секретарь. — И почему в его голосе прозвучала насмешка? Впрочем, по-моему, он пьян».

Было уже темно, на улицах горели фонари, и, словно соперничая с ними, в небе светил молодой месяц с четко очерченным полукругом. Орленко с минуту постоял у своего дома, любуясь звездным небом. На той стороне, у немцев, над черной шапкой Винной горы ярко пламенел Марс, по-над Саном мерцала серебристая пыль Млечного Пути, застыли в вечном и неосуществимом желании бега Гончие Псы… «День будет завтра жаркий, такой же, как и сегодня», — решил секретарь и с удовольствием подумал о предстоящей рыбалке.

Жена лежала в постели с мокрым полотенцем на лбу — у нее от духоты разболелась голова — и читала книгу: «Красное и черное» Стендаля. Заглянув, Петр Васильевич уловил строки: «Из него никогда не получилось бы ни хорошего священника, ни хорошего администратора, а мог бы получиться только художник…» Он усмехнулся. Пожалуй, мысль правильная. Орленко завел будильник на четыре утра, отобрал у жены книгу и потушил лампочку.

— Спать! — сказал он, погладив ее по плечу. — Завтра проветримся, и все твои болезни пройдут. Все будет хорошо, да, да, все будет хорошо!

Звонок был слишком громким и прерывистым, как колокол…

— Петя, проснись, вставай!

Голос жены снова заглушил гул.

Орленко машинально протянул руку к будильнику, отвел рычажок. Но тут его подбросило на постели, и он мгновенно вскочил, протирая глаза. «Землетрясение… — мелькнуло в мозгу. — Или диверсия!»

В сумерках лицо жены было бледным, как из бумаги, губы беззвучно шевелились. Она продолжала что-то говорить, но он уже не слышал ее. Дом дрожал от тяжелых ударов, которые становились все сильнее и громче.

Внизу, на улице, метались темные фигуры людей, промчалась неоседланная лошадь без всадника, за ней пробежал кто-то в белом, послышались винтовочные выстрелы. Вблизи у самого лица что-то просвистело, и сверху, с карниза, полетели осколки кирпича, застучали о подоконник.

Орленко отскочил от окна и схватился за телефонную трубку. Но, как назло, из памяти вылетел номер коммутатора погранотряда. Жена, догадавшись, протянула ему записную книжку. Он быстро набрал номер. Гудков не было. Набрал другой — дежурного по гарнизону. Но в трубке снова была тишина.

«Все ясно!» — сказал он себе и стал одеваться. Жена тоже одевалась. Они уже поняли, что случилось то страшное, однако еще не решались признаться друг другу…

Через несколько минут оба они, уже одетые, спускались по лестнице. В подъезде стояли три или четыре женщины с детьми, одна из них, соседка со второго этажа, в нижней юбке, прижимала к себе грудного ребенка и громко, навзрыд плакала.

— Что вы здесь стоите? — крикнул Орленко. — Идите в подвал, живо!

Дверь в подвал была заперта на замок. Орленко с силой рванул ее на себя. Замок отлетел, в лицо пахнуло запахом овощей и пыли. Женщины торопливо стали спускаться по лестнице в темноту, оступаясь и толкая друг друга.

«Зачем я на них накричал? — упрекнул себя Орленко. — Нехорошо!» Он почувствовал, что к нему возвращается уверенность.

— Ты тоже иди с ними, — сказал он жене. — А я сейчас все выясню и вернусь.

Жена кивнула ему и протянула носовой платок.

— У тебя рука в крови.

Он даже не заметил, что, открывая дверь, ссадил себе пальцы, и принялся вытирать кровь на ходу. Так, с окровавленным платком в руках, он добежал до горкома…

Дежурный бросился к нему навстречу.

— Петр Васильевич, вы ранены?

Орленко невольно усмехнулся.

— Ранен… В горкоме есть кто-нибудь?

— Есть. Уже человек десять пришло. Скажите, неужели это война?

Секретарь не успел ответить. Взрыв потряс здание, со звоном полетели стекла. На мгновенье стало темно, с потолка посыпалась штукатурка.

В коридоре, у входа в зал заседаний, толпились люди, его подчиненные, которым он должен был что-то сказать. Но что? В сознании клином засела фраза: «Возможны любые провокации врага». Это говорилось еще вчера. Но сейчас…

— Здравствуйте, товарищи! — привычно сказал секретарь, проходя в зал. — Давайте-ка сюда. — Он, не садясь, обратился к начальнику городской телефонной сети: — Скажите, а почему связь не работает?

— Почтамт разбит, — прохрипел, бледнея, связист и вытянулся.

— Вокзал тоже разбит, — быстро подсказал кто-то.

Орленко обернулся. «И он тут, ему-то что надо?» Секретарь горкома узнал бойца железнодорожной охраны Васильева, которого еще недавно собирались исключить из партии за недостойное поведение в семье. Железнодорожник тогда поклялся, что исправит свои ошибки «на бытовом фронте», бюро поверило ему и вынесло строгий выговор… И вот теперь он здесь, да еще с винтовкой.

Дверь была открыта. Вбегали все новые и новые люди и приносили тревожные сведения: немцы ведут прицельный огонь по казармам и складам, на станции горят цистерны с нефтью, несколько снарядов попало в здание тюрьмы… Немцы уже пытались перейти границу в районе моста, но пограничники их отбили и теперь укрепляют берег, носят туда мешки с песком, по-видимому, ждут нового штурма… На том берегу замету но скопление машин, среди них танки…

Секретарь горкома слушал, пытаясь казаться спокойным, но мысль его работала лихорадочно, выхватывая из груды сведений самое главное. Теперь он уже не сомневался, что никакой провокации нет, а началась война. Самое страшное сейчас таилось в промедлении. Он чувствовал: еще немного, и нервное возбуждение сменится паникой. Надо принимать решение немедленно, пока коллектив не превратился в толпу.

Зал был уже полон. Орленко увидел двух других секретарей — Шамрая и Кущиенко, заведующих отделами Бондаренко и Циркина, инструкторов Дудченко, Авдеенко, Фишера… Даже его помощник Ольга Сергеевна Бакаева и та прибежала. А ведь у нее двое детей и муж-пограничник…

Орленко ударил ладонью по столу, призывая к тишине.

— Товарищи! — сказал он. — Есть предложение помочь бойцам и сформировать вооруженный отряд коммунистов. Но предупреждаю: дело это добровольное. Если кто по какой-либо причине не в состоянии воевать, пусть уйдет домой, объяснений не требуется. Будем голосовать?

— Не надо! — раздались голоса. — Зачем время тянуть?

— Так, значит, все остаются?

— Все!

Орленко вырвал из блокнота листок и быстро написал записку коменданту штаба дивизии.

— Давид Борисович, — он подозвал заведующего военным отделом Циркина. — Возьми с собой человек десять, грузовую машину и катай в штаб, к пехотинцам. Пусть дадут нам оружие… — он прикинул на глазок количество собравшихся в зале. — Сто, нет, двести винтовок, ну, и соответственно патронов. Хорошо бы и пулеметы раздобыть, понял?

Высокий, с орлиным носом, Циркин взял записку и, козырнув, бросился к двери. За ним двинулся худой, скуластый Володя Мельник — политработник из городского отдела милиции, и двое друзей — журналисты из газеты, прозванные «аяксами», и их шеф, заместитель редактора, вездесущий Ваня Маринич, еще кто-то…

Секретарь приказал Николаю Павловичу Кущиенко вывести всех ополченцев во двор и, пока условно, разбить их на взводы, а другого секретаря, Шамрая, и Ольгу Сергеевну Бакаеву послал на второй этаж, в секретный сектор, подготовить к эвакуации партийные документы. «Надо сделать это тихо, чтобы никто не видел», — подумал он и решил поставить на втором этаже часового.

Он осмотрелся. Винтовка была у одного Васильева. «Нет, этого не поставлю…» Подозвав шофера Костю, с которым сегодня утром собирался ехать на рыбалку, и вынув из кармана свой пистолет, сказал:

— Встань на верхней площадке и никого не пускай.

— Есть не пускать! — радостно гаркнул Костя.

Орленко пошел к себе в кабинет, быстро опустошил сейф. Выходя, он столкнулся в дверях с Циркиным.

— Что, уже привез?

— Нет у них оружия… Дежурный сказал: идите к границе, там много убитых, возьмите их оружие…

— А ты что ответил?

— Я хотел дать ему в морду! — Глаза у Циркина сверкали, тонкие ноздри раздувались. — Но подождите… — Он ударил себя кулаком по лбу. — Кажется, я знаю, где достать! Военкомат недавно объявил учебные сборы, его полигон здесь, рядом! — И он исчез.

Орленко поднялся в секретный сектор. Там уже было все готово. Шамрай и Ольга Сергеевна выносили ящики с документами через запасной выход к гаражу. Секретарь спустился вместе с ними, пожал руку Бакаевой, обнялся с Шамраем.

— Везите архив в Дрогобыч. По дороге, прошу вас, захватите мою жену и других женщин с детьми, если они согласятся. Они в подвале… Ну, еще раз, Алеша, и вы, Ольга Сергеевна!

Он хотел сказать «до свидания», но только махнул рукой, отвернулся и зашагал обратно в дом. «Когда я ее теперь увижу? — подумал он о жене. — И каково ей будет в чужом городе, да еще с больным сердцем?» И тут же вспомнил о секретаре райкома Мельникове. Где он? Может быть, с его женой совсем плохо?

— Костя, — сказал он, поднявшись на площадку к шоферу, который продолжал стоять на посту, — ты свободен. Прошу тебя, съезди к Мельникову, помоги ему…

— К «голове»? — Шофер насмешливо свистнул — Да он еще с первым выстрелом из города укатил. Машину вместе с жинкой барахлом нагрузили и туда… — Костя кивнул на восток. — Как знали!

— Ах, сволочи, мать их…

Но, выругавшись, Орленко почувствовал себя спокойнее. Пусть эти людишки бегут из города, как крысы с корабля. Останутся лучшие!

Снизу раздался топот ног, звон железа. «Винтовки прибыли!» — крикнул кто-то. Секретарь горкома бросился туда. Костя догнал его, вернул на ходу пистолет и встал в строй.

Коммунисты стояли во всю длину коридора, в четыре ряда Циркин, подтянутый и торжественный, ходил в узком проходе, раздавал новенькие, густо смазанные маслом винтовки.

— Первый взвод — сорок восемь! — выкрикивал он, поворачиваясь к столу, за которым сидел Владимир Мельник и заполнял ведомость. — Второй взвод — шестьдесят…

Орленко удивился: за какой-нибудь час людей прибавилось вдвое. Рядом с Мариничем и его «аяксами» стояли Валентин Васильевич Лизогубов с завода швейных машин, работник горкомхоза Андрей Степанович Гордиенко, еще один Мельник, Михаил, моложавый крепыш, директор средней школы…

В другом взводе выделялись своими черными куртками с блестящими пуговицами железнодорожники. Среди них тоже было двое знакомых — диспетчер Николай Покусаев и пожилой морщинистый поляк Юзеф, не то контролер, не то кассир: его фамилию Орленко вдруг забыл, вспомнив только, что, кажется, он еще не утвержден окончательно в членах партии. Юзеф воевал в Испании и бежал из французского лагеря для интернированных республиканцев. Стояли механики, сцепщики вагонов, бухгалтера… Коммунисты с двадцатилетним стажем и только что получившие кандидатскую карточку… Молодожены и почтенные отцы семейств… Шеренгу замыкали женщины: красивая, осанистая Наталья Приблудная, заведующая городским музеем, и какая-то тоненькая, белокурая девушка, по-видимому, еще комсомолка. У женщин через плечо висели санитарные сумки с красным крестом…

Циркин закончил раздачу винтовок и доложил:

— Товарищ секретарь городского комитета партии! Вооруженный отряд коммунистов построен. Всего по списку сто восемьдесят семь человек… — Он запнулся и уже тише добавил: — Включая вас. Какие будут приказания?

— Оружие есть у всех?

— Так точно! Двадцать винтовок еще осталось.

— Хорошо, — похвалил Орленко.

— А патроны есть?

— Вот! — показал Циркин на груду ящиков в вестибюле. — Это мы уже у пехотинцев урвали. Но мало: штук по пятьдесят на брата.

— Ничего, — успокоил Орленко, — постараемся стрелять без промаха!

Он оглянулся и подозвал шофера Костю.

— Мчись в штаб к пограничникам. Узнай, где там у них особенно жарко. И быстро назад. Понял?

Чтобы как-то заполнить время, он дал команду привести оружие в боевую готовность. Люди бросились разбирать патроны, протирать винтовки. Руки у всех были в масле. В ход пошли газеты, носовые платки…

Секретарь горкома посмотрел на новые, красивые шторы. «А, черт с ними, — решил он, — все равно война».

— Снимайте их, хлопцы, и разбирайте на тряпки. А кто уже в полной боевой — выходи во двор строиться.

Протерев свою винтовку и набив карманы патронами, он еще раз осмотрел свой отряд. Люди стояли повзводно, с командирами во главе. Теперь, получив оружие, все держались молодцевато и делали вид, что не обращают внимания на взрывы. А стрельба все усиливалась. В стороне пролетело на восток несколько самолетов. В глаза било солнце, и Орленко увидел только черные крестики, утонувшие в розовом мареве. «Сколько же сейчас времени?» — вдруг спохватился он и взглянул на часы. Стрелки показывали четверть шестого. «Неужели прошел всего один час? — изумился он и подумал. — А еще вчера мы целых полдня обсуждали какой-то несчастный вопрос об оформлении витрин… Вот что значит темп войны…»

Возле него, скрипнув тормозами, остановилась машина. Приехал Костя.

— Начальник комендатуры капитан Дьячков передал всем привет! — выкрикнул он и тут же, испугавшись, что может разгласить военную тайну, перешел на шепот. — Он сказал, Петр Васильевич, что самый опасный участок от моста и вправо, до водокачки. Пусть, говорит, ваши там помогут. А часть отряда просил направить в его распоряжение. Заодно надо чердаки прочесать в районе набережной и глубже, до рынка, а то в них диверсанты засели… Вот, — он показал на разбитое стекло, — это они, гады, в меня шмалили!

Орленко подозвал командиров взводов и коротко объяснил задачу. Он разделил отряд на две группы: по два взвода в каждой.

Одна группа направлялась, как просил Дьячков, в комендатуру, другая должна была скрытно, через проходные дворы, выйти на набережную. Он сам вместе с взводами Циркина и Мельника пойдет во главе второй группы.

«Ну, брат Петро, — подстегнул он себя, — кажется, начинается. Теперь смотри не оплошай!»

— Группа, смирно! — крикнул он. — Слушай мою команду: по отделениям становись!

«Трум, трум!» — стукнули ноги.

— Будем идти с интервалами в десять-пятнадцать метров. Первое отделение, за мной!

«Трум, трум, трум…» — четко застучало за ним.

«Эх, песню бы сейчас!» В груди его гулко и весело, в такт шагам идущих за ним людей, стучало сердце. Он вел свой отряд через знакомые подъезды и двери, мимо глухих монастырских стен и брандмауэров, через газоны и детские площадки, которые еще вчера призывал бережно охранять, и слышал, как приближается свист и грохот боя. Сейчас они будут там, еще немного… Он снова посмотрел на часы. Половина шестого. Орленко оглянулся. Его ополченцы, молчаливые и решительные, шли за ним, некоторые уже сняли с плеча винтовки и несли их наперевес, словно готовясь к атаке. «Коммунисты! — с гордостью подумал он. — А ведь мы, наверно, первое ополчение войны…»

И он зашагал еще быстрее.

Командный пункт находился за большим закопченным чаном, в котором ремонтники обычно варили асфальт. Молоденький лейтенант-пограничник, увидев вооруженных добровольцев, просиял. «Да вас целая армия!» — воскликнул он, сверкнув белозубой улыбкой. И вдруг крикнул: «Ложись!» Над головой прошелестел снаряд и разорвался на взгорье, неподалеку от недостроенного дота. Орленко что-то ударило в спину. Он схватился рукой и тут же отдернул ее. Это был небольшой осколок, уже потерявший силу, но еще горячий. Лейтенант спокойно поднял с земли зазубренный кусочек железа, подбросил его на ладони. «Вам повезло, — подмигнул он. — Упал бы такой дурак на макушку — и хана! Вы хотя бы шапку надели…» Сам лейтенант был в каске и чувствовал себя уверенно.

Пограничник сел, привалившись к чану, положил на колени планшетку с картой и начал объяснять обстановку. Пока немцы пытаются прорваться лишь в районе железнодорожного моста. Они уже предприняли ряд атак малыми группами, но были отбиты. Однако не исключена возможность попытки прорыва на более широком фронте. Противник уже сосредоточил пехоту в нескольких местах на набережной и сейчас подтягивает к реке резиновые лодки, готовится к переправе. С нашей стороны этот участок обороняет одна застава Патарыкина, усиленная примерно полуротой, присланной капитаном Дьячковым. Конечно, людей у нас мало, но пограничники надеются, что их поддержат укрепрайонцы, сидящие в дотах: ведь если немцы переправятся на наш берег, то заберут их в плен или выкурят газами…

Так или иначе, командовал здесь уже лейтенант. Он приказал секретарю горкома занять со своими ополченцами рубеж на правом фланге от моста, в районе водокачки. Пока это было сравнительно тихое место: водонапорная башня была на весь Перемышль одна, и немцы, чтобы не лишиться питьевой воды, по ней из орудий не стреляли. Лейтенант поставил задачу наблюдать за противником и открывать огонь только в том случае, если кому-нибудь из немцев удастся переправиться на наш берег.

Орленко, пригнувшись, побежал к домам, где на мостовой расположились его ополченцы. Он поднял их и снова повел по дворам вдоль набережной, советуясь с идущими рядом Циркиным и Мельником, как лучше построить оборону. Циркин, которому не терпелось первому вступить в бой, предлагал разделить отряд на два эшелона: сам он со своим взводом займет рубеж на берегу, вместе с пограничниками, а взвод Мельника останется пока в качестве прикрывающего и заодно будет осуществлять связь между ополченцами и штабом комендатуры. Мельник, конечно, возражал. Оба командира — худощавые, поджарые — были похожи на рассерженных петухов. Где-то рядом, у пожарного депо, внезапно застрочил пулемет и раздался крик:

— Немцы!

«Неужели прорвались?» — с беспокойством подумал Орленко и подбежал к воротам. Но на площади перед депо он увидел только двух пограничников с пулеметом. Они лежали за мешками с песком и стреляли куда-то в узкий проход между двумя большими домами.

— Да вот же они, вот!

Стоявший в воротах инструктор Доценко показал ему на группу людей в зеленой одежде, теснившихся в подъезде одного из домов, шагах в ста отсюда.

«Так вот они какие! Но почему же они не стреляют?» Он не успел сообразить, как что-то засвистело, рвануло, забарабанило по земле. Сверху посыпались стекла и щебень, маленькую площадь заволокло дымом…

— Вперед! — раздался отчаянный крик Циркина. Вырвавшись из ворот и опередив всех, командир взвода помчался по тротуару, стреляя на бегу. Ополченцы лавиной устремились за ним.

Орленко бежал вместе со всеми и тоже стрелял. В кого, куда — это угадывалось только инстинктом. Но когда он опомнился, подъезд был уже далеко позади. Какой-то мальчик подбежал к нему и, восторженно заглядывая в лицо, спросил:

— Дяденька, вы их всех убили?

Орленко удивленно взглянул на него.

— А ты чего здесь, хлопчик?

— Смотрю…

Орленко пошел обратно. На мостовой валялись трупы немцев. Ополченцы толпились вокруг них, у некоторых в руках были взятые у мертвых автоматы. Рядом с подъездом стоял на тротуаре небольшой ротный миномет и полупустой ящик с минами. Циркин и Мельник уже снова спорили, на этот раз о том, кому должен принадлежать трофей.

Секретарь горкома спросил их о потерях.

— У меня во взводе все живы, — сказал Мельник. — Один легко ранен, но домой уходить не хочет.

— А у меня трое ранены, двое из них тяжело, — Циркин показал на соседний подъезд, где над лежащими на полу ранеными хлопотали женщины, делая им перевязки. — Зато, — как бы оправдываясь, добавил он, — все восемь немцев остались здесь, никто не ушел.

Орленко отыскал шофера Костю и послал его за машиной.

— Отвезешь раненых в госпиталь, — сказал он. — А если встретишь кого-нибудь из наших — направляй их сюда!

Отряд пошел дальше.

Дома скоро кончились. Начиналось изрытое канавами и котлованами поле будущего стадиона. За ним слева полого сбегал к реке берег, а прямо, у излучины, маячила толстая каменная башня водокачки. Поле простреливалось с той стороны — то и дело взлетали вверх пыль, комья земли, словно кто-то неуловимо-стремительный пробегал стометровку. Изредка взрывались мины — ухо уже хорошо различало их свистящий клекот.

Ополченцы рассредоточились и стали выбегать из-за укрытия по одному, по два. Они бежали к берегу, к кустам, где виднелись пулеметные гнезда и зеленые фуражки пограничников. Там был рубеж.

Прыгая из канавы в канаву, Орленко добежал до крайнего гнезда. Командир расчета, скуластый сержант с рассеченной бровью, увидев человека в гражданском с винтовкой, испугался и выхватил из-за пояса гранату. Но, догадавшись, что это не диверсант, а свой, обрадовался.

— Располагайтесь здесь, — он показал вдоль берега, — и окапывайтесь. Лопаты есть?

— Нет…

— Что же вы…

Он вышвырнул на бруствер свою маленькую саперную лопатку.

— Только скорее! — предупредил он. — А то, видите, немцы сейчас вброд пойдут.

Орленко, облюбовав для себя заросший кустами холмик на берегу, с лопатой и винтовкой в руках пополз к нему. Ополченцы ползли за ним.

Но окопы вырыть не удалось. На том берегу послышались громкие крики, как будто в воздух поднялось разом несколько сотен ворон, и командир отряда из-за кустов увидел длинную зеленую цепь немцев, спускающуюся к воде. Их было много, очень много, наверное, не меньше батальона. Но пограничники не стреляли, и ополченцы, глядя на них, тоже не стреляли. «Хотят подпустить ближе», — понял Орленко и вспомнил знаменитую «психическую атаку» из фильма «Чапаев». Но немцы не были похожи на каппелевцев — они бежали по мели, подпрыгивая, словно резвясь, и орали хриплыми, натужными голосами.

Наступающие напоминали пьяных. Они падали и снова вскакивали, проваливались по пояс в ямы, поднимая фонтаны грязно-желтых брызг, размахивали над головой своими черными автоматами и что-то кричали, кричали…

Смотреть на них было смешно и страшно. «А ведь сейчас кто-то из них умрет…» — подумал Орленко и, чувствуя приступ злобы, стал намечать себе жертву. «Убью-ка вот этого, с галунами на погонах. Кто он, кажется, унтер?» От нетерпения он даже зажмурился. «Скорее бы!»

И вдруг слева заговорил пулемет. За ним другой, третий… Крик на реке прекратился. Но тут же с того берега ударили десятки минометов. Над головой словно пронесся ураган и разорвался грохотом за спиной. Кусты затрещали от осколков, один оцарапал ухо, другой руку. «Жив!» — радостно промелькнуло в мозгу у Орленко, и он даже не поморщился от боли. Он едва успевал перезаряжать винтовку — возле него на траве дымилось уже с десяток пустых гильз. Унтера перед ним не было. Цепь немцев разорвалась и превратилась в редкий частокол, который, однако, продолжал приближаться. Прямо на холмик бежали двое солдат: один высокий, рыжий, без пилотки, с засученными по локоть рукавами, другой коренастый и узкоглазый, похожий на узбека, в мокром по грудь мундире. Орленко выстрелил, и долговязый, словно споткнувшись, упал на колени, тюкнулся носом в воду. Коренастый остановился и, прижав автомат к животу, застрочил… Орленко едва успел спрягать голову за пенек: пули застучали в дерево, разбрасывая вокруг щепки… И вдруг автомат смолк. «Ура!» — крикнул кто-то сзади. Над головой камнем пролетела граната и, зашипев, разорвалась в воде. Орленко выглянул. Коренастый немец уже был на берегу. Он стоял на четвереньках и упрямо бодал головой воздух, его автомат болтался на шее. Орленко прицелился и вдруг остолбенел. Немец поднял голову и застонал. Из его пустых, провалившихся глазниц двумя густыми потоками лилась кровь. «Он ослеп!» — с ужасом подумал секретарь горкома, вскочив, спрыгнул с холма, подбежал к раненому и поволок его в кусты…

Он прислонил немца спиной к пеньку, снял с него автомат, флягу и круглую рубчатую банку, в которой вместе с галетами лежал индивидуальный пакет. Секретарь горкома зубами разорвал его и, заткнув немцу глазницы ватой, стал делать перевязку. Тот уже не стонал, а хрипел, хватаясь холодными пальцами за руку. Секретарь горкома дал ему пить. Но раненый не мог глотать, он задыхался и пускал пузыри. Орленко вытер со своего лица брызги и почуял запах спирта. «Так вот что у них там…» Он отдернул флягу. Немец рухнул, больно ткнув его сапогом в колено, и вытянулся.

Секретарь горкома вынул из кармана мертвого немца потертый бумажник с документами. «Гайнц Трейман… 1922 год», — с трудом прочел он в солдатской книжке. Между страницами была вложена фотография: пожилая опрятная женщина сидела на подоконнике и грустно улыбалась узкими глазами. «Наверно, мать». Орленко хотел положить документ обратно в карман убитому, но передумал. «А вдруг там содержатся какие-нибудь полезные сведения?»

Столкнув мертвеца в ближайшую воронку, он вернулся на свое место. Река была пустой, только на песчаной отмели лежало несколько трупов. Вода перекатывалась через них, шевеля одежду, и, на мгновение порозовев, уходила в глубину…

В последующие два-три часа немцы предприняли в этом месте еще ряд атак, но уже не таких, как прежняя, а каких-то вялых, словно нерешительных. Они добирались вброд до середины реки и, осыпав ополченцев градом пуль, отходили обратно. Уже потом Орленко понял, что это было прощупывание сил. Но тогда… Тогда он стрелял в отдельных вырвавшихся вперед солдат и радовался, что его люди, вооруженные одними винтовками, не пропустили на берег еще ни одного фашиста.

Но слева, у моста, зловещий грохот все нарастал. Тяжелые взрывы следовали один за другим, заглушая непрерывный стрекот пулеметов и автоматов. В небо взлетали столбы дыма, земли и камней. По-видимому, дела там были плохи: несколько раз к Орленко прибегал посыльный из комендатуры и просил ополченцев помочь защитникам моста.

К полудню отряд уменьшился почти втрое. Второй взвод оттянулся к заставе, раненых унесли в тыл, человек двадцать по приказу Дьячкова перешли на другие участки… Здесь, у водокачки, осталось не больше сорока ополченцев. Но теперь к ним уже пришел опыт: они хорошо окопались и вели огонь не беспорядочно, как раньше, а умело и бережливо, держа на учете каждый патрон. Орленко, который только что узнал от посыльного о выступлении Молотова, был уверен, что стоит продержаться еще какой-нибудь час и на помощь им обязательно придут войска. Ведь пехотинцам 99-й дивизии ходу всего несколько часов… За себя и своих людей он почему-то не беспокоился. «Как бы там немцы ни старались, что бы они ни делали, — думал он, — мы не уступим им ни клочка этой земли, ни за что и никогда!»

И все-таки им пришлось отойти. Вскоре снова прибежал посыльный и передал приказ коменданта об отступлении.

— Снимайтесь быстрее, а то вас уже окружают! — крикнул он, убегая.

Орленко подозвал Циркина.

— Поднимай свой взвод!

— А вы?

— Мне оставь человек пять: мы вас прикроем.

— Нет, уж отступать, так вместе…

— Выполняйте!

Ополченцы отступали снова дворами. Неподалеку от Плаца на Браме они встретились с пограничниками из заставы Патарыкина, и те сказали им, что на площади уже немцы, которые вышли на главные улицы — Мицкевича и Словацкого — и рвутся к парку. Оставался только один путь — вдоль набережной к кладбищу и дальше на Пралковцы. «Пойдемте вместе!» — предложили бойцы.

Пробравшись между кладбищенскими крестами и склепами, они вышли на большую поляну, ведущую к подножью холма. Здесь их догнал Патарыкин и передал новый приказ, теперь уже командира погранотряда Тарутина; не доходя до села Пралковцы, на северном склоне, занять боевой рубеж, с тем чтобы не дать противнику выйти на второстепенную колею Перемышль — Хиров. «Хоть одна ветка, да наша!» — сказал Патарыкин. «Потеряли штаны — держимся за заплатку…» — с горечью подумал секретарь горкома. Но возражать было неуместно и глупо. Приказ есть приказ.

Пограничники остановили мчавшийся по дороге грузовик и вскоре привезли из села с десяток лопат — все, что им удалось собрать. Затем поехали за бревнами. Все это напоминало детскую игру; вокруг была делая система мощнейших, некогда неприступных фортов, построенных в свое время лучшими австрийскими инженерами, а здесь, на открытом месте, горстка людей с лопатами строила наспех новый рубеж, над которым посмеялся бы самый простой сапер. Достаточно нескольких точных попаданий из маленькой дивизионной пушки, и эти бревна разлетятся, как спички. Как бы пригодились сейчас старые укрепления, если бы их хотя бы месяц назад привели в порядок и подготовили к бою!

Секретарь горкома яростно вгрызался лопатой в землю. Его глаза заливал пот, ладони были в крови. Он не отдыхал, «Только бы успеть окопаться, пока не подошли немцы!» — билось у него в мозгу.

Вражеская артиллерия уже начала артподготовку. Противник бил шрапнелью.

Прилетело звено «хейнкелей», покружилось над полем, сбросило бомбы и улетело.

И вот, наконец, показались пехотинцы. Зеленые фигурки сбегали по лесистому склону Замковой горы и рассредоточивались по кустам, обрамляющим поле. Слева от них по шоссе ехали мотоциклисты с пулеметами и минометами, установленными в колясках.

— Аристократы! — проговорил стоящий рядом с Орленко в траншее пограничник. — Хотят нас выбить и сапоги в пыли не замарать.

Он выругался и выпустил очередь из автомата. Мотоциклисты, не останавливаясь, ответили лавиной огня. Застрочили винтовки и пулеметы, засвистели мины…

Орленко снова стрелял, с беспокойством ощупывая пустеющий карман. Патронов осталось мало — всего две или три обоймы. А ведь еще утром ему казалось, что полсотни патронов может хватить черт знает на сколько, чуть ли не на всю войну… Он с завистью посмотрел на вещмешок с патронами, лежавший у ног бойца. Тот, перехватив его взгляд, подвинул мешок ногой. «Бери! — сказал он, не отрываясь от своего автомата. — Только не трать зазря…»

Солнце уже висело над Винной горой, когда бой прекратился. Немцы после безуспешных попыток выйти к полотну железной дороги вдруг утихомирились. Зеленые фигурки поползли обратно на Замковую гору, уехали и мотоциклисты, оставив на шоссе несколько разбитых машин. Пограничник усмехнулся:

— На ужин поехали! — Он сел на бруствер, свернул цигарку и протянул кисет: — Закуривай, отец, рабочий день кончился.

«Отец!» Орленко усмехнулся в душе и мысленно посмотрел на себя со стороны: небритый человек в помятом пиджаке, перепачканном землей и кровью… «Хорош же ты, хозяин города!» Но он не чувствовал обиды. Наоборот, ему было приятно, что боец разговаривает с ним, как с равным: значит, он воевал неплохо…

— Петр Васильевич! — услышал он голос Циркина. — Вас зовут.

— Кто?

— Васильев.

— Чего ему надо?

— Ранили его.

— Ранили?

Орленко поднялся и пошел за Циркиным.

Железнодорожник лежал на траве бледный, с беспомощно раскинутыми руками и высоко задранной курткой. Над ним на коленях стоял другой ополченец, выполнявший роль санитара. Он прикладывал к боку раненого тампоны из ваты и тут же отбрасывал в сторону. Вата быстро пропитывалась кровью, боец умирал.

Увидев Орленко, Васильев слабо улыбнулся.

— Ну что, товарищ секретарь, я оправдал себя перед партией?

Он закрыл глаза. Секретарь горкома нагнулся к нему, взял за руку, пожал ее, хотел сказать что-нибудь, но не успел…

Васильева похоронили здесь же, в его окопе.

А вскоре, когда поле окутали сумерки, бойцы покинули и этот рубеж. Поступил приказ отойти еще дальше на юг, к селу Нижанковичи. Там, как сообщил связной, собралось все начальство во главе с «самим» генералом.

В большой комнате с занавешенными окнами горел яркий свет. Люди шумели. Орленко поставил свою винтовку в угол и огляделся. Командиров было человек тридцать, большинство из них он хорошо знал.

— Иди сюда, Петр Васильевич! — услышал он голос Тарутина. — Ты что там стоишь, как бедный родственник?

Начальник погранотряда, сидевший на диване рядом с полковником Дементьевым, подвинулся, освободил место.

— Вот кто действительно нам помог!

Командир дивизии понял эти слова как упрек себе. Худой, сутуловатый, он ссутулился еще больше. На левой щеке у него была шишка величиной с орех, она подрагивала. Тонкие длинные пальцы нервно барабанили по колену.

В комнату вошел генерал Снегов. Все встали.

— Садитесь, товарищи.

Он прошел к столу вместе с начальником штаба и комиссаром, взял у адъютанта молоток и гвозди и начал неторопливо развешивать на стене карту. Орленко внимательно наблюдал за ним. Казалось, этот человек единственный из присутствующих, который остался, по крайней мере внешне, таким же, каким был всегда: чисто выбритым, подтянутым, аккуратным. Секретарь горкома знал его не очень хорошо: штаб корпуса перевели в Перемышль всего каких-нибудь два месяца назад. Говорили, что комкор вежлив, но суховат и слишком уж невозмутим. Но сейчас эта невозмутимость генерала действовала успокаивающе.

— Приготовьте свои карты, — сказал он. — Прошу доложить обстановку. Товарищ Тарутин, начнем с вас.

Начальник погранотряда встал. Генерал слушал его, не перебивая, и лишь изредка кивал начальнику штаба, чтобы тот отмечал данные на карте. Тарутин говорил четко, короткими рублеными фразами:

— Противник впервые прорвался на флангах городской заставы: севернее водокачки и в районе парка… Прикрывающих сил не было: всех пришлось послать на защиту границы… К 12.00 противник овладел мостом и вскоре занял центр города… Под угрозой окружения я дал приказ об отходе… На левом фланге, у села Пралковцы, был временно организован новый рубеж с целью оттянуть силы противника и помочь отходу основной группы, а также эвакуации раненых… В настоящее время положение следующее. Заставы 1-й комендатуры (крайний северный фланг) смяты немецкими танками, сведений о ней нет… 2-я комендатура после упорной обороны и ряда контратак тоже отошла и закрепилась на рубеже, примерно в 10—12 километрах от границы… 3-я комендатура, обратив в бегство два вражеских батальона — обычной пехоты и войск СС, тоже под угрозой окружения с флангов несколько оттянулась назад… 4-я комендатура капитана Дьячкова, как я уже докладывал, вместе с отрядом городского ополчения до полудня обороняла город, а затем по моему приказу отошла, имея в своем составе подразделения обслуживания и часть штаба погранотряда… На участке 5-й комендатуры противник активности не проявлял… Таким образом, погранотряд имеет сейчас четыре комендатуры… Точных сведений о потерях еще нет, но полагаю, что в строю не меньше двух третей личного состава… Жалею, что мой заместитель по политчасти в отпуске… Однако моральное состояние бойцов и командиров хорошее, к дальнейшему бою готовы.

Тарутин сел. Лицо его было бледным, на лбу блестели капельки пота.

«Так вот зачем он заставил нас окапываться там, в поле… — подумал Орленко. — Сколько же у него осталось людей? Наверно, человек восемьсот. И наших сотни полторы… Не так уж мало!» Слушая других командиров, секретарь горкома постепенно успокаивался. Большинство подразделений, кроме укрепрайонцев и полка майора Хмельницкого, людских потерь почти не имели и тоже рвались в бой. «А ведь город еще можно вернуть».

Он вздрогнул: ему показалось, что генерал прочитал его мысль.

— Мы только что подучили приказ о контрнаступлении. Посмотрим, сумеем ли мы его осуществить.

Спокойно, словно не замечая всеобщего оживления, генерал подошел к карте.

— Что мы имеем у себя, нам известно. Теперь послушайте данные о противнике, хотя предупреждаю: некоторые из них весьма приблизительные и их еще надо уточнить. Поэтому придется говорить, исходя в основном из показаний пленных… — Он взял со стола карандаш. — Так вот, против нас действуют около двух немецких дивизий: 101-я легкопехотная и примерно два полка 257-й пехотной дивизии — кстати, это старая, кадровая дивизия, которая год назад одной из первых вступила в Париж…

Короче говоря, у противника в полтора раза больше солдат, чем у нас. Пехоту поддерживают тяжелые танки и авиация, которых у нас нет… Пока нет. Некоторые пленные утверждают, что на той стороне Сана, вот здесь, на их левом фланге, курсирует какой-то сверхмощный бронепоезд. Это все или почти все. — Генерал посмотрел на снова притихших людей. — Много? Да, много. Но практически соотношение на сегодняшний день уже изменилось, причем в нашу пользу. Он обернулся к комиссару. — Вы подсчитали потери противника, Владимир Иванович?

— Да, — живо откликнулся Петрин. — Всего, по сводкам, получается около тысячи солдат и офицеров.

— Вы слышали: около тысячи! Даже если эти данные и несколько преувеличены, то все равно на одного нашего три немца, не так уж плохо… — Генерал повысил голос. — Передайте мою благодарность всем, кто участвовал в бою. Других я пока не благодарю. У них еще все впереди… — Встретившись взглядом с Дементьевым, который собирался что-то сказать, генерал предупреждающе поднял руку. — Я понимаю, товарищи командиры, и, если хотите знать, разделяю ваши претензии. Приказ запоздал, конечно, получи мы его хотя бы на полдня раньше, может быть, все обернулось бы по-другому. Но это уже вопрос истории, сейчас не время для дискуссий и обид. Сейчас мы должны смотреть вперед и думать. Думать и решать!

Он снова посмотрел на Дементьева.

— Николай Иванович! Теперь слово за вами.

Дементьев вскочил.

— Ваша дивизия — главная сила. Как, по-вашему, могли бы мы вернуть город?

Дементьев выпрямился.

— Что значит могли? Обязаны.

Снегов слегка усмехнулся.

— А реальные факторы для победы, они у вас есть?

— Есть. Первый, как вы правильно сказали, обида.

— Этого мало. А еще?

— Мы не устали, как немцы. К тому же мы знаем местность.

— Тоже мало. Нужен маневр.

— Он будет. — Старый полковник с вызовом взглянул на генерала.

— А как думают другие?

— Я полностью согласен, — отозвался Тарутин.

— И я…

— И я тоже, — последним сказал Снегов. — Итак, это будет не просто контрнаступление, а контрудар. И осуществим мы его в то же время, что и они: ровно в 4.00. Проверьте ваши часы. Сейчас 23.10…

Он подождал немного.

— А сейчас попрошу всех сюда, к карте.

Да, это был лихой штурм! В памяти вспыхнули и замелькали события, которые происходили три дня назад. «Как в фильме!» — подумал Орленко. Но здесь он был и зрителем, и артистом, и еще черт знает кем. В мозгу крутилось сразу несколько лент: они то разбегались в стороны, то перекрещивались и рвались, и перед глазами вставали то улица, то пушка, то чье-то лицо, а в ушах звучали выстрелы, топот ног, крики, и на фоне всего — тихо и прерывисто, как полустертые надписи, плыли собственные мысли…

…Вот он и его ополченцы, уже переодетые в солдатскую форму, стоят в строю сводного батальона пограничников. Они пойдут первыми. Всего в батальоне немногим больше двухсот человек, с ними четыре станковых и шесть ручных пулеметов. Орленко ощупывает карманы: теперь он запасся патронами, это не то что вчера. Рядом с ним стоит Циркин. Перед строем расхаживает, как тигр в клетке, новый комбат Поливода, нетерпеливо посматривает на часы. Это бравый парень, сразу видно, — крутые скулы, короткий прямой нос, плечи литые, как у борца, походка мягкая и пружинистая… Поодаль стоит заместитель комбата по политчасти Тарасенков и тихо, вполголоса разговаривает с командирами рот Архиповым и Патарыкиным.

Маленький, красивый, с тонкими чертами юного мальчишеского лица политрук Королев мечтательно смотрит на занимающуюся зарю. «Точно Ленский перед дуэлью…» Взлетает ракета, где-то за спиной грохочет залп. Поливода выхватывает из кобуры наган. «Пошли!»

Вперед! Вперед!.. Убитый немец падает под ноги. «Это уже пятый?.. Или шестой?» Орленко перепрыгивает через него и тут же прячется в подъезде. Сверху, с чердака, бьет пулемет. «Снять!» — командует Поливода. По лестнице устремляются двое пограничников. Через минуту раздается несколько взрывов, чей-то крик. Пограничники сбегают вниз.

…Вражеские заслоны смяты. Немцы бегут, ныряют в ворота, растекаются по дворам. Политрук Королев выгоняет из подвала фрицев, те выходят бледные, трясущиеся, высоко подняв руки. При входе в Татарскую улицу Поливода останавливается, подзывает к себе командиров рот. «Ты поведешь своих слева, через парк… А ты выходи на улицу Словацкого… Я пойду в центре… Встретимся на Плаце на Браме, туда — по Мицкевича — идут пехотинцы. К 12.00 чтобы все были там — кровь из носа!» — Он быстро распределяет пулеметы: по три на каждую роту и один — группе прикрытия. Патарыкин пробует возразить: «Мне бы еще штучку, а то у меня сектор очень большой». — «Обойдешься! — Комбат показывает на спрятанную за углом пушку. — А это у тебя что, куркуль, дырка от бублика? Думал, не замечу?» Патарыкин смущенно машет рукой: увидел-таки, дьявол! «А что делать с пленными?» — спрашивает Королев. Поливода насмешливо сдвигает густые брови. «Привяжи их за веревочку и води с собой». Он берет у Королева винтовку. Хлопают выстрелы. «Вперед!» — слышен хриплый голос комбата.

…В конце улицы, у костела кармелиток, новая схватка, на этот раз с мотоциклистами. Их много, наверно, целая рота. Они воюют умело: одни отвлекают наших бойцов, другие, обогнув квартал, пытаются зайти с тыла. Рота залегла: кто спрятался за оградой, кто за деревом, кто в подъезде… Поливода перебегает от одного к другому, показывает, куда стрелять. Ему везет: сумка на боку вся разворочена пулями, а сам цел, даже не ранен. Кругом слышатся стоны. С Орленко сшибло фуражку (кажется, осколком мины?). Она отлетела в сторону, но он не решается протянуть за ней руку. Да и некогда… Лежащий рядом, за крыльцом, пограничник вскрикнул и уткнулся носом в землю… Подползает еще один, снимает с пояса убитого гранаты. «Поднимайся в штыковую!» — бросает кто-то, пробегая мимо. Орленко бежит за ним. Немцы, яростно отстреливаясь, отходят. Секретарь горкома видит перед собой широкую спину комбата с мелькающими лопатками. Он словно месит тесто. Слышен глухой треск… «Вот так!» — проносится молнией в мозгу у Орленко. Он тоже колет кого-то в зеленом, на руки брызжет кровь. Еще раз, еще… «Вот так!» Испуганно трещат моторы, мотоциклисты удирают вниз по Капитульной, скрываются в садах. «Ура! — несется им вслед торжествующий крик. — Ура…»

…Группа идет дворами, путаясь в закоулках. Через головы с тяжелым шелестом летят снаряды — это артиллерия девяносто девятой бьет по Засанью, не дает противнику подбросить подкрепления. Немецкие батареи на Винной горе уже больше часа молчат, — по-видимому, их подавили огнем или заставили менять огневые позиции. Пока они мешкают, нужно успеть зажать в кольцо их пехоту на этой стороне Сана и разбить по частям. «Темп, темп!» — вот что главное…

Но в одном из дворов — заминка, передние уперлись в церковную стену. Через нее не перелезешь. За стеной, на колокольне, пулеметная точка немцев. Она простреливает гребень, осыпая головы осколками кирпича. Что делать? Поливода бросает гранату, она разрывается где-то в соседнем дворе, не долетев до цели. «Разве отсюда достанешь их, гадов?» Он озирается и уже хочет идти обратно, как вдруг к нему подбегает паренек в круглой синей шапочке. «Пан командир, я знаю дорогу!» — «Немцев там нет?» — «Ниц нимае!» Комбат машет рукой: «Веди!»

Маленький проводник ведет отряд по каким-то помойкам, ныряет под арки, перепрыгивает через водосточные канавы, петляет, как заяц, то исчезая в зарослях терновника и акации, то снова показываясь в своей шапочке, и, наконец, пройдя между огромными штабелями дров, приводит людей в какой-то новый двор, выложенный красивой, узорчатой каменной плиткой. Посреди двора тихо плещет маленький старинный фонтан. «А ведь я знаю этот двор, — вспоминает секретарь горкома. — Отсюда рукой подать до улицы Мицкевича».

И вдруг рядом, над самым ухом, гремит орудийный залп. Несколько человек от неожиданности падают. Командир подозрительно смотрит на поляка, тот растерянно пожимает плечами… «Да это ж наши!» — слышится радостный крик. Все бросаются к воротам, теснясь, выбегают на улицу. Поливода дружески хлопает по плечу высокого пехотинца в каске, со «шпалой» в петлицах. «Мать вашу… Опередили! Как же вы шли?» — «А прямо по шоссе. Протаранили их передний край и вот гоним. Это им не вчера!»

…Теперь никто не сомневался в победе. Пехотинцы были вооружены, что называется, до зубов. С ними шли и минометчики и артиллеристы со своими маленькими, но грозными «сорокапятками»: они стреляли с ходу, не останавливаясь… Такое Орленко видел впервые. «Город наш, наш!» — стучало у него в груди. Какой-то боец-пограничник с черными пижонскими бачками даже подпрыгивал от радости. «Сейчас мы их раз, раз — и на матрац! — приговаривал он, скаля зубы. — А ночку переспим — и на Берлин!»

«А ведь это Серов! — вспомнил Орленко. — Как же я его не узнал?..» Секретарь горкома был частым гостем в клубе погранотряда и знал всех тамошних талантов: этот разбитной парень был, наверно, самым примечательным из них. Он прекрасно играл на баяне, хорошо пел, плясал. «На все руки мастер! — говорил о нем замполит Уткин. — Только не в военном деле, здесь он полная бездарность: стреляет мимо мишени, ходит в строю не в ногу, субординацию не соблюдает. У других бы он давно под трибунал угодил, а мы его жалеем, тянем до конца срока службы. Так он у нас и живет: вечер — на сцене, неделю — на гауптвахте…» Но сейчас «музыкант» выглядел браво: фуражка лихо заломлена на затылок, улыбка на худом подвижном лице — до ушей, глаза блестят. «А боец из него, оказывается, неплохой! — подумал Орленко и огляделся. — Черт побери, да мы уже недалеко от Плаца на Браме! А еще и одиннадцати нет…» Позади оставалась большая часть города — огромный треугольник, образуемый двумя главными улицами — Мицкевича и Словацкого. Где-то там, за крышами, и его дом. Цел ли он? «Дом!» — он усмехнулся. Что теперь думать о доме, когда он пуст, жены нет? «Эх, родная моя, где ты сейчас?»

Не доходя квартала до Плаца на Браме, Поливода свернул в переулок. Разведчики доложили, что на площади скопилось много немцев, — по-видимому, они решили предпринять контратаку. С крыши высокого дома, откуда обе главные улицы просматривались как на ладони, неумолчно били пулеметы. «В открытую сюда не подойдешь, — сказал комбат, посматривая из-за угла на серую каменную громаду. — Пожалуй, придется снести эту дуру вместе с фрицами». Но артиллеристы беспомощно развели руками: с пушкой к этому дому не подступишься, мешают другие здания. Поливода поморщился. «На нет суда нет. Будем вышибать нашей, пограничной артиллерией…»

Он послал к дому тех же двух бойцов с гранатами. Они пошли дворами, но вскоре один из них вернулся, зажимая ладонью простреленную щеку. «А где Селезнев?» — спросил Поливода. «Убили… — невнятно пробормотал боец. — Там у них как крепость: вокруг мешки с песком, пулеметы на всех этажах… — Он сплюнул кровью и прислонился к стене, — Не выполнили мы, товарищ старший лейтенант…» Поливода стиснул зубы. «Я сам пойду, — хрипло выдавил он и обернулся. — Кто со мной добровольцем — шаг вперед!» Политрук Тарасенков положил ему руку на плечо. «Не надо. Сам зря погибнешь и людей погубишь». — «А что же, по-твоему, отступить?» — «Зачем? Прорваться всем вместе на площадь, с орудиями, и ударить прямой наводкой». — «А пехота согласна?» — «Я уже говорил».

Это был самый страшный бой. Немцы оборонялись насмерть. Они знали: если противник возьмет этот дом, то возьмет и площадь, а если возьмет площадь, значит и город. Орленко никогда не думал, что какой-то квартал, всего сто метров, такой длинный и почти бесконечный… Здесь все происходило мгновенно: упал — вскочил — выстрелил — снова упал… Они наступали под сплошным огнем. Пули, казалось, сыпались с неба, вылетали из-под земли — из подвалов, канализационных ям… Немцы были всюду — вверху, внизу, вокруг. И все-таки этот проклятый дом был взят. Взят!

Площадь была усеяна трупами. Горел подбитый немецкий танк. Ветер нес густой душный чад, пахнущий порохом, маслом и еще чем-то паленым и страшным… Орленко вбежал в нижний этаж — там прежде был ресторан. В дыму, опрокидывая столики, метался толстый офицер в черном, с пистолетом в руке. Орленко выстрелил — мимо. Немец прицелился. «Ложись!» Раздался взрыв, офицер упал. Серов, бросивший гранату, вскочил, подбежал к немцу, потрогал его ногой. «Готов!» Орленко тоже поднялся, пошатываясь, побрел к буфету. Перед глазами плыли круги, со стойки на пол текло что-то красное: не то вино, не то кровь… Не глядя, он нащупал бутылку, выбил ладонью пробку, отхлебнул: «Водка!» Он протянул бутылку пограничнику. Серов ошалело смотрел на него. «Товарищ секретарь?» И вдруг догадался… «За победу!»

И город опять был советским, уже два дня. И снова он, Петр Васильевич Орленко, выполнял свои прежние обязанности секретаря горкома партии.

Город существовал — истерзанный, израненный, но живой, и люди, как всегда, обращались к секретарю со своими нуждами и заботами. Он делал что мог: собирал пекарей, механиков, машинистов, врачей, одних просил, другим советовал, третьих ругал… Его слушались, может быть, потому, что видели его лицо, серое от бессонницы, и пропотевшую солдатскую гимнастерку. Он мог воевать и трудиться, вместе со всеми жил и питался, не требуя для себя никаких привилегий, а это — он понял — действует на людей лучше всяких высоких речей. Если надо, он первым брался за лопату или за гаечный ключ, и ему тут же приходили на помощь, и дело сдвигалось с места, работа закипала, и невозможное становилось возможным…

Жизнь в осажденном городе постепенно налаживалась: уже работали три пекарни и в магазинах торговали свежим хлебом. Возобновила работу водокачка. В надежных подвалах и старых заброшенных фортах расставили койки, оборудовали операционные, и врачи, перестроившись на военный лад, при свете коптилок и мигающих аккумуляторных лампочек резали, штопали, гипсовали раненых и больных. Кое-кому даже выдали зарплату — авансом, за месяц вперед, и люди почувствовали себя еще увереннее. Значит, решили они, дело прочно…

Так было здесь, в Перемышле. И так, думал секретарь горкома, вероятно, происходит везде, во всех других пограничных городах, оправившихся от вероломного фашистского удара. Иначе быть не могло. Он специально послал шофера за газетами в соседний Добромиль.

— Без них не возвращайся! — предупредил секретарь. Он ждал их как воздуха…

Долгожданная «Правда» принесла нерадостные вести. Противник продвинулся на десятки километров в глубину почти по всему фронту. Наша армия отступала.

Дважды перечитав первую, короткую и невразумительную сводку, он почувствовал, будто проваливается в пустоту. Желанная тишина, которая наступила после дневной канонады, вдруг показалась зловещей.

Он мысленно представил себе огромное, черное, бескрайнее поле и ползущие по нему танки с желтыми крестами на башнях. В ночном небе полыхают пожары, бегут по дорогам женщины, прижимая к груди плачущих детей, ковыляют старики, скрипят повозки… А танки идут, изрыгая смертоносный огонь, горит неспелое жито, горят хаты с накопленным годами труда имуществом, мечутся по степи ревущие, брошенные людьми стада, жалобно кричат осиротевшие аисты.

— Разрешите войти? — раздался звонкий голос.

Орленко вздрогнул и посмотрел на стоявшего в дверях человека. Это был Королев.

— Я на партсобрание.

— Входи.

Молоденький политрук, сияя, вынул из планшетки газету, протянул секретарю.

— Прочитайте, это, наверно, о нас пишут.

— Где?

— А вот. «Как львы, дрались пограничники, бессмертной славой покрыли себя вчера бойцы-чекисты. Только через мертвые их тела мог враг продвинуться на пядь вперед». Как львы! — с гордостью повторил он и засмеялся. — Я бойцам только что вслух читал. Два раза подряд!

«Правда» была та же самая, от двадцать четвертого июня.

— А сводку тоже им читал? — спросил секретарь.

— Конечно…

— Ну, и что бойцы?

— Ничего, нормально. Сперва, говорят, враг нас на пядь, а потом мы его вспять. Одним недовольны: почему мы на границе остановились, дальше немца не гоним? Хочу сегодня об этом на партсобрании сказать.

Орленко любовно смотрел на политрука, на его вдохновенное мальчишеское лицо с большими чистыми голубыми глазами и чувствовал, что так же думает и он сам: почему бы не выбить немцев из их Засанья и, развернувшись по фронту, не пройти на север, ударить врага в спину, помочь соседям у Равы-Русской…

Вошел Поливода, — теперь он был комендантом города, — сдержанно поздоровался, сел.

Недавно между ними произошла небольшая стычка, и, как ни странно, из-за того же Серова. «Артист», сражавшийся в день штурма поистине как лев, забрал себе автомат убитого им немецкого офицера. Кто-то из товарищей, желая сделать приятное комбату, самовольно завладел трофеем и преподнес его Поливоде. Серов чуть не плакал от обиды. Орленко вынужден был вмешаться и доложил начальнику погранотряда. Тарутин сделал внушение Поливоде, и автомат снова перешел к бойцу. Но комбат, видимо догадавшись, кому он «обязан» этим внушением, вот уже второй день посматривал на Орленко косо…

Часы на стене пробили одиннадцать. Этот мирный звон вернул всех в уже забытое привычное состояние. Коммунисты — их собралось не меньше ста человек — притихли, зашуршали блокнотами.

— Начинай, Петр Васильевич, — сказал Тарасенков.

Орленко поднялся, посмотрел на людей. Таких собраний у него еще не было. Многие пришли с передовой и скоро уйдут туда же, и, кто знает, удастся ли им дожить до следующего… Он молчал. Перед ним сидели и стояли настоящие коммунисты, проверенные огнем. Им нужны не прежние, не тысячу раз сказанные-пересказанные слова, а какие-то другие, особенные…

— Товарищи! — медленно проговорил Орленко. — Партийное собрание батальона погранотряда считаю открытым.

Тарасенков доложил о боевых действиях, привел примеры доблести и геройства пограничников и ополченцев, взявших штурмом город и вот уже два дня мужественно обороняющих его в условиях беспрерывных вражеских атак с земли и с воздуха, сказал о наших и немецких потерях, сослался на известную многим статью в «Правде», перечислил фамилии бойцов и командиров, подавших заявления о приеме в партию, и перешел к основной части доклада — дальнейшим задачам организации…

Все это было знакомо каждому из присутствующих: и подвиги, и потери, и атаки врага, и свои задачи, но тем не менее, собранные воедино и выстроенные в ряд, они воспринимались уже как нечто новое и значительное. «Вот она, великая магия слова, — думал Орленко, — даже не слова, нет, а идеи, объединяющей всех нас, командиров и подчиненных, старых и молодых, опытных и наивных… Слова могут быть разными, как и люди, но идея — идея должна быть одна, великая и святая, как правда. И можно убить человека, сотни, тысячи, десятки тысяч людей, можно разрушить города и села, но убить и разрушить идею, если она справедлива и дорога всем, всему народу, — нельзя!»

Собрание было бурным и закончилось, когда уже начало светать.

Орленко избрали секретарем партбюро сводного батальона, его кандидатуру предложил Поливода. Люди заторопились. «Пора на место, а то немец уже, поди, просыпается, скоро нам из пушек «гутен морген» скажет!»

Орленко остался в комнате один. «Надо бы переписать протокол! — спохватился он. Но махнул рукой. — Сойдет и так, разве дело в бумаге?» Он снова перечитал листок. Все правильно. «Слушали…» «Постановили…» Удержать границу, не дать кусочка родной земли — защищать до последней капли крови».

Кажется, это был самый короткий протокол в его жизни.

На следующий день Тарутин снова приехал в штаб комендатуры, который находился теперь в типографии городской газеты: это было самое неуязвимое для немецких снарядов здание, прикрытое с запада бывшим польским военным костелом.

В петлицах у начальника погранотряда уже красовалось три «шпалы».

— Растем! — посмеялся он. — Начал войну майором, а на пятый день, гляди, подполковника дали. Если в таком темпе пойдет, через месяц, чего доброго, и маршалом стану…

Он сообщил, что сегодня утром Снегов и Дементьев говорили по прямому проводу с командующим фронтом Кирпоносом и тот просил поздравить от его имени всех участников обороны, обещал выслать подкрепление и назвал перемышльцев героями за то, что они не дали оседлать немцам железнодорожную магистраль, ведущую на Львов и дальше на Киев, и тем самым помешали расклинить фронт надвое.

— Выходит, что мы как бы привратники всея Украины, — подмигнул Тарутин. Начальник погранотряда выглядел бодрым, помолодевшим.

— А как дела у соседей? — спросил Орленко, кивнув на север.

— Бьются. Снегов обещал им одну из дивизий подбросить. За наш участок он спокоен, говорит, здесь девяносто девятая и пограничники пока, до прибытия подкреплений, вполне справятся.

— Уже справились! — тряхнул чубом Поливода. — Ребята вперед рвутся, а их держат за шкирку. Почему?

— Знаю! — Тарутин нахмурился, его большое красивое лицо потемнело. — Я бы и сам готов хоть сейчас на Берлин, да увы, это от нас не зависит. Нас что — горстка, надо, чтобы другие подтянулись. Ничего, — успокоил он, вставая. — Как говорится: погодите, детки, дайте батьке срок… Да, — обернулся он на пороге, — вы вчерашнюю сводку Совинформбюро читали?

— Читали.

— То-то. Теперь мы у всей страны на виду. Даже бери больше — у всего мира!

«Правда» сообщала, что советские войска стремительным контрударом вновь овладели Перемышлем. Это было через несколько часов после партийного собрания, и новые члены бюро тут же пошли по подразделениям, сообщили об этом бойцам. Газета переходила из окопа в окоп, из дота в дот, ее под ураганным огнем добровольцы-агитаторы пронесли по всему переднему краю.

Люди торжествовали. К секретарю партбюро прибегали бойцы и командиры — радостные, возбужденные — и приносили новости. Всем хотелось отличиться. Здоровенный парень — сержант из группы «особого назначения» — рассказал, как ему удалось задержать вражеского лазутчика. «Приметил я на улице Мицкевича одну дамочку, видную такую, белолицую, и пошел следом. Смотрю, дамочка моя ведет себя как-то чудно — ходит без всякой цели по главным улицам и туда-сюда глазками зыркает, вроде как высматривает, где у нас объекты. А увидит мужчину — сразу отвернется и ноль внимания. «Нелогично, — думаю, — получается: уж если ты, красавица, такая по природе любопытная, то почему твой интерес распространяется только на штабы и огневые точки?» Ну, я ее и прищучил! И что же оказалось? Оказалось, что это не баба, а мужик, да еще с двумя пистолетами за пазухой».

Все, кто был в комнате, засмеялись. Заглянул на смех Патарыкин, рассказал еще одну баску. Сегодня отличились ребята, которые под командованием лейтенанта Чаплина сражались в том самом доте у моста. Утром они, как обычно, послали немцам «завтрак» — дали несколько выстрелов из своей тридцатисемимиллиметровки. И один снаряд угодил в баню, где как раз в это время мылись фрицы. «Вот картина была! — закатывался, чуть не плача, бравый командир роты. — Не хуже, чем у того Чаплина, который в кино. Фрицы повысыпали на улицу, кто голый, кто в подштанниках, некоторые с шайками в руках, бегут, а от них пар идет…»

И снова все смеялись, не замечая или не желая замечать, что рассказчики увлекались и немного «загибали».

Орленко был рад их бодрому духу и смеялся вместе со всеми. И хотя он знал то, чего не знали они, — о продолжающемся наступлении немцев на флангах, о выходе вражеских танков на Львовское шоссе, — он не считал нужным говорить об этом вслух. Все еще может повернуться к лучшему, зачем заранее омрачать настроение? «Веселому, — любил повторять он, — и море по колено, а унылый в своих слезах тонет!»

Но день кончился плохо. Вечером по телефону Снегов сообщил, что тяжело ранен полковник Дементьев. Его нашли в поле, недалеко от разбитой машины. Немецкий снаряд настиг его в тот момент, когда он ехал проверять самый опасный, северный рубеж. Дементьева тут же отправили в тыл. Командиром 99-й дивизии был назначен его заместитель полковник Опякин.

А ночью в комнату к Орленко ворвался Поливода. Лицо его было страшным.

— Послушай, секретарь. Знаешь, какой приказ я только что из штаба корпуса получил? Взорвать мост! А как же наступление, которое нам обещали? Не сегодня-завтра должны подойти наши танки, а тут… — Он тяжело рухнул на стул и опустил голову. Его фуражка упала на пол, он отшвырнул ее ногой и заскрипел зубами.

— А ты бы уточнил у Снегова, — сказал Орленко и, чтобы скрыть лицо, нагнулся за фуражкой, подал ее коменданту.

— Нет его в штабе, уехал куда-то.

— Тогда свяжись с Тарутиным.

— И его нет.

Предчувствие подсказывало Орленко, что начинается самое тяжкое, то, чего он ждал, но во что также не хотел верить.

Однако надо было что-то решать. Он поднялся и пошел в комнату к телефонистам.

Орленко попросил позвать комиссара Петрина. Тот подтвердил приказ.

— Значит, плохо?

— Плохо. Но еще не страшно.

— А что может быть еще?

Ему показалось, что сквозь расстояние он уловил вздох.

Секретарь горкома вернулся к себе. Поливода сидел, по-прежнему опустив голову.

— Григорий Степанович, — тихо сказал Орленко, — иди выполняй приказ, — он положил ему руку на плечо. — Иди.

Поливода молча встал, нахлобучил фуражку, не оглядываясь, вышел.

Вскоре воздух потряс взрыв. В ночное небо взметнулось пламя и, скользнув по крышам, рухнуло вниз.

«Это все… — тупо отозвалось в сердце. — Конец».

Через два дня они покидали город. Собственно говоря, его участь была решена еще на сутки раньше — утром 28 июня, когда генерал Снегов получил приказ командующего фронтом оставить Перемышль и отходить по направлению к Львову. Но тотчас выполнить его он не мог: поднимать войска в открытую, при свете дня было бы равносильно самоубийству. Обе дороги на Львов — железнодорожная и шоссейная — просматривались немцами с высот за Саном как на ладони и были наглухо перекрыты артогнем. Да и попробуй-ка только показать спину врагу, он тут же ринется вперед и всадит штык между лопатками… Надо было дождаться темноты, чтобы скрытно оторваться от противника и выиграть хотя бы несколько часов.

Время было за полночь, когда оборона рассыпалась на десятки походных колонн и маршевых групп. Немцы еще спали. Лишь изредка их дозорные выпускали в небо ракеты, высвечивая передний край. И тогда люди, выползшие из траншей и окопов, прижимались к земле и замирали. Было строго запрещено разговаривать и курить. Бойцы и командиры ползли молча, с плотно привязанными к спинам винтовками, придерживая руками котелки и саперные лопатки. Слышалось лишь тяжелое, сдавленное дыхание и шорох осыпающейся земли…

Пограничники и ополченцы отходили последними. Было уже совсем светло, когда Поливода остановил свой батальон на окраине города и приказал людям рассредоточиться. «Будем идти кучей — накроют нас всех, костей не соберешь», — сказал он и поставил задачу: выйти на шоссе Самбор — Львов неподалеку от местечка Рудки.

Немцы вели себя пассивно. Они видели на том берегу Сана пустые траншеи, разрушенные и полуразрушенные дома без каких бы то ни было признаков жизни, черные столбы дыма, поднимающиеся из глубины дворов, там, где, по данным их наблюдателей, находились штабы и склады, и мрачные, несмотря на солнце, безлюдные улицы с разбросанными на тротуарах и мостовых бревнами, ящиками, мешками с землей и песком… К подобным картинам многие из них привыкли еще по прежним походам в странах Европы. Но это было там, на Западе, где противник уходил и больше уже не возвращался. А здесь?..

Немецкий генерал, приехавший со своей свитой на набережную, долго рассматривал пустынный город в бинокль, не решаясь дать команду войскам перейти Сан. «Не хотят ли эти русские снова заманить нас в ловушку?» — думал он. Перед ним словно еще витала тень недавнего разгрома… Он приказал сначала послать разведку, и на тот берег, вброд, отправилась одна рота. И только когда командир роты доложил ракетой с Плаца на Браме, что «все в порядке», генерал, облегченно вздохнув, сел в машину и поехал к себе в штаб писать рапорт о взятии города — второй по счету, и, как он суеверно приписал от себя, бог даст — последний…

Все это стало известно, разумеется, уже потом, много лет спустя. А тогда, ранним утром 29 июня, небольшой отряд пограничников и ополченцев шел по зеленому, изрытому воронками полю, и люди то и дело оглядывались, ожидая погони.

Вскоре немцы оживились. В небе показалась их «рама», помахала крыльями, и батареи, стоявшие на Винной горе, перенесли огонь сюда, вправо от основной магистрали. Но люди продолжали идти, уже не залегая и не останавливаясь, а лишь подбирая раненых на повозки и молча, лишь одним взглядом прощаясь с убитыми…

Они шли на восток, выполняя поставленную задачу: прикрыть в случае преследования свою главную силу — 99-ю дивизию, которая двигалась где-то там, впереди, и пробивала путь к фронту, откатившемуся, возможно, к самому Львову.

За Пикулицами они увидели пылящих по шляху немецких мотоциклистов. Отбились от них на ходу, не останавливаясь. За речушкой Виар у Нижанковичей Орленко снова встретился с Поливодой. Бывший комендант Перемышля стоял с лицом, побуревшим от пыли, и мрачно смотрел на тянувшиеся по шаткому мостику повозки с ранеными. Он тронул Орленко за рукав: «Подожди, секретарь!» Они встретились взглядами и, поняв друг друга без слов, поднялись на холм, в последний раз оглянулись на город. Он был уже далеко, за желто-зелеными полосами полей и перелесков, одним концом приникший к земле, а другим, со своей Замковой горой, вздыбившийся в небо. Таким Орленко видел его впервые. «Как мертвый лев…» — подумал он и посмотрел на Поливоду. Комбат стоял, запрокинув голову, из глаз его текли слезы…

— Не журись, Григорий Степанович, мы еще вернемся.

Поливода молчал. На щеках у него каменели желваки, сильные пальцы, сжимавшие пряжку ремня, побелели. Мутные капли стекали по щекам и падали на петлицы.

Орленко сбежал с холма к реке, освежил лицо и вернулся в строй.

— Пошли! — сказал он ожидавшему его Королеву.

— Пошли….

И они зашагали, уже не оглядываясь.

Шестьдесят километров прошли за двенадцать часов.

Когда отряд вышел к долгожданным Рудкам и был объявлен привал, люди уже не думали ни о чем, кроме сна. Но спать не пришлось. Примчался на взмыленной лошади посыльный от Тарутина и сказал, чтобы весь батальон немедленно снимался с места и выступал по направлению к Комарно, где находился штаб. Зачем, почему такая спешка — никто не успел спросить, посыльный тут же умчался обратно. Командиры рот бросились расталкивать спящих, и люди поднимались, шатаясь и матерясь, строились в колонну. Тревожно ржали лошади, скрипели повозки, стонали раненые. Орленко, шагая в сгущающейся темноте, с трудом поспевал за молодыми бойцами. Но и те еле шли. Кто-то, увидев в стороне от дороги одинокий хутор, в окне которого теплой звездочкой светился огонек, сонно пробормотал: «Там живут!» Орленко нехотя улыбнулся: как все в этом мире относительно — и горе и счастье. Еще совсем недавно вот в такой поздний час он сидел дома, в уютной квартире, за заботливо накрытым столом или валялся с книгой на мягкой тахте и воспринимал это как должное. А сейчас он готов был отдать полжизни за несколько часов сна на каком-нибудь сеновале… Он отогнал эти мысли. То, прошлое, осталось уже навсегда позади. Теперь он был боец, такой же, как все, кто шел вместе с ним. И надо было идти. Идти, идти и идти!

В Комарно они пришли ночью. «Молодцы!» — похвалил Тарутин и пригласил командиров в хату.

— Ну, как твои ополченцы, — спросил он у Орленко, — не отстали?

Он пытался бодриться, но его выдавало лицо: под глазами синели круги, губы словно выцвели и потрескались.

«Постарел он за эти три дня», — отметил Орленко.

— Вот молоко — пейте, водки не дам. Курите, — начальник погранотряда показал на кринку с молоком, выдал каждому по пачке «Казбека» и стал объяснять обстановку.

То, чего опасался генерал Снегов, случилось: немцы, прорвав наш последний заслон на севере от Перемышля, вышли на Львов. В связи с этим возникла еще большая опасность: мотомехчасти противника продвигаются по магистрали гораздо быстрее, чем наша пехота, а значит, 99-й дивизии и штабу корпуса угрожает окружение. С севера их прикрывают только пограничники. Единственная возможность спасти наши основные силы от разгрома — это дать бой немцам здесь же, на подступах ко Львову, и тем самым задержать их, помочь пехотинцам пройти вперед, к старой границе, где, по имеющимся сведениям, две или три наши отступающие армии должны организовать оборону на широком фронте и, наконец, остановить врага…

«Окружение! Так вот на что намекал Петрин!» — вспомнил Орленко свой последний разговор с комиссаром корпуса. Он зажмурился, пытаясь представить, что ожидает сейчас бойцов, только что совершивших бросок почти в восемьдесят километров. А что будет с ранеными?

— …Любой ценой, вы понимаете? — как в тумане, уловил он конец фразы.

— Понимаем, — глухо отозвался Поливода.

Остальные командиры молчали.

— А раз понимаете — встать! — повысил голос Тарутин. — И немедленно за работу. Раненых отправим вперед, всем остальным — копать. К рассвету рубеж должен быть готов. — Он повернулся к стоящему за ним начальнику штаба. — Лопаты у жителей собраны?

— Так точно.

— Раздайте их бойцам, у кого нет. А две оставьте — себе и мне. Все.

Теперь людей держала на ногах только злость — на себя, на немцев, на вдруг заморосивший дождь, на вязкую глину, которая прилипала к сапогам и лопатам… Спать уже не хотелось. Не хотелось ни есть, ни курить, ни думать. Хотелось боя: бить, кромсать, убивать этих гадов. Убивать — за боль, за усталость, за все…

Рубеж был открыт на северо-западной стороне Комарно, на горе, в садах. Остро пахло мокрой смородиной. Над головами свисали тяжелые ветки, осыпанные недозрелыми яблоками. Сквозь чащу листьев на засиневшем, умытом перед зарей небе догорали звезды. В брошенных хозяевами сараях голосили петухи, кудахтали куры. Начинался еще один день…

Вернулись разведчики, доложили: головная колонна немецких танков прошла на северо-восток, ко Львову, за ней беспрерывным потоком следуют машины с солдатами.

— А боевое охранение у них есть? — спросил Тарутин.

— Есть. Вдоль дороги, по проселкам шныряют мотоциклисты. Замечен также отряд танкеток.

Начальник погранотряда присел в окопе, пошарил фонариком по карте.

— Эх, повернули бы они сюда, в лощину…

Он не успел договорить. Снизу, из-под горы, в небо взлетела ракета и, описав дугу, упала по ту сторону села.

— Ну вот, на ловца и зверь бежит! — снова услышал Орленко веселый голос Тарутина. — Хотят девяносто девятую с фланга ударить. Сейчас будут здесь.

И точно. Не прошло и получаса, как послышался гул моторов. Замигали огни фар. Стаями они сползали с окрестных холмов и скапливались в долине. Казалось, что внизу, в черной впадине, среди лозняка и травы растет, мерцает и шевелится какое-то светящееся чудовище…

Орленко насчитал по огням около пятидесяти грузовиков и десятка три мотоциклов. «В каждой машине, — прикинул он, — двадцать солдат. Итого, кроме мотоциклистов, тысяча… А у нас едва ли и половина наберется». Мысль работала беспощадно четко. «Безумству храбрых поем мы славу!»

Взлетела еще одна ракета и осветила долину. Машины сгрудились у реки, не решаясь перейти ее вброд. Солдаты снимали с себя оружие и выпрыгивали из кузовов, бежали в лес…

Вскоре послышался визг пил, стук топоров, треск падающих деревьев. Немцы строили переправу. Надо было их накрыть сейчас.

Над окопами прошелестела команда «приготовиться!», и Орленко приник к винтовке. Кто-то рядом жарко дышал в ухо, тикала на часах секундная стрелка.

— Огонь!

Тишина разорвалась грохотом. С хрустом пронесся снаряд, на голову полетели яблоки, и сразу стало светло…

Бой начался.

А кончился он под вечер, когда уже никто не знал, во что обошлась победа.

С первой вражеской группой расправились быстро, в течение часа, но затем подошла новая. Ударила артиллерия, появились танки, и рубеж был смят. Тарутина ранило осколком в лицо, разворотило верхнюю губу. Его хотели уложить на носилки, но он не дался и продолжал, зажимая лицо рукой, командовать боем… Один за другим умолкали пулеметы, в окопах было уже больше мертвых, чем живых… Гора дымилась обугленными деревьями, и люди, обезумевшие от грохота, дыма и криков, выползали из окопов и наугад, вслепую шли на восток…

Ночью за городом Миколаевом, в лесу, группа, с которой отступал Орленко, встретилась с пехотинцами. Бывшего секретаря горкома пригласили в штаб корпуса. В тесной каморке лесника чадила коптилка, на стенах, дрожа, горбатились тени.

— Садись, — сказал комиссар Петрин. — Есть хочешь?

Орленко махнул рукой.

— Тогда на, читай.

Комиссар протянул листок. В глазах запрыгали строчки. «Немедленно отозвать и направить в распоряжение ЦК…»

«А как же они? — Орленко растерянно посмотрел на Снегова, склонившегося над картой, на Петрина, на бойца, стоящего в дверях с винтовкой в руке… А где-то там его ополченцы, Тарутин. Перед ним вдруг встало его большое, темное, окровавленное лицо. — Они останутся?»

— Я не поеду, Владимир Иванович, подожду.

— Чего?

— Вот выйдем к старой границе, тогда…

— Выйдем?

Снегов усмехнулся, поднял покрасневшие глаза.

— Если ехать, то не позже чем утром. Пока еще машина, надеюсь, проскочит. А за дальнейшее не ручаюсь.

Петрин, грузно скрипнув табуреткой, поднялся.

— Петр Васильевич, я тебя понимаю. Но… — Он развел руками и шагнул навстречу. — Давай, брат, прощаться!

Машина летела по большаку — прямо на солнце. Шофер, низко надвинув козырек фуражки, грудью лежал на руле, остро выхватывая взглядом бегущие под колеса ямы, разбитые зарядные ящики, какие-то бочки, мешки… Маленькая «эмка» вихляла из стороны в сторону, и серая пыль тянулась за ней, как размотанный бинт. Орленко несколько раз оборачивался назад, вглядываясь в убегающую вдаль рощу. Вот она мелькнула в последний раз и исчезла…

Машина съехала с холма к реке и остановилась. Под ветхим мостиком лежала на боку тяжелая пушка со снятым замком. Шофер вылез, прошелся по мосту, потрогал сапогом бревна.

— Авось, выдержит, — сказал он, снова садясь за руль, и включил газ.

На том берегу, взлетев на холм, они увидели висевшую над дорогой «раму». Шофер вдруг резко свернул на юг и повел машину по еле заметной тропинке, через поля. Орленко с беспокойством взглянул на него. «Откуда он знает, куда надо ехать?» — подумал он. Но шофер не знал — он чувствовал. По его вскоре повеселевшему лицу Орленко понял, что дорога выбрана правильно. «Чудно! Один поворот руля, и все изменилось!» Теперь следов отступления не было видно. На колхозных полях шла работа: мелькали косынки женщин, струился дымок полевой кухни. Орленко тоже повеселел: «Словно в другом мире…»

Эта картина была ему приятна и неприятна. Крестьяне берегли урожай, заботились о завтрашнем дне. Но ведь завтра же сюда придет враг, и плоды их труда достанутся ему! Нет, люди еще не поняли, что такое война. Пока они берегут лишь свой дом, своих детей, свое поле. А надо беречь всю страну. Надо уходить в леса, сжигая дома и посевы, оставлять врагу только пепел, окружать его смертоносным кольцом огня, гнева и ярости… Но будет ли так?

Он не удержался и сказал об этом вслух.

Шофер согласно кивнул головой.

— Будет! — уверенно произнес он. — Наш народ что медведь: пока рогатиной в бок не ткнешь — из берлоги не вылезет. Ну, а ткнешь — тогда уж держись!

— Все равно победим! — сказал Орленко, думая о своем.

Шофер засмеялся.

— А когда мы их не побеждали? Там, в Перемышле, они у нас как драпали — вы видели?

— Видел.

— Ну и тут будут. Непременно будут. Только, может, не так скоро…

Он с силой нажал на стартер, и машина, поднявшись на гребень, выскочила на шоссе.

— Теперь порядок. Ушли!

Он облегченно вздохнул и включил полную скорость.

Ветер ворвался в окно, освежая лицо. Орленко откинулся на сиденье, расправил плечи, потрогал ладонью колючую щеку. «Побриться бы…» Все становилось на свои места. Он прищурился, пытаясь разглядеть, что там, впереди, но ничего не увидел. Впереди лежала только длинная, бесконечная, пустынная лента дороги, уходящая за горизонт. Она сверкала на солнце и слепила глаза…