Всех видеть счастливыми

ДУША ОБЯЗАНА ТРУДИТЬСЯ

«На Ижорском заводе построен первый мощный советский блюминг. В наших газетах об этом сообщалось, как о блестящей победе советской техники...»

— А, черт подери! Зиночка, что за карандаши ты мне даешь?!

— Просто не выдерживают твой размах и твое вдохновение.

Пока жена затачивала очередной карандаш, Серго поправил подушки. Приподнялся. Упер левый локоть в высокую спинку дивана, чтобы удобнее было писать:

«Первый советский блюминг... спроектирован и изготовлен на нашем заводе без всякой иностранной помощи. В газетах были названы имена героев рабочих, мастеров (Румянцев и другие товарищи), еще раз подтвердивших, на что способны русские рабочие. Но это и так известно. Они, эти передовые рабочие, у нас не одиноки: Румянцевы на Ижорском заводе; Карташевы, Касауровы, Епифанцевы, Либхардты в Донбассе; герои выполнения пятилетки нефтяной промышленности в 2½ года...

Мы хотели здесь сказать несколько слов о тех, кто является техническим вдохновителем и техническим руководителем... Конструкторами и техническими руководителями производства блюминга на Ижорском заводе были инженеры: Неймаер, Тихомиров, Зиле и Тиле...»

Да, те самые инженеры, которых он не так давно вызволял из-под стражи — на поруки. Стоит только захотеть честно работать, не попадаться на удочку врагов, не предавать родину. Немало еще среди старого инженерства таких, которые пока не захотели... Тем важнее творческая работа названных четверых.

Блюминг!.. Одна из самых совершенных машин, какие знает техника. Во всем мире сейчас, кажется, девять или десять блюмингов. Будет обжимать раскаленные стальные слитки весом в семь тонн, резать их своими ножницами. Поднимет мощь Макеевского завода. Подчеркнул фамилии, продолжил статью в «Правду»:

«Надо прямо сказать, что они являются техническими творцами этого дела. Эти имена должны быть известны всем.

Эти инженеры, как и многие другие из старого инженерства, года два назад дали себя завлечь... и очутились в рядах врагов Советской власти... За это они были арестованы. Они признали свою вину и изъявили готовность всем своим знанием пойти на службу к Советской власти.

ВСНХ СССР поставит вопрос перед правительством о полном освобождении этих инженеров и соответствующем их награждении».

Вновь задумался: как нужны такие победы и в строительстве флота, и в станкостроении, и в танкостроении! И на Ростсельмаше, и на Уралмаше, и... Авиационная промышленность тоже отстает, а ведь через год-другой надо выпустить шестьдесят тысяч самолетов и моторов к ним.

«Большевики должны овладеть техникой!», «Пора большевикам самим стать специалистами!», «Техника в период реконструкции решает все!» — так призывают плакаты и полотнища в цехах, в клубах, над колоннами демонстрантов. Так призывают газеты, радио, решения пленумов Центрального Комитета и съезда партии.

Ан, пока... До слез мало коммунистов с высшим образованием. У половины из тех, кто руководит производством,— низшее, а то и «домашнее».

— Зиночка, за Тевосяном ушла машина? Что значит «нет еще?» Я же просил! Это — важно. Это — надо.

— Не режим больного получается, а... не знаю что!

— Пойми, дорогая: работа — лучшее лекарство от всех болезней. Хочешь, чтобы я сам встал и позвонил?

— Ну, хорошо. Только лежи...

Иван Тевадросович Тевосян — Вано, или Ваня, любимый ученик и воспитанник Серго. Молодой инженер, старый большевик — в партии с шестнадцати лет. Тридцати еще нет, а так много успел! Повоевал за Советскую власть в Азербайджане: был секретарем подпольного комитета в Баку, а затем уже районного, не подпольного.

В девятнадцать лет был делегатом съезда партии. Вместе с другими делегатами участвовал в подавлении кронштадтского мятежа. По голому льду Финского залива, под непрерывным огнем «в лоб» атаковал форты неприступной крепости — и победил.

Продолжая партийную работу в Москве, Ваня окончил горную академию. Трудился на заводе «Электросталь» — помощником мастера, мастером, начальником плавильных цехов, главным инженером. Серго особенно ценит в нем неистовое трудолюбие, свойственное натурам высоко одаренным, и великую скромность.

Скромность Тевосяна, неумение и нежелание ловчить, обременять других своими заботами служат поводом для шуток и анекдотов. Когда он собрался в Москву, бакинские товарищи справили ему шубу на лисьем меху, чтоб не страдал на севере. Шубу он ни разу не надел — отдал соседу по общежитию, который, по мнению Вани, больше нуждался. А сам Ваня так и проходил все лютые морозы в потрепанной кожанке-комиссарке. Кажется, он никогда не помышлял привлекать к себе внимание, быть на виду, занимать посты. Куда назначат, там и старается. И оказывается, что нигде без него не обойтись.

Если о молодом специалисте говорили «человек долга и чести», Серго тут же представлял Ваню. Для Вани дело — прежде всего, превыше всего. Каждый час, каждое мгновение он стремится приносить пользу. Живет торопясь. Не заботится о самом необходимом для себя — и обстоятельно соблюдает общие интересы.

Когда Серго командировал его, уже окончившего академию, на знаменитые заводы Круппа, Тевосян не пренебрегал там никакой «черной» работой. Быстро овладел немецким языком. У всех учился, до всего докапывался. С уважением выспрашивал королей стали — маститых мастеров, которые из поколения в поколение накапливали драгоценный опыт и держали в тайне секреты производства лучшего в мире металла. Ваня учился у них с упоением, увлеченно и самозабвенно. Впрочем все он делал так.

Не было у него иного увлечения, иной страсти, кроме главного дела жизни. Даже отдыхал и развлекался в цехах и лабораториях — возле мартенов, блюмингов, анализаторов.

Все высмотрел. Все вызнал до точки. Многие крупповские секреты раскрыл...

Когда входит приехавший Тевосян, Серго откладывает недописанную статью на тумбочку к пухлой стопке деловых бумаг. Оглядывает пришедшего радостно и взволнованно. Иссиня-вороные, гладко зачесанные назад густейшие волосы. Острый и вдумчиво добрый взгляд, пристально ожидающий свет в глазах: «Ну-ка, люди, чем удивите меня, чем порадуете? Порадуйте! Пожалуйста...» Сразу ощутимы отблески той беспощадной — не на жизнь, а на смерть — бессонной, непрерывной схватки, которую он вел и ведет за пятилетку. Весь Вано — сосредоточенность, устремленность, готовность взять на себя ответственность за все, что было при нем.

Но, при педантичной своей аккуратности, галстук повязал наспех. Летняя рубашка сбоку прожжена. Конечно же, главный инженер «Электростали» собственным примером учил рабочих вести плавки. На том его, видно, и застал вызов к начальству.

— Извини, дорогой, что от дел оторвал,— Серго разводит руками.— К сожалению, не мог на завод к тебе приехать. Садись поближе, под правое ухо. Отдохни.

Нет и не может быть ничего красивее одержимости делом, озаренности преданностью ему и высокой цели. Припоминается рассказанное Емельяновым, который практиковался вместе с Тевосяном в Германии. Когда Емельянов входил в сталеплавильный цех крупповского завода, то часто слышал знакомый голос. От литейной канавы Тевосян командовал: «Зи маль ауф!», то есть: «Поднимай!» И крановщик послушно переставлял изложницы — повиновался движениям руки Тевосяна. Полгода назад этот практикант не знал ни крупповских методов производства, ни немецкого языка. И вот на лучшем в мире заводе он командует производством, и его команда выполняется. «Нет, мы все-таки своего добьемся!— заключал Емельянов.— Будут у нас и все необходимые стране заводы, и люди, способные управлять ими».

— Угощайся,— Серго пододвинул тарелку с клубникой.— Кушай, дорогой. Мне говорили, что ты был единственным из наших практикантов, кого Крупп допускал к работе на той электропечи, где выплавляли сталь наимудрейших марок.

— Да я что ж...— Тевосян засмущался.— Дело у них поставлено здорово. И техника, и технология, и организация. Да, вот именно, организация, порядок. Сталь требует стальной дисциплины! — Куда сразу девалась его робость? С убежденностью, с дерзкой ревностью Мастера за кровное мастерство Тевосян отстаивал и утверждал передовой опыт металлургии. Доказывал, что мы должны — обязаны! — перенять, а что сделаем лучше. Сделаем! Иначе и жить незачем!

Серго с удовольствием слушал. Не хотелось перебивать, но приходилось. Многое было непонятно — и он переспрашивал, не стеснялся. Злился: «Не имею права не знать. Учись! И так учусь по двадцать четыре часа в сутки. Значит, надо по двадцать пять!»

— Извини, пожалуйста. Вано, одну минуту. Зиночка! Ты напомнила Антону Севериновичу, что я его жду? Нет, Вано, погоди, не выпроваживаю тебя. Говори, не комкай. Как вообще в Германии? Что бросается в глаза?

— Прежде всего — Гитлер. Видели его на митинге в Эссене. Раньше почти никто всерьез не принимал его и его шумные речи, а теперь...

— Если Гитлер придет к власти, будет война. Гитлер — это война, фашизм — это война. И война будет особой — войной моторов. Победит тот, чья экономика крепче, чье народное хозяйство лучше. Сталь — на сталь. И ты, Вано, во главе нашей станешь. Тебе двадцать девять уже?.. Прекрасный возраст... Назначаю тебя начальником Главспецстали. Хотим собрать в единый кулак производство качественной стали. Договорись о сотрудничестве с ведущими профессорами, академиками. Привлеки дельных, стоящих специалистов. Емельянова не забудь! Где он, кстати? Выпустил его из виду в последнее время.

— У Завенягина в институте проектирует Запорожский завод. И в горной академии преподает. На днях рассказывал, как ездил консультировать проект завода для производства ленты из нержавеющей стали. На Урале будет. Махина. Одних прокатных станов несколько десятков. Начальник технического отдела у Круппа инженер Гюрих, умница, бог, сказал Емельянову: «Технически такой завод возможен. Но где вы возьмете людей, которые смогут им управлять? У нас, в Германии, мы не смогли бы таких найти».

— А мы у себя найдем.— Серго в упор глянул на Тевосяна.— А? Как думаешь? Действуй, дорогой. «Зи маль ауф!»

Тевосян сказал, что поспешит к Емельянову — обрадовать его...

Пришел Антон Северинович Точинский. С ним Серго знаком давно, еще с гражданской войны. Когда Деникин обрушился на Красную Армию, защищавшую Владикавказ и Грозный, чрезвычайный комиссар Юга России метался с одного участка фронта на другой: во что бы то ни стало отстоять нефть! И слал Ленину телеграммы:

«Нет снарядов и патронов. Нет денег. Шесть месяцев ведем войну, покупая патроны по пяти рублей... Будьте уверены, что мы все погибнем в неравном бою, но честь своей партии не опозорим бегством».

Еще тогда в поисках выхода Серго обратил внимание на инженера Алагирского завода.

И Красная Армия стала получать с этого завода порох, нитроглицерин, снаряды...

Следующая встреча произошла недавно в ВСНХ. «Что же вы не подошли ко мне, Антон Северинович? — упрекнул Серго после заседания.— Прекрасно вас помню. Что-о?.. Не было повода. Другие вон без повода лезут, не отобьешься, а вы... Спасибо вам. Здорово вы тогда помогли».— «Делал и делаю все, что в силах».— «Заходите завтра вечерком, в восемь. И если можно, захватите книги, какие сочтете полезными по металлургии». Назавтра Серго слег, но все же вот вытребовал к себе Антона Севериновича.

— Садитесь. Чаю? Пожалуйста. Прошу... Не забыли о моей просьбе?

— Как же! В прихожей оставил.

— Книги в прихожей!..

— Да их полный чемодан.

— Чем больше, тем лучше! Спасибо. Один итальянец, профессор, побывал у нас на Днепрострое. Спросил там у начальника работ левого берега: «Сколько человек у него учатся?» — «Десять тысяч». Итальянец подумал, что его не поняли или разыгрывают, переспросил не без ехидства: «Кто же тогда у вас работает?» — «Те же десять тысяч».

— Да, сейчас у нас учатся все.

— Все,— с каким-то особым, обращенным к себе ударением повторил Серго.— В немецкой газете я недавно вычитал, как ехал наш рабочий из Берлина в Эссен. Сидел у окна вагона с книгой, что-то бубнил. Когда спросили, чему он молится, ответил: «Еду на завод Круппа, изучаю немецкий».— «Надо бы сначала выучить язык, а уж потом на практику за границу».— «Некогда. Я ж только в прошлом году научился по-русски читать...» Да, некогда.— Серго помрачнел и к делу: — Итак. Первый бой за металл мы блистательно проиграли.

— Да, это очевидно было и на том заседании, где мы встретились.

— Что можете сказать по данному поводу? Только прямо и честно. Извините. Знаю, что по-другому не умеете. Слушаю вас, Антон Северинович.

— «Прямо и честно»... Уж очень страшна правда...

— Черт подери! Как у нас инженер поставлен! Всего боится... Надо в планах предусматривать суммы на риск. Пусть пропадет десять, ну, сто миллионов! Миллиарды выиграем. Риск помогает двигаться вперед. Говорите, не бойтесь.

— Что ж... Филькина грамота — ваши планы по металлургии.

— Мои?! Докажите.

— Нереальны, потому что нет условий для выполнения. Планы даются заводам не на основе учета конкретных условий, а исходя из того, какими условия должны быть. Эта практика вот где сидит! — хлопнул по загривку.— К декабрю выясняется, что план не выполнен. Кого-то отругают. Кому-то выговор. Кого-то прогонят. И тут же примут на следующий год такой же нереальный план.

Серго молчал. Признаться, он считал себя знатоком металлургии, а тут вдруг... Наверное, молчание Серго казалось Точинскому зловещим, но он продолжал:

— Правильно делаете, что учитесь. Именно чемоданами надо книги глотать.— Одобрительно и сочувственно оглядел большой кабинет, занятый в основном полками с книгами.— Извините, но в металлургии, как в любом искусстве, свои тонкости. И в них — суть. Кормим домны бог знает какой рудой, не таким коксом, не тем известняком. Да еще недосыта! План горит. Приходится прилагать адские усилия, чтобы как-то поддерживать производство. Притом хоть разорвись, а до задания не дотянешь. Так что уж все равно делается: на восемьдесят процентов выполнишь или на шестьдесят...

Серго по-прежнему молчал. Понимал и чувствовал, что его молчание подавляло Точинского, но не мог ничего с собой поделать.

— Неприятный разговор получается, но...— Антон Северинович не нашел, что сказать. Только рукой махнул, щипанул черные короткие усы, потер загорелую лысину.

Серго все молчал: да, этот напористо дотошный южанин стал неприятен. Наверняка читал в газетах речи и доклады, где, как Серго полагал, ему удавался основательный разбор положения в металлургии. Что, если над его «основательностью» специалисты посмеивались? Фу! Из огня да в полымя. И все же надо быть благодарным Антону Севериновичу за то, что не побоялся сказать правду в глаза: «Уважает меня. Доверяет мне».

— Какой же план вы считаете реальным и с чего, по-вашему,следует начинать? — спросил наконец Серго.

— С сырых материалов, естественно. Прежде всего сортировка руд, обогащение, дробление известняка.

— Но позвольте! По-моему, горы бумаг исписаны на этот счет. Разве мои приказы не выполняются?

— Вам лучше знать...

— Не уклоняйтесь!

— Приказы главным образом нацеливают на достижение пока недостижимого. Потому не помогают, а мешают получать то, что можно бы.— Антон Северинович отер накрахмаленным платком широкий гордый лоб. Достал из недр наглаженного пиджака блокнот, пояснил: — Заветный. Никому еще не показывал. Мои доброхотные расчеты: что могут в реальных условиях наши заводы...

— Погодите. Я буду записывать.

— Пожалуйста.— Четко, доказательно, просто, как могут лишь глубоко знающие люди, Точинский дал «портреты» каждой домны, каждого мартена. Объяснил, что можно от них получить, если навести порядок в планировании. Заключил: — В нынешнем году возьмем пять миллионов тонн чугуна и примерно пять с половиной стали.

— Меньше, чем в прошлом?! — Серго приподнялся и соскочил бы с дивана — не загляни в кабинет Зинаида Гавриловна, слышавшая разговор из-за двери.— Неужели больше нельзя?

— Почему нельзя? Полагаю, за год потеряем, по самым скромным подсчетам, миллион тонн чугуна и столько же стали.

— Проклятье! Зина, прогони его! Он без ножа меня режет.— Впервые после прихода Точинского Серго пошутил. Но улыбка вышла болезненная, неуместная.— Почему потеряем?

— Да все потому же. Нереальная оценка возможностей. Суета, спешка. Неразбериха и неорганизованность... Поднимать металлургию направлены люди, из которых многих к ней на пушечный выстрел подпускать нельзя. Думают, матросская глотка — подходящий инструмент руководства. А вам боятся говорить правду.

Вновь Серго молчал, насупившись. Даже колкая боль в пояснице то ли притупилась, то ли отступила, то ли забылась. Только он ее не чувствовал. Поглядывал на Точинского уже не как на обидчика, а как на отца, который высек без жалости, но за дело. «Что это ты разобиделся, Серго? Сердишься, Юпитер? Значит, не прав. А что, если взять Точинского в первые свои помощники?..»

— Послушайте, Антон Северинович. Что бы вы ответили, если б вам предложили стать главным инженером всей нашей металлургии? Не скромничайте. Не спешите с ответом. Это во-первых. Во-вторых, как только поправлюсь, пойдем в Центральный Комитет. И вы там повторите все, что здесь наговорили...

Потом до конца дня он просматривал письма. Подписывал неотложное, приносимое Семушкиным. Обдумывал, как лучше наладить связь со стройками и заводами.

Уже есть аппараты с наборными дисками. Почему же мы их не используем?

А чем помочь Уралмашу? Туго внедряют электрическую сварку, не успевают готовить стальные конструкции. Сколько их надо, чтобы держать крыши цехов, да каких цехов! Один механический будет больше Красной площади...

Вечером потребовал пригласить авиаконструктора Туполева и начальника Военно-Воздушных Сил Баранова.

— Что-то не ладится с новым бомбардировщиком. Летчик-испытатель жаловался на машину: «На ней летать, что тигрицу целовать — и страшно, и никакого удовольствия». А самолет, между прочим, Зиночка,— символ могущества страны. И еще, знаешь, с Лихачевым насчет автозаводских дел надо бы увидеться. И с Губкиным! Урезали средства на дальнейшее исследование Курской магнитной аномалии. Нет! Нельзя жертвовать будущим ради сладкой еды сегодня...

Да! Вот еще! Хорошо бы с Владимиром Сергеевичем парой слов перекинуться. Молодец редактор! Здорово поставил нашу «За индустриализацию». И последнее. Самое последнее! Серебровского надо позвать. Пусть доложит, как там идет добыча золота. Ах, забыл! Ну, самое, самое последнее: Метрострой надо укрепить, есть на примете один человек с Днепростроя...

Но тут Зинаида Гавриловна встала стеной. И пришлось довольствоваться деловыми бумагами, газетами, журналами.

Когда в половине двенадцатого возвратился Сергей Миронович Киров, он застал такую картину: Серго по-прежнему возлежал на диване. С карандашом в руке морщил лоб над увесистым томом. Рядом, на стуле, кожано мерцал раскрытый чемодан с книгами.

С девятнадцатого знакомы и дружны Киров и Орджоникидзе. С тех самых пор, когда после разгрома красных частей под Владикавказом Деникин обещал за голову Серго сто тысяч. А Серго оставил Деникину партизанские отряды горцев и отправился в Москву для доклада Ленину кружным путем: зимой через главный хребет, через Грузию, захваченную меньшевиками; через Баку, занятый белогвардейцами и англичанами.

Лошади то и дело скользили на тропах. Спотыкались у края пропасти. Но Зина засыпала. Два раза падала из седла и... засыпала снова. Попадали под обстрелы. Ночевали в пещерах. Грызли промерзлые кукурузные початки, подобранные на полях, полусырое мясо диких коз и кабанов. Но труднее всего, страшнее всего и горше — тайком пробирались по родной земле.

Из Баку Анастас Иванович Микоян, руководивший подпольем, помог переправиться через Каспийское море. Как раз от Кирова из Астрахани баркас привез оружие. Обратно так же, тайком, повезет бензин для аэропланов Красной Армии. Это уже не первый рейс матросов под командой Миши Рогова. В следующем он будет пойман деникинцами и распят на мачте. Но в том...

Две недели плавания. Мертвая зыбь, из которой, то и жди, вырастет вражеский эсминец. Сваренный Зиной в забортной воде рис: и солоно, и пресную бережем... Ну, наконец-то! Наш родной красный берег, и на нем — Кирыч. Как избавление. Как надежда. С ним потом отвоевывали Кавказ. Возрождали Советскую власть, партийные комитеты, разгромленные белыми.

Недаром на фотографии, висящей рядом над диваном в кабинете, Серго снят с Кировым в обнимку. Дорожит Серго Кирычем. Родственников получаешь с первым твоим криком, а друзей настоящих приобрести труднее, чем ведро росы набрать. Родство — нить паутины, а дружба — крепче каната.

Когда Сергей Миронович наезжает из Ленинграда в Москву, он обязательно останавливается в комнатке рядом с домашним кабинетом Серго. Постель всегда наготове. И никто, кроме Кирыча, не имеет права ее касаться. Комнатку Кирова называют кельей. И тому есть причина. Ведь квартира — на втором этаже старинного архиерейского дома, что поставлен почти вплотную у Кремлевской стены неподалеку от ворот Троицкой башни.

Доброго друга Серго встречает улыбкой:

— Вот, похвастаюсь. Закончил все-таки статью в «Правду». Расхвалил твоих ижорцев.

— Как чувствуешь-то? Отдохнул бы. Хватит гореть. Да, мои ленинградцы не плошают. Какой блюминг взбодрили! И турбины! И морские суда, и подводные лодки!.. Кто Уралмашу, тракторным да мало ли еще каким заводам лучших, кадровых, мастеров шлет? Кто дает оптику для приборов, для прицелов? А кто синтетический каучук подарил? Кстати: Ярославский завод скоро пустишь?

— На днях пойдет.

— По танкам большую работу ведем. Отличные — чудо! — люди подобрались. Особо хочу порекомендовать одного. Кошкин Миша — Михаил Ильич. Бунтует: неправильно, мол, танки строим — в расчете на то, чтобы пуля не пробивала, а надо, чтоб снаряд не брал. Не знаю, не спец я, но чувствую: прав. Наш, настоящий парень. Кремень и талант. Вынуждает задуматься. Заставляет по-новому на вещи, на мир глянуть. Пожалуйста, Сергоша, обрати внимание на Михаила Ильича Кошкина.— Киров помолчал, размышляя.— И еще. Недавно умер инженер, профессор Тихомиров Николай Иванович. Кто он и что, знаешь?

— Основатель газодинамической лаборатории. Ракеты...

— Крылов, академик, Алексей Николаевич, не далее как позавчера специально приходил ко мне. Настоятельно советовал заняться изобретением Тихомирова.— Киров многозначительно закусил губу. Оглянулся, как бы опасаясь недоброго уха. Со смешной, никак не шедшей ему важностью поднял указательный палец, точно вонзил его ввысь: — У-уу!.. Понимаешь?.. Крылов утверждает, что со временем будем использовать это и в мирных и в военных целях.

— И Миша Тухачевский того же мнения. А я, признаюсь, как-то упустил из виду.

— Вообще Крылов!.. Гордость и краса наша. Исаакиевский собор о двух ногах. Нептун! И борода у него нептунья, и весь благородный облик. Семьдесят скоро стукнет, а работает — молодым не угнаться...

— Да, такие люди заставляют больше уважать самого себя, весь род человеческий...

— Притом душевнейший, балагур, острослов! Любит рассказывать забавные и поучительные истории. Англичан потряс тем, что с ходу определил причину загадочной гибели их дирижабля. Французов, да и нас, грешных, да и всех вообще — тончайшим, точнейшим пониманием повадок и характера любого корабля. Состоял для особых поручений при морском министре. Непременный член комиссий по обнаружению причин гибели военных кораблей. Еще в двенадцатом, за два года до войны, предсказал, как она сложится. Консультирует и направляет строительство кораблей. Меня теребит: «Извольте видеть неоценимую важность флота в деле обороны государства и возможного исхода такой войны, которой будет решаться вопрос о его существовании. Успехи морских войн подготавливаются в мирное время...»

— И не только морских!

— Кто ж спорит? Крылов говорил мне, что видел в Килле, как пристально немцы анализируют сталь, из которой сделаны наши корабли. Посылаем туда на ремонт. А с них берут стружечки да в лаборатории.

— Не надо бы позволять.

— Попробуй угляди. Да, Крылов... Счастье, что у нас он есть. Ученый капитан судостроения. Любит повторять: «Моря соединяют те страны, которые они разъединяют». А мы и моря соединяем... Приехал бы, Сергоша, на Беломорско-Балтийский канал!

— Максим Горький потрясен им. Говорит, большое счастье — дожить до таких дней, когда фантастика становится реальной, физически ощутимой правдой.

— То ли еще можно! Взяться бы нам за освоение Севера по-настоящему... Я только что от Куйбышева — из Госплана. Говорил с ним, засиделись. Побыстрее надо превращать Северный морской путь в нормально действующую транспортную магистраль. Конечно, Ленинград в этом деле скажет свое веское слово, но и вы тут пошевеливайтесь.

— О том еще Владимир Ильич мечтал. На ГОЭЛРО обсуждали. Помнишь, как он говорил о горизонтах, которые, чем ближе подходишь, тем дальше отодвигаются? И о том, что каждый шаг практического движения дороже, важнее дюжины программ?

— Если б он жил сейчас!..