Высокоученый Куинь и другие забавные истории

ВЬЕТНАМСКИЙ НАРОДНЫЙ ЮМОР

Неугомонный и остроумный весельчак Нгуен Куинь, родившийся в одной из деревень провинции Тхань-хоа и живший в середине XVIII в., о чем с несомненной достоверностью свидетельствует семейная хроника, конечно, не мог и вообразить, сколь велика будет его посмертная слава, не говоря уже о том, что, скромный обладатель ученой степени хыонг конга[1], он будет удостоен, но не феодальными правителями, а народной молвой, высшей степени чанга — «высокоученого» и станет знакомым сызмальства каждому вьетнамцу. И хотя, не в пример барону Мюнхаузену, не сооружен еще в родных местах памятник Высокоученому Куиню, каменная стела ему, как говорят во Вьетнаме, воздвигнута словом народным.

Высокоученый Куинь не единственный, но, пожалуй, самый известный из вьетнамских фольклорных героев, вокруг которых циклизовались анекдоты. Многие из этих героев принадлежат к феодальному образованному сословию — тогдашней интеллигенции, ученым-книжникам конфуцианского толка (вспомним, что Ходжа Насреддин был муллой, а таиландский Си Танон Чай — буддийским монахом). Среди малоимущей части этого сословия естественную почву находили оппозиционные идеи.

Некоторые циклы анекдотов «биографичны» и как бы прослеживают жизненный путь фольклорного героя от самого его рождения. Связь между отдельными анекдотами в циклах обычно непрочная, но они создают довольно целостный образ фольклорного героя. Вошедшие в эту книгу анекдоты отражают эпоху феодального Вьетнама, но различные циклы создавались в разные периоды. Далеко не все устные забавные истории, включенные в данную книгу, можно определить по их жанровой принадлежности как анекдот. Целый ряд устных рассказов тяготеет к более развернутым, чем анекдот, повествовательным формам. К ним следует отнести и некоторые устные рассказы, входящие в циклы.

Существует установившееся мнение, что цикл анекдотов о Высокоученом Куине оформился во второй половине XVIII в. Это было время бурных крестьянских выступлений, которые в конце XVIII в. вылились в тридцатилетнюю крестьянскую войну — восстание тэйшонов. Оно ликвидировало враждовавшие между собой феодальные клики — владетельных князей Нгуенов, правивших на Юге, и владетельных князей Чиней, правивших на Севере, которые ранее оттеснили от кормила правления императоров династии Ле, превратившихся в номинальных «праздных государей». Это было время, когда пошатнулись и основы феодальных порядков и авторитет конфуцианских морально-этических догматов, требовавших безоговорочно покорного послушания младшего старшему, подданного — монарху, сына — отцу, жены — мужу.

В среде образованного сословия наблюдался рост интереса к буддизму, который играл роль идеологии, оппозиционной официальному конфуцианству. Гуманистические идеи того времени обычно принимали буддийскую окраску. Рационалистическое стремление к познанию мира, усвоению европейских знаний, в корне противоречившее конфуцианской схоластике и характерное для той эпохи, сами деятели тогдашней науки не противопоставляли конфуцианству, а пытались представить как нечто, вполне совместимое с ним. Старое подтачивалось исподволь, новое облекалось в старые одеяния. Такая особенность идеологического развития находит отражение и в цикле анекдотов о Высокоученом Куине. Этот герой — человек, который, вступая в конфликт с властелином, формально остается почтительным верноподданным, уважающим феодальные установления и государеву волю. Иначе было и немыслимо свободное проявление личности в условиях восточной деспотии, господства мощного и всеподавляющего феодально-бюрократического аппарата.

У Высокоученого Куиня, как и у других его фольклорных «собратьев», есть излюбленные амплуа — рискованные и отнюдь не безобидные шутки над государями, наследниками престола, владетельными князьями и другими власть имущими. Но это смех человека, который стоит, склонив голову перед всемогущими повелителями, иначе ему эту голову снесет меч палача, и, внешне оказывая знаки почтительности, смеется, издевается над властелином, издевается умно, хитро, дерзко, изобретательно.

Хотя герой хитростью и мстит сам за себя, все же он унижен и вынужден разными уловками прикрывать и оправдывать свои «вольности». Куинь бесконечно далек от идеала верноподданного, одержимого желанием выслужиться перед повелителем: Куинь подвизается при дворах тогдашних правителей — владетельного князя Чиня и государя династии Ле, но он не проявляет рвения. Впрочем, он готов выручить озадаченного правителя, когда речь идет о патриотическом деле, — Куинь с охотой берется одурачить послов китайского императора и сановников «Поднебесной империи», чванливых и надутых, мнящих себя верхом совершенства и не допускающих тени сомнения в собственном величии и полном превосходстве над «варварами». Куинь, однако, своим остроумием и находчивостью умеет низвергнуть их с пьедестала, как, например, в анекдоте о встрече китайских послов на границе страны («Как Куинь послов встречал»), где, несмотря на двусмысленную юмористическую окраску, чувствуется гордость за свою страну и народ.

В таких анекдотах находит свое выражение свойственное вьетнамскому фольклору патриотическое начало. В коротком анекдоте «Впереди хозяин, а уж потом — гость» раскрывается своеобразно истолкованный народом сложный характер взаимоотношений небольшого государства, каким в XVIII в. был Вьетнам, с феодальными властителями соседнего Китая, от которых Куинь не ждет добра, даже будучи приглашенным на дружеский пир. Изысканно учтивый хозяин, вельможа китайского двора, готовит гостю гибель, но сообразительный гость, сохраняя любезный тон и не подавая вида, что он обо всем догадался, избегает опасности. Анекдот заключают полные иронии слова: «Так Высокоученый Куинь остался цел и невредим, побывав в гостях у китайского вельможи». Кстати, мотивы пира и смерти сближаются (что встречается в русском фольклоре тоже) и в заключительном рассказе цикла о Куине, рассказе, имеющем драматическое звучание, который явно выходит за рамки анекдота.

Появляющийся в цикле анекдотов о Куине образ Тхи Дьем, просвещенной и остроумной женщины, имеет в своей основе реально существовавшее историческое лицо — знаменитую поэтессу Доан Тхи Дьем (1705–1748). Хотя, конечно фольклорная Тхи Дьем от нее чрезвычайно далека, этот образ связан с возросшей ролью женщины во вьетнамском обществе и культуре XVIII в. Фольклорную Тхи Дьем скорее можно было бы сблизить с героинями стихотворных миниатюр поэтессы конца XVIII — начала XIX в. Хо Суан Хыонг, в которых ясно видны элементы городской народной культуры: соленое словцо, двусмысленная острота (многие стихи вообще двуплановы), даже закамуфлированное ругательство.

Характерная черта вьетнамской культуры того времени заключалась в обостренном внимании к поэтическому слову, а словесная игра, поэтические дуэли стали обычными в среде образованных людей. Это поощрялось и существовавшей тогда системой экзаменов на ученую степень, на которых обязательными были умение сочинять стихи и ритмическую прозу, начитанность в китайской классике и конфуцианских канонических книгах. Мания стихотворства, порождавшая поток эпигонских, подражательных, а то и просто пустых и глупых стихов, высмеивается в анекдоте «Как Куинь расплатился с лодочником». Именно интересом к стихам решил воспользоваться Куинь, воздвигнув посредине реки свою «Палату поэзии» (для скорого обогащения перевозчика, которому Высокоученый Куинь задолжал), заодно он и посмеялся над манией стихотворства.

Во многих анекдотах имеются стихи, сочиненные по канонам классической просодии, и параллельные фразы кэудой. Емкие по смыслу, они почти всегда содержат намеки на литературные произведения и исторические события. Кэудой — максимально лаконичный литературный жанр. Параллельные фразы смешат, поучают, порою звучат смелым вызовом. Сочинялись кэудой «на случай» или же произносились изустно: это была своеобразная литературная игра. Обычно, чтобы проверить сообразительность, начитанность, умение обращаться со словом, предлагали первую фразу и ожидали от собеседника, что он допишет или произнесет вторую часть, разумеется, экспромтом. С рассказа о подобном экспромте, предвещающем будущий талант Куиня, и начинается цикл анекдотов о нем. Но сама ситуация, в которой произнесен этот экспромт (Куинь находился еще во чреве матери), и его содержание явно рассчитаны на снижение этого жанра, его демократизацию.

Обращение к «ученому» языку — ханвану (вьетнамизированному варианту вэньяня — письменного китайского языка, ориентированного на архаические грамматические формы и лексику), связь с литературой достаточно определенно указывают на среду, в которой функционировали анекдоты цикла о Высокоученом Куине, — это, разумеется, прежде всего образованное сословие, грамотные люди из городских социальных низов. Но цикл этот неоднороден, целый ряд анекдотов о Куине мог появиться и распространяться среди крестьян, поскольку для восприятия этих анекдотов не требуется ни грамотности, ни каких-либо особых познаний в письменной культуре того времени. Куинь то утонченно остроумен, а то и по-народному смекалист и грубоват в своих шутках.

Шутки Куиня подчас в том и заключаются, что снижают до пародии образы любителей стихотворных поединков. В анекдотах находит своеобразное преломление такая восходящая к литературе Китая особенность вьетнамской классической поэзии, как любовь к литературным и историческим намекам, аллюзивность. Но если в высокой поэзии эти намеки, реминисценции направлены на книжную премудрость, то в анекдотах о Куине наблюдается их явная демократизация, его литературные ребусы отгадываются не с помощью широких познаний в классической литературе Китая и Вьетнама, а благодаря простой сметке и находчивости.

В анекдотах о Высокоученом Куине и некоторых других есть тенденция, о чем бы в них ни шла речь, свести сюжетную концовку к разгадыванию заковыристого литературного ребуса. Эту особенность ряда вьетнамских анекдотов можно показать на примере широко распространенного у различных народов сюжета. Куинь обещает накормить владетельного князя самым чудесным в мире кушаньем — нежными разваренными «ростками камня»; ростки варятся долго, князь, утомившись ожиданием, с удовольствием съедает («пока») самое заурядное блюдо.

Сходный лаосский сюжет анекдота о шутнике Чиан Мианге (там, однако, нет «ростков камня»), собственно, на этом кончается, а в заключение Чиан Мианг объясняет королю, что добрый аппетит делает вкусным любое кушанье. У вьетнамского же анекдота есть свой сюжетный поворот, которому фольклор обязан литературе: разгневанный князь замечает, что на вазе начертаны слова «великие ветры», и под страхом наказания требует от Куиня разгадать потаенный смысл надписи, что, разумеется, Куиню легко удается.

Он из любой ситуации выходит победителем благодаря смекалке, уму, смелости. Даже его смерть оптимистична, недаром он перед кончиной наказывает близким не рыдать над ним, а петь веселые песни: Куинь и умирает победителем: вместе с ним умирает его враг — владетельный князь Чинь, который попался на хитрость Высокоученого.

Но если ум и образованность Куиня являются неоспоримыми доминантами его личности, то герой другого цикла, Высокоученый Мясник, невежествен и глуп, а его удачи и блестящая карьера — результат комических, нелепых случайностей. Этот, выражаясь словами А. М. Горького, «иронический удачник» сродни Иванушке-дурачку, но в специфических условиях Вьетнама XVIII — начала XIX в. образ Высокоученого Мясника говорил о весьма критическом отношении простого люда и низших слоев образованного сословия к принципам отбора кандидатов на государственные должности посредством экзаменационной системы, которой тогда придавалось огромное значение, а отсутствие справедливости в таком важном деле ставило под сомнение компетентность всей государственной машины.

Так же как и Куинь, независимым нравом обладал и другой фольклорный герой — почтенный Сиен, которого народная молва считает прямым потомком Высокоученого Куиня, жившим лет на сто позже, когда французские колонизаторы вели войну в целях захвата Вьетнама и устанавливали свое господство в этой стране. В одном из анекдотов о почтенном Сиене («Тяжкие недуги государя») упоминается договор вьетнамского императорского двора с Францией относительно установления протектората над Вьетнамом, заключенный в 1884 г. и воспринятый патриотами как позорная капитуляция перед колонизаторами. В среде образованного сословия резко упал престиж императора и его правительства. Именно поэтому в отличие от Высокоученого Куиня, обретавшегося при дворе, его потомок почтенный Сиен в конце XIX в. представляет иной социальный тип, поскольку придворная служба утрачивает в глазах патриотов былую привлекательность. Народный герой не мог уже представать в обличье придворного. Почтенный Сиен человек свободной профессии — прославленный врач, в качестве такового он и приглашается в императорский дворец; к тому же умудренный опытом ходатай по судебным делам. В анекдоте «Тяжкие недуги государя» на голову императора обрушивается гневная речь, а забота хитроумного героя об исцелении воображаемых физических недугов властелина оборачивается полными сарказма упреками в политической слепоте, глухоте и бессилии императорского двора. Будучи человеком не служащим, почтенный Сиен соприкасается с низшим — уездным и окружным — звеном чиновничества, до чего никогда не снисходил Высокоученый Куинь. Замечательна пародия на послушание и раболепие в сцене, которую разыграл Сиен при появлении у его дома особы чиновного правителя (подумать только, такая милость!) — «Как Сиен правителя округа принимал».

Эти анекдоты со всей резкостью обнажают исторически сложившиеся во вьетнамском феодальном обществе взаимоотношения правителя и подданного. Подданный не может, не имеет права не выказывать правителю угодливости и низкопоклонства, но в большинстве анекдотов это почтительность лишь по форме, в действительности же — довольно коварная издевка.

В анекдотах о почтенном Сиене связь с традиционными литературными жанрами (параллельные фразы кэудой, классические формы восьмистиший и четверостиший) резко ослабевает по сравнению с циклом о Высокоученом Куине, но сохраняется связь с письменностью. Например, в анекдоте «Надпись на прошении о разводе» сюжет построен на том, что обыгрывается отсутствие в старой письменности знаков препинания. Анекдот этот явно рассчитан на грамотного слушателя.

Сравнительно недавно записаны анекдоты о Старом Птицелове — почтенном О, популярные на Юге Вьетнама. Считается, что в основе этого образа — реальный человек, и рассказывают, что Старый Птицелов и впрямь когда-то расставлял свои ловушки и западни в лесах провинции Бенче. В анекдотах о Старом Птицелове отсутствует печать влияния литературы, нет стихов и кэудой, они более просты, даже грубоваты: почтенный О не претендует на ученость. Социальные сдвиги подвели фольклор к тому рубежу, когда героем цикла анекдотов, поражающим всех умом, изобретательностью, находчивостью, становится простой человек из народа. Старый Птицелов подвизается в конце XIX — начале XX в. В иных, даже, казалось бы, безобидных, чисто развлекательных анекдотах этого цикла содержится обличительный смысл: застигнутый ливнем на дворцовой площади Старый Птицелов вместе с солдатом укрывается в стволе огромной пушки, и этот случай наводит его на мысль, что из нее стрелять не стреляют, а только прячутся от дождя государь и сановники («Диковинные рассказы о стольном граде Хюе»). Простоватость Старого Птицелова — сплошное лукавство, ибо здесь намек на бессилие и страх императора, его армии и двора перед лицом пришлых завоевателей, на никчемность правителей.

В книгу включены также анекдоты, которые группируются не вокруг фольклорного образа, имеющего свой характер, свое имя, свою биографию, а как бы вокруг определенного социального типажа феодального Вьетнама, который становится предметом осмеяния. Любопытна сама по себе мозаика этих типажей. Личность монарха — «сына Неба» — почиталась священной, даже в анекдоте насмешка над деспотом могла быть лишь затаенной, закамуфлированной. И такое уже было смелостью, более того — преступной дерзостью, ибо за «оскорбление величества» полагалась скорая и жестокая расправа. Из исторических сочинений известно, с какой легкостью летели с плеч даже вельможные головы только за то, что на лице сановника во время торжественной церемонии в императорском дворце, как некоторым казалось, блуждала тень улыбки. Вне циклов, о которых речь шла выше, анекдоты о монархах почти не встречаются.

Фигура уездного или окружного начальника — чиновного правителя, который «назначен самим государем властвовать» над тем или иным краем, была лучше всех прочих чиновных особ известна простому люду. Именно образы подобных чиновных правителей намеренно снижены в ряде анекдотов. Глуповатым и тупым выглядит надутый чиновный правитель в «Указе градоначальника», его грубый «административный» нажим, оказывается, мало действует на изворотливого и хитрого городского жителя, который вроде бы и подчиняется правителю, но по существу ловко дурачит его, обводя вокруг пальца с помощью бюрократических придирок, в чем, как известно, сами чиновники были большие мастера. Им платят той же монетой.

Чиновники раскрываются не только через свои официальные отношения с «черным людом», но и в иных ситуациях в частной жизни. Так, чиновный господин, который решил сострить по адресу девицы из «веселого» дома, куда он заглянул поразвлечься («Непорочная и неподкупный»), получил такой сокрушительный саркастический ответ, который развенчивает не только его, но и все чиновничье сословие. Многие анекдоты построены так, что слушателя ждет неожиданная концовка, создающая комический эффект (часто это вовремя произнесенная острота или ответ, изобличающий глупость, жадность и т. д.). Нередко черты персонажа выявляются не только в поступке, жесте, но и в слове, лаконичном диалоге, рисующих речевой портрет героя. В основе ряда анекдотов лежит комическое несоответствие: важный чиновный правитель, перед которым дрожит весь уезд, начинает заикаться от страха при появлении своей супруги («Грозный муж»).

В противоположность, например, русскому сказочному фольклору, создавшему привлекательный образ бывалого солдата, которому народ всячески сочувствует, во вьетнамском фольклоре над солдатом зло смеются. Это и понятно: армия феодального Вьетнама была прежде всего направлена против своего же народа и обычно выполняла карательные полицейские функции, жестоко подавляя «строптивых» в нередкие годы смут и крестьянских выступлений. В рассказе «Шесть ног лучше, чем четыре» солдат показан глупцом, а не смекалистым, веселым и остроумным человеком, как в русских сказках. Это солдат местных войск — стражник, который не упускал случая поживиться за счет крестьян, круто расправлялся с непокорными и служил на побегушках у своего начальства. Народ отплатил ему насмешкой — и по заслугам.

Учителя конфуцианской премудрости, люди бедные, представители тогдашней интеллигенции, выступают как носители непонятной для простого крестьянина учености, далекой от жизненной реальности. «Давайте взглянем на этих школяров-конфуцианцев: они всю жизнь читают книги, но во многом уступают простым темным поселянам», — писал в середине XIX в. Нгуен Чыонг То, один из мыслителей, выступивших за решительное преобразование вьетнамского общества и государства на европейский лад. Отношение к конфуцианским книжникам у творцов устных забавных рассказов противоречивое: они видят их никчемность, невежество («И письмен не знает, и пахать не умеет», — говорили в народе о многих из них), леность и высокомерие по отношению к крестьянину, но непонятная ученость вызывает у народа и уважение, потому что во Вьетнаме успех на экзамене мог принести вчерашнему школяру высокую должность, власть, почет и богатство.

Над буддийскими монахами во вьетнамских анекдотах потешаются часто, но, как правило, не зло. Буддийские священнослужители во Вьетнаме уже с XV в. не обладали влиянием, хоть сколько-нибудь напоминающим гнетущую власть духовных пастырей в средневековой Европе или моральный авторитет буддийской церкви в Таиланде, Лаосе и Камбодже. Народ не мог относиться к буддийскому монаху как к угнетателю, хотя бы потому, что жил он просто и бедно. В народе большинство верило в буддийскую карму, воздаяние за добродетели и грехи, в нирвану и Будду, но мало кто усердно посещал храмы, исполнял положенные обряды и следовал буддийским заповедям.

В анекдотах подвергалось осмеянию то, что в образе жизни монаха было противно естеству человека: аскетизм, безбрачие, отшельничество. Все это чуждо крестьянину с его практической сметкой, любовью к труду и жизнерадостным мироощущением. К тому же в буддийских храмах в XVIII–XIX вв. оставалось не так уж много монахов, которые истово соблюдали монашеский обет. Монахи зачастую жили, как миряне, а то и брали от жизни больше, чем иные миряне, но делали это лицемерно, ханжески. Потому во многих анекдотах высмеивается именно лицемерие и ханжество монахов, которые обычно изображаются лакомками и сластолюбцами.

Рядом с буддийским монахом — фигура прорицателя. Эта «профессия» произрастала на почве суеверия, веры в магию; прорицатель в анекдоте — обычный мошенник.

Излюбленный объект народной сатиры — лекарь, который врачует недуги средствами восточной медицины, но в ней не силен и больше думает о деньгах, которые можно извлечь из кошелька больного, чем о его исцелении. Лекарь обрисован как шарлатан и корыстолюбец.

При изображении тех или иных гипертрофированных черт характера, например скупости, имелся в виду социальный тип мироеда и кровопийцы — ростовщика, помещика (во вьетнамской деревне нередко это было одно лицо), лавочника, которым сочинитель народного анекдота не дает спуску.

Под влиянием конфуцианских взглядов еще в XIX в. хозяйственная расчетливость воспринималась во Вьетнаме как бессмысленная скаредность, достойная осмеяния. Поэт и ученый Ли Ван Фык (1785–1848), например, с укором писал о европейцах, что «они только и озабочены подсчетами, а потому не ведают досуга». Подобные высказывания были тогда правилом, а не исключением. И закономерно, что недвусмысленное осуждение расчетливости в хозяйственных делах, которая гиперболизирована и предстает в комическом плане, мы находим в анекдотах — «Ученик, превзошедший учителя» и «Рачительный хозяин».

Ряд помещенных в этой книге народных анекдотов как бы вырастает из вьетнамской волшебной сказки, пародируя ее сюжеты и мотивы; герои здесь обрисовываются явно иронически. Традиционный для сказок вьетов (собственно вьетнамцев) и малых народов Вьетнама сюжет выбора зятя, например, дается в плане парадокса («В поисках ленивого зятя»): отец невесты ценит в будущем зяте отнюдь не обычные добродетели — трудолюбие и сноровку в работе, — а лень. Сам этот анекдот воспринимался, очевидно, на фоне общеизвестных волшебных сказок, особенно тех, в которых отец невесты воплощал в себе хозяина, угнетателя. Он-то и высмеивается, превращается здесь в анекдотический персонаж. Комически переосмысляются отдельные мотивы сказок. В анекдоте «Завидный жених» мотив — изваяние встает, приветствуя проходящего юного школяра, которому уготована замечательная судьба, — обыгрывается с целью создания комического эффекта: оказывается, изваяние божества встает отнюдь не из почтения перед оборванцем, а из прозаического опасения, как бы он чего не украл.

Иначе выглядят в анекдотах и мифические герои. Претерпел основательную эволюцию, став анекдотическим персонажем, Государь Зием — Владыка Преисподней, который в более раннем фольклоре и литературе олицетворял высшую справедливость. Это он творит правый суд и расправу, например, в классической поэме «Фам Тай и Нгаук Хоа», повелевая бросить в котел с кипящим маслом распутного и неправедного правителя Чанг-выонга, а добродетельным супругам воздает должное. Анекдотический Государь Зием (при нем остается тот же котел с тем же кипящим маслом, которое, правда, один рационалистически мыслящий скряга хотел бы заменить простым кипятком) оказывается правителем, хотя и добродушным, но недалеким и отнюдь не справедливым. Его легко обвести вокруг пальца, чем и пользуются угодившие в преисподнюю бесчестные души («Награда за добродетель»). Знаменательна ироническая переоценка моральных ценностей в этом анекдоте: здесь торжествуют не добродетели — честность, нравственная чистота и человечность, а противоположные начала.

Анекдоты о выдумщиках небылиц — явление позднее, в них обыгрываются парадоксальные представления о времени, расстояниях и размерах, в которые не верят ни слушатели, ни герой анекдотов. В анекдоты этого плана проникают и мотивы социального звучания: маленький слуга, например («Ваш слуга это знает…»), побивает остроумием своего хозяина и его гостей — прочих «почтенных старцев».

В истории развития и бытования устных смешных рассказов отмечаются периоды расцвета, особого к ним интереса со стороны слушателей и рассказчиков. Это обусловливается ростом городской культуры, формированием в городе специфической устной словесности, усилением в общественной жизни явлений, становящихся объектом осмеяния, сдвигами в идеологическом и социально-политическом развитии страны.

Очень фрагментарные и неполные материалы записей устных забавных рассказов, относящихся к периоду до XX в., которыми располагает современная наука, все же позволяют судить о том, что заметный интерес к анекдоту как жанру прослеживается во Вьетнаме во второй половине XVIII — начале XIX в., когда происходят значительные события, имеющие важнейшее значение для исторических судеб страны, а в литературе, театре, фольклоре усиливаются сатирические тенденции, социальная критика. Фрагментарность же записей во многом объясняется враждебным отношением к народному рассказу со стороны конфуцианских моралистов, которые страшились влияния на людей комизма, смеха. Характерно, что записи забавных историй мы нашли главным образом у передовых мыслителей и писателей XVIII — начала XIX в., таких, как Ле Куй Дон (1726–1784), высказывавший прогрессивные для своего времени идеи и живо интересовавшийся европейской наукой, и Фам Динь Хо (1768–1839), ратовавший за развитие торговли и ремесел.

Со второй половины XIX в., в период формирования во Вьетнаме колониально-феодального общества, начинают издаваться на вьетнамском языке зафиксированные при помощи латинизированной письменности книги национального повествовательного фольклора, в которые включались и анекдоты. Были опубликованы «Старинные сказки в избранных занимательных и полезных образцах» (1886) и «Забавные истории» (1882), изданные Чыонг Винь Ки (1837–1898), два выпуска «Повествований, разгоняющих печаль» (1880, 1885), подготовленных Хюинь Тинь Куа (1834–1907). В выпуски «Повествований, разгоняющих печаль» вошли записи устных рассказов, анекдотов, бытовавших в южных провинциях, пересказы новелл из книги писателя XVI в. Нгуен Зы «Собрание рассказов об удивительном», рассказы о необычных судебных делах. Книги Чыонг Винь Ки и Хюинь Тинь Куа были принципиально новым явлением, предвестием современной прозы. Литературные произведения на вьетнамском ранее создавались только ритмической прозой. Любопытное исключение составляют дневники и описания путешествий. Написанные прозой, они принадлежат вьетнамским католикам, пользовавшимся к тому же латинизированной письменностью, близкой к современной (эти памятники обнаружены совсем недавно). И все-таки даже записи прозаических жанров фольклора, известные науке по крайней мере начиная с XIV в., в том числе и записи XVIII — начала XIX в., осуществлялись в переложении на ханване.

Современные издания смешных историй обращаются как к новым записям, так и к книгам начала XX в., которые в свою очередь опирались на более ранние издания.

Известный феномен сюжетного сходства забавных историй, которые бытуют у разных народов, принадлежащих к одному региону, можно объяснить и заимствованием и тем, что эти истории — общее достояние культуры того или иного региона. Уже упоминалось о сходстве некоторых анекдотов из вьетнамского цикла о Высокоученом Куине и лаосского — о Чиан Мианге. Один из анекдотов о Высокоученом Куине, «Похищение государева кота», очень близок к анекдоту, который рассказывали об индийском поэте XVI в. Тенали Рамакришне, дурачившем властелина почти тем же способом, что и Куинь. Но если вьетнамские анекдоты, образующие циклы, более тяготеют к фольклору народов Юго-Восточной и Южной Азии, то отдельные устные забавные истории, не объединенные в циклы, нередко имеют параллели в китайском фольклоре. Само вьетнамское слово «тиеулам» («анекдот») происходит от китайского «сяолинь» (букв. «лес смеха») — именно так было принято в Китае именовать сборники смешных рассказов.

Есть основания предполагать, что во Вьетнаме китайские сюжеты забавных историй особенно интенсивно усваивались именно в XVIII в., в период значительного интереса к подобного рода устным рассказам. Ряд сюжетов вьетнамских забавных историй имеет явные черты сходства с китайскими анекдотами, которые были записаны, например, известным китайским писателем XVII в. Фэн Мэн Луном и помещены в сборнике «Палата смеха». По-видимому, важное значение в распространении во Вьетнаме китайских сюжетов имели два пути. Во-первых, расцвет жанра этих устных прозаических миниатюр в Китае явно приходится на XVII в., когда Вьетнам поддерживал тесные торговые и культурные связи с Китаем, а со второй половины этого же столетия во Вьетнам стали прибывать китайцы, спасавшиеся от маньчжурского нашествия. Очевидно, через посредство китайских беженцев и торговцев во Вьетнам и проникла часть сюжетов.

Во-вторых, некоторые сюжеты пришли из Китая через посредство письменных источников и впоследствии прошли вновь на вьетнамской почве процесс фольклоризации. И, разумеется, часть сюжетов следует считать искони общим достоянием фольклора народов Дальнего Востока и Вьетнама.

Среди вьетнамских анекдотов, имеющих аналогии с китайскими, выделяются такие, которые зафиксированы в Китае многие сотни лет назад. Китайская версия анекдота, вошедшего в данную книгу под названием «Умный выбор», приводится Фэн Мэн Луном в качестве цитаты из сочинения Ин Шао «Толкование обычаев» (II в. н. э.). Однако и манерой рассказывания и многими другими своими компонентами вьетнамская версия расходится с китайской. Сопоставление вьетнамских и китайских анекдотов показывает, что вьетнамская версия, как правило, отличается большей распространенностью текста, подробностью изложения и, разумеется, модификацией смысла, а также различиями в намечаемых образах, реалиях.

Исполненные национального своеобразия и остроумия, народные забавные истории занимают важное место в фольклоре Вьетнама; они свидетельствуют о критическом складе ума, свободолюбии, вольнодумстве вьетнамского народа, прошедшего большой и трудный исторический путь, о его оптимистическом взгляде на жизнь.

Для лучшего понимания текста некоторые вьетнамские термины и традиционные формулы разъясняются в помещенных в конце книги примечаниях, отсылка к которым помечена в тексте звездочкой.

В заключение автор пользуется случаем выразить глубокую признательность Б. Л. Рифтину и М. Н. Ткачеву за дружеские советы и замечания при работе над вступительной статьей.

Н. И. Никулин